Annotation

Невероятные приключения «Веселых мусоров», с бесконечными приколами, шутками и душевными «возлияниями». Фантастически объемные, живые и комичные персонажи трех повестей известного питерского автора в жанре «народный» детектив Дмитрия Черкасова позволят весело провести свободное время.

- Дмитрий ЧЕРКАСОВ

- ПРИКЛЮЧЕНИЕ ПЕРВОЕ.

- ГЛАВА 1

- ГЛАВА 2

- ГЛАВА 3

- ГЛАВА 4

- ГЛАВА 5

- ГЛАВА 6

- ГЛАВА 7

- ГЛАВА 8

- ГЛАВА 9

- ГЛАВА 10

- ГЛАВА 11

- ПРИКЛЮЧЕНИЕ ВТОРОЕ

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- ГЛАВА 1

- ГЛАВА 2

- ГЛАВА 3

- ГЛАВА 4

- ГЛАВА 5

- ГЛАВА 6

- ГЛАВА 7

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- ГЛАВА 1

- ГЛАВА 2

- ГЛАВА 3

- ГЛАВА 4

- ГЛАВА 5

- ГЛАВА 6

- ГЛАВА 7

- ГЛАВА 8

- ПРИКЛЮЧЕНИЕ ТРЕТЬЕ

- ГЛАВА 1

- ГЛАВА 2

- ГЛАВА 3

- ГЛАВА 4

- ГЛАВА 5

- ГЛАВА 6

- ГЛАВА 7

- ГЛАВА 8

- ЭПИЛОГ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

Дмитрий ЧЕРКАСОВ
КАК УМОРИТЕЛЬНЫ В РОССИИ МУСОРА или FUCKING ХОРОШОУ!
(Альтернативно-детективные повести)

Все имена, фамилии, должности, звания и прочее являются выдуманными и их совпадение с реальными людьми, а также — с героями литературных, телевизионных или иных художественных произведений, могут быть лишь непреднамеренной случайностью. Это же относится и к номерам управлений, отделов и отделений милиции, и к описываемым в книге событиям…

ПРИКЛЮЧЕНИЕ ПЕРВОЕ.
УБОГАЯ СИЛА

Вышел мусор из тумана,

Вынул фляжку из кармана…

Народная песня

ГЛАВА 1
ТЫ ВСПОМНИ, КАК ВСЁ НАЧИНАЛОСЬ, МЫ ПИЛИ НА ПАРУ И ВРОЗЬ…

Начальник ОУРа [1] Выборгского РУВД [2] славного града Питера майор Соловец осторожно выглянул из двери своего маленького кабинетика.

Он пошевелил ноздрями, словно вышедший на охоту древний человек, сверкнул маленькими, глубоко спрятанными под мощными надбровными дугами серо-стальными глазками, хлюпнул носом, поскреб пятерней трехдневную щетину, должную означать невероятную загруженность делами на протяжении последних суматошных суток и отсутствие в пределах досягаемости майора Соловца бритвенного станка, и на цыпочках прокрался по коридору до лестничной площадки, где стоял экспроприированный с проспекта Стачек огромный выкрашенный серебряной краской бетонный вазон, служивший в отделении пепельницей.

Над вазоном, почти заполненным разномастными хабариками, нестандартной тарой из-под спиртосодержащей продукции, обрывками протоколов допросов и опросов, куда дознаватели вносили выдранные из потока сознания свидетелей и потерпевших бессвязные предложения, стрелянными гильзами различных калибров, маленькими полиэтиленовыми мешочками с вещественными доказательствами, подвергшимися быстрой порче, скомканными в тугие бумажные шарики неиспользованными санкциями прокурора на обыск или задержание, и всяческим иным мусором, висел полностью израсходованный десять дней назад огнетушитель, не утративший, однако, своего грозного красного вида и могущий еще послужить учебным пособием на занятиях по противопожарной подготовке, которые очень любил проводить лично начальник РУВД.

Возле этой «пепельницы» полутораметрового диаметра в гордом одиночестве стоял изрядно потасканный по засадам и женщинам капитан Казанцев, и задумчиво курил длинную коричневую сигарету «More».

Незнакомый с капитаном человек мог принять погруженного в свои мысли Казанову за «интеллигента» с высшим музыкальным или средним искусствоведческим образованием. Но пребывать в сем заблуждении ему пришлось бы недолго, ровно до той секунды, пока Казанова не открыл бы рот и не извлек из кармана свою любимую титановую раздвижную дубинку.

— Этого не видел? — свистящим шепотом осведомился низкорослый начальник «убойного» отдела, компенсирующий нехватку сантиметров трехдюймовыми каблуками своих остроносых «казаков», словно специально сделанных для того, чтобы отбивать чечетку на дискотеке во Дворце культуры имени Неизвестного Милиционера или пинать под ребра свежезадержанного и пошедшего в «отказ» подозреваемого.

— Кого? — так же тихо спросил вынырнувший из мира невеселых дум капитан, пытаясь сфокусировать взгляд на майоре и отделить его образ от переплетенных в розовый, дышащий страстью клубок обнаженных женских фигур, занимавших более половины ментального пространства оперативного сотрудника ОУРа.

— Мартышкина…

— Нет, — после минутного размышления хрипло сообщил капитан Казанцев, так и не избавившийся от своей самой прилипчивой эротической фантазии, в которой его любили все женщины мира в возрасте от семнадцати до сорока девяти с половиной лет и даже некоторые симпатичные мужчины.

— Ну, вот и хорошо, — майор облегченно повысил голос, и его движения обрели уверенность, как и положено офицеру милиции, имеющему пятнадцатилетний стаж работы в славных своей историей органах российского правопорядка, семьдесят пять строгих выговоров с занесением в личное дело, медаль «За спасение утопающих», полученную им за извлечение из полыньи упавшего туда заместителя начальника РУВД по воспитательной работе с личным составом и отметки «буйный» в медицинской карточке районного ПНД [3], появившейся после первого приступа «белой горячки» у пытавшего бросить пить Соловца.

— Задолбал стажер? — участливо поинтересовался Казанова, поймавший, наконец, суть разговора. — Продыху не дает?

— Не то слово, — начальник ОУРа вяло махнул испачканной сиреневыми чернилами рукой. — Хуже неопохмелившегося прокурора…

Капитан поправил являвшийся непременной деталью его туалета длинный красный шарф крупной вязки, который обвивал шею Казановы и зимой и летом, понимающе покивал и громко икнул.

Неопохмеленный районный прокурор представлял собою жуткое и занудное существо, словно сошедший с экрана телевизора маньяк из второсортного фильма ужасов — маленький, кривоногий, помешанный на соблюдении законности, обещающий пересажать всех ментов за сокрытие преступлений, размахивающий томами Уголовно-процессуального кодекса и въедливый, аки пиявка. К тому же, по условиям игры, его нельзя было убивать.

Соловец грустно насупился…

Чрезмерно ретивый и сильно близорукий младший лейтенант Сысой Бедросович Мартышкин был направлен в районное управление на трехмесячную стажировку сразу после окончания ускоренных милицейских курсов, на которых он учился пользоваться свистком, отрабатывал чеканный строевой шаг, столь необходимый в деле борьбы с организованной, не очень организованной и совершенно дезорганизованной преступностью, писал конспекты лекций на тему «Зачатки неправильного правосознания у российских подростков в пубертатном периоде, и как с ними бороться в свете применения к малолетним нарушителям специальных средств в виде слезоточивых газов марки „Черемуха“ различной степени концентрации и резиновых дубинок разной длины и веса», участвовал в задержании лектора, оказавшегося знатным педофилом, невесть как проникшим в штат преподавателей Школы Милиции и охотившегося за привлекательными курсистками и курсистами, вникал в премудрости обращения с плексигласовым щитом и противогазом, изучал устройство пистолета Макарова по большому, красочному и подписанному лично министром внутренних дел методическому плакату, где были допущены три грубейшие ошибки — на рисунке забыли изобразить флажковый предохранитель, двуперую боевую пружину и вместо плоского магазина на восемь патронов нарисовали двухрядный на семнадцать от австрийского «Глока», — чуть не попал под разнарядку в Чечню, в последний момент вычеркнутый спохватившимся окулистом из списков командированных, мечтал работать в уголовном розыске и на деле проявлять свои недюжинные дедуктивные таланты, коими с детства гордился.

В общем, сие чудо, которое мало чем отличалось от подавляющего большинства выпускников достославных милицейских учебных заведений, в один прекрасный погожий денек явилось к начальнику РУВД подполковнику Николаю Александровичу Петренко и положило перед ним грозное предписание из Главка, в котором русским по белому приказывалось немедленно обеспечить новоиспеченному младшему лейтенанту широкий фронт работ и прикрепить Мартышкина к какому-нибудь супер-опытному сотруднику отдела уголовного розыска.

Незримо страдающий от острой нехватки личного состава Мухомор поначалу обрадовался пополнению, но через недельку стух и стал избегать стажера.

А всё потому, что Мартышкин оказался излишне резвым и не по чину принципиальным.

На второй день пребывания в районном управлении глазастый Сысой обнаружил на подоконнике в туалете выброшенные за ненадобностью десяток заявлений о квартирных кражах и угонах автомобилей, самостоятельно обошел нудных и забытых всеми потерпевших, и хлопнул об стол Петренко пачкой снятых им объяснений.

Мухомора чуть инфаркт не хватил.

Объективно вредная инициатива чрезмерно активного Мартышкина грозила обернуться для вверенного подполковнику РУВД последним местом в квартальном соревновании среди райуправлений за самый высокий показатель раскрываемости.

Петренко отобрал у Сысоя пачку объяснительных, в запале обозвал стажера «Педеростовичем», чуть не подставившим дружный, спаянный многочисленными громкими раскрытиями и не менее известными массовыми возлияниями коллектив управления под проверку районной прокуратуры, на глазах у изумленного младшего лейтенанта поджег исписанные корявыми почерками заявителей листы и гордо швырнул их перед собой.

В результате сгорели не только бумаги, но и стол подполковника.

А грозивший перекинуться на все ветхое здание райуправления пожар потушили с помощью того самого огнетушителя, что несколько лет ждал своего часа над «пепельницей»-вазоном на лестничной площадке.

Петренко взял трехдневный бюллетень, дабы поправить расшатанные нервы и успокоить истерзанную душу, а после триумфального возвращения на работу, ознаменованного мощным банкетом в близлежащем кафе, в процессе которого был арестован бармен, пытавшийся напоить дознавателя Твердолобова некачественным розовым портвейном «Агдам», представлявшим собой подкрашенное лиловой тушью белое крепленое вино, прикрепил Мартышкина лично к майору Соловцу.

— Ларина не видел? — проникновенно спросил глава «убойщиков».

— Он с Роговым и Дукалисом вышел на полчасика, — Казанова зевнул, поправил шарф и предвкушающе сглотнул.

— Куда, если не секрет?

— Прогуляться, купить сигареток, гамбургер зажевать…, — предположил капитан, не желавший расстраивать майора известием о том, что коллеги в третий раз с начала рабочего дня отправились пополнять истощившиеся запасы спиртного.

— А гамбургер, небось, такой прозрачный и вкусный, — съязвил многоопытный Соловец. — И булькает…

— Да брось ты, Георгич, — Казанова хлопнул майора по плечу и задышал начальнику в ухо. — Мужики, когда согреются, работают лучше.

— Только Мухомору пусть на глаза не попадаются, — озаботился Соловец, стараясь отстраниться от густого капитанско-чесночного духа. — Ему сверху бумага пришла о борьбе с пьянством и алкоголизмом на рабочих местах, так что сам понимаешь… И с завтрашнего дня чтоб в кабинетах — ни-ни! Только за пределами здания. А еще лучше — дома.

— Заметано, — Капитан погрустнел и посерьезнел. — Предупрежу… Хотя лично я против таких бумаг. Они, понимаешь, конституционные принципы равноправия граждан нарушают. Вот, например, бандит может на рабочем месте выпить, а мы, получается, нет… Непорядок. В чистом виде дискриминация…

Соловец с уважением посмотрел на юридически подкованного коллегу, хотел было продолжить увлекательную беседу, но не успел.

На первом этаже захрипела рация, взвизгнули несмазанные петли двери на улицу и истошно заблажил запертый с утра в обезьяннике серийный гоп-стопник [4], совершенно случайно отловленный шедшим на работу бдительным Дукалисом. Задержание произошло в момент завершения нападения грабителя на не совсем адекватно воспринимавшего окружающую его действительность вершителя правосудия из Фонтанкинского района, судью с двойной аристократической фамилией Шаф-Ранцев, возвращавшегося под утро из привокзального салона эротического массажа и весело позвякивавшего запонками об асфальт.

Затем послышалась скороговорка Мартышкина, что-то невнятно втолковывающего начальнику дежурной части майору Чердынцеву.

— Всё, я пошел! Дела, сам понимаешь! — побледневший Соловец быстро пожал вялую длань Казановы и побежал вверх по лестнице на четвертый этаж РУВД, где располагались кабинеты дознавателей, и куда сверхактивный стажер по неизвестной никому причине забредал крайне редко.

* * *

Обутые в летние ботиночки на тонкой подошве ноги капитана Ларина разъехались на припорошенном снегом льду, и он в третий раз за последние сто метров рухнул ничком в отвал грязного, слипшегося, перемешанного с песком, маслом и мазутом снега у обочины.

Дукалис и Рогов, не желая пачкать свою обувь, в снежную кашу не полезли, а вытащили капитана обратно на тротуар за ноги. Ларин проехал рожей по подмерзшей корочке сугроба, на секунду зацепился нижней челюстью за поребрик и почувствовал, как отрываются пуговицы на его буром драповом пальто.

— Может, пока пусть он здесь полежит? — предложил Вася Рогов, с вожделением поглядывая на торгующий спиртосодержащей продукцией ларек всего в полусотне шагов от того места, где шлепнулся Ларин. — На обратном пути подберем.

— Нельзя, — сумрачный Анатолий Дукалис подхватил обмякшего капитана под микитки и попытался поставить на ноги. — Это не по-товарищески… Андрюха, поза номер «раз»!

Ларин попытался вытянуться и принять вертикальное положение, однако лишь слабо поскреб длинными ногами об асфальт и опять обмяк.

— В сосиску, — констатировал Дукалис, бросив капитана и вытирая шарфом пот со лба. — Немудрено… Андрон два дня не ел, а с утра стакан водовки засадил. Ты ему еще портвейна дал… Без закуски.

— А что я?! — вскинулся Рогов. — У меня у самого из закуси только пол-луковицы было!

— Вот и поделился бы!

— Он сам отказался, — соврал Василий, начавший судорожно жрать лук в ту самую секунду, как услышал за дверью кабинета шаркающие шаги Ларина.

Теперь у него в желудке горело.

Проблема питания у отечественных правоохранителей всегда стояла весьма остро. Если появлялись деньги, то их тратили исключительно на бухалово. На обысках и выемках также основное внимание уделялось винам, водкам и коньякам. О еде вспоминали в последнюю очередь, когда раскупоривали бутылки.

Разумеется, за закуской после срыва пробки с первого флакона уже никто не бежал, ибо все знали — стоит отлучиться хоть на три минуты, как твоя порция достанется обрадованным уменьшением количества ртов товарищам.

Горячительное заедали каждый во что горазд.

Кто-то грыз припасенную ириску, кто-то жевал спичку, кто-то занюхивал каждую выпитую стопку рукавом влажной шинели, кто-то посасывал найденную в ящике стола скрутившуюся от старости апельсиновую корку, оставшуюся там с празднования позапрошлого Нового Года, кто-то по завершении банкета шел проводить «спецоперацию» к точке продажи шавермы, пугая покупателей давно нечищенным пистолетом и отбирая у них завернутые в тонкие лепешки порции кусочков мяса с помидорами и огурцами, сдобренных просроченным майонезом.

Подполковник Петренко, к примеру, после каждого стакана обрывал листик с кустика герани, торчавшей в горшке на подоконнике, и кидал его в пасть. Соответственно, раз в неделю герань приходилось менять на новую, ибо от прежней оставался голый стебелек, торчавший из сухой земли. Поливать растение начальник РУВД принципиально не хотел по логическим соображениям — все равно дольше нескольких дней оно не выдерживало…

— Если жратву не раздобудем, опять придется кота ловить. — печально сказал Дукалис и облизнулся. — Вернее, пытаться… Может, повезет?

* * *

Охота на старожила РУВД — старого облезлого котяру, исправно давившего крыс в подвале и не позволявшего серой хвостатой популяции достичь того предела, после которого здание пришлось бы покидать всем двуногим, давно стала традицией.

Заложил ее год назад доведенный до отчаяния голодом капитан Казанцев, привыкший к тому, что его кормят многочисленные полюбовницы, и внезапно оказавшийся всеми покинутый — кто-то из женщин вернулся к мужу, кто-то осознал всю глубину своего морального разложения и отказал Казанове в приюте и харче, с кем-то оперативник поссорился.

Недельное пищевое воздержание раскрыло в шатавшемся от слабости капитане недюжинные интеллектуальные способности.

Сопоставив слова «кот» и «мясо», Казанцев подивился тому, что раньше ему в голову не приходила столь простая до гениальности мысль — чтобы поесть, надо отловить кошака, ободрать шкурку, выпотрошить, посолить, поперчить, дабы отбить посторонние привкусы, и зажарить на самопальном кабинетном обогревателе, представлявшем собой открытую спираль на асбестовой подставке.

В напарники-загонщики капитан пригласил Плахова и Дукалиса — первого потому, что Виктор тогда недавно только пришел работать в ментовку и еще не до конца утратил способность координировать свои движения, второго — по причине наличия большой физической силы и массы тела.

Плахову был обещан один из кошачьих окороков, Дукалису — голова и вся требуха, из которых тот собирался сварить суп — две сырые картофелины и сморщенная свекла, выкраденные из сумки старушки-заявительницы, ждали своего часа у него в карманах.

Казанова, как инициатор плана и его мозговой центр, получал все остальные части тушки.

Ловля кота была разделена на три этапа — приманивание, отвлечение внимания и непосредственно убийство. Метод проведения мероприятия Казанцев почерпнул из газетной статьи о киллерах, замочивших несколько лет назад депутатшу Госдумы. Правда, у кота с собой вряд ли были бы несколько сот тысяч долларов, однако на плане сие не сказывалось.

От стрельбы по жертве из табельного оружия отказались сразу — слишком шумно и привлечет ненужное внимание со стороны не менее голодных коллег.

Решено было уконтрапупить кошака тяжелым тупым предметом.

Плахов и Казанова с трудом взгромоздили на шкаф стокилограмового Дукалиса, полностью отвечавшего вышеуказанным характеристикам, сунули ему в руки «резиновое изделие номер один» и приказали затаить дыхание и ждать.

Свет, разумеется, выключили.

Кошак, привлеченный зазывалой Казанцевым, должен был зайти в полуоткрытую дверь кабинета, а спрятавшийся за ней Плахов — мгновенно ее захлопнуть. После чего сверху коршуном падал Дукалис с дубинкой и гасил покрытый короткой серой шерстью кусок мяса.

Простенько и со вкусом…

Плахов встал за дверь и затаил дыхание, Казанова же вышел в коридор и стал звать кота.

На пришептывания оперативника «Киса! Киса!» ему в тыл, однако, вышел не гроза грызунов , а майор Чердынцев, одиноко бродивший по пустому РУВД в поисках чего-нибудь съесного. Мгновенно решив, что у Казанцева есть молоко, коим он собирается напоить кота, дежурный гулко сглотнул, на цыпочках пробрался вдоль стены за спиной капитана до его кабинета, согнулся в три погибели и юркнул в приоткрытую дверь.

Плахов, заметивший мелькнувшую тень, толкнул филенку плечом, и тут же с покачнувшегося шкафа прыгнул Дукалис, в последнюю секунду удивившийся некоторому несоответствию габаритов кошака и сунувшейся под его удар жертвы. Но решил, что хитроумному Казанове удалось приманить животное покрупнее, типа обитающего в лесах Ленинградской области дикого кабанчика, и радостно, от души стукнул дубинкой…

* * *

Услышавший грохот захлопнувшейся двери и боевой клич друга Толяна капитан удивленно обернулся.

В кабинете что-то загрохотало, тоненько взвизгнул Плахов, задетый по уху концом длинной резиновой палки, нечто тяжелое пробежало от дверного проема до подоконника, хрустнул разламывающийся стул, с металлическим звоном попадали сложенные в углу стволы ржавых трехлинеек[5] и старые противопехотные гранаты на длинных ручках, недавно изъятые у задержанных «черных следопытов»[6], кто-то дико заорал голосом майора Чердынцева, звонко лопнуло выбитое оконное стекло и всё стихло.

* * *

Дукалис упал точно на спину майору, огрел того дубинкой и вцепился в его не по уставу длинную шевелюру, оседлав жертву как необъезженного скакуна.

Чердынцев, меньше всего ожидавший нападения сверху, взревел и, не разбирая дороги, метнулся вперед, по пути своротив стул, стол, обогреватель и батарею приготовленных к сдаче пустых бутылок. Груз на его спине мычал и охаживал несчастного дежурного «демократизатором» по многострадальной печени.

Майор запнулся о железяку из развалившейся пирамиды останков оружия, не удержал равновесия и головой вперед полетел в окно, успев отметить, сколь низок подоконник в кабинете Казановы…

Тонкое и давно немытое стекло не могло послужить серьезным препятствием Чердынцеву, отягощенному Дукалисом. Во все стороны брызнули осколки и два разомкнувшихся наконец тела — одно, облаченное в сине-серый китель, другое — в джинсы и бордовой свитер крупной вязки — широко расставив руки, с протяжным утробным воем, словно подбитые «мессершмидты», спикировали головами вниз с третьего этажа РУВД в огромный сугроб у крыльца.

На этом неприятности не закончились.

Одна из гранат, запал из которой так никто и не выкрутил — подумали, что запальная трубка сама давно истлела, — докатилась до упавшего набок обогревателя, ткнулась в раскаленную до красноты спираль, тротил потек, порох в запальной трубке вспыхнул и древний метательный снаряд бабахнул как положено, заставив сдетонировать все остальные.

На счастье рыдавшего в углу Плахова, металл оболочек у пролежавших в земле более полувека гранат превратился в труху, так что осколков при взрыве практически не было. Однако ударная волна прокатилась по кабинету ничуть не меньшая, чем от новеньких боеприпасов. Плахова швырнуло под шкаф, ему в копчик плашмя врезалась сорванная с тумб тяжелая столешница, а оконную раму забросило на противоположную сторону улицы. Над сугробами и тротуаром закружились обрывки бумаг из папок с розыскными делами.

Дверь в коридор выбило с такой силой, что стоявшей за ней Казанцев улетел в кабинет напротив.

Естественно, начался еще и пожар…

Прибывшие на двух красных машинах огнеборцы извлекли из сугроба Чердынцева и Дукалиса, выволокли на свежий воздух надышавшегося дымом Плахова и привели в чувство валявшегося без сознания Казанову, который тут же поведал пожарникам и примчавшемуся в РУВД Петренко, что он и его товарищи стали жертвой покушения со стороны бандитов, чьи дела они в последние дни расследовали. А все бумаги и вещественные доказательства сгорели, так что теперь работу по изобличению преступной группы придется начинать по-новой.

Николай Александрович ни одному слову капитана не поверил, справедливо предположив, что взрыв и пожар стали следствием какого-то очередного пьяного идиотизма. Но прилюдно уличать Казанову во лжи он не стал, дабы окончательно не ронять и так уже изрядно упавший престиж МВД в глазах собравшихся зевак. Покивав для приличия и выразив соболезнования капитану, Петренко убыл, а изрядно приукрашенная история о неудавшейся расправе криминалитета над честными ментами стала городской сенсацией и продержалась на первых полосах газет целых три дня, после чего уступила место очередному скандалу с пойманным в наркопритоне депутатом Законодательного собрания Вислоусовым.

* * *

Но Казанова не был бы Казановой, если бы так легко, после первой же неудачи, отказался от плана пустить котяру на фарш.

Вторая попытка изловить зверька была предпринята им буквально на следующий день.

Ночь капитан думал, а ранним утром навестил близлежащий магазин «Охота и рыболовство», разбудил сторожа, заставил того отпереть двери и взял со склада на время, якобы для следственного эксперимента, две дюжины капканов, которые равномерно и по возможности незаметно расставил по всем закоулкам здания РУВД.

По количественному показателю улов превзошел все ожидания.

В капканы попались три дознавателя, Рогов, Петренко, сам Казанова, с десяток вызванных для допросов граждан, начальник паспортного стола и прибывший с инспекционными целями полковник из ГУВД. Громче всех орал проверяющий. Это и понятно — полковнику повезло больше других, он нарвался на единственный «медвежий» капкан, размещенный под крышкой унитаза в туалете для начальства.

Полдня из здания районного управления милиции доносились громкие щелчки смыкающихся металлических челюстей, многоэтажные матюги и звон цепей, которыми охотничий инвентарь был накрепко примотан к трубам парового отопления.

Хитроумный кот, правда, ни в одну из ловушек так и не угодил.

Под вечер охающие пострадавшие из числа сотрудников, возглавляемые проверяющим с заклеенной задницей, собрались вместе, быстро вычислили инициатора случившегося безобразия, доковыляли до закопченого и разгромленного кабинета Казановы, избили капитана до полусмерти и предупредили о том, что, если подобное повторится, оперу лучше застрелиться самому.

Казанцев подкрепленным зуботычинами увещеваниям внял и клятвенно пообещал больше кошака не ловить.

Но нашлись другие оголодавшие, в частности — Дукалис, посчитавшие провал двух спецопераций по поимке бесхозного мяса недостаточным аргументом в пользу того, чтобы прекратить охоту.

И раз в две-три недели кого-нибудь из сотрудников обязательно замечали вечерком в пустом коридоре с сетью или силком, шепчущим «кис-кис-кис…» и оглядывающим окружающее его пространство блестящими от недоедания глазами…

* * *

— Сегодня — никаких котов! — неожиданно громко заявил лежавший у ног друзей Ларин.

— Почему? — не понял Дукалис. — Денег впритык, еле на флакон «Кристалла» наскребли…

Литровая бутыль «Кристалла» представляла собой емкость с дурнопахнущей странной жидкостью, лишь по недоразумению называемой водкой, единственным достоинством которой была дешевизна. На более цивильные напитки у оперов обычно не хватало наличных.

— Купим пожрать, а водку отберем. — предложил снизу Ларин.

— У кого? — заинтересовался Рогов.

— Менты мы или нет? — сурово спросил Андрей, не меняя своего горизонтального положения.

— Менты. — подтвердили коллеги.

— Раз менты — то не можем не придумать…, — интеллектуальные усилия отобрали у Ларина все остававшиеся силы и он отключился.

— Логично. — после минутного размышления согласился Вася.

ГЛАВА 2
ОНИ СРАЖАЛИСЬ ЗА РОДИНКУ

Майор Чердынцев оторвал от своего местами изящно потертого и заляпанного пятнами томатной пасты кителя сведенные судорогой пальцы бомжеватого субъекта, приведенного с улицы перевозбужденным Сысоем, с ненавистью посмотрел на стажера и грохнул кулаком по деревянной некрашеной стойке перед небольшим окошечком с кроваво-алой надписью «Дежурный».

— Молчать!!!

Задержанный тут же умолк.

Как и Мартышкин.

Трое немного полноватых сержантов из спецназа МВД, коих в народе называют «креплеными беретами» [7] за их неуемную тягу к спиртосодержащим жидкостям, и за цвет головных уборов, похожий на бодяжный портвейн, и за непонятную непосвященным гордость за цвет, форму и содержание этих самых беретов, с уважением посмотрели на голосистого майора.

Сержантам было скучно.

Утром их вызвали в РУВД, чтобы помочь арестовать крайне опасного серийного преступника, нападавшего на перманентно нетрезвых в конце напряженнейшего рабочего дня участковых, и обливавшего несчастных пасечников[8] зеленкой. В результате этих трагических происшествий половина инспекторов бродила по участкам с розовыми, шелушащимися, отдраенными пемзой лицами и выбритыми наголо головами. Ибо зеленка с волос не выводится никакими средствами.

Внешний вид участковых был столь необычен, что их начали избегать даже штатные стукачи.

Намеченная операция по непонятным причинам всё откладывалась и откладывалась, и спецназовцам ничего не оставалось. только как грустно сидеть на скамеечке рядом с решеткой «обезьянника» под суровой табличкой «Огнетушители на вахте», лузгать семечки, незаметно сплевывая ошметки себе под ноги, ковырять в носах, читать затертую до дыр инструкцию по применению водометов при разгоне демонстраций и пикетов, подремывать, перевешивать с плеча на плечо потертые АКСУ[9] и наблюдать за броуновским движением патрульных, оперативников, подозреваемых, дознавателей, потерпевших, свидетелей и просто посетителей.

— Молчать!!! — строго повторил Чердынцев и скрылся за дверью дежурного помещения.

Через несколько секунд в окошечке, именуемом не иначе как «кормушка», показалось его круглое раскрасневшееся лицо.

— А вот теперь, младший лейтенант Мартышкин, — майор со сладострастным удовольствием сделал упор на прилагательном «младший», — доложите, как положено…

— Мартышкин?! — загоготал задержанный. — А что ж ты мне Горилловым представился?!

— Да я…, — начал было публично униженный стажер, но осекся и опустил взгляд.

— Бабуинов, твою мать! Вот ты кто! — рассвирепел Чердынцев.

* * *

— Вот в старые времена, — выдохнул Рогов, когда они с Дукалисом, волоча бесчувственного Ларина за воротник пальто, преодолели половину расстояния от места последнего падения Андрея до ларька с горячительным, — таких проблем бы не возникло.

— Это почему? — спросил Анатолий.

— А потому. — Вася отпустил свой край воротника и голова Ларина тюкнулась об асфальт. — Раньше уважения к детективам больше было. Ведь мы детективы?

— Детективы, ясный пень, — осторожно согласился Дукалис, постаравшись понять взаимосвязь между книжкой в яркой обложке и своей профессией, но не понял.

Однако спорить с коллегой он не стал.

— Вот ты Конан-Дойля читал? — не унимался Рогов.

— Смотрел по телеку, — потупился Толя, тщательно скрывавший от сослуживцев, что читать он умеет только по слогам, и тоже разжал руку.

Ларин окончательно опустился на тротуар.

— Ну, смотрел… это неважно, — Рогов покачнулся, но удержал равновесие. — Уважуха была — ого-го! В дом к кому-нибудь придешь — тебе тут же стопочку вискаря выносят. Подозреваемого задержишь — еще стопарь… Допрос ведешь — без бутылки джина не обойтись. И следак примет, и конвойные… Про раскрытие я и не говорю — тогда всем от души наливали, пей — не хочу!

Дукалис попытался сообразить, где это в телесериале про Холмса и Ватсона герои выпивали раз в пять минут, но, окромя финальных кадров у камина, когда между креслами великого детектива и его верного кунака-доктора стоял столик с графинчиком, ничего не вспомнил.

«Наверное, это в книге, — с уважением к образованности Рогова подумал оперативник. — А в фильме этих сцен нет… Побоялись, гады, правду-то снять! Испугались, что и мы такого потребуем…»

Людей творческих профессий типа сценаристов и режиссеров потомственный пролетарий Дукалис недолюбливал, справедливо подозревая их в пренебрежительном отношении к чаяниям простого человека.

— А мы, Толик? — продолжал разоряться низкорослый Вася. — Мы чем хуже? Почему это им можно было, а нам — ни-ни?!

Дукалис согласно покивал и икнул.

— Надо восстановить статус-кво! — Рогов по-козлиному затряс немного деформированной акушерскими щипцами головой. — Причем — немедленно!

— Надо, — поддержал товарища Анатолий. — Но как?

— Есть идея, — на лице Василия появилась решительная гримаса.

* * *

— Бабуинов! — повторил Чердынцев, открывая здоровенный гроссбух, куда вносились данные о происшествиях. — Ну, так что у тебя?!

— Слышь, начальник, — Бомжеватый субъект засунул голову в окошечко и дружелюбно подмигнул майору. — Ты, это… Дурика своего убери…

— Немедленно прекратить! — Тщедушный Мартышкин обеими руками схватился за воротник грязной куртки, болтавшейся на узких плечах субъекта, для верности уперся ногой в стену и потянул задержанного на себя.

Раздался треск рвущейся материи, и Сысой грохнулся крупом об пол, сжимая в кулаках кусок ткани.

На пышащих здоровьем, круглых и румяных лицах «крепленых беретов», являвших собой элиту войск МВД, возникло некоторое подобие интереса.

Субъект цыкнул зубом, поморщился, передернул плечами, но вылезать из окошечка не спешил.

— Сопротивление сотруднику милиции! — заголосил Мартышкин, сидя в луже грязной воды, натекшей с обуви входящих аккурат рядом ковриком, о который, по идее, им следовало вытирать ноги, но никто почему-то этого не делал.

Чердынцев горестно вздохнул, упер ладонь в лоб бухарику и вытолкал голову алкаша из проема окошечка.

Стажер отбросил в сторону свой трофей, резво вскочил и повис на спине у задержанного.

С минуту младший лейтенант и пьяница из соседнего дома, вся вина которого заключалась в том, что он решил отлить на угол здания РУВД, молча толкались и пыхтели.

Наконец Мартышкин метким тычком под ребра заставил противника развернуться боком, треснул ему носком ботинка по щиколотке, схватил за грудки и дернул на себя. Пьяница мазнул грязной ладонью по лицу Сысоя, смачно плюнул стажеру на брючину и немедленно получил в ответ удар кулаком в грудь, отбросивший его на стойку перед окошечком дежурного.

Затылок алконавта вошел в соприкосновение со стеклом, и на стол Чердынцеву посыпались осколки.

«Крепленые береты» привстали, не желая упускать ни единой подробности из разворачивающейся у них на глазах душераздирающей сцены.

— Скотина! — заорал ошалевший майор, увернувшись от падающего аки лезвие гильотины особенно крупного осколка и напрочь забывший о правилах хорошего тона, в теории свойственных всем без исключения офицерам российской милиции. — Ты что наделал, шпрот недодавленный?!

Мартышкин подхватил сползавшего на пол оглушенного бухарика и поставил его вертикально.

— Отвечать, когда тебя господин майор спрашивает! — звонким голосом служаки-ротмистра воскликнул стажер.

Пьяница замычал нечто невразумительное.

— Я не его спрашиваю! — возопил Чердынцев. — А тебя, чудовище!

— А что я?! — удивился Мартышкин.

Продолжить дальнейшее описание психо-физических качеств Сысоя и его родни майор не успел.

Входная дверь распахнулась, и в проеме показался подполковник Николай Александрович Петренко, прибывший в родное управление с совещания у начальника ГУВД, где его опять приводили всем в пример, как главу подразделения, укомплектованного самыми бестолковыми сотрудниками в пределах городской черты, и на карачки за невысокий процент раскрываемости заказных убийств, которых на участке Петренко сроду не совершалось.

Петренко вытер подошвы забрызганных грязью ботинок о девственно-чистый черный синтетический коврик и окинул печальным взором помещение.

Чердынцев, Мартышкин, дежурный сержант в форме восхитительного серого цвета, с автоматом на плече и чуть тронутыми бледно-голубой тушью длинными девичьими ресницами, чье лицо можно было бы смело поместить в музыкальную энциклопедию в качестве иллюстрации к статье «Юность Петра Ильича Чайковского», и три «спецназовца» застыли на месте.

Только задержанный продолжал шевелиться, пытаясь оттолкнуть от себя вцепившегося аки клещ стажера.

— Что здесь происходит? — тихо поинтересовался подполковник.

— Он! — задыхающийся багровый Чердынцев ткнул пальцем в Сысоя. — Он!

— Что «он»? — Мухомор в свою очередь тоже начал наливаться краской.

— Это всё из-за него…

— Вот это? — Петренко вскинул подбородок и показал на разбитое стекло.

— Да! — Майор зачем-то отдал честь, приложив дрожащую руку к непокрытой голове.

— К утру чтоб было, как раньше, — приказал Мухомор и шаркающей усталой походкой двинулся к лестнице.

— Но…, — застонал майор.

— Никаких «но», — Петренко остановился. — Завтра проверяющий из Главка прибудет, к десяти.

— Где ж я такое стекло возьму? — На лице Чердынцева проступила растерянность.

— Забейте фанерой и покрасьте в прозрачный цвет, — посоветовал Мухомор и, погрузившись в невеселые мысли по поводу прошедшего совещания, стал медленно подниматься по лестнице.

* * *

— Перво-наперво — это костюмы. — Рогов поделился с Дукалисом мыслью насчет изменения отношения граждан к сотрудникам правоохранительной системы.

Мысль была всего одна, но она по своей глубине и обширности превосходила все высказанные Васяткой ранее.

— Ты посмотри, во что мы одеты! Это же позорище! — Рогов брезгливо оттянул двумя пальцами дешевый, криво заштопанный белыми нитками нейлон на груди пуховика у собеседника. — Жуткий китайский левак! И перья во все стороны торчат.

— Это я его чинил, — признался Анатолий. — Зацепился за что-то неделю назад, половина пуха выпала, я подушку располосовал и заново набил…

На самом деле, пуховик оперативник не обо что не цеплял.

Изделие узкоглазых мастеров швейной машинки было вспорото зубами невменяемого Плахова, очнувшегося после трехдневного запоя в пустом кабинете под вешалкой с верхней одеждой, испугавшегося нависших над ним мрачных теней и атаковавшего ближайшую путем укуса.

Бой с тенью продолжался недолго — вешалка не выдержала массы повисшего на пуховике Виктора, упала и треснула старшего лейтенанта по темечку, в связи с чем тот опять отрубился.

Разлетевшийся по всей комнате пух утащили явившиеся на шум крысы и утеплили им гнезда для своей малышни.

— Вот! — признание Дукалиса не смутило Рогова. — Мы еще и шмотки свои сами чиним. А жили б как люди — отдавали бы в ремонт! За бесплатно!

— Бесплатно — это хорошо, — мечтательно произнес прижимистый Анатолий.

Низкорослый Васятка вскарабкался на сугроб и по-наполеоновски обозрел окрестности.

— Ты чего высматриваешь?

— Тут где-то поблизости есть театр, — Рогов закрутил головой.

— И что?

— А в любом театре есть костюмерная…

— И что? — опять спросил Дукалис, потрясенный широтой образованности своего коллеги.

Сам он в свое время пробовал участвовать в художественной самодеятельности, но после первого же появления толстого «актера» на сцене, когда он перепутал последовательность реплик, отдавил ногу главной героине пьесы и уронил столик из реквизита в оркестровую яму, аккурат на голову первой скрипке, труппа под угрозой тотальной забастовки потребовала у режиссера перевести Дукалиса в гардеробщики.

— Как — «что»? Как — «что», Толя?! — возмутился Вася. — Это ж чистый Клондайк! Костюмов — море! И все — на халяву. Так, вон он, кажется… Точно, он! Колонны, афиши…, — Рогов взмахнул короткой, но загребущей ручонкой. — Берем Андрюху и вперед!..

* * *

— Разрешите, товарищ подполковник? — Майор Соловец переступил порог кабинета начальника РУВД и почтительно остановился.

— Проходи, садись, — Петренко снял очки и положил их перед собой на рапорт группы дознавателей, в котором те просили обеспечить их безвозмездной финансовой помощью.

Посредством оной они надеялись дотянуть до следующей зарплаты.

Дознаватели сильно поиздержались, отметив в ресторанчике по соседству юбилей старейшего сотрудника отдела, к пятидесяти семи годам получившего наконец давно заслуженное звание капитана.

Банкет, как водится, закончился взаимной дружеской потасовкой, прибытием нескольких немного странноватых с точки зрения национальной принадлежности нарядов ППС[10], и пустыми карманами наутро, когда юбиляр со товарищи очнулся. Набранным, по примеру московской милиции, из нелегальных вьетнамских и монгольских эмигрантов патрульным были чужды хорошо известные всем россиянским выпускникам школ МВД понятия «корпоративная солидарность» и «порядочность по отношению к коллегам».

Прибывшие менты и слов-то таких по-русски не знали…

Так что карманы дознавателей на следующий день оказались столь же пустыми, как и карманы обыкновенных граждан, попадающих в цепкие руки пэпээсников.

Коллективный рапорт содержал сто девяносто три грамматические ошибки в ста семидесяти словах текста и блистал отсутствием запятых, в результате чего смысл рапорта, и без того весьма далекий от понимания, был покрыт завесой тайны даже для Мухомора. Единственное, что понял подполковник, — это недовольство дознавателей с фамилиями Удодов, Чуков, Геков и Безродный действиями бармена, подсунувшего им водку с явной примесью керосина и жидкости для борьбы с насекомыми, и призыв привлечь наглого трактирщика к уголовной ответственности по статьям 295 [11] и 357[12] за попытку истребления находящейся под охраной государства популяции милиционеров.

В личной беседе при подаче рапорта Безродный — парламентер от дознавателей, совершенно разошелся, потерял связь с реальным миром и даже начал угрожать Петренко тем, что, в случае неоказания срочной материальной помощи мучающимся с похмелья сотрудникам, они будут вынуждены компенсировать отсутствие средств путем переодевания в форму работников ДПС[13] и выходом на соседнюю улицу с целью добычи требуемой суммы «известным способом».

Мухомор пообещал решить проблему и отправил еле державшегося на ногах дознавателя восвояси.

Как оказалось, очень вовремя.

Спустя пятнадцать секунд, прошедших с момента окончания беседы в кабинете Петренко, непонятый подполковником парламентер в порыве горестного и кажущегося ему справедливым негодования напал на какого-то пожилого мужчину, смирно сидевшего в очереди к начальнику паспортного стола, разбил тому очки, получил оборотку от двух крепких парней, оказавшихся сыновьями очкарика, сбегал в кабинет за подмогой, никого там не обнаружил и от отчаяния запулил вдоль коридора одолженную у одного из «спецназовцев» гранату со слезоточивым газом…

Соловец плотно прикрыл за собой дверь, отсекая ею вонь «Черемухи» и возмущенные крики посетителей, пришедших наконец в себя после выходки Безродного.

— Стажеру надо найти какое-нибудь дело, — с места в карьер начал Мухомор, параллельно обдумывая сказанное предыдущим посетителем и переживая из-за того, что не смог помочь измученным недостатком наличных средств дознавателям. — Иначе он нам весь отдел разгромит…

— Может, он засланный? — предположил сообразительный не по годам майор.

— Кем? — прищурился многоопытный Петренко.

— От ССБ [14]…

— А зачем?

— Для профилактики, — изрядно потрепанный прошлыми проверками, но непобежденный Соловец развил показавшуюся ему интересной мысль.

— Думаешь? — Подполковник нервно побарабанил пальцами по столу.

— А почему нет, Николай Александрович? — Майор шмыгнул носом. — Новый министр… да будет славно имя его и занесено в скрижали истории, — Соловец с придыханием изрек стандартное и утвержденное на самом верху милицейского руководства славословие новому главе ведомства, которое полагалось произносить всякий раз, как в разговоре упоминалось первое лицо МВД, — говорил, что эсэсбэшники теперь будут действовать нестандартно…

— Возможно, — Петренко откинулся на спинку кресла и поднял глаза к потолку. — И у заместителя начальника Главка на мое место уже кандидатура подобрана… Племяш евойный. Из пожарников, — объяснил подполковник. — Степанидзе его фамилия… Зовут Серго Исакович.

— Ну, вот, всё складывается, — уверенно изрек Соловец, втайне недолюбливавший «лиц пархатой национальности» и тщательно скрывавший свои воззрения от окружавших его коллег-интернационалистов, которые совершенно одинаково и очень по-доброму относились и к русопятым выходцам из деревень Нечерноземья, и к ортодоксальным иудеям, и к смуглым рыночным торговцам с Кавказа, и к иссиня-черным туристам из каких-нибудь Замбии или Ганы, и к смотрящим на мир сквозь щелочки узких глаз представителям малых северных народностей.

— Тогда надо принять контрмеры, — спустя минуту проворчал Петренко.

— Какие? — спросил Соловец, предпочитая получать ценные указания от непосредственного руководства, нежели самому проявлять вредную инициативу и вызывать в свой адрес ненужные подозрения в желании казаться умнее начальника.

— Какие, какие? — недовольно бормотнул подполковник. — Что, сам не знаешь? Поручим ему глухарька, пусть копается. Главное, чтобы наш стажер в отделе пореже появлялся…

— У нас сейчас нет глухарей, — предусмотрительный майор в ожидании проверяющего полчаса назад уничтожил все документы по потенциальным бесперспективным делам, и теперь чесал в затылке.

— А ты найди…

— Как?

— Мне что, тебя учить? — начальственным козлетоном проблеял Мухомор. — Выбери заявителя понуднее, и отдай его Мартышкину. И прикажи без результата не приходить.

Начальник «убойного отдела» пожал плечами.

— Тогда надо изнасилования ждать…

— Ты не жди, а иди и работай! — Петренко начал злиться. — И не зацикливайся на изнасилованиях. Их может и не произойти, если ты сам, конечно, не изнасилуешь кого-нибудь…

Благодаря особенно внимательному отношению сотрудников МВД к заявлениям об изнасилованиях, выражавшемуся в намеках пострадавшим о «сугубо добровольном коитусе» и громко высказываемой «уверенности» дознавателей и оперативников в том, что жертва просто хочет «по легкому срубить деньжат» с обвиняемого, количество обращений такого рода действительно было минимальным, что благотворно сказывалось на статистических данных, лежащих в основе отношения общества к полной опасностей и лишений работе сотрудников правоохранительной системы.

— Поручи ему любое дело, — Мухомор опять напялил очки, демонстрируя, что разговор окончен. — Сам поработай с заявителями. И чтоб сегодня до вечера этого засланного казачка тут уже не было…

ГЛАВА 3
ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОГО КНИГОИЗДАНИЯ

«Глухарек» для Мартышкина прилетел даже раньше, чем Соловец успел дойти до собственного кабинета.

Когда майор спустился по лестнице на свой этаж, то сразу узрел вальяжно рассевшееся на трехместной скамейке начинающее заплывать жирком тело в длинном кашемировом пальто лилового цвета, занявшее крупом того размера, что в народе часто называют «мечтой гомосека», два с половиной сиденья и перегородившее вытянутыми ногами больше половины ширины коридора.

Тело с неподдельным интересом оглядывало окружающий интерьер маленькими выпученными глазками и имело столь глупое выражение лица, что Соловец поначалу принял его за своего коллегу из следственного отдела района.

— Э-э-э, — промычало тело, когда майор начал ковырять ключом в замочной скважине, пытаясь отпереть хлипкую дверь кабинета.

— Вы ко мне? — недовольным тоном спросил Соловец.

— Да. — Посетитель встал, и майора обдало густым ароматом туалетной воды "Caezar [15]", коей незнакомец явно пользовался сверх всякой меры.

— По какому вопросу?

— Мне этот…, — Посетитель щелкнул пальцами. — Ну, ваш, снизу, сказал, что сюда… ну, как его… этот, Чердачков.

— Чердынцев, — автоматически поправил Соловец. — Проходите.

Незнакомец вплыл в кабинет и уселся на скрипучий стул напротив майорского стола.

— Так что у вас? — Хозяин кабинета расположился в многократно прожженном окурками кресле.

— Я — генеральный директор издательства «Фагот-пресс», — значительно молвил посетитель и небрежно кинул на покрывавший стол исцарапанный плексиглас прямоугольник визитной карточки, сплошь усеянный золотыми вензелями и медальками, словно этикетка молдавского десертного вина. — Дамский…

— Чей? — удивился майор.

— Не «чей», а кто! — отрезал гость. — Моя фамилия — Дамский…

— А-а… И что? — Соловец покрутил в пальцах визитку, отметив, что визитера зовут простым русским именем Ираклий Вазисубанович.

— Человек пропал…

— Что за человек?

— Автор.

— Автор чего?

— Не чего, а чей, — генеральный директор издательства недовольно выпятил нижнюю губу. — Мой автор…

— Тогда вам надо в отдел, занимающийся…, — Майор внимательно посмотрел на собеседника. — Нет, отставить. Мы вам дадим молодого, но очень опытного сотрудника, — Соловец снял телефонную трубку. — Дежурка? Слушай, Чердынцев, Мартышкин еще у тебя?.. И что делает?.. Какую фанеру?.. Ага… Давай его сюда, тут заявитель по его профилю…

Дамский слегка скривился, услышав фамилию Мартышкин, но комментировать не стал.

— Сейчас будет, — сообщил майор, лучезарно улыбаясь директору издательства. — Так когда пропал ваш автор?

— Вот, — Дамский покопался в кожаной папке с тисненым золотом вензелем "Fagot[16]-press" и извлек на свет божий парочку рекламных плакатов, — посмотрите…

— Интересно, — Соловец разгладил глянцевые листы, сообщавшие о том, что некие «авторы бестселлеров» А.Чушков и Д.Беркасов под общим псевдонимом Б.К.Лысый написали «новый блокбастер» про какого-то «вора в законе» по кличке «Народный Целитель» и сие «гениальное» произведение издано в серии «Закон жулья». — Это Чушков пропал? Или Беркасов?

— Никуда они не пропадали, — горестно пробубнил издатель. — Пропал другой… Тот, который написал.

— Тогда зачем вы мне это показываете? — не понял начальник убойного отдела.

— Чтобы вы были в курсе, если на меня будет совершено покушение, — скрипуче заявил Дамский и оглянулся, словно ожидал увидеть у себя за спиной подслушивавшего разговор киллера.

— Кто-то собирается? — Майор взял слегка обгрызенную наглыми крысами шариковую ручку.

— Один из этих двоих, — страшным шепотом поведал издатель.

— И кто же? — Соловец тоже понизил голос. — Скажите, Ираклий Вазисубанович…

— Пока не знаю…

— Но узнаете?

— Обязательно.

— Ну, вот тогда и приходите, — облегченно вздохнул страж порядка.

— Я решил сообщить заранее. — Дамский ослабил узел аляповатого турецкого галстука в зеленый горошек на розовом поле, приобретенный им у нечистого на руку продавца-албанца возле бутика «Версаче» на площади Святого Петра в Риме, и с интонацией профессионального стукача-инициативника заявил. — Проинформировать, так сказать.

— И это правильно, — согласился Соловец. — Тогда, когда вас все-таки убьют, мы будем знать, кого арестовывать.

Генеральный директор издательства «Фагот-пресс» обиженно засопел, но поставить на место невежливого майора не успел, ибо за его спиной распахнулась дверь, и в кабинет ворвался стажер Мартышкин — взор горит, штаны измяты, в руках — совковая лопата.

— А-а! Вот и наш сотрудник! — непритворно обрадовался Соловец, мечтающий побыстрее выпроводить посетителя. — Познакомьтесь! Младший лейтенант Мартышкин. Сысой… как тебя по батюшке?

— Бедросович, — гордо ответствовал запыхавшийся стажер.

— Человек пропал. Видимо, взят в заложники, — с места в карьер начал майор и добавил заговорщицким тоном. — А вот этот господин…

Но договорить Соловец не успел.

— Колись, сволочь! — Тщедушный младший лейтенант издал крик раненого в ягодицу молодого носорога, отшвырнул в сторону лопату и мертвой хваткой вцепился издателю в глотку. — Колись, а то хуже будет!…

* * *

— Черт, не видно ни хрена! — низкорослый Рогов несколько раз подпрыгнул, стараясь заглянуть в окно первого этажа театра «Балтийский гном», но тщетно.

Рост в сто пятьдесят пять сантиметров не обеспечивал должного обзора.

— Давай, волоки сюда этого! — приказал Вася.

Дукалис подтащил к стене спящего Ларина, уложил возле водосточной трубы. Рогов тут же взобрался блаженно улыбавшемуся Андрею на грудь, став таким образом на четверть метра выше.

— Другое дело! — опер-коротышка припал к окну. — Не, ну что за люди? Решеток нет, а в комнате шмотки свалены, кошелек лежит, сумочка чья-то… Упрут — а они потом к нам! Спасите-помогите, товарищи милиционеры, нас обокрали… Тьфу! — Рогов возмущенно сплюнул себе под ноги, прямо Ларину на пальто. — Козлы гражданские! Совсем о безопасности не заботятся… Ладно. — Василий стащил с себя шарф, сноровисто обмотал им руку и привычно треснул кулаком в центр стекла.

Зазвенело.

Рогов взобрался на подоконник, открыл изнутри шпингалет, распахнул одну створку и спрыгнул внутрь гримерки.

— Толян, принимай! — спустя несколько секунд раздался придушенный голос Васятки и на улицу вылетел первый сценический костюм — клетчатый.

* * *

Генеральный директор тоненько взвизгнул, когда колено стажера надавило ему на низ живота, и засучил ногами.

Ошалевший Соловец не сразу, но все-таки вышел из ступора, с трудом отодрал разошедшегося стажера от начавшего уже синеть Дамского и отшвырнул Сысоя в сторону.

— Ты обалдел?! Это же не преступник! Это — заявитель! Ираклий… как его?.. Вазисубанович! Ираклий Вазисубанович! Вы живы?!

Издатель с трудом поднялся, вновь уселся на стул и покрутил головой.

— Воды?! — Майор поднес к дрожащим губами Дамского граненый стакан с мутной водой, на краю которого виднелись отпечатки губной помады. — Ираклий Вазисубанович, не молчите!

— Я…, — прохрипел белый как мел генеральный директор. — Я… Да я на вас… Да я в Европейский суд по правам человека… Да я министру…

— Это ошибка! — вскричал Соловец и схватил валявшуюся в углу дубинку. — Не держите на нас зла! Сейчас я все исправлю! — Он двинулся на барахтавшегося среди перевернутых стульев Мартышкина и замахнулся. — Смотрите!

Первый удар «демократизатора» пришелся Сысою по спине.

Стажер охнул и повернулся лицом к напавшему с тыла противнику.

— Видите?! — орал Соловец, молодецки размахивая дубинкой и демонстративно обрабатывая вяло отбрыкивающегося стажера. — Видите?! Сейчас я ему устрою! А теперь — по харе, по харе!..

Резиновое изделие номер один перетянуло Мартышкина поперек физиономии.

Полуоглушенный Сысой забрался под стол, майор ринулся на четвереньках за ним, норовя вонзить дубинку в откляченный худой зад.

Дамский в ужасе закрыл глаза.

Невнятные вопли и глухие удары слышались еще с минуту, затем затихли.

Книгоиздатель приподнял одно веко.

Потный и тяжело дышащий Соловец опирался рукой о столешницу. Дубинка лежала рядом с плакатами, извещавшими о новом «блокбастере» издательства «Фагот-пресс». Под столом валялся избитый стажер.

— Ну, вот, — майор одним махом опрокинул в себя стакан портвейна «777», — думаю, инцидент исчерпан… Давайте вернемся к вопросу о пропавшем авторе… Ираклий Вазисубанович, так как его зовут?

* * *

Переодевались на лестнице дома напротив театра, выбирая из груды свистнутой одежды подходящие по размеру вещи.

Рогову достались черные смокинг, котелок и алые хохляцкие шаровары, Дукалису — клетчатый костюм с таким же клетчатым кепи. Худому и длинному Ларину пришлось впору только напоминавшее пижаму одеяние узника немецкого концлагеря — серое, в широкую черную вертикальную полоску, с номерной бирочкой на левой стороне груди и со здоровенной желтой шестиконечной звездой на спине. Поверх лагерной одежонки натянули многострадальное драповое пальто.

Васятка критически осмотрел Андрея, добавил для завершения общей картины эсэсовскую фуражку с черепом и костями, плотно натянув ее, дабы не сваливалась, на голову Ларину и опустив тренчик тому под подбородок, остался доволен увиденным и заботливо упаковал снятую повседневную одежду в прихваченную из театра спортивную сумку.

— Потом заберем, — Рогов оттащил баул в подвал и спрятал его в закуток за трубами.

* * *

Бравые оперативники не знали, что буквально через полчаса, как они покинут место переодевания, к парадной подъедут вызванные бдительной старушенцией с первого этажа наряды из местного отдела милиции, а чуть погодя — оранжевый микроавтобус «шевроле старкрафт» взрывотехников УФСБ.

Сумку обследует робот, сидящие у экранов мониторов саперы к единому мнению о безопасности находки не придут и баул будет решено расстрелять из водяной пушки. Так, на всякий случай.

Обитатели дома будут эвакуированы, старший взрывотехник нажмет на кнопочку «пуск» и вылетающая из сопла пушки под давлением в сотню атмосфер мощная струя «аш-два-о» разметает содержимое сумки по всему подвалу. После чего все со вздохом глубокого удовлетворения разъедутся восвояси, оставив жильцов подбирать пусть мокрые, но еще годные к носке вещи…

* * *

— Вперед, Толян! — Рогов молодецки расправил цыплячьи плечи, они с Дукалисом подхватили остававшегося в состоянии алкогольного транса Ларина и вышли из теплого парадного во внезапно начавшуюся пургу непредсказуемой питерской зимы.

* * *

— Итак, как же его зовут? — участливо поинтересовался Соловец, наливая частично пришедшему в себя Дамскому чаю.

В кабинете ничто не напоминало о случившемся четверть часа назад конфузе. Разве что у заявителя был помятый и испуганный вид, да чинно восседавший возле стены Мартышкин зажимал нос большим клоком гигроскопической ваты.

Тихо бормотал радиоприемник «Vitec», позаимствованный из хранилища арестованного имущества, над вскипевшим чайником поднимался парок, все бумаги на столе были аккуратно сложены, опрокинутые стулья расставлены в обычном порядке, дубинка отправлена в угол, пальто генерального директора издательства «Фагот-пресс» частично вычищено и повешено на заменяющий вешалку гвоздь, кожаная папочка с золотым вензелем положена на тумбочку рядом с засохшим фикусом в треснувшем горшке.

— Мне бы еще вспомнить! — фыркнул издатель, опасливо скосив глаза на Мартышкина. — Особенно после всего произошедшего…

— Это немного осложняет процесс поисков, — вернувшийся в свое кресло майор горестно покачал маленькой и сплюснутой с боков головой. — А узнать как-то можно?

— Позвоните моему секретарю, — промямлил Дамский. — Она должна знать.

— А эти, — Соловец придвинул к себе рекламные плакаты, — Чушков и… Беркасов… не имеют ли они отношения к исчезновению вашего уважаемого автора?

— Это, я думаю, вы должны выяснять…, — осторожно намекнул Ираклий Вазисубанович.

— Если они авторы боевиков или детективов, — встрял очухавшийся Мартышкин, — то у них может быть опыт.

— Да-да-да, — согласился начальник «убойного» отдела. — Они детективы пишут?

— Я-то откуда знаю? — Лицо Дамского приобрело напряженное и слегка грустноватое выражение, как у какающего мопса. Сходства с этой мордатой породой собак добавляли обвисшие щечки издателя. — Я издаю книги, мне рукописи читать некогда. Для чтения есть младшие редакторы и эти… как их?.. корректоры, что ли…

— Совершенно с вами согласен, Ираклий Вазисубанович, — поспешно отреагировал Соловец. — Если всё читать, никакой жизни не хватит… А что насчет вот этих? — Майор осторожно ткнул пальцем в плакаты, извещающие о выходе книг про приключения «Народного Целителя». — Может быть, вы краем уха слышали о том, что в них написано?

— Мне докладывали, — надулся генеральный директор.

— И о чем они? — через минуту молчания осведомился Соловец.

Дамский наморщил узкий лобик и попытался вспомнить, что же ему докладывали.

Но не смог.

Будучи, по его собственному мнению, последним бастионом издательства на пути рвущихся в высокую литературу графоманов, генеральный директор «Фагот-пресса» выслушивал по два десятка докладов в день и просто физически не мог помнить их все. К тому же, он с детства страдал провалами в памяти, из-за чего четырежды оставался в школе на второй год и закончил ее лишь в двадцать с гаком лет.

— Это… В общем, про воров в законе, — наконец нашелся издатель, с трудом одолевающий перед сном рассказик на полстранички в любимых им эротических журналах, целиком заменивших перегруженному работой Ираклию Вазисубановичу семейную и личную жизнь. — Сильная вещь… Не в бровь, а в глаз.

— Вот! — опять встрял младший лейтенант. — Чушков и Беркасов сговорились со знакомыми ворами и похитили автора. Чтобы самим писать продолжение этих бестселлеров… И зарабатывать миллионы. Или, даже, десятки миллионов… Или сотни… Или миллиарды…

Дамский напустил на себя горестный вид и мелко затряс головой, изображая полное согласие со словами стажера.

Хотя на самом деле Ираклий Вазисубанович предпочитал платить авторам копейки и всячески их дурить, выпуская совместно со своими иногородними партнерами — таким же жульем, как и гендиректор «Фагот-пресса», — многотысячные «левые» тиражи, и не сообщая писателям ни истинные объемы продаж, ни реальные отпускные цены книг.

— Да! — издатель сложил руки на вываливавшемся из брюк пузе. — Вероятно, так всё и произошло… Беркасову, например, я никогда не доверял. Он, знаете ли, скользкий такой типчик, с бандитами, вроде, якшается. Да и Чушков не лучше. Тот еще притворщик… Носит очки, а сам видит, как сокол…

— Ну, Ираклий Вазисубанович, тогда можно считать, что дело почти раскрыто, — заявил Соловец. — Осталось путем организации наружного наблюдения за этими двумя субъектами выяснить, где они держат писателя-заложника, а потом вызвать группу захвата…

Дотоле тихо бубнивший приемник произвольно увеличил громкость, и бодрый голос диктора популярнейшей радиостанции «Азия-минус» радостно произнес:

— А вы поменяете пять пачек обычного порошка на один грамм необычного?

Вопрос застал Дамского врасплох, и он глубоко задумался.

Из состояния прострации генерального директора «Фагот-пресса» вывел хозяин кабинета, предложивший не откладывая приступить к осуществлению операции «Слежка», для чего Мартышкину вместе с издателем следовало отправиться к последнему в офис, взять у секретаря адреса Чушкова и Беркасова и начать их «выпасать».

— Да-да, — промолвил Дамский и выразительно посмотрел на стажера. — Пусть приступает…

Дверь в кабинет резко открылась, и на пороге возник капитан Казанцев.

Лицо у оперативника было по обыкновению глуповато-напряженным:

— Георгич, у нас труп…

ГЛАВА 4
МЕТОД ДУНДУКЦИИ

Соловец согнулся над перегородившим лестничную площадку трупом, чье лицо ему было смутно знакомо, и пощупал у покойника пульс.

Как ни странно, пульс был.

И у трупа был на редкость цветущий вид.

— Давно он тут лежит? — осведомился майор.

— Георгич, это Твердолобов, дознаватель из нашего управления, — пояснил Казанова, поднимавшийся по ступенькам вслед за начальником «убойщиков». — Он сегодня дежурит. Труп выше этажом…

Майор переступил через начавшее дергаться и храпеть тело, так и не добравшееся до места происшествия вследствие навалившегося на полпути приступа усталости, вгляделся в темноту, где маячили фигуры двух сержантов, и повернулся к Казанцеву:

— Что-то я не пойму… Какой это дом?

— Семнадцатый.

— А разве нечетные номера относятся к нашей территории?

— По новой нарезке районов — да. — Капитан грустно покачал головой.

— Черт, — ругнулся Соловец, — раз в квартал планы меняют, а нам отдуваться…

Картографические изыски были любимым развлечением подполковника Петренко и его коллеги, начальника РУВД сопредельного Калининского района[17].

Каждый из подполковников стремился по максимуму сузить территорию своей ответственности и подсунуть соседу самые лакомые кусочки вроде захолустных улочек, загаженных тупичков и неосвещенных скверов, где сотрудникам милиции рекомендовано появляться исключительно при оружии, группами не менее чем по три человека и, желательно, на бронированной гусеничной технике.

В результате бумажных войн отдельные переулки и даже дома регулярно меняли «хозяина», что привносило в и без того неспокойную жизнь обитателей двух спальных районов дополнительную толику нервозности. Чем с удовольствием пользовались стражи порядка, отфутболивая заявителей к соседям и мотивируя отказы в приеме жалоб чужой территориальностью.

— Ну, что тут? — неприязненно спросил Соловец у косоглазого сержанта, присевшего на чугунный радиатор парового отопления. — Документы какие-нибудь нашли?

— Не-а, — Косоглазый перебросил вонючую «беломорину» из одного уголка рта в другой.

Единственными вещами, обнаруженными сержантами в карманах рубашки убитого, были расческа и пригоршня пятирублевых монет.

Монеты патрульные честно поделили между собой, а расческу оставили.

— Глухарь, — резюмировал страдающий от сухости в горле Казанова. — Натуральнейший глухарь… Уже расправил крылышки.

— Погоди, — буркнул майор и присел на корточки возле окоченевшего тела.

Покойный был одет весьма скудно — на нем болтались красные в белый горошек семейные трусы, зеленая нейлоновая рубашка, соломенная шляпа и плащик из прозрачного полиэтилена. Обуви на трупе не было, а в спине торчал ледоруб с примотанным к кольцу на рукояти обрывком черной веревки.

— Какое гнусное самоубийство! — на всякий случай сказал Соловец и с надеждой обвел взглядом собравшихся.

— Не прокатит, — удрученно выдохнул Казанова. — Били в спину.

— Он мог сам! — не сдался майор. — Положил эту кирку на пол, а потом — хрясь навзничь!

Капитан несогласно покачал головой.

— Как проститутку-Троцкого[18], — неожиданно сказал косоглазый патрульный, обнаружив недюжинные познания в отечественной истории.

— Того вроде по жбану отоварили…, — засомневался второй сержант.

— Молчать! — взвился Соловец, страшно не любивший, когда младшие по званию проявляют хоть какие-то признаки интеллекта.

По мнению начальника ОУРа, патрульные были предназначены исключительно для того, чтобы дубасить «демократизаторами» задержанных, собирать дань с окрестных ларьков и почтительно внимать, не раскрывая ртов, когда офицеры милиции переговариваются между собой.

Казанова также недовольно засопел.

Сержанты пришибленно умолкли.

— Погоди-ка…, — Соловец успокоился и посмотрел на обшарпанную дверь с отсутствующим номером квартиры. — А свидетели есть?

— Не, — почтительно сказал круглолицый сержант, недавно прибывший в северную столицу из деревни под Брянском и пока еще опасающийся ездить на метро, из-за чего он вечно опаздывал на работу. — Надо привести?

Майор перегнулся через перила и отметил, что дознаватель Твердолобов все так же пребывает в беспамятстве.

— А тута никто не ходит, — добавил второй патрульный. — Двери заколочены, все через другой подъезд шоркаются… Тута аварийный лестничный пролет. Опасно ходить…

— Опа! — Казанова понял невысказанную мысль Соловца. — Георгич! До границы нашей территории — сто шагов.

— Именно, — майор воровато заморгал. — И заявы нет…

— А Чердынцев? — засомневался капитан.

— Спокойно… Скажем, ложный вызов, — Соловец повернулся к патрульным. — Кто, кстати, сообщил?

— Старуха одна, — задумался круглолицый. — Слышала выстрелы, испужалась и нам брякнула. Видела еще, что вроде кто-то в подвал побежал… Или не побежал… Она сама неходячая, токо у окошка сидит…

— Отлично! — Начальник «убойного» отдела весело потер руки, выдернул из спины покойного ледоруб и пихнул труп ногой. — Так. Берете этого и несете вниз, под лестницу. Посмотрите там дерюжку какую-нибудь, чтобы накрыть… И мотаете отседова, — Соловец сунул старшему наряда мятый полтинник и орудие убийства. — Сходите, пивка попейте. Ледоруб выбросите или сменяйте на что-нибудь, — глаза у патрульных загорелись — альпинистский инструмент был почти новым и при удачном стечении обстоятельств его можно было легко толкнуть рублей за пятьсот. — Только кровь оботрите… Если кто спрашивать будет, что и как, вы ничего не знаете и ничего не видели… Мальчишки петарды поджигали, вот старуха и ошиблась. Мы вечером решим проблемку… Методом дундукции, — майор как мог произнес чудное слово, запомнившееся ему со времен учебы на курсах повышения квалификации.

— А наш чудик? — Казанова вспомнил о Твердолобове, почивавшем на пыльных ступенях.

— Его — в отдел, — решил Соловец.

— Может, в соседний дом оттащим? — предложил капитан.

— Нет, в отдел… Он все равно ничего не помнит. Бросим в дежурке, пусть дрыхнет. И Чердынцеву скажем, чтобы не будил… Ну, — майор поторопил сержантов, — что встали?

Патрульные, только что получившие наглядный урок тонкостей оперативной работы по интеллектуальному раскрытию особо тяжких преступлений, что в современной милицейской практике занимает больше половины рабочего времени, схватили труп за ноги и поволокли вниз по лестнице.

За ними двинулся Казанова, бережно несущий в руке шляпу и прикидывающий, пойдет ли ему сей головной убор или нет и, если пойдет, будет ли он гармонировать с его любимым длинным красным шарфом.

Соловец окинул беглым взглядом место преступления, затер подошвой ботинка кровавое пятно на полу и щедро посыпал лестничную площадку смесью махорки и молотого черного перца, коробок с которой он всегда носил с собой. Ибо был старым и опытным сотрудником райотдела милиции и хорошо знал, что не стоит недооценивать служебных собак.

Особенно из соседнего РУВД.

* * *

Возле бредущих вот уже больше часа сквозь метель Рогова и Дукалиса, на плечах которых кулем болтался невменяемый Ларин, притормозил оранжевый «шевроле-старкрафт» с возвращавшимися на Литейный, 4 взрывотехниками УФСБ, пораженными до глубины души одеянием припозднившихся прохожих.

— Эй, вы кто такие? — дружелюбно спросил один из взрывотехников, высунувшись в открытое боковое окно.

— Холмс, — гордо ответил зациклившийся на Конан-Дойле Рогов. — Шерлок Холмс… А это Ватсон, — Василий указал на Дукалиса. — Доктор Ватсон…

Тот церемонно поклонился, едва не уронив Ларина.

— Понятно, — взрывотехник усмехнулся в густые усы. — А как зовут этого Ватсона?

— Доктор, — ничтоже сумняшеся выдал Васятка[19].

— А вы настоящие?

— Ну, а как же! — воскликнул Дукалис. — Из самого… этого самого…

— Из Лондона. — подсказал Рогов.

— Да! Из Лондона! — Дукалис замахал свободной рукой куда-то вдаль, где, по его прикидкам, находилась столица Великобритании.

— А третий кто? — осведомился взрывотехник.

— Мориарти. Профессор, — нашелся Васятка. — Наш друг и соратник…

— И куда путь держите? — водитель микроавтобуса присоединился к разговору, набирая на мобильном телефоне номер отделения экстренной психиатрической помощи.

— За бухаловым! — выкрикнул честный Дукалис.

— Ясно, — взрывотехник выбрался из кабины микроавтобуса, чтобы отвлечь на себя внимание вскочивших на "белого коня[20]" придурков и дать возможность водителю вызвать медиков. — Холмса и Ватсона все уважают. А Мориарти — и подавно. Может, вы подождете, пока вам выпить сюда привезут? Чего далеко ходить?

Из распахнувшихся задних дверей «шевроле старкрафта» бесшумно выскочили три фигуры сопровождавших взрывотехников бойцов "ГрАДа[21]" и встали за спиной «великого детектива» со товарищи.

— А чё?! — обрадовался «Ватсон» и сбросил с плеча руку Ларина. — И то верно.

Андрей опять полетел на асфальт.

— Сейчас приедут, — водитель высунулся наружу.

— Отлично! — обрадовался Рогов и повернулся к Дукалису. — Что я тебе говорил? Шмотки — великое дело! Правильно одет — везде тебе почет и уважение!..

* * *

Приезд генерального директора «Фагот-пресса», сопровождаемого младшим лейтенантом милиции, в свою вотчину был обставлен с поистине королевским размахом.

В центральном холле издательства, по стенам которого были развешаны многочисленные фотоколлажи, на которых гендиректор обнимался и целовался взасос с сильными мира сего — президентом США, Папой Римским, Батей Урюпинским, рыжеволосым председателем РАО ЕЭС России, министром внутренних дел Израиля, тибетским далай-ламой, Ясиром Арафатом и Усамой бен Ладеном, — выстроились два десятка сотрудников, льстиво улыбавшихся шествующему с каменным лицом Дамскому.

Даже не взглянув на них, Ираклий Вазисубанович прошествовал в свой кабинет, плюхнулся в пятисотдолларовое кресло, провякал в интерком, чтобы ему принесли чаю, и уставился на Мартышкина, словно забыл, зачем привез милиционера с собой.

— Так, что с писателями? — Стажер попытался продолжить разговор, начатый еще в «ушастом» черном эксклюзивном "ЗАЗе-968М-стреч[22]" генерального директора «Фагот-пресса», но прерванный телефонным звонком партнеров Дамского из далекого города Урюпинска.

— Да! — вспомнил книгоиздатель, полез в стол и вывалил перед младшим лейтенантом кипу рекламных плакатов. — Вот! Смотрите.

— Очень интересно, — осторожно заметил Сысой, разглядывая кричащие заголовки типа «Народный Целитель. Путевка в Синг-синг!», «Народный целитель. Прыжок в поле!» или «Народный целитель. Месть Сары, Цили и Моисея Сигизмундовича!», а также наброски рекламы будущих книг, объединенных в серии «Жуликоватая любовь» и «Владимирский отстой». — А что это тут мелко так напечатано? «Для нас пишут не только…» Кто пишет?

— Чушков и Беркасов, я ж вам говорил, — выдавил из себя генеральный директор, активно пользовавшийся всяческими уловками, дабы поддерживать реализацию своей залежалой продукции на должном уровне и не подводить своих урюпинских партнеров. — Это чтоб антимонопольный комитет не докопался… Читателей я предупредил, что на меня не только эти двое работают, но и много других. Так что заявка о мошеннической рекламе у них не пройдет… А что делать? Без рекламы, особенно такой, ничего ведь не продашь…

— Гениально! — восхитился стажер, недалеко ушедший в умственном развитии от генерального директора «Фагот-пресса». — Вы всё предусмотрели!

Дамский расплылся в довольной улыбке и даже соизволил заказать для Мартышкина кофе.

Предупредив, однако, секретаря, что «достаточно половины дозы».

Расточительность Ираклием Вазисубановичем не поощрялась.

Юная блондинка внесла поднос с большой кружкой для генерального директора и с маленькой чашечкой для стажера.

Дамский проводил обтянутую мини-юбкой аппетитную попку секретарши отрешенным взглядом, шумно отхлебнул чаю и постучал согнутым пальцем по клавиатуре компьютера, пылившегося на рабочем столе.

Машина стоимостью в три тысячи долларов, с двумя процессорами последнего поколения, жидкокристаллическим монитором с диагональю в восемнадцать дюймов и стагигабайтным жестким диском использовалась издателем исключительно для нечастой игры в «Тетрис», в которой склонный к созерцанию Ираклий Вазисубанович перманентно терпел поражение.

Мартышкин попробовал «кофе», ощутил слабый привкус цикория и понял, что его угощают сильно разбавленным напитком «Летний».

Причем — с давно прошедшим сроком годности.

— Так, и где адреса похитителей? — после паузы осведомился стажер.

— Ах, да! — Дамский нажал клавишу селектора. — Юля, зайди ко мне!

В дверях опять появилась юная блондинка.

— Адреса Чушкова и Беркасова, — резко бросил генеральный директор, рисуясь перед Мартышкиным.

— Почтовые? — спросила секретарь.

— Зачем почтовые? — засуетился милиционер. — Нам нужны реальные. Чтоб подозреваемых с адреса снять, когда Ираклия Вазисубановича в ближайшие дни убьют…

Повисла тишина.

«Поскорей бы», — с надеждой подумала непочтительная и лишенная чувства сострадания к генеральному директору секретарь.

Дамский несколько раз беззвучно открыл рот.

— Шутка юмора, — нашелся Мартышкин, — нас в школе милиции учили, что смех способствует установлению контакта человека с хомо сапиенс…

— Вы псих какой-то, — тихо сказал издатель.

«Сам псих», — обиделся стажер.

— Принеси нормальные адреса этих, — Дамский поморщился, — авторов…

— Но у нас только почтовые, Ираклий Вазисубанович, — развела руками секретарь. — Чушков же в Красноярске живет…

— Как в Красноярске? — Для генерального директора «Фагот-пресса» это было новостью.

— И всегда жил, — секретарь понизила голос. — А у Беркасова постоянного адреса нет…

— Бомж! — заголосил Мартышкин, стараясь загладить неудачное выступление насчет скорого «убийства» издателя. — Что ж вы сразу не сказали?! Налицо антиобщественное поведение! Такие всегда замешаны в чем-то эдаком! Я не побоюсь этого слова — противозаконном! С него и начнем!

— Вот и начинайте! — рассвирепел Дамский. — И вообще… Пригласите ко мне… этого… ну, этого…

— Кого, Ираклий Вазисубанович? — Секретарь отступила к двери.

— Кто у нас продажами занимается! Ну?!

— Шарикова?

— Да, да! Его! Пусть он лейтенанту расскажет, что и почем!

— А адрес? — Мартышкин быстро допил «кофе» и незаметно рыгнул.

— Я вам дам, — пообещала секретарь.

— Всё, идите оба, — Дамский схватился за голову, — мне работать надо.

— Я еще здесь покручусь, порасспрашиваю людей?.. — Мартышкин в полуутвердительной форме попросил разрешения у владельца фирмы на проведение оперативного мероприятия, называемого: «Опрос свидетелей, потенциальных преступников и случайных посетителей».

— Крутитесь, — кивнул Ираклий Вазисубанович. — Только оставьте меня в покое…

Когда за секретарем и милиционером закрылась дверь, Дамский поднялся, подошел к стенному шкафу, вытащил с любимой полки первый попавшийся журнал в яркой обложке и с очень откровенным содержанием.

Несколько минут книгоиздатель внимательно его изучал, после чего тихо рухнул обратно в кресло и быстро, по-мужски, овладел собой…

ГЛАВА 5
КРЕЙСЕР ПАША

— Колюня, а зна-аешь, кто такие вертоле-еты?

— Не-ет, Петя…

— Это чиста-а души поги-ибших та-анков…

— Да-а-а?

Два дошедших до крайней степени истощения наркомана, и потому не оказавшие никакого сопротивления патрульным при своем плененнии в результате облавы на местном рынке, вот уже полчаса доставали Чердынцева своими тупыми базарами.

— Вы заткнетесь или нет?! — Майор так врезал кулаком по решетке «обезьянника», что на столе, вынесенном из закутка дежурного и стоящем рядом с помещением для задержанных, подпрыгнул телефонный аппарат ядовито-зеленого цвета с нарисованным на диске набора номера голым пупсом, физиономически напоминающим начальника ГУВД генерал-лейтенанта Курицына.

Торчки [23] умолкли и погрустнели.

— Ну?! — Чердынцев повернулся к столяру из ДЭЗа, выковыривающему из рамы застрявшие там куски стекла. — Как думаешь, получится?

Работяга колупнул стамеской деревянную реечку, посмотрел на прислоненное к стене мутноватое стекло, десять минут назад экспроприированное у ларечника-абхазца с соседней улицы, и кивнул:

— Получится… Как не получиться? Что один человек поломал, второй завсегда исправить сможет…

Начальник дежурной части облегченно вздохнул и вернулся к заполнению журнала регистрации происшествий.

Хлопнула входная дверь, и пред очами Чердынцева возникли Соловец с Казанцевым.

— Как сходили? — Майор занес ручку над графой в гроссбухе, в которую было вписано сообщение старухи. — Что писать, Георгич?

— Голяк, — спокойно отреагировал начальник «убойного» отдела. — Пацаны баловались…

— Ага, — Чердынцев аккуратно написал напротив сообщения коронную фразу всех начальников дежурных частей управлений и отделов милиции на всей территории необъятной земли российской: «Сообщение не подтвердилось». — Отлично…

— Наши еще не вернулись? — поинтересовался Казанцев, имея в виду Ларина, Дукалиса и Рогова, и опять сглотнул.

— Нет, — майор посмотрел на часы. — Хм, три часа прошло. Что-то они сегодня долгонько.

— Явятся — получат по полной программе, — пообещал Соловец, много лет назад поставивший себе задачу бороться за дисциплину во вверенном ему коллективе и постоянно с выполнением этой самой задачи не справлявшийся.

— Вас там Плахов дожидается, — сообщил Чердынцев, которого меньше всего заботили взаимоотношения Соловца и его подчиненных. — У него дело какое-то срочное…

— Пошли, Георгич? — Казанова мотнул головой в сторону лестницы.

— Пошли, — согласился начальник «убойщиков».

* * *

Ларин при погрузке в спецмашину из психбольницы сопротивления не оказал, пребывая в свойственном ему состоянии алкогольного ступора, а вот с Роговым и Дукалисом пришлось повозиться.

Мечущихся, аки тараканы на раскаленной сковороде, оперов загоняли минут пятнадцать, причем к процессу присоединились, помимо трех медбратьев, «градовцев» и взрывотехников, и ряд проходивших мимо обычных граждан.

Дукалис и Рогов визжали, плевались, прыгали по сугробам, нецензурно выражались, пытались вломиться в запертые двери авторемонтной мастерской, забирались на водосточные трубы и карнизы невысоких домов, переколотили бесчисленное количество окон на первых этажах, обороняясь от нападавших подобранными по пути ломами, сбили с ног и изрядно потоптали выбежавшего на шум местного участкового, и едва не улизнули, ринувшись в дыру в заборе, за которым расстилался огромный пустырь. Но противник оказался хитер и поставил с другой стороны забора здоровенного эф-эс-бэшника со снеговой лопатой в руках, от души врезавшего ею по башке идущего первым Васятки…

— Аминазином колоть будете? — спросил у прибывшего врача усатый взрывотехник. — Или галоперидолом?

— С лекарствами нынче напряженка, — раскрасневшийся, задыхающийся от бега доктор стащил с головы шапку и принялся ею обмахиваться. — Осталась только сера. Вот ее и применим… Квадратно-гнездовым способом…

— Может, лучше им просто по роже ввалить? — предложил двухметровый мрачный «градовец», которого сослуживцы называли исключительно по позывному — Зорро. В руках у спецназовца были зажаты изъятые у оперативников ментовские «корочки». — Или в Неву макнуть? Водичка ща самое то, градуса два…

Взрывотехник снизу вверх посмотрел на «градовца» и вздохнул:

— Зорро, иди в машину… человеколюбивый ты наш.

* * *

Из бесед с бывшим капитаном налоговой полиции, изгнанным из сплоченных рядов правоохранителей за излишнее корыстолюбие, а ныне — начальником отдела продаж издательства «Фагот-пресс» Шариковым, — и рядом других сотрудников Мартышкин вынес стойкое убеждение в том, что Б. К. Лысого, автора приключений «Народного Целителя», следует искать либо в воровском или наркоманском притоне, где он собирает материал для своего очередного шедевра, либо в вытрезвителе, куда его обычно доставляли после информативных бесед с прототипами героев «бестселлеров».

Подозрения о похищении писателя существовали лишь в воображении измученного синдромом умственной отсталости книгоиздателя Дамского.

Но отработать заявление было необходимо в любом случае.

Генеральный директор крупной фирмы — это не инженер с дышащего на ладан секретного предприятия и не домохозяйка, у которой распороли в трамвае сумочку и вытащили кошелек, а фигура, способная через наемного адвоката завалить своими многостраничными занудными жалобами не только районный отдел милиции, но и городскую прокуратуру.

К тому же, оставалась небольшая вероятность того, что писатель все же был похищен и удерживается в каком-нибудь подвале, где из него пытаются выбить сюжеты новых повестей и романов.

Поэтому Сысой решил немного поизображать работу в намеченном Ираклием Вазисубановичем направлении, а затем вплотную заняться версией о притонах и вытрезвителях.

Умиротворенный и расслабленный, Дамский даже поручил водителю Славику домчать младшего лейтенанта на своем личном черном «запорожце» к дому, где в последние месяцы проживал Беркасов…

* * *

В украинском «стрече» было уютно, но как-то кисловато-душно.

Мартышкин с полчаса принюхивался, затем вопросительно посмотрел на сосредоточенного шофера, вцепившегося в баранку и пытающегося лавировать в плотном потоке чадящих машин.

— А чем это пахнет?

— Генеральным, — буркнул злой и непочтительный водитель, которого вместо законного перерыва на ужин заставили везти младшего лейтенанта на другой конец города.

Сысой пару минут подумал и пожал плечами.

— Это такой дезодорант?

— Нет. Это такой генеральный. — Грубиян-шофер втиснул «запорожец» между бортовой «газелью» и маршрутным такси. — Потеет, зараза, словно горный козел! Как выпьет, так потеет. А банкеты у него через день… ясно?

— Я-ясно, — протянул Мартышкин и примолк.

Славик нажал на клаксон, сгоняя с дороги замешкавшуюся тетку с двумя огромными кошелками, и вдавил педаль газа.

Какое-то время ехали молча, затертые потоком машин. Наконец после очередной стоянки на перекрестке легкое чудо незалежной технической мысли первым ринулось на зеленый свет и, оставив позади поток остального транспорта, оказалось на более-менее свободной трассе.

— Я вот не потею, — сказал стажер, дабы поддержать интересный разговор.

— А мне по барабану, — отрезал Славик.

Сысой помолчал, погладил рукой мягкий кожзаменитель, которым было обтянуто кресло, и опять обратился к водителю:

— А это что за «запорожец»?

— Девятьсот шестьдесят восьмой… Модель «эм», удлиненный. Сам не видишь?

— Дорогой, наверное? — В представлении Мартышкина все транспортные средства, чья цена превышала двести-триста долларов, считались моделями представительского класса.

— Генеральный за него не платил, — проворчал шофер.

— Подарок? — предположил младший лейтенант.

— Можно сказать и так, — хмыкнул Славик и раскрыл милиционеру страшную тайну появления автомобиля у Дамского. — Выцыганил у своих компаньонов из Урюпинска, когда те на новые «Таврии» пересели.

Информация о том, что у Дамского есть подельники, была для Сысоя новостью, и он принялся ее обмозговывать, пытаясь понять, не поможет ли она в решении поставленной задачи.

* * *

К связанному и жестко зафиксированному на коечке Рогову подошел какой-то тщедушный человечек в очках, со скошенным назад безвольным подбородком, и негромко сказал:

— Ты маяк?

— Что?! — испугался Васятка, разглядывая психа в сумраке палаты.

Накачанный серой зад страшно болел.

— Ты маяк?

— Нет…

— А что ты делаешь на месте маяка?

Рогов молча завращал глазами.

— Я — Павел Первый, — сообщил человечек. — А ты должен быть маяком.

— К-каким маяком? — окончательно перепугался старший лейтенант.

— Береговым. Просигналь мне, — попросил очкарик.

— Я не могу, — признался Васятка.

— Почему? — поинтересовался псих.

— Лампочка перегорела, — Рогов выдал первое, что пришло ему в голову.

— Тогда я тебя сейчас ракетой, — человечек сунул руку в штаны пижамы и начал там шарить. — У меня всего одна ракета, но многоразовая…

— Помогите…, — тихо сказал Вася.

Псих склонился над новым пациентом:

— А, может, ты американский эсминец?

— Я не эсминец! — в полный голос рявкнул Рогов. — Я — Шерлок Холмс!

Оперативник понадеялся на то, что имя великого сыщика остудит пыл больного.

— Ну, вот, — очкарик хлюпнул носом и продолжил поиск «ракеты». — А говорил — не эсминец… Классический янкес, проект «Спрюэнс». Щас, погоди, устрою тебе Перл-Харбор…

— Помогите! — заорал Вася, поняв, что через несколько секунд он подвергнется «ракетно-гомосексуальному» насилию с элементами садизма.

В открытую дверь палаты из освещенного коридора заглянула дородная медсестра.

— Помогите! — опять крикнул Рогов.

— Пудрик, ты что шалишь? — работница шприца и клизмы отвесила очкарику легкий подзатыльник. — А ну, в койку!

— Я — Павел Первый…, — начал сумасшедший.

— Знаю, знаю, — медсестра развернула больного лицом к пустовавшей кровати у стены, легко приподняла его за шиворот и дала пациенту хороший пендель. Псих улетел точно на свое место, треснувшись башкой об ограждение койки. — Водоизмещение, вооружение, экипаж… Вот и отправляйся в порт, к своему пирсу.

Женщина повернулась к связанному милиционеру:

— Ты его не бойся, он обычно тихий… Авианесущие крейсера — они все такие.

— А я д-думал, — затрясся Рогов, — что он царь…

— Ну какой же он царь? — засмеялась фельдшерица. — Если только дворцовый шут…

От удара в мозгах «Павла Первого» что-то перемкнуло и он жалобно забубнил:

— Вы такая красивая женщина. Не хотите разместить свое фото у меня на сайте? Я вам гарантирую не меньше трех иностранных поклонников в день. Мое элитарное агентство — лучшее в городе…

— Пудрик, заткнись, — проворковала медсестра, поправила Рогову одеяло и тихонько вздохнула. — Растроение личности… То он крейсер, то директор супер-пупер службы знакомств, то глава «Газпрома». Сильно ему башку отбили, сильно…

— Нанесение тяжких телесных повреждений? — осторожно спросил Вася и попытался вспомнить соответствующую квалификацию преступления из Уголовного Кодекса. — Я детектив, знаю. Статья сто двадцать вторая, пункт два[24]?

— Она самая, — фельдшерица погладила Рогова по плечу. — И тебя, Холмс, вылечим…

* * *

В общем на пятерых оперативников кабинете, захламленным различными вещдоками и еще не сданными бутылками, сидел грустный старший лейтенант Игорь Плахов.

Утром он на спор со своей очередной девушкой съел три куска намазанного гуталином хлеба и теперь мучался животом.

«Наверное, хлеб был несвежий», — печально размышлял старший лейтенант, глядя на покрытую грязно-бежевыми разводами стену кабинета.

— А-а, мужики, привет, — простонал Плахов, завидев Соловца и Казанову. — Бисептольчика нет?

— Нет, — в унисон ответили майор и капитан.

— И у вас нет. — Старлей печально уставился в пол.

Соловец бросил замызганную куртку на спинку стула, включил настроенный на частоту «Азии-минус» радиоприемник и уселся напротив Плахова.

— Игорек, у нас мероприятие…

— Какое? — заныл старлей, мечтающий лишь о том, чтобы тихо и незаметно умереть, а не участвовать в очередной попойке или сидеть в засаде.

— Такое! — Казанцев взгромоздился на стол. — Труп у нас на территории, вот что…

Однако сие сообщение не возымело никакого эффекта.

Плахов как пребывап в прострации, так и продолжил в ней пребывать. На все трупы в мире ему было плевать с высокой колокольни, ибо посторонние покойники ничто в сравнении с бурчанием и резями в собственном животе.

— Тяжелый случай. — Казанова оценил состояние коллеги и повернулся к Соловцу. — Чо делать будем, Георгич?

— Лечить, — ответил майор и обратил свой взор на любимую им резиновую дубинку. — Я где-то читал, что удар по почкам заменяет кружку пива. Денег на пиво у нас нет, а угостить товарища нужно. Отсюда вывод…

— Георгич, может, не надо? — встрепенулся Плахов.

— Тогда соберись и слушай…

— Ладно. — Старлей выбрал между «угощением» и необходимостью участвовать в разговоре. — Какой труп, кому поручено?

— В том то и дело, что никому. — Соловец наклонился поближе к Плахову. — Труп в таком месте, куда никто не ходит… Но на нашей территории.

— Плохо, — сообразил старлей.

— Однако есть и положительный аспект, — изрек Казанова. — До границы с соседями — не больше пятидесяти метров…

— Это хорошо, — согласился Плахов.

— К сожалению, местность открытая, — доверительно сообщил Соловец.

— Это плохо, — огорчился старший лейтенант.

— Но скоро ночь и фонари там горят через один, — вставил словечко Казанова.

— Это хорошо, — приободрился Плахов.

— Хотя по той улице часто проезжают патрули, — заявил майор.

— Плохо, — насупился оперативник.

— Патрульные обычно пьяные, — молвил капитан.

— Это хорошо, — сообразил старлей. — И что ты предлагаешь?

— Их надо отвлечь, пока мы будем перетаскивать труп, — сказал Соловец.

— Мне?

— Тебе, — Майор положил Плахову руку на плечо. — С Казановой мы уже всё обсудили.

— А как отвлечь-то?

— Будешь стоять на углу и, если заметишь чужую машину, пальнешь по ним из ракетницы и побежишь, — Казанова озвучил план. — Ракетницу искать не надо, вон она валяется…

Старлей наморщил лоб и погрузился в размышления.

— Новый мировой рекорд установил пассажир трансатлантического авиарейса Санкт-Петербург — Нью-Йорк, житель нашего города, заслуженный контр-адмирал, бывший начальник штаба Арктического флота и, по совместительству, помощник представителя президента по Северо-западному региону Мойша Опанасович Моцык-оглы, — поведал диктор «Азии-минус» в перерыве между заказанными правильными радиослушателями песнями «Эй, ментяра, продерни в натуре…» и «Эй, ментяра, продерни в натуре…» в повторе. — Он провел двенадцать тысяч километров верхом на унитазе, перед полетом съев купленную в аэропорту дыньку…

Плахов резво вскочил со стула:

— Я сейчас! — и пулей выскочил в коридор.

Соловец и Казанцев переглянулись.

— Молодой еще, — покачал головой начальник «убойного» отдела. — Его еще учить и учить…

ГЛАВА 6
THE TRUTH IS OUT HERE [25]

Мартышкин вылез из сверкающего черным лаком удлиненного «запорожца-ушастика» за квартал до нужного дома, добрел до пивного ларька напротив парадного, где по последним сведениям проживал Беркасов, и, чтобы не привлекать к себе внимание прохожих, по-пластунски пересек улицу и залег в сугробе возле металлической входной двери.

Следующие час и пятнадцать минут младший лейтенант провел в ожидании кого-нибудь из жильцов, так как самостоятельно справиться с кодовым замком у Сысоя не получилось.

Дважды к неподвижному телу пытались пристроиться пробегавшие мимо озабоченные кобели, но стажер стоически не обращал на псов внимания, сосредоточенно взирая на дверь.

Наконец железная створка приоткрылась, в щель на секунду высунулась голова в темной шапочке, оглядела окрестности и исчезла. Дверь легонько стукнула об косяк, однако замок не защелкнулся.

Бравый милиционер воспрял духом, выбрался из сугроба, подобрался к двери, дернул ее на себя, переступил порог и сделал шаг навстречу вылетающему из темноты кулаку…

* * *

Однажды майор Соловец был в командировке в братской Беларуси.

Там он, разумеется, нажрался до положения риз на банкете по случаю успешного завершения совместной операции минской и питерской милиций, в финале которой был задержан известный мошенник, выдававший себя за однояйцевого, в буквальном смысле этого слова, брата-близнеца российского Президента и сшибавший деньгу на подарок «родственнику». Укушавшийся Соловец буянил, кидался на коллег, сорвал и выбросил в окно волосяную накладку с плешивой головы заместителя министра внутренних дел России, возглавлявшего, в силу важности правонарушения, оперативно-поисковую группу, приставал к официанткам, танцевал гопак в обнимку с зачем-то доставленным на празднование задержанным, спустил в унитаз разодранные в мелкие клочья протоколы допросов свидетелей мошенничества, трижды скатывался по лестнице со второго этажа и напоследок получил по харе от распорядителя фуршета.

Под утро заслуженный «убойщик» пришел в себя на скамейке в каком-то парке.

Свежий ночной воздух оказал на майора вполне благостное действие и, очнувшись, он почувствовал себя более-менее нормально. Но при этом он совершенно не представлял, куда его занесло. Тогда Соловец медленно потопал по еле различимой в густом тумане тропинке, которая, если исходить из логики, рано или поздно должна была вывести его на центральную аллею или к воротам парка.

Внезапно позади майора послышались шаги, и в клочьях тумана он увидел голову белой лошади, меланхолично взирающей на сильно помятого питерского мента.

— Здравствуйте, — мужским голосом сказала белая лошадь.

— Э-э-э, здравствуйте, — ответил Соловец, лихорадочно припоминая свой личный опыт прихода белой горячки и наиболее частые преследующие людей в погонах галлюцинации, список которых был им выписан из методического пособия для врачей «скорой помощи».

— Вы откуда будете? — вежливо поинтересовалась белая лошадь.

— И-и-з П-питера, — задрожал майор, нащупывая в кармане сигареты, зажигалку и все остальные предметы, обычно просимые по ночам в безлюдных местах и служащие прелюдией к основной части действа, когда жертву весело пинают ногами.

— А вы, случайно, не пьяный? — усомнилась лошадь и фыркнула.

— Да ни в одном глазу! — храбро соврал Соловец и яростно поморгал, надеясь, что животное исчезнет.

— Тогда извините, — как ни в чем не бывало заявила никуда не пропавшая лошадь. — А вы знаете, куда идти?

— Конечно, знаю, — обречено сказал майор.

— Я могу вас подвезти, — предложила лошадь.

— Нет, не надо, — с достоинством ответил Соловец, но потом сообразил, что его слова звучат не очень-то вежливо и могут обидеть умное животное, и добавил: — Если что, я такси поймаю…

— Но вы точно не пьяный? — переспросила лошадь.

— Совершенно. — Майор положил руку на сердце. — Чтоб мне не сойти с этого места.

— Ну, хорошо… Тогда, до свидания, молодой человек. — Лошадь кивнула головой и медленно растворилась в тумане.

— До свидания, белая лошадь! — с облегчением крикнул Соловец.

Ответом ему был дружный хохот патруля конной милиции, дежурившего той ночью в парке…

* * *

Соловец припомнил этот случай в связи с тем, что место проведения операции «Был труп — нет трупа» оказалось затянуто таким же густым туманом, что и минский парк два с половиной года назад.

Нетвердо держащийся на ногах Плахов потряс зажатой в руке огромной ракетницей, конфискованной инспектором по делам подростков лейтенантом Волковым у десятилетнего пацана.

— Эх, надо было еще кого-нибудь с собой взять… Ни черта ж не видно!

— Взяли бы, — недовольно рыкнул майор, поддерживая старлея под локоть, — только вот наши друзья совсем оборзели. Ушли в два часа дня, и с концами. Завтра я им устрою…

— Может, случилось что? — Казанцев свернул шарф и засунул его в карман плаща.

— Ага, случилось! — Реплики Соловца источали змеиный яд. — Нашли ящик с водкой, вот что случилось…

— Тогда в отдел бы принесли. — Капитан был лучшего мнения о Ларине и Дукалисе, чем его непосредственный начальник. — Андрюха и Толян не жадные…

— Васек тоже мужик свойский, — подтвердил Плахов. — Он самогонку тестеву каждый раз из дома таскает… Тесть его бьет, а он всё равно тащит.

Суровый, но справедливый Соловец вынужден был согласиться, что по части дележки алкоголя с друзьями все трое пропавших оперов могут служить примером для окружающих. Хотя и не всегда.

Казанова подбросил на руке подобранный минуту назад обломок кирпича, примерился и метнул вверх.

Бухнула взорвавшаяся лампа уличного фонаря, и тридцать метров пространства вокруг столба погрузились во мрак.

— Нормалёк. — Соловец остановил капитана, и так уже перебившего на пути к дому, где лежало тело убитого, с десяток ламп. — Хватит… Давай пройдемся до угла и начнем.

— Пошли, — закивал Плахов и троица «убойщиков» не спеша потопала к невидимой для обычных бесксивных граждан границе района.

* * *

Бац!

Крепко сжатый кулак неизвестного с такой силой врезал Мартышкину в челюсть, что у Сысоя даже вылетели из ушей серные пробки.

Тело стажера отбросило назад, и младший лейтенант башкой открыл дверь на улицу.

Бам-м-м!!!

Распахнувшаяся металлическая дверь содрогнулась, стукнувшись о стену.

Над поверженным и потерявшим сознание Сысоем склонились двое.

Один из них, похоже, был близким родственником орангутана и имел на физиономии вертикальный шрам, как от удара саблей. Лицо второго было более интеллигентным и излучало неподдельное изумление.

— Не тот, — вздохнул орангутаноподобный.

— А зачем ты тогда его бил? — осведомился молодой парень с тонкими чертами лица.

— Ну так, блин, Диня…, — стушевался бугай, — я думал, некому больше…

— Здесь еще шестьдесят квартир, — нравоучительно произнес интеллигентный. — В каждой в среднем по два-три человека. Итого — минимум сто пятьдесят жильцов…

— Это много, — Верзила погладил пудовый кулак.

— Ага, — ехидно заметил его собеседник. — Колотить — не переколотить…

— Диня, дык кто ж знал, блин, — огорчилось лицо со шрамом. — Нормальные люди давно дома сидят.

— А этот — не нормальный, — Быстрые руки ощупали одежду стажера и извлекли на свет Божий краснокожее удостоверение. — Гордись, Стоматолог, опять мента положил.

— Я не специально… Диня, ну откуда мне было знать, что он мент?

— Угу… «Герр доктор, в газетах сообщают, что прошлой ночью в городском парке лось напал на еврея…». «Хм-м… Интересно, а как лось понял, что это был еврей?», — съязвил Денис Рыбаков. — Уходить надо. Мусора поодиночке обычно не ходят, только стаями. Придется нашего клиента в следующий раз подловить.

— А с этим что делать? — спросил Стоматолог.

— Пусть лежит, — решил Денис, спрятал удостоверение Мартышкина себе в карман, за ноги втащил тело стажера в парадное, спрыснул недвижимого младшего лейтенанта пахучим ликером «Амаретто» из приготовленной заранее плоской фляжки и поманил верзилу к лифту.

Спустя четыре минуты из соседнего подъезда вышли два человека, один из которых был на две головы выше другого и раза в три шире в плечах, сели в припаркованный неподалеку оранжевый внедорожник «шевроле субурбан» и скрылись в темноте позднего декабрьского вечера.

А еще через четверть часа тело младшего лейтенанта было погружено тремя ругающимися сержантами в «хмелеуборочную», вызванную неизвестным абонентом из телефона-автомата у ближайшей к месту происшествия станции метро.

* * *

— Тс-с-с! — Соловец прижал палец к губам и выразительно посмотрел на беспечного Казанову.

— Чего «тс-с-с»? — не понял капитан. — Тут же нет никого…

Оперативники из «убойного» отдела откинули пыльную дерюгу и теперь взирали на успевший окоченеть труп. Ноги у мертвого тела были широко расставлены.

— Тьфу, мать их! — в сердцах сплюнул майор.

— Чью мать? — нахмурился капитан, не любивший, когда при нем вспоминают чьих-либо родственников.

— Пэпээсников, будь они неладны. — Соловец попытался сдвинуть покойнику ноги, но они не поддавались. — Имбецилы деревенские… Как мы теперь это теперь поволочем?

— Поставим тело вертикально, возьмемся с двух сторон, — предложил сообразительный и опытный Казанцев, — и топ-топ, переставляя ноги, вперед и с песней… Так даже лучше. Со стороны если смотреть, так он, типа, сам идет. А мы, типа, помогаем гражданину дойти до дома…

— Думаешь? — Майор сдвинул шапку на затылок.

— Не забыл, как мы строительные козлы со второго этажа по лестнице спускали? Тот же способ…, — Казанцев тактично не упомянул о том, что при преодолении седьмой ступеньки, если считать с момента начала движения, козлы вырвались из рук Ларина и Волкова, и самостоятельно спустились вниз, передавив по пути тринадцать посетителей РУВД и пятерых милиционеров различного должностного достоинства — от командированного из солнечной Махачкалы ефрейтора Мусоробекова до начальника дежурной части майора Чердынцева, выбежавшего на шум из своего закутка.

— А верно! — Начальник «убойного» отдела вспомнил давешний случай. — Тогда поднимаем, что ли?

Казанова подхватил одеревеневшее тело под правую руку, Соловец под левую, и вместе они поставили труп на ноги.

— Тяжелый, — посетовал давно не посещавший занятия по физподготовке капитан.

Первые двадцать шагов до выхода из парадного оперативники преодолели довольно легко, но в дверях начались проблемы. Труп никак не хотел пролезать в узкий проем, поэтому его пришлось пропихивать боком.

Казанова принимал тело с улицы, Соловец толкал изнутри парадного.

В какой-то момент капитан не удержал покойника, поскользнулся и очутился под навалившимися на него восемьюдесятью килограммами мертвого веса. Соловец продолжал активно толкать, не обращая внимания на неразборчивое мычание Казанцева, и в результате окончательно заклинил тело в дверях, а расставленные ноги только ухудшили ситуацию.

Капитан с трудом выбрался из-под торчащего под углом в тридцать градусов трупа, и недовольно уставился на содеянное.

В проеме показалось раскрасневшееся лицо Соловца.

— Чего встал? Тяни!

— Куда тянуть? — Казанова дернул покойника за сведенную от трупного окоченения руку. — Не видишь — вошел, как родной. Надо вторую створку открывать… А защелка с твоей стороны.

— Сейчас, — Майор поковырял пальцами проржавевший стопор, достал штатный ПМ и зацепил мушкой металлическую полоску с дырочками.

Рывок — и вторая створка двери открылась.

Обретший свободу труп рухнул на тротуар, скользнул по наледи к краю дороги и уперся головой в основание фонарного столба.

— Опа! — В голову Казанцеву пришла светлая мысль. — А чо мы его под ручки вести будем? Давай по льду дотолкаем и всё… Плащик на нем полиэтиленовый, хорошо скользит.

Соловец огляделся по сторонам и махнул рукой.

— Ладно. Только осторожно… Но на углу все-таки поднимем. А то перед Игоряном неудобно.

— Договорились.

До угла, откуда начиналась территория чужого райотдела, оперативники добирались минут пятнадцать.

Операция «переброска» завершилась немного не так, как рассчитывали Соловец с Казанцевым.

И все по вине неопытного Плахова, вопреки распоряжению старших по званию покинувшего определенный ему пост.

Он изрядно промерз на продуваемом всеми ветрами перекрестке и отошел на несколько шагов под защиту стены дома. Когда к нему под ноги приехал хладный труп, то от испуга Плахов инстинктивно нажал на спуск, направив дуло ракетницы на скользящую по льду темную массу, и ослепительный бело-розовый шар магниевого заряда впечатался прямо в грудь покойника.

Последствия выстрела из сорокамиллиметровой ракетницы на близком расстоянии ужасны.

Разбрасывающий искры сгусток из горящей смеси порошков магния, алюминия и окрашивающих пламя в розовый цвет присадок прилип к плащику, прожег полиэтилен и рубашку, и зашипел, ввинчиваясь под ребра хладного потерпевшего.

Плахов решил, что убил случайного прохожего, поскользнувшегося в метре от него, и рухнул без сознания.

Вылетевшие из тумана Соловец с Казанцевым в недоумении остановились.

Они видели вспышку, слышали хлопок выстрела, но подумали, что их коллега таким образом салютует по поводу успешной доставки трупа на место переправы.

— Упс, — сказал Казанова, оглядывая открывшуюся взгляду сюрреалистическую картинку. — Теперь это труп соседнего района. Всё?

— Нет, не всё, — Соловец покрутил головой. — Тащим трупер на ту сторону улицы, кладем у парадняка, потом берем Игоряна и дёру…

ГЛАВА 7
СТРАДАНИЯ БИЗНЕСМЕНА ПУДРИКА

Утро в РУВД началось с грандиозного разноса, устроенного подполковником Петренко начальнику «убойного» отдела майору Соловцу.

Раздражение Николая Александровича было вполне объяснимым.

Во-первых, вышедшие «перекусить» накануне днем Ларин, Дукалис и Рогов так и не вернулись ни на службу, ни вечером домой.

По крайней мере, Рогов точно не явился в лоно семьи, по поводу чего Мухомору уже звонил вечно пьяный Васин тесть и матерно ругался.

Дукалис с Лариным были людьми одинокими, так что проверить, дома они или нет, можно было только по телефону. Но телефоны не отвечали.

У Ларина, к тому же, линия была отключена корыстолюбивыми сотрудниками районной АТС, ибо капитан месяц назад в тоске и печали по поводу ухода от него очередной девушки решил позвонить в службу «секс по телефону», но через пять минут разговора, убаюканный мягким голосом «мулатки с восьмым номером бюста», бывшей на самом деле пожилой и сухопарой учительницей пения, заснул и прохрючил восемь часов, так и не положив трубку. Пришедший счет на триста с лишним долларов Андрей оплачивать отказался, и телефон ему вырубили.

Не явилась в управление эта троица и наутро, зависнув неизвестно где.

Во-вторых, как только Мухомор пришел на работу, ему позвонили из вытрезвителя одного из окраинных районов и поинтересовались, стажируется ли в его РУВД некий Сысой Бедросович Мартышкин, привезенный в полночь экипажем «хмелеуборочной» в состоянии полной отключки.

В-третьих, не успел Петренко отойти после сообщения о доставке младшего лейтенанта в заведение с холодными душами и жесткими койками, как с ним связался начальник управления соседнего района и принялся визгливо орать, что «такой подставы» он не ожидал, что подчиненные Петренко совершенно потеряли все представления о ментовских чести и порядочности, и что с этого момента Мухомору объявляется натуральная война. Подполковник попытался выяснить, с чем связан утренний крик коллеги, но получил в ответ лишь «крысу в погонах» и угрозы завалить подведомственную Николаю Александровичу территорию «бесхозными трупами».

Финальным аккордом хмурого утра стал визит проверяющего из ГУВД, явившегося на час раньше намеченного срока и доведенного до истерики увиденной им надписью над окошечком в каморку Чердынцева, которая гласила: «Дяжюрний». Надпись была исполнена алой краской одним из задержанных, мелким торговцем анашой, которого за помощь в оформлении свежевставленного стекла отпустили домой. Увлекавшийся исключительно собственным товаром и полными белыми женщинами азербайджанец написал слово «дежурный» в соответствии с полученными им в школе небольшого высокогорного аула знаниями грамматики русского языка, а никому из милиционеров не пришло в голову проверить написанное…

— Я мечтаю о том времени, когда выйду на пенсию! — орал озверевший Петренко на потупившего взор Соловца. — Буду сидеть на лавочке с другими пенсионерами, играть в шахматы и на заявления о том, что «все менты — козлы», только кивать головой и соглашаться! Ты мне скажи, где эти бандиты?! Где Ларин, Дукалис и Рогов?! Опять пьют?! Если пьют, то почему не на работе?! Они же всегда в кабинете нажираются! Куда они делись, я тебя спрашиваю?!

— Я…— начал майор.

— Молчать, когда с тобой начальник разговаривает! — Мухомор врезал кулаком по столу. — И не смотри на меня сквозь зубы! Думаешь, я не знаю, что ты там себе думаешь?! Думаешь, поору-поору и успокоюсь?! Не выйдет! — Подполковник сунул под нос Соловцу фигуру из трех пальцев. — Это видел?! Да они у меня будут теперь месяцами с работы не вылезать! И водки с этой минуты ни грамма! Я заставлю вас всех закодироваться! А стажер?!

— Что стажер? — не понял начальник «убойного» отдела.

— Мне звонили из вытрезвителя! — продолжал бушевать Петренко. — Понимаешь?! Из вы-трез-ви-те-ля!!! Сотрудник милиции попал в вытрезвитель! Из моего отдела! Это же ЧП! — Подполковник немного слукавил. Сотрудники МВД обладали всеми конституционными правами граждан России, включая и право быть доставленными в вытрезвитель, что чрезвычайным происшествием не считалось по причине перманентности таковых. — Человека послали к нам на стажировку, и через две недели он уже всё! Законченный алкаш!

— Мартышкин же не пьет, — вставил словечко удивленный Соловец.

— Не пьет?! — Мухомор даже подскочил в кресле. — Это называется «не пьет»?!

— Но…, — Майор хотел сказать, что Сысой употреблял, самое большее, бутылочку пивка в день, что в оперском, да и в любом другом мужском коллективе в расчет не принимается.

— Молчать!!! — От начальственного рева зазвенели подвески на люстре. — Поедешь и заберешь своего «непьющего»! Ясно?! Сам! Лично! Без ансамбля!

— Слушаюсь. — Соловец тихонько икнул.

— И вот еще что. — Петренко снизил уровень звука. — Мне звонили от соседей… Вы там вчера ничего?

— В смысле? — Майор изобразил на лице сильное удивление.

— Ну… В смысле… Не напортачили?..

— Даже близко не подходили, — звенящим от искренности голосом ответил Соловец.

— Может, эти три придурка во главе с Лариным? — вслух начал размышлять Мухомор. — Нахрюкались, как свиньи, и начудили? Хотя вряд ли… Что им у соседей делать?.. Вот если б у белошвеек в общежитии что-нибудь произошло, тогда б я точно на них подумал… А так… Ладно, езжай за стажером. Я сам разберусь, — подполковник подвинул к себе толстый справочник с телефонами и принялся сосредоточенно его листать, — иди.

Соловец, подобострастно пятясь, вышел из кабинета начальника РУВД и только в коридоре позволил себе облегченно вздохнуть.

* * *

Дукалиса и Рогова, клятвенно пообещавших больше не бузить, развязали и допустили к завтраку в общую столовую в конце больничного коридора. Ларину картофельное пюре и компот из сухофруктов отнесли в палату, ибо он пребывал в состоянии легкой заторможенности и ходить отказывался.

И всё потому, что Андрею всю ночь снился один и тот же кошмар — словно его по совокупности должностных нарушений отправили не в отставку, а прямиком в немецкий концлагерь, и там вокруг него устроили хоровод охранники-гестаповцы, весело распевающие "А он такой, наш новый юде[26], просто чумовой…". Рядом стояла походная виселица, на которой капитана пообещали вздернуть, если тот не сознается в уничтожении каких-то важных следственных документов, связанных с расследованием убийства Джона Кеннеди.

Андрей пытался объяснить гестаповцам, что в тот год, когда в Далласе хлопнули американского президента, он ходил только в младшую группу детского сада, а материалов уголовного дела в глаза не видел, в комиссию Уоррена[27] не входил, Ли Харви Освальда не допрашивал, а Джека Руби не подзуживал[28].

Опер и в Америке-то никогда не бывал.

Он вообще, если честно, из Питера выезжал всего три раза в жизни — в Псков и в Москву по служебной необходимости, и в Иваново, где пытался найти себе невесту, но куда не доехал, отстав от поезда и забухав на каком-то забытом Богом полустанке в полусотне километров от Витебского вокзала.

Однако лагерные нацисты к словам капитана не прислушивались, долдонили одно и то же, тем самым сильно смахивая на знакомых Андрею дознавателей из его родного РУВД, и с намеком вертели перед лицом оперативника намыленной веревкой.

Под утро Ларин вспотел, описался и начал бояться открыть глаза, чтобы сон не стал явью.

Ел он также с плотно зажмуренными веками…

Только милиционеры склонились над своими тарелками, как им на стол грохнулся алюминевый поднос и на свободное место опустился «Павел Первый».

— Ты хочешь элитарную женщину? — очкарик в упор посмотрел на Дукалиса.

— Да! — радостно возопил оперативник, которому давно уже не предлагали не только элитарных, но даже резиновых женщин.

— Я тоже хочу, — печально сказал пациент с растроением личности…

* * *

История взлета и падения бизнесмена Алехандро Боруховича Пудрова, владельца сетевого «брачного холдинга для элитарных женщин» под непритязательным наименованием «Рашн супер-гёрлз», была довольно обычна.

Ступить на зыбкую ниву коммерции в такой области, как знакомства, его сподвигли собственные психологические комплексы, мучавшие маленького Алехандро с детства.

Пудрова, или иначе — Пудрика, как его называли все, кому не лень, не любил никто.

В младших классах с трудом оконченной им средней школы над Алехандро издевались из-за данного ему родителями дурацкого имени и тупости, в старших — лупили за тягу к доносам. От армии, одна мысль о которой ввергала его в ужас, Пудрик откосил, купив у знакомого проктолога справку о том, что он «голубой», и вынужден был доказать сие нетрадиционно-ориентированному врачу на практике. Но, как говорят в народе — «один раз — не… сами понимаете, кто» — так что Алехандро пережил и эту малоприятную веху своей биографии.

В институте легкой промышленности будущий коммерсант проучился три с половиной семестра и с позором был выгнан за попытку растления малолеток из ПТУ, проходивших практику на том же предприятии, где стажировалась группа Пудрова.

Девушки низкорослого, тощего и редко мывшегося Алехандро не любили.

Помыкавшись пару лет без работы и продав из дома всё, что еще представляло хоть какую-нибудь ценность, включая осветительные приборы, унитаз с бачком и газовую плиту, Пудров, как-то раз сидя со спущенными штанами над горловиной фановой трубы в собственном клозете и стараясь не промахнуться, случайно прочел на приготовленном к использованию обрывке газеты объявление службы знакомств и понял, что это его призвание.

По крайней мере, решил Пудрик, можно будет на халяву спать с клиентками…

Через неделю Алехандро заложил квартиру, на вырученные деньги арендовал обшарпанный однокомнатный офис, купил три подержанных компьютера и пакет интернет-карт, зарегистрировал в сети свой собственный «холдинг» и оплатил объявления в печатных СМИ.

Первое время клиентура у него была.

Правда, состояла она преимущественно из страшненьких и амбициозных девиц, почитавших себя записными красавицами и требовавших от Пудрика немедленного знакомства с американскими миллионерами, и из сильно пьющих мужичков, искавших себе бабу, у которой всегда можно стрельнуть на бутылку. Попадались, разумеется, и нормальные люди, но их было меньшинство, и прибыли от них не наблюдалось.

Отдаваться за бесплатно «великому и ужасному» владельцу «холдинга» девицы тоже не хотели, так что Алехандро приходилось привычно мастурбировать на кухоньке своего офиса, склонившись над фотографиями размещенных на его сайте искательниц богатых мужей.

Потом поток клиентов иссяк…

Когда подошел срок возвращать залог за квартиру, а заемщик так и не проявился, Пудрова навестили нелюбезные братаны из службы безопасности банка и для просветления мозгов дали пару раз по репе. Это было их ошибкой, ибо голова у Алехандро никогда крепостью не отличалась и физическое воздействие инициировало процесс «слёта с катушек».

Глава «Рашн супер-гёрлз» отлежался на кухне, затем ринулся к компьютеру, скачал с сайтов своих конкурентов фотографии всех более-менее симпатичных девушек и разместил их на страничке «холдинга», зачем-то окрестив их собственными «наложницами» и объявив «аукцион», на который должны были быть выставлены телефоны девушек и их домашние адреса. Стоимость одного телефона, по замыслу пикировавшего в пучину безумия Алехандро, не могла быть ниже ста тысяч рублей.

Конкуренты обалдели от подобного авангардизма и предложили Пудрику не маяться дурью, а немедленно восстановить статус-кво.

Гордый Алехандро Борухович ответил отказом и в течении следующих суток его поколотили целых двадцать шесть раз — как «крыши» других брачных агентств, так и родственники «наложниц». На один день офис Пудрика стал чуть ли не самым посещаемым местом в городе после общественных туалетов и приемной представителя Президента по Северо-западному региону гражданина Чаплина. Не успевала захлопнуться дверь за уходящими «правильными пацанами», как в разгромленное помещение, арендуемое «Супер рашн-гёрлз», залетали трое-четверо матюгающихся пролетариев с монтировками. Выходили пролетарии — забегали братки с бейсбольными битами. И так по кругу, пока окровавленного «бизнесмена» не увезла карета «Скорой помощи», вызванная жильцами дома, озверевшими от истошных криков и грохота падающей мебели в офисе «холдинга».

Многочисленные удары по голове, перенесенные Пудриком за весьма короткий период времени, расчленили его сознание на три почти равноценные части — в одной своей ипостаси он был владельцем «суперэлитного» агентства знакомств, годовой оборот которого составлял пять с половиной миллионов долларов, в другой — председателем совета директоров «Газпрома», в третьей — флагманом российского флота, атомным авианесущим крейсером «Павел Первый» с водоизмещением в шестьдесят пять тысяч тонн.

Поведав сие дежурному травматологу, Алехандро Борухович был тут же направлен в лечебницу на Пряжке, где усердно принялся склонять медперсонал и больных записываться в клиенты «Супер рашн-гёрлз». Разумеется, в перерывах между торговлей газом и патрулированием просторов Мирового океана, уместившихся всего на трехстах квадратных метрах второго этажа психбольницы на Пряжке…

* * *

Пудрик попробовал пюре, сморщился и отложил в сторону ложку.

Лицо его перекосилось и он зашептал:

— Ненавижу «Аврору»…

— А чё? — не понял Дукалис. — Крейсер как крейсер. Символ революции…

— Они утопили мой флагманский катер! — Алехандро начал наливаться злобой. — Мой маленький, аккуратненький флагманский катер «Элитная незнакомка»! Они утопили его из орудия главного калибра! Ба-бах — и нету «Незнакомки»! Цинично, прямой наводкой!

— Какой водкой? — встрепенулся задумавшийся о своей нелегкой судьбе Рогов.

— Суки! Волки позорные! Талмудисты и начетчики! — Пудрик вскочил, отшвырнув стул. — Но ничего! Я им еще устрою!! Я им еще покажу Цусиму!!!

В дверном проеме появилась квадратная фигура амбала-санитара по кличке "Йети[29]", разматывающего на ходу рукава смирительной рубашки.

* * *

— Мужиков прикрыть надо, — констатировал озабоченный сохранением реноме друзей-оперативников Казанова, выслушав рассказ Соловца об угрозах Петренко.

Трезво-молчаливый Плахов согласно кивнул.

— Надо-то надо. Но как?

Казанцев кивнул на сейф, где, как он точно знал, стояла пол-литра «Столичной».

— Может, Георгич, для легкости мысли?..

— Для легкости мысли могу дать лизнуть марочки, — Соловец намекнул на хранящиеся в том же сейфе вещдоки по делу об убийстве торговца ЛСД, представлявшие собой два конверта с блоками марок, украшенных серпами и молотами. Один раз Казанова уже зажевал марочку, после чего ему сутки мерещились болонки размером с трехэтажный дом, голый Петренко с бюстом шестого размера, в черных чулках и блондинистом парике, и бегающие по столу слоники высотой со спичечный коробок, которых он пытался прихлопнуть рукояткой табельного пистолета.

Капитан обиженно засопел.

— Так. — Майор набросил на плечи куртку и двинулся на выход. — Я — за Мартышкиным, а вы тут думайте…

Казанова присел на подоконник и проследил, как Соловец забрался на переднее сиденье тарахтящего УАЗика. Когда бело-синий «козел» скрылся за поворотом, капитан достал из кармана отвертку, поковырял замок сейфа, распахнул тяжелую дверцу и выставил на стол бодрящий напиток.

— Ну, что, по граммульке? — Казанцев подмигнул Плахову.

— Грех отказываться, — согласился старший лейтенант.

* * *

В целях повышения уровня культуры обслуживания и оправдания расценок за оказываемые услуги, в вытрезвителе номер семнадцать каждое утро проводились часовые лекции для проспавшегося контингента.

Темы лекций были самые разнообразные.

Алкоголикам рассказывали и о структуре галактик, и о нюансах клонирования, и о методах использования пластиковой посуды при строительстве пригородных домов, и о выращивании чая в предгорьях Тибета, и о многом, многом другом.

В то утро, когда за Мартышкиным отправился майор Соловец, в вытрезвителе говорили о дятлах.

— Дятел оборудован клювом, — с места в карьер начал лектор, оглядывая сине-зеленые лица слушателей. — Клюв у дятла казенный. Он долбит. Если дятел не долбит, то он либо спит, либо умер. Не долбить дятел не может. Потому что клюв всегда перевешивает. Когда дятел долбит, то в лесу раздается… Если громко — то, значит, дятел хороший. Если негромко — плохой, негодный дятел… Дятел может скакать с ветки на ветку так же ловко, как матрос с брамселя на бушприт.

Лектор снял очки, протер, надел и окинул зал гордым взглядом:

— Умело брошенный дятел пролетает не менее тридцати метров, втыкается по пояс и висит два часа. Мнение по любому поводу у дятлов всегда отрицательное… Сильный дятел может долбить за двоих. Гигантский дятел, в природе, увы, не встречающийся, может задолбать небольшого слона. Синхронные дятлы водятся только в Австралии и работают парами, звеньями и так далее, вплоть до полка… День рождения дятлов — пятница. Переносимая дятлом доза — триста децибелов, либо сто сорок рентген, либо семьсот двадцать вольт, либо четыре пинка кирзовым сапогом… Дятел-самец, выполненный из железобетона в масштабе один к тридцати двум, является наилучшим памятником тестю. Пятьсот дятлов, склеенные встык в виде сплошной панели, представляют собой роскошное зрелище…

Лектор отпил воды из стакана и продолжил с еще большим воодушевлением:

— Итальянский храмовый дятел является единственной в мире жующей птицей, а его самка, согласно поверью, способна высовываться из дупла на три четверти… А вот испанский дятел, к примеру, отличается от обычного температурой тела и работоспособностью… Подземные дятлы долбят в полной темноте, с закрытыми глазами, по памяти. Их предками были упавшие в колодец подбитые дятлы… Отдельного вида бешеных дятлов не существует, однако количество таковых в любой популяции — тридцать семь процентов. Розовый поющий дятел, как и его пляшущая разновидность, встречается в основном в местах скопления алкоголиков. — Специалист по дятлам воздел вверх правую руку, словно истинный ариец при виде любимого фюрера. — Почти все городские дятлы — одноразовые, с пластиковыми клювами размером три на десять сантиметров и изменяемой геометрией крыла…

* * *

Под висевшим в коридоре напротив кабинета начальника ОУРа рекламным плакатом с текстом «Суперакция! Собери десять крышек с канализационных колодцев и получи по роже от работников „Ленводоканала“!» Плахов немного притормозил, в результате чего ему в спину впечатался Казанова, не удержался на заплетающихся ногах и упал.

— Я знаю, как мы обдурим Петренко. — зловещим шепотом сказал Плахов, не обращая внимания на барахтавшегося на полу капитана Казанцева.

* * *

— Промышленный пневматический дятел до сих пор вызывает споры среди орнитологов. — лектор перешел ко второй части своего выступления. — В частности, подвергается сомнению его способность к воспроизводству, хотя в Кузбассе так называемые «отбойные» дятлы сидят в огромных количествах на всех деревьях и даже пользуются некоторыми гражданскими правами наряду с шахтерами… Основной пищей дятлов всех видов является размоченная слюнями древесная долбанина. Описаны также случаи нападения дятлов на мешки с сахаром и фруктовые пироги… Друг другом дятлы, как правило, брезгуют. Случаи конфликтов дятлов с людьми редки, однако в Поволжье следует опасаться так называемого «темечкового» дятла, жертвами которого становятся пожилые люди, пренебрегающие панамой. Скорость полета такого дятла — больше тридцати метров в секунду, он наводится на солнечный блик, не боится воплей и всегда доводит дело до конца. Полная противоположность ему — безмятежный пуховый дятел, живущий, как правило, в зарослях ландышей и незабудок. Он, в сущности, не является птицей, так как проводит всю жизнь сидя, из-за чего его крылья срослись, образовав пальто, а клюв имеет только нижнюю половину. Кормится подаяниями… Выраженной иерархии среди дятлов не наблюдается, хотя крупный дятел запросто может издолбить мелкого. В случае внешней угрозы колония дятлов не изученным пока образом выделяет из себя начальника, — лектор посмотрел на сидящего с полуоткрытым ртом заместителя начальника вытрезвителя, на погонах которого сияла одна звезда между двух просветов, — обычно… м-м-м… майора и обороняется под его руководством. После отражения угрозы такой дятел становится пингвином и покидает колонию.

Докладчик пошелестел листами с текстом, нахмурился, почесал пятерней в затылке и решил, что лекцию надо заканчивать:

— Срок полного созревания дятла в яйце — две недели с момента удара яйца об дно дупла. Маленький дятел сидит тихо и жрет все, что ему подают. Основная ошибка дятлов — так называемый «внутридупловый перекорм», из-за которого гибнут многие, так и не сумевшие выбраться наружу молодые птицы. Ручной дятел — явление столь же редкое, как и ножной, потому что приручить дятла можно только тремя ныне забытыми старинными словами. Домашний дятел хранится завернутым в мягкую портяночную материю и при бережном обращении не просыпается. В древности на Руси дятлы служили в княжеских банях ходячими вешалками для белья. Толченые, сушеные и квашеные дятлы украшали любое застолье, а редкостный по красоте двуглавый дятел послужил прототипом нашего нынешнего герба… И последнее. Если на каком-нибудь карнавале вы оденетесь дятлом — вас ждут слава, успех и большая удача в любви… В качестве развивающих пособий, если вас заинтересовала тема дятлов, могу предложить имеющиеся в библиотеке Академии Наук книги — "Майне кляйн[30] гвоздила" и «Клюв — это не только оружие, но и инструмент предварительных ласк», выпущенные при поддержке орнитологического общества города Биробиджана…

Алкоголики вяло зааплодировали.

* * *

— Всё в порядке, мальчики? — спросила дородная медсестра, когда плюющегося во все стороны спеленутого Пудрика унесли в комнату с обитыми матрацами стенами.

— Нормально, — Дукалис отставил пустую тарелку и схватил недоеденное «Павлом Первым» пюре. — У нас хуже бывало…

— Точно, — подтвердил Рогов, памятуя о том, как он в самом начале службы пошел с Лариным, Волковым и прапорщиком Ганелиным в разливочную, и какой разгром там учинила эта троица, когда их отказались угощать бесплатно.

Фельдшерица присела на освободившийся стул:

— Вы уж его строго не судите… Пудрик — он безобидный. Понтов много, а опасности никакой. Мы уже привыкли к нему. Поначалу-то он хорохорился, докторам угрожал, кричал, что личную жизнь им испортит… А потом сник как-то. Может, от серы. Или от электрошока…

— Мы не будем хорохориться. — пообещал Рогов, памятуя о сере.

— Вот и славно. — медсестра положила перед операми по розовой таблетке. — Примите лекарство — и отдыхайте. Телевизор можете посмотреть, в комнату игр сходить, туда новые кубики завезли…

— Мы лучше телевизор. — решил Дукалис, которому очень понравился подвешенный под потолок и забранный решеткой черно-белый «Горизонт». Особенно оперативник радовался, когда показывали интервью с госчиновниками, выступавшими словно из обезьянника.

Дукалис подумал, что ему то же самое надо сделать и у себя дома, однако вспомнил, что свой телевизор он пропил три года назад, денег на приобретение нового не было, и «убойщик» несколько погрустнел.

* * *

Сидящий в последнем ряду наркоман, по ошибке привезенный вместе с тремя гегемонами-бухариками из гостиницы «Крестьянин», где те громили ресторан на первом этаже, и втихаря выкуривший жирный косячок из мелко нарубленного сушеного сельдерея, принятого им за разновидность индийской конопли, встал со своего места и поднял руку.

— Да? — обрадовался лектор, ожидая вопроса по существу.

— Я сказку написал. Про зверей. Там про дятла тоже есть.

— Н-ну…, — стушевался лектор. — Давайте послушаем…

ГЛАВА 8
ПЛЕСНИТЕ ПОРТВЕШКА В ГРАНЁНЫЙ МРАК СТАКАНА…

Торчок пробрался к сцене, взобрался на трибуну и, раскачиваясь, словно китайский болванчик, принялся декламировать родившийся под влиянием сельдерея текст:

— "Зверская жизнь", сказка с моралью… Медведь был безобразным, косолапым и грязным животным. Однако добрее его не было никого во всем лесу. Hо звери замечали только его внешность, на что медведь жутко обижался, ловил их и жестоко избивал ногами. Поэтому звери его не любили. Хотя он был очень добрым… И веселым… Он любил задорные шутки. За эти шутки звери его скоро жутко возненавидели и били. Да, трудно быть на свете добрым и веселым… Волк был тоже безобразным и грязным. И еще он был очень злым и жестоким. Hо звери не испытывали к нему ненависти и не били. Потому что волк умер еще в раннем детстве. Потому что медведь родился раньше волка. Да, хорошо, когда добро побеждает зло… Заяц тоже был злым и жестоким. И грязным. И еще он был трусливым. Гадостей заяц никому никогда не делал. Потому, что боялся. Hо его все равно били. Потому, что зло всегда должно быть наказано… И дятел тоже был злым и жестоким…

При слове «дятел» лектор напрягся.

— Он не бил зверей, потому, что у него не было рук. Поэтому он вымещал свою злость на деревьях. Его не били. Потому что не могли дотянуться. Однажды его придавило насмерть упавшее дерево. Поговаривали, что оно отомстило. После этого звери целый месяц боялись мочиться на деревья. Они мочились на зайца. Заяц простудился и умер. Всем было ясно, что во всем был виноват дятел. Hо его не тронули. Поскольку не смогли выковырять из-под упавшего дерева. Да, зло иногда остается безнаказанным… Крот был маленьким и слепым. Он не был злым. Он просто хорошо делал свое дело. Это он подкопал дерево, которое упало на дятла. Об этом никто не узнал, и поэтому его не избили. Его вообще били редко. Чаще пугали. Hо его было очень трудно испугать, потому что он был слепой и не видел, что его пугают. Когда не удавалось испугать крота, звери очень огорчались. И били медведя. Потому, что им было очень обидно. Однажды медведь тоже захотел испугать крота. Hо крот не испугался. Потому что медведь его убил… Hечаянно… Просто медведь был очень неуклюжим. И звери его за это очень сильно избили. Даже несмотря на то, что медведь сказал, что пошутил. Плохо, когда твои шутки никто не понимает… Лиса была очень хитрой. Она могла запросто обхитрить кого угодно. Когда ей это удавалось, то ее не били. Hо иногда ей не везло. И ее били. Били всем лесом. И она уже не могла кого-нибудь обхитрить. Потому что очень трудно кого-нибудь обхитрить, когда тебя бьют… Однажды ее избили до смерти… Кабан был большой, сильный и страшный. Его все очень боялись. И поэтому его били только всем лесом. Или просто кидали в него камнями. Кабан этого очень не любил. И однажды ночью он спрятал все камни в лесу. За это его очень сильно избили. Больше кабан никогда не прятал камни. Воистину говорят — время собирать камни и время их не трогать никогда… Козел не был ни злым, ни добрым. Он был просто козел. Он часто козлил. И его боялись бить. И он своим козловством всех достал. И тогда его избили до смерти. Потому что иначе он бы умер от старости. Когда-нибудь… Когда козел умер, медведь сильно плакал. Потому что он втайне любил козла. Да, любовь зла, полюбишь и козла…

С задних рядов послышался чей-то придушенный вопль «А за козла ответишь!» и звуки нескольких тупых ударов.

Персонал вытрезвителя быстро пресекал потасовки между собравшимися.

Наркоман осекся, но тут же взял себя в руки:

— Ежик был маленький и колючий. Он кололся. Он не был злым, он кололся по своей природе. Из-за этого его били только в живот. Ежик этого не любил и стал бриться наголо. И тогда его стали бить как всех. Да, очень трудно быть не таким как все… Скунс был почти таким, как заяц. Hо только очень вонючим. Он плохо пах. Его били только в полиэтиленовом пакете. Тогда запах был не такой сильный. Однажды у скунса был день рождения. Он пригласил всех зверей, потому что был жадным и любил подарки. И звери подарили ему новый полиэтиленовый пакет. И сильно избили. До потери сознания. И скунс задохнулся в пакете. Так его и похоронили. В пакете. В очень дальнем лесу. Потому что мертвый скунс вонял еще сильнее… Потом пришли жители очень дальнего леса и всех сильно избили. Им не понравился запах мертвого скунса. Да, с соседями надо жить в мире… Хомяк был тоже очень жадным. И богатым. Если бы он делился своим богатством, его бы били не так сильно. Hо он был очень жадным. За это его били сильно. И ему все равно приходилось делиться. И он горько плакал. Да, богатые тоже плачут… Лев был царь зверей. Он правил лесом. Царей бить не положено. Это закон. Hо звери давно забили на закон… Звери били и льва. Hи за что. Потому, что так уж здесь повелось. Вот…

Мартышкин, уснувший под заунывный голос наркомана, с присвистом захрапел.

* * *

После того как водка была выпита, в бутылку залита вода в точном соответствии с объемом исчезнувшей жидкости и опера вывалились в коридор, приободрившемуся Плахову на ум пришла гениальная идея переодеться в яркую куртку капитана Ларина, сиротливо поджидающую своего хозяина на вешалке в углу, и побродить в таком виде по двору под окнами кабинета Петренко.

А Казанова должен был заглянуть типа «по делу» к подполковнику, «невзначай» выглянуть во двор и «увидеть» спешащего куда-то Ларина, о чем незамедлительно сообщить Мухомору, продемонстрировав тому живое «вещественное доказательство» путем совместного наблюдения из окна.

Благо Плахов был одного роста с пропавшим капитаном, рожа такая же испитая, и издалека их вполне можно было перепутать.

Сказано — сделано.

Наряженный в желто-синюю куртку старлей отправился во двор, а Казанова, пожевав кофейное зерно, лавровый лист и табак из «беломорины», дабы хоть как-то отбить запах «огненной воды», зашел к подполковнику.

Спектакль прошел на «ура».

Мухомор едва не выбил стекло, узрев наглого «Ларина», деловито пробежавшего из одного конца двора в другой, затем обратно, и так три раза.

— Вот, видите, товарищ подполковник? — Казанова приплясывал рядом с Петренко и старался дышать в сторону. — Никуда Андрюха не исчезал… Видать, с «глухарьком» возится. Ну, вы помните, месяц назад, когда бизнесмена замочили… И Васю дежурные видели, он утром забегал, — По пути в кабинет начальника РУВД капитан договорился за бутылку пива с дружбаном-сержантом, что тот подтвердит присутствие Рогова в восемь тридцать утра, за четверть часа до прихода Мухомора. — Так что всё путем.

— А что он туда-сюда мечется? — От беготни «Ларина» у подполковника зарябило в глазах.

— Греется, — нашелся Казанцев. — На улице такой дубак!

— Почему в отдел не заходит? — В голосе Петренко возникло подозрение.

— Видать, ждет кого-то. Он говорил, что у него тут поблизости «барабан» живет…

— А-а, работа с агентурой. — Мухомор успокоился. — Это правильно. В свое время у каждого сотрудника был целый штат агентов. Вот, например, у меня…— Подполковник осекся и закашлялся. — Всё, иди, работай…

— Есть, Николай Александрович! — Казанова молодцевато выпятил впалую грудь, развернулся и строевым шагом покинул кабинет начальства.

А Петренко грустно покачал головой.

Потому что тот единственный раз, когда ему, тогда еще никакому не подполковнику, а обыкновенному старшему лейтенанту удалось завербовать агента, обернулся великим конфузом.

Ибо сексот оказался педиком, влюбленным в молодого старлея Колю, о чем радостно поведал в первом же донесении, направленном непосредственно на имя тогдашнего начальника РУВД и озвученном на общем собрании трудового коллектива. Несостоявшийся «ценный агент» с гордо поднятой головой уехал на четыре года валить лес в Сибирь[31], так и не дождавшись в камере СИЗО[32] визита своего «пассия», а Петренко зарекся проводить какие-либо вербовки и переключился на административную работу.

* * *

«Поспешишь — людей насмешишь», — думал Соловец, глядя на неподвижное тело маленькой девочки, которое спасатели в оранжевых светоотражающих жилетах и бордовых касках извлекали из-под огромного колеса самосвала.

Путь от РУВД до вытрезвителя занял почти два часа.

И всё из-за сильнейшего гололеда, такого полезного прошлым вечером, когда майор и двое его подчиненных переправляли труп неизвестного на территорию соседей, и такого раздражающего сегодня.

Около сорока минут УАЗик простоял в пробке, образовавшейся по причине препирательств толстого усатого гаишника и водителя остановленного инспектором спецавтомобиля городской коммунальной службы.

— Я в двадцатый раз спрашиваю, — гаишник орал так, что его вопли были слышны в радиусе пятидесяти метров, — что у вас из машины сыплется?!

— А я тебе в двадцатый раз отвечаю! — рычал водитель в распахнутом на груди заячьем тулупе, под которым виднелось туго обтянутое теплой тельняшкой с начесом пивное брюхо вместимостью эдак литров на пятнадцать-двадцать. — Зима!!! Гололед!!! Посыпаю!!!

«Ничего, — Майор выбросил в окно хабарик и с удовольствием вспомнил удачно проведенное мероприятие. — Может, кому-то этот лед тоже поможет…»

* * *

Мартышкина Соловцу выдали без проблем.

Начальник ОУРа для порядка немного поорал на посеявшего удостоверение стажера, затем сменил гнев на милость и попытался узнать, каким это образом трезвого Сысоя занесло на коечку вытрезвителя. Младший лейтенант, не получивший даже сотрясения мозга после удара пудового кулака в челюсть, что-то невнятно мычал, ибо последним фактом, запечатленным в его памяти, была поездка из офиса издательства «Фагот-пресс» в неизвестном направлении.

Маршрут и цель поездки были напрочь выбиты из головы Мартышкина.

Майор согласился со стонами стажера, что жизнь сотрудника милиции полна интереснейших приключений и опасностей, и порекомендовал Сысою продолжить изыскания по заявлению гражданина Дамского. А также пореже появляться в отделе, дабы не попадаться на глаза озлобленному Мухомору.

Мартышкин согласился с мнением старшего товарища и клятвенно пообещал раскопать всю подоплеку внутрииздательских интриг, закончившихся исчезновением автора книг о «Народном Целителе». Для чего ему опять надо было ехать в «Фагот-пресс», но перед этим заскочить домой и сменить пахнущий «Амаретто» и порванный в семи местах серенький костюмчик на что-нибудь более подходящее для бравого российского стража порядка.

Соловец приказал водителю УАЗика подбросить Сысоя до его дома, а сам отправился в РУВД на метро, справедливо рассудив, что так будет быстрее.

* * *

— Получилось! Получилось! — Капитан Казанцев подхватил стул и закружился с ним по кабинету в ритме вальса, пока Плахов прятал свернутую куртку Ларина в шкаф и заваливал ее папками со старыми оперативными делами.

— Надо бы принять для сугреву, — заявил промерзший до мозга костей старший лейтенант.

— Если только чай, — помрачнел Казанова и поставил стул на место. — Заначку Георгича мы уже того… А денег у меня нет.

— У меня тоже, — в унисон с товарищем загрустил Плахов.

Перспектива отогреваться пусть горячим, но отнюдь не горячительным чаем показалась обоим оперативникам ужасающей.

— Не, так не пойдет, — рассудил Казанцев, вздохнул и глубоко задумался.

Но через три минуты он уже копался в груде вещдоков, отыскивая проходящий по делу о квартирном разбое пистолет ТТ, из которого один преступник случайно мочканул другого. Все равно материалы дела, включая даже бумажку с паспортными данными подозреваемого, были потеряны пьяным дознавателем Удодовым еще месяц назад, в связи с чем районный прокурор готовился подмахнуть постановление о прекращении расследования в порядке статьи пять-один[33].

И, таким образом, все вещественные доказательства были уже никому не нужны.

Типа, бесхозные.

А за ТТ можно выручить на вещевом рынке долларов двести-триста, коих в избытке хватало на организацию коллективной пьянки с приглашением женского пола из общежития напротив РУВД, где обитали столь любимые Казановой дородные ткачихи с фабрики «Зеленый гегемон». Особенным расположением капитана пользовалась одна тучная дама, занимавшая пост заместителя коменданта, которую товарки называли несколько странной для женщины кличкой «Карлос Ильич Шакал».

* * *

Соловец подошел к отделению как раз в тот момент, когда спины Казанцева и Плахова исчезли за углом здания.

Майор сплюнул с досады прямо на крыльцо РУВД, поняв, что коллеги опять бросили его в одиночестве и смылись, сославшись на «оперативную необходимость».

На первом этаже, где располагались дежурная часть и клетки для временно задержанных, царила нервозность, вызванная обещанием проверяющего из Главка вернуться к вечеру и проверить, исправлены ли замеченные недостатки.

У стекла суетился спешно доставленный обратно наркодилер-азербайджанец, стиравший смоченной ацетоном губкой надпись «Дяжюрний» и косивший выпученным фиолетовым глазом на злобного Чердынцева, выразительно подбрасывавшего на ладони толстый том толкового словаря Ожегова.

Прутья клеток отдраивали «Кометом» двое торчков, сутки назад обсуждавших вертолеты и танки, линолеум скреб мужчина профессорского вида в драповом зеленом пальто, задержанный возле лицея за приставания к тамошним несовершеннолетним ученицам, а плафоны ламп дневного света протирали три дамочки из парикмахерской неподалеку, учинившие прямо на рабочем месте разборку с директором заведения, задержавшим им положенную зарплату, и в пылу разбирательств напрочь отстригшие ему филеровочными [34]ножницами левое ухо.

Соловец прошел на свой этаж, без всякой надежды заглянул в кабинет оперов, убедился, что тот девственно пуст, если не считать нескольких кучек мусора вперемешку со старыми и никому ненужными вещдоками по углам, и проследовал к себе.

Там он открыл сейф, налил полстакана «Столичной», задержал дыхание, выпил, негромко выматерился себе под нос и опростал бутылку в горшок с усохшим кактусом.

Затем тяжело опустился в кресло, поставил локти на стол и сжал голову руками.

ГЛАВА 9
ДЕЖА-ВЮ

— Вам кофе сделать? — спросила секретарь у понуро сидящего на диване Мартышкина и добавила, понизив голос. — На этот раз — нормальный?

— Если можно, — рассеянно ответил стажер, прислушиваясь к доносящимся из кабинета Дамского крикам.

Генеральный директор «Фагот-пресса» вот уже четвертый час проводил производственное совещание.

К сожалению, подчиненные Дамского не понимали сути излагаемых косноязычным книгоиздателем ценных указаний и новаций. Поэтому в процессе совещаний Ираклий Вазисубанович громко называл собиравшихся в его кабинете сотрудников «придурками» и «ослами», дабы привлечь к своим словам хоть какое-то внимание.

Генеральный директор, исповедующий принципы Дейла Карнеги и чикагской экономической школы, столь полезные на бесконечных российских просторах, самолично готовил планы продаж, утверждал рекламные плакаты, вносил правку в рукописи, составлял списки необходимых для перевода книг иностранных авторов и кроил издательские планы.

Он твердой рукой вел «Фагот-пресс» к краю пропасти.

Ускорение процесса приближения к финансовому краху началось после того, как генеральный директор решил стать заодно и главным редактором, убрав с этой должности не справлявшегося, как казалось Дамскому, со служебными обязанностями своего заместителя и партнера Витольда Пышечкина.

— Я вижу здесь миллион рублей! — из-за дверей кабинета отчетливо прорвались фразы, выкрикнутая Ираклием Вазисубановичем в порыве ярости на директора аффилированной торговой компании «Единая сеть книготорговли». — Мил-ли-он!!! И ни рублем меньше! Иначе я всем зарплату урежу! Всем, включая уборщиц!!!

Подававшая Мартышкину кофе секретарь поморщилась, ее товарки — тоже.

— Скажите, — спросил любознательный стажер. — А что будет, если план не выполнится? Всех накажут? Да?

— Да, — громко и зло ответила вторая секретарь.

— Понятно, — Сысой отхлебнул горячий и крепкий кофе и глубоко задумался.

В школе милиции им рассказывали, что потерпевшие и заявители в основной своей массе только и мечтают о том, чтобы нагрузить на бравых стражей порядка свои собственные проблемы, причем еще и сдобренные изрядной долей выдумки. Поэтому в идеале работа милиционера должна заключаться в проверке всех нюансов заявлений о преступлениях, нахождении несоответствий в мелких деталях и отказе в возбуждении уголовного дела.

Причем, для ускорения выноса отказа не возбраняется и слегка психологически обработать заявителя, дабы тот думал в следующий раз, стоит ли ему отвлекать служителей Фемиды от их личных дел и распития разнообразных жидкостей, или лучше сидеть тихо и не рыпаться.

Мартышкин вспомнил о всученных ему генеральным директором «Фагот-пресса» рекламных плакатах, переложенных им из испачканного пиджачка в тот, который ныне болтался на его плечах, вытащил красочные глянцевые бумажки и еще раз перечитал текст.

Однако ничего нового в призывах к покупателям приобретать книги из серии «Закон жулья», в которой издавались повести о приключениях «Народного Целителя», стажер для себя не обнаружил и решил исподволь выяснить подноготную недовольства Дамского у секретарей. Для чего следовало вступить с ними в непринужденную беседу.

— А что, это хорошо продается? — Младший лейтенант помахал пачкой рекламок.

Старшая секретарь оторвалась от разложенных перед ней бумаг, посмотрела на плакатики и язвительно фыркнула:

— С такой рекламой можно даже биографию Вазисубановича продать, — девушка дорабатывала в издательстве последний день, и ей было глубоко плевать на все, связанное с «Фагот-прессом». — Причем, написанную им самим…

Мартышкин напряг память и припомнил, что романы-боевики красноярского писателя Чушкова он читал, они ему пришлись по душе, и он где-то слышал, что тот входит в первую тройку наиболее продаваемых авторов.

— Но читателям, видимо, нравится, — стажер спровоцировал секретаря на продолжение беседы.

— Это вам Дамский сказал? — усмехнулась вторая девушка, по примеру подруги также собирающаяся швырнуть издателю в лицо заявление об уходе. — Зря верите… Он книжек не читает, поэтому не может знать, что в них написано.

«Ага! — сообразил младший лейтенант. — Это уже кое-что. Неискренность заявителя — первый кирпич в бумаге об отказе».

— Вазисубанович, по-моему, вообще читать не умеет, — старший секретарь поддержала свою сослуживицу.

— Не, умеет, — улыбнулась та. — Но вот значение слов не всегда понимает. Недавно, к примеру, Женский решил, что «диффамация» — это разновидность мастурбации, и пытался издать приказ о наказании «диффамирующих на рабочих местах сотрудников».

Сысой осуждающе покачал головой, словно информация о сем прискорбном случае потрясла его до глубины души.

Хотя сам слышал произнесенное секретарем иностранное слово впервые.

— А Женский — это кто? — Мартышкин продолжил содержательную беседу.

— Так мы Дамского называем, — бросил пробегавший мимо водитель экс-редактора Пышечкина.

— Еще Вазисубанович, когда утверждает эскизы обложек, пишет «беспринципный», «бесполезный» и «беспорядочный» через "з", — хихикнула непочтительная старший секретарь. — А когда ему один раз принесли словарь, то он начал орать, что там опечатки…

— Ой, девчонки, — вступила в разговор доселе молчавшая секретарь, которая работала в «Фагот-прессе» уже четвертый год. — Когда мы еще в другом офисе сидели, где охраны на входе не было, так Ираклия даже били за его идиотизм.

— Кто бил? — в Мартышкине проснулся профессиональный интерес.

— Писатели, конечно, — секретарь взяла трубку зазвонившего телефона, коротко бросила «Он занят, перезвоните через час» и вернулась к беседе с младшим лейтенантом. — Он там кого-то так «отредактировал» и так сменил название книги, что ему в морду влетало месяца три подряд. Раз в две недели являлся автор и валтузил Вазисубаныча прямо в его кабинете… Пока тираж с лотков не исчез, не успокаивался.

— А фамилии писателя не помните?

— Что-то на С… Семенов?… Нет, не помню…

— Жаль, — посетовал стажер.

Дверь кабинета генерального директора распахнулась, и в приемную выскочил красный как рак мужчина, бормочущий себе под нос: «Сам пошел!»

Вслед за ним потянулись остальные присутствовавшие на совещании.

Секретарь Дамского взяла со стола синюю папку с тисненой золотом крупной надписью «Для доклада», стерла с лица ехидную ухмылку, блуждавшую на ее личике всё время разговора о генеральном директоре «Фагот-прессаа», и зашла в кабинет босса, дабы сообщить Ираклию Вазисубановичу о прибытии младшего лейтенанта Мартышкина.

* * *

Реализация на рынке потертого ТТ с шестью патронами в обойме прошла с половинчатым успехом.

Во-первых, из двухсот долларов купюрами по полтиннику, полученных Казановой из рук маленького вертлявого дагестанца, три оказались фальшивыми, по поводу чего оперативники были вынуждены подраться с охранником обменного пункта, выставлявшего их на улицу. Охраннику изрядно накидали плюх, что немного подняло градус настроения двух друзей.

Во-вторых, покупатель начал стрелять из свежеприобретенного оружия буквально «не отходя от кассы», пока Казанцев считал деньги. По армянам, скалившим зубы в нескольких метрах от Плахова, со стороны подстраховывавшего коллегу.

Два смуглых «носорога» свалились под прилавок, зажимая руками простреленные животы, остальные порскнули в стороны словно стая испуганных туканов.

Плахов сначала было захотел выхватить ствол и ксиву и заорать «Всем лежать, работает убойный отдел!», но тут же передумал, ибо вмешательство в процесс грозило обернуться участием в поисках преступника по горячим следам и переносом пьянки на неопределенно долгий срок.

Пока старший лейтенант размышлял над превратностями судьбы, стрелявший бросил пистолет с израсходованным магазином на пол и удрал. ТТ тут же подобрал хозяйственный Казанова, решивший, что добру пропадать негоже.

Обсудив происшедшее по дороге к обменнику, опера сошлись во мнении, что сделка "двести «зеленых» за шесть маслят[35]" сделала бы им честь даже в пригороде Тель-Авива. Впечатление от гешефта немного испортило известие о подсунутых фальшивках, но и пятьдесят долларов за несколько патронов были неплохой суммой. Достаточной для того, чтобы в условленное время постучать в заветную дверь черного хода общежития ткацкой фабрики «Зеленый гегемон», и на заданный томным голосом «Карлоса Ильича Шакала» вопрос «Кто там-м-м?» призывно позвенеть разномастной посудой с разнообразным содержимым…

* * *

В дверь постучали.

— Войдите! — рявкнул Соловец, думая, что это явились Казанова и Плахов.

Но на пороге материализовался начальник «убойного» отдела РУВД соседнего района, на губах которого застыла злобно-язвительная улыбка.

— А, это ты, — майор показал рукой на стул, — садись.

Капитан Абрам Кужугетович Пупогрыз, толстый и одышливый субъект с мутными глазами навыкате, вот уже десять лет не могущий получить очередное звание, вальяжно расположился на продавленном стуле, закинул ногу на ногу и смерил Соловца презрительным взглядом.

— Ну, и чего тебе? — спросил хозяин кабинета, прекрасно понимая, о чем пойдет речь.

— А ты, Георгич, не знаешь? — скрипуче заявил Пупогрыз.

— Представь себе, нет.

Капитан вытащил из кармана сложенный вчетверо грязный листок желтоватой бумаги и издалека показал его Соловцу.

— Это видел?

Майор попытался разглядеть мелкий текст, но у него ничего не вышло.

— Дай посмотреть, отсюда не видно.

— Щас тебе! — Пупогрыз быстро спрятал листок обратно в карман. — Чтоб ты его порвал?

— А зачем мне его рвать? — устало осведомился Соловец.

— Потому что это приговор и тебе, и твоим верным и сильно умным подчиненным!

— Полегче на поворотах, — предупредил Соловец, который очень не любил, когда его обзывал кто-либо, кроме вышестоящего руководства, и особенно в те моменты жизненного пути, когда майора обманывали и подсовывали вместо «Столичной» водки простую воду.

— Буду я еще с тобой любезничать! — взвился капитан. — Всё, приплыли, соседушки! Не фиг было труп нам на участок подбрасывать!

— Какой еще труп? Кого? — Майор сделал вид, что не понимает, о чем говорит его коллега.

— Того, которого из огнемета замочили!

— Из какого еще огнемета?! Ты что, опять закусить забыл?

— Ой-ой-ой! — Пупогрыз показал Соловцу язык. — А ты не в курсе!

— Слушай, Абраша. Твоя территория — твои проблемы.

— Ах, так?! — Капитан вскочил со стула. — А ты мне, случайно, не объяснишь, как полусожженный труп прополз с твоей стороны улицу на нашу, оставив по пути два килограмма и семьсот сорок пять граммов своих внутренностей? Я лично соскреб их с асфальта и взвесил!

— Весы, небось, у бабок возле метро конфисковал? — криво улыбнулся многоопытный начальник ОУРа Выборгского РУВД.

— Тебе-то какое дело?!

— Там все безмены на двести граммов в плюс переделаны, — сообщил майор. — Так что с весом ты лажанулся. Перевесим твои «вещдоки» и прокурору нашему стуканем. Он и влепит тебе триста третью[36]… Для начала. Чтоб служба медом не казалась. И поедешь ты, Абраша, лес валить. В Нижний Тагил[37]… Там тебя да-авно ждут!

— Как и тебя! Ты меня триста третьей на понт не бери! — закричал Пупогрыз. — Ученые!

— А что до того, что кто-то там полз — так это его личное дело. Хотел — полз, не хотел бы — не полз. — Соловец продемонстрировал коллеге, что разговор окончен.

— Ах, ты так?!

— Да, так!

Они вскочили, уперлись друг в друга взглядами, пыхтя и щурясь презрительно.

— Сука ментовская! — первым не выдержал Пупогрыз.

— На себя посмотри! — Соловец подпрыгнул из кресла и встал в боксерскую стойку.

Капитан не стал долго рассусоливать и от души врезал майору по уху.

Соловец в накладе не остался и расквасил Пупогрызу нос.

Абрам Кужугетович хрюкнул, отбросил ногой мешавший ему стул и попер в атаку, расставив руки в стороны и рыча, как разъяренный бурый медведь. Майор подпустил противника поближе и тюкнул того носком ботинка в пах.

Пупогрыз мяукнул, согнулся и упал на колени, держась за низ живота. Соловец не упустил шанс добить противника, схватил со стола толстенный телефонный справочник в желтой обложке и от души засадил Кужугетовичу по физиономии.

Капитан завалился на спину, поджав колени к животу.

Соловец воспользовался беспомощностью коллеги, облегчил карман Пупогрыза на акт судебно-медицинской экспертизы, в котором говорилось о невозможности человеку с такими повреждениями, как на исследованном трупе, ползти тридцать метров по асфальту, оставляя за собой кусочки ливера, и торжествующе захохотал, поднося к бумаге огонек зажигалки…

ГЛАВА 10
ГОНКИ ПО ГОРИЗОНТАЛИ

Как-то раз Сысой Мартышкин напился со своим сокурсником по школе милиции.

Причем — сильно.

Можно сказать, в «зюзю».

А у отца этого самого приятеля имелась оставшаяся от умершего родственника двухдверная машина-"инвалидка" с тарахтящим мотоциклетным двигателем и большим круглым знаком на переднем стекле, где на белом фоне красной краской был схематично изображен человек в коляске.

И вот, изрядно накушавшись, Мартышкин с приятелем отправились, как водится, к доступным женщинам. Ехали весело, пели песни, никого не трогали, и тут вдруг маячивший впереди гаишник махнул жезлом. Останавливал-то он другую машину, но водитель инвалидного тарантаса подумал, что именно его. И запоздало дал по тормозам.

Инвалидка боком прошла метров двадцать, стукнулась о поребрик тротуара и замерла.

Мартышкинский приятель, пьяный в умат, распахнул дверцу, вывалился на асфальт и на четвереньках пополз к дорожному инспектору в надежде вымолить у того прощение.

Глаза испуганного гаишника чуть не выпали из орбит, он принялся отчаянно махать полосатым жезлом и кричать:

— Езжайте, товарищ инвалид, езжайте!!!…

Именно такими стали глаза Дамского, когда младший лейтенант расположился в кресле напротив генерального директора «Фагот-пресса» и зловещим шепотом выдохнул:

— Нам всё известно, Ираклий Вазисубанович! Так что рекомендую вам начать говорить правду.

Издатель сделался белым, как лист хорошей финской бумаги для ксерокса, и беззвучно зашевелил губами.

— Ну, как? — продолжил Сысой, от цепкого взгляда которого не ускользнул испуг издателя. — Будем говорить или в камере подумаем? — Недавний удар по башке окончательно раскрепостил сознание Мартышкина, и он начал вести себя, как полагается оперу со стажем, — нагло, цинично и подозревая потерпевшего-заявителя во всех смертных грехах. — Так куда вы дели Б.К.Лысого? На даче спрятали или?.. Может быть, его уже и в живых нет? А?!

— Я-я-я…— начал Дамский, но стажер не дал ему договорить, разразившись демоническим смехом.

— Сокамерникам у параши будешь мозги вкручивать! — Младший лейтенант вскочил, схватил кружку с остывшим за время совещания чаем и выплеснул ее содержимое в лицо издателю.

Генеральный директор тоненько взвизгнул и выпал из кресла на пол.

— Я тебя расколю, урод! — Боевой клич Сысоя разнесся по всему издательству, заставив сотрудников замереть над гранками текстов и клавиатурами компьютеров. — Бей сынов Вазисубана!

Подавляющее большинство работников «Фагот-пресса» злорадно ухмыльнулись.

Мартышкин повалил Дамского на пол, клацнул зубами, примерился, чтобы проверить на вкус и на жирность ухо издателя, но тут в кабинет ворвались трое мужчин в строгих костюмах во главе с начальником охраны «Фагота», похожим на страдающего от геморроя и оттого унылого арабского террориста, и выкинули разбушевавшегося стажера вон.

* * *

Вечер в общежитии «Зеленого гегемона» удался на славу.

«Девчонки», в каждой из которых было не меньше центнера, быстро соорудили стол, а Казанова и Плахов проставились по полной программе, поразив собравшихся обилием марок напитков и общим литражом.

После седьмого тоста, выпитого за нового министра внутренних дел, дебелая «Карлос Ильич Шакал», которая все время с милой ленинской картавостью повторяла Плахову на ухо «Батенька, вы не пгавы!», исполнила стриптиз на столе, потрясая мощными телесами и, в особенности, животом, так что непредвзятому глазу могло показаться, что замкоменданта находится на последнем месяце беременности.

Потом Казанова громко орал в окно на патрульных из родного РУВД напротив, обзывал их разными нехорошими словами и заткнулся лишь тогда, когда пэпээсники пообещали выстрелить в него из автомата.

Затем Плахов, памятуя о нескольких годах, проведенных в музыкальной школе, схватил гитару и с надрывом кричал песни собственного сочинения, где не было рифмы, но было большое чувство…

Следующим актом веселья стал поход в бассейн на первом этаже здания, где не оказалось воды, но зато можно было всласть побегать по пыльному кафельному дну водохранилища. Там Казанова окончательно раздел назначенную на этот вечер «любимой женой» пассию и погнал ее по бортику, молодецки вскрикивая и размахивая брюками Плахова.

В финале все опять собрались в комнате «Карлоса Ильича Шакала», бодро высосали остатки спиртного и завалились там, где стояли.

Через несколько минут одна дама сказала:

— Фу, ну и жара!

— Щас поправим! — пришел на помощь Плахов, поднял валявшуюся рядом с ним на полу трехкилограммовую гантель и швырнул в окно.

Грохот, звон, все довольны, ибо вставать, чтобы открыть форточку, влом.

— Ах, как хорошо! — по-кошачьи потянулась замкоменданта и положила голову на плечо Плахову. — Как посвежело!…

…Наутро гантель обнаружили торчащей в кинескопе телевизора.

А в туалете — разрубленный надвое унитаз, и валяющихся рядом топор и совершенно голого Казанову…

* * *

Соловец вышел на крыльцо родного РУВД, посмотрел на высыпавшие по небу звезды и поплотнее запахнул пуховик.

К вечеру сильно похолодало.

Мимо майора по тротуару рысцой пробежал какой-то раскрасневшийся мужичок, весело крича:

— Ничего, Сереженька! Скоро будем дома, сынок!

За ним на длинной веревке болтались пустые санки.

Соловец проводил взглядом папашу, вспомнил, что сам уже давным-давно не гулял с собственными отпрысками, и решил в ближайшее воскресенье, вместо того чтобы с Лариным и Дукалисом пить пиво, выбраться с семьей в какой-нибудь парк и там от души покататься на лыжах или на санках.

Из двери РУВД показалась голова Чердынцева.

— Георгич! Эй, Георгич!

— Ась? — не оборачиваясь, спросил Соловец.

— Давай дуй обратно. На рынке два трупа!

— Черт! — Майор поглубже натянул шапку на уши. — Скажи Мухомору, что я уже ушел.

— Не могу. Он в окно смотрит, — грустно сказал начальник дежурной части.

— Вот, блин! — Соловец развернулся лицом к зданию РУВД и поднял глаза на освещенное окно кабинета Петренко, на фоне которого маячил силуэт подполковника. — Я когда-нибудь вовремя попаду домой или нет?

— Есть такая профессия — милиционер, — с пафосом сказал уже хлопнувший рюмочку коньяку Чердынцев, тем самым отметив благополучный уход проверяющего.

Соловец зашел внутрь околотка, стащил с головы шапку и молча побрел наверх.

* * *

Начальнику ОУРа на память отчего-то пришел давний случай, когда над ним, зеленым еще лейтенантом, подшутили Ларин и Казанцев.

Накануне дня Победы троица недавних выпускников питерских ВУЗов, по зову горячего сердца, пересохшего горла и пустого кармана пошедших работать в МВД, пьянствовала в компании приглашенных Казановой пэтэушниц на квартире Соловца. К утру, как водится, они допились до зеленых чертей.

И то ли у Ларина, то ли у Казанцева родилась гениальная мысль разрисовать наголо обритую голову Соловца.

Сказано — сделано.

На лоб и темя пьяного товарища написали следующее: «Да, я такой! Я — голубой!» и «Свободу гомосекам!». Закончив манипуляции фломастерами над мирно храпящим Соловцом, товарищи по оружию легли спать и не услышали, как новоиспеченный лейтенант милиции, никем не остановленный, вышел на улицу, дабы съездить в ближайший гастроном за пополнением запасов спиртного.

Встречные фыркали и крутили пальцем у виска.

Кто-то громко вслух высказался, дескать, совсем обнаглели секс-меньшинства.

Некоторые плевали Соловцу в лицо.

Конец мучениям лейтенанта положил местный участковый, отволокший его в помещение пункта народной дружины. Там Соловец наконец-таки посмотрел на себя в зеркало и поведал пожилому капитану грустную историю о том, как на него напали в подворотне трое юнцов в черных кожаных куртках, треснули чем-то по затылку и дальше он ничего не помнит.

Капитан сочувственно покивал, вымыл голову Соловца керосином и отпустил восвояси.

На друзей лейтенант не обиделся — он был отходчивый…

* * *

В предбаннике кабинета Петренко майор столкнулся с выходящим Мухомором.

— Мартышкина задержали, — подполковник обречено махнул рукой на телефон с гербом России на диске, соединявший РУВД с Главком. — Транспортный отдел метрополитена. Первый зам Курицына лично позвонил, «поздравил»… Еду разбираться.

— Как? За что, Николай Александрович? — поразился Соловец.

— Напал на заявителя, — печально промычал Петренко.

— Ларина не видели? — поинтересовался Соловец.

— Видел, — буркнул Мухомор, снимая с вешалки шинель.

— Где? — обрадовался майор.

— Бегал тут по двору, как в жопу ужаленный, «барабана» своего дожидался, — объяснил подполковник. — Ну, всё, я за Мартышкиным, а ты на рынок жми. И побыстрее!

* * *

— А зачем вы представлялись героями произведений Конан-Дойля? — спросил удивленный главврач психбольницы на Пряжке, когда к нему привели на осмотр трезвого Дукалиса и тот поведал ему историю злоключений трех оперов.

— Ну-у… это самое… мы пошутили…, — замялся Дукалис.

— Вы идиоты, — устало констатировал доктор. — Только время у людей отнимаете. Идите в палату. Завтра вас всех троих отсюда выпишут… Но не дай вам Бог к нам еще раз попасть! Закатаю вам в карточки «шубообразную шизофрению», будете потом всем доказывать, что это «шутка»!..

* * *

Охоту и охотников подполковник Петренко недолюбливал.

Хотя сам некоторое время назад увлекался хождением по лесу и попытками попасть из старой двустволки в какую-нибудь живность.

Но всё закончилось одним отнюдь не прекрасным днем, когда Мухомор решил подшутить над товарищами. Он втихаря вскрыл патроны, вытащенные из ружья начальника отдела вневедомственной охраны Центрального района, высыпал из них картечь, заправил обратно и весь вечер доставал коллегу тем, что тот, дескать, плохой стрелок. В конце-концов, когда была выпита третья литровая бутылка водки, они поспорили, что начальник ОВО с десяти метров не попадет Николаю Александровичу в задницу.

Спор двух ментов — дело святое.

Петренко отошел на положенное расстояние, спустил штаны, дабы в темноте было лучше видно, нагнулся и приготовился поднять коллегу на смех, когда выстрел не возымеет никакого результата.

Но тут начальник ОВО вспомнил, что его ружье заряжено слишком крупной дробью и, пожалев подполковника, сменил патроны на «утиные».

Попасть в белеющий на фоне темных кустом круп Мухомора оказалось раз плюнуть, что нельзя сказать о дальнейшем отлове начальника Выборгского РУВД в ночном лесу, доставке его в больницу и операции по извлечению из ягодичных мышц сорока восьми дробинок…

Поэтому встретивший Петренко у входа в линейный отдел сотрудник в камуфляжной форме вызвал в Мухоморе приступ глухого раздражения.

В кабинете дознавателя сидел сильно побитый Мартышкин, прикованный наручниками к батарее, и молоденький лейтенант милиции, еще три месяца назад бывший гинекологом в сельской больнице под Волгоградом.

— Что он натворил? — Подполковник прервал приветствие лейтенанта на полуслове и в упор посмотрел на несчастного Сысоя.

— Нападение на гражданина и нанесение побоев, — отрапортовал лейтенант. — Есть свидетели.

— Кто?

— Сам потерпевший и охранники из его конторы. Издательство «Фагот-пресс»

— Кто терпила?

— Генеральный директор «Фагот-пресс». Гражданин Дамский Ираклий Вазисубанович. Сейчас в травмпункте, фиксирует синяки и ушибы, — скороговоркой доложил дознаватель, с почтением взирая на погоны с двумя просветами и двумя звездами на каждом.

— Туфта, — безапелляционно выдал Петренко.

— Почему? — обиделся лейтенант.

— Свидетели — подчиненные этого вашего потерпевшего.

— И что?

— А то, что они будут сознательно клеветать на моего сотрудника. Терпила — директор, свидетели — его работники. Ну, включи мозги, лейтенант. — Проработавший в МВД почти четверть века Мухомор безошибочно угадал звание дознавателя, несмотря на то что тот был в штатском.

Лейтенант смутился и виновато посмотрел на Сысоя:

— Думаете, подстава?

— А у тебя есть другое мнение? — Петренко по-хозяйски уселся за стол дознавателя, достал очки и прочел первую строчку из протокола опроса свидетеля: — «Настоящим подтверждаю, что, когда я зашел в кабинет, гость г-на Дамского…» «Г-на» — это что?

— Господина, — ответил лейтенант.

— А я другое подумал, — оскалился Мухомор.

Мартышкин клекочуще засмеялся шутке начальника РУВД.

Спустя секунду к нему присоединился и дознаватель.

— Так что делать будем, товарищ подполковник?

— Это, — Петренко бросил на стол листы протокола, — в корзину. А когда явятся потерпевший и свидетели, отправь их ко мне. Своего человека я забираю. — Начальник РУВД мотнул головой в сторону стажера. — Нечего ему здесь париться. У нас два убийства в районе, а людей не хватает. Пусть потрудится на благо отчизны, свидетелей расспросит, если силу девать некуда.

Лейтенант расстегнул наручники на запястье Сысоя и в нерешительности замялся.

— А как же я объясню, что подозреваемого отпустил?

— Под мою ответственность, — гордо заявил Мухомор и выплыл из кабинета, подталкивая в спину младшего лейтенанта. — Скажешь руководству, что приезжал Андрей Викторович Баклушко, — подполковник представился славящимся своим идиотизмом прокурором Приморского района, — и забрал невинно оклеветанного сотрудника с собой. Ты им фамилию свою называл? — прошипел Петренко на ухо Мартышкину.

— Называл, Николай Александрович. Гиббонов, — радостно зашептал стажер, наученный коллегами-операми, что в щекотливых ситуациях следует использовать чужое имя, и вдруг начал трястись в приступе захлебывающегося хохота.

— Вот тут ты молодец, — похвалил Мухомор, продвигаясь к выходу из линейного отдела милиции и пытаясь успокоить младшего лейтенанта.

* * *

В два часа ночи майор Соловец вышел из лифта, достал ключи от своей квартиры и тут заметил, что из мусоропровода идет дым.

Соловец подумал, что какой-то идиот бросил туда окурок, от которого загорелся мусор, и, будучи примерным гражданином, сходил домой, тихо, чтобы не разбудить жену и детей, набрал там ведро воды и вылил ее в мусороприемник.

Дым вроде прекратился.

Но, только Соловец собрался уходить с лестничной площадки, опять потянуло паленым.

Майор сбегал домой, еще раз набрал воды и вернулся к мусоропроводу

Вылил полведра — дымить перестало.

Покурил минут пять — дым снова пошел.

Так Соловец провел возле мусоропровода почти три часа, заливая начинавший тлеть мусор и бегая домой пополнять запасы воды. Потом ему это надоело, он плюнул на всё, вылил из ведра остатки воды в темное жерло мусороприемника и ушел спать.

Наутро у подъезда его остановил дворник, знавший, что примерный гражданин Соловец служит в милиции.

— Прикинь, Георгич, — сказал дворник, дыша перегаром. — Ночью к нам сварщик приезжал, рассекатели в мусоропроводе ставить. Ну, бутылки чтоб бились, банки… Короче, чтоб не застревали. Только он приступил к работе, какой-то идиот вылил ему на голову ведро воды. Мужик озверел, но немного подождал и снова за электрод взялся. Только начал варить — ему опять вода на башку льется. Остановился — прекратилось. Опять включит аппарат — снова полведра, как, блин, специально. До пяти утра мучался. Уехал злой, мокрый, грязный, как свинья. Теперь в соседние подъезды идти отказывается. Говорит, у нас в доме чертовщина какая-то творится. Георгич, ты эту сволочь, что с водой развлекается, случаем, не знаешь?

— Не знаю, дом большой, — холодно ответил невыспавшийся майор и, скромно потупив взор, устремился к остановке автобуса.

ГЛАВА 11
ГОЛЫЙ ЗАД — ЕЖУ ОТРАДА…

Для инспектора по делам несовершеннолетних лейтенанта Волкова и его приятеля, дознавателя Чукова, эта ночь тоже была полна приключений.

Хорошо выпив после осмотра места происшествия на рынке и не найдя оружия, из которого завалили двоих армян, коллеги пошли по домам, благо жили неподалеку. Но, по совершенно несчастливому стечению абсолютно случайных обстоятельств, путь в родные гнезда неадекватных "скворцов[38]" проходил мимо парка, где возвышалась древняя карусель. С деревянными скамеечками, подвешенными на цепях, и раскрашенной лошадкой на куполе.

Чукова прошибла ностальгия по тем временам, когда он, одиннадцатилетний ученик первого класса начальной школы, наряженный в костюм матроса, катался на этой карусели вместе с мамочкой. И дознаватель предложил Волкову вспомнить детство золотое.

Приятели зашли в парк, нашли рычаг, который эту самую карусель заводит, и стали спорить, кому первому начинать кататься. Спорили они, спорили, пока наконец Волков не родил рационализаторское предложение, как это осуществить на пару.

— Давай, — сказал покачивающийся от порывов ветра лейтенант, — найдем веревку, привяжем к рычагу, сядем на карусель, дернем и поедем. И никому не обидно!

На свою беду, веревку они нашли…

Пришедший к восьми утра на работу механик, занимавшийся профилактикой оборудования в зимний период, снимал их с помощью вызванного из ближайшего строительно-монтажного управления крана.

Измученных, трезвых, покрытых инеем, не способных самостоятельно ни ходить, ни стоять.

Да еще к тому же без ботинок и пистолетов, коими они пытались, в очередной раз пролетая мимо будочки карусельщика, попасть в этот проклятый рычаг.

Еще они громко кричали, но глухой ночью их никто не услышал.

* * *

Майор Чердынцев сидел в своей каморке, прихлебывал утренний вермут и смотрел телевизор.

Выпуск питерских новостей был посвящен демонстрации прокоммунистически настроенных граждан, прошедшей накануне вечером в Василеостровском районе.

Сначала минут пять показывали колонны митингующих, целенаправленно бредущих по Большому проспекту к памятнику Ленину, что стоит напротив здания бывшего райкома комсомола, потом дали организатору мероприятия сказать пару слов в микрофон и на середине недосказанной фразы микрофон убрали, затем опять камера заскользила по лицам собравшихся — медленно, под большим углом, чтобы зритель не понял, сколько на самом деле народу собралось на очередной «марш трудящихся». Корреспондент взахлеб вещал о двух тысячах демонстрантов, но, по оценке опытного Чердынцева, их было человек сто.

Репортаж закончился фразой ведущего, способной согреть душу любого мало-мальски здравомыслящего человека с минимальным чувством юмора:

— И вот, когда демонстрация завершилась, на проспекте остались только милиция и мусороуборочные машины…

Майору немного мешало повизгивание трех задержанных — некоего «издателя Дамского», его «адвоката» и «начальника охраны», но он стоически не обращал на них внимание.

Эта троица заявилась в отдел к четырем утра, пыталась скандалить, требовала выдать им для расправы стажера Мартышкина и не угомонилась даже после третьего предупреждения Чердынцева. Тогда рассвирепевший майор кликнул пэпээсников и поместил троих наглецов в пустующие клетки «обезьянника». Сержанты, разумеется, предварительно провели с нахалами «разъяснительную» работу…

В окошечко дежурки просунулась голова дознавателя Гекова.

— Что у нас сегодня? — спросил Геков и обвел мутным взглядом стены каморки.

— Продолжаем работать над вчерашней мокрухой, — спокойно ответил Чердынцев, не имевший никакого касательства к оперативной работе и которому была по барабану любая раскрываемость. — Скоро Мухомор явится и определит вам фронт работ.

— Стакашок не нальешь?

— Нет.

— Историю расскажу. Смешную, — пообещал Геков.

— Ладно, — согласился Чердынцев.

— У меня сын в детский садик ходит, в подготовительную группу. Ну, вот, вчера у них спрашивали, кто и чем из родителей может помочь садику. Отремонтировать там, покрасить, денег дать, — объяснил дознаватель. — Ну, один киндер сказал, что папа у него сантехник, может трубы поменять, другой — что штукатур, может стенку подремонтировать, третий — что водитель грузовика, может что-нибудь привезти… Мой подумал и говорит: «А мой папа может повара в тюрьму посадить». Во как! Растет смена, растет…

— Ну, ладно, — смилостивился Чердынцев. — Пятьдесят грамм заработал.

За спиной дознавателя грохнула входная дверь, и в РУВД ввалился подполковник Петренко, отряхивающий снег с шапки.

* * *

Летучка в кабинете Мухомора проходила в полном соответствии с давно установившимися традициями.

Разве что в это утро народу было совсем немного.

Петренко начал совещание с краткой информации для внутреннего пользования.

— Волков и Чуков в больнице с обморожением. Казанцев тоже нездоров, мне прислали записку его родители, что он госпитализирован на отделение интенсивной терапии. Вроде бы алкогольное отравление… Безродный задержан охраной Большого Дома. При попытке проникнуть во внутренний двор здания Управления ФСБ… Сидит у них в изоляторе. Говорят, сознался в том, что работает на китайскую разведку. У Мартышкина нервный срыв. Сейчас в Скворцова-Степанова[39]. Ларина, Дукалиса и Рогова сегодня, напротив, из дурдома выписали… Кто-нибудь может мне объяснить, что происходит? Как Ларин, которого я лично видел, мог в то же самое время пускать слюни в психушке?! Не понимаю… Либо у меня глюки, либо у психиатров…

Подчиненные тактично промолчали.

Ничего из ряда вон выходящего в происшедшем они не видели.

Всякое бывает.

На то она и работа в милиции.

— Теперь о вчерашнем двойном убийстве. — Петренко нацепил на нос очки и взял лежащую перед ним справку. — Согласно распоряжению второго заместителя начальника ГУВД от седьмого декабря этого года, третий и четвертый ряды лотков рынка относятся к территории соседнего райотдела. Так что, майор Соловец, передавайте все бумаги Пупогрызу, и пусть он сам с ними возится. И не скалься! — Мухомор строго посмотрел на расплывшегося в улыбке начальника «убойного» отдела. — У тебя за месяц четыре «глухаря». С ними-то что делать будешь?

— Справимся, Николай Александрович! — Майор потер слипающиеся глаза. — Уже есть наметки.

— Смотри у меня! — Подполковник по-отечески погрозил Соловцу пальцем. — Не вздумай в «самоубийства» переводить. Мне того случая, с трупом без головы и топором в заднице хватило.

Глава «убойщиков» приложил руку к сердцу и почтительно закивал.

— Всё, — подытожил Петренко. — Идите на рабочие места и приступайте… Да, Соловец! Выпусти потерпевших из клетки, сними объяснения и гони в шею. Но чтоб всё было грамотно.

— Ясно, Николай Александрович. — Майор поднялся. — Типа сами в «обезьянник» залезли?

— Вроде того. — Мухомор вялым взмахом руки распустил подчиненных.

* * *

Операция по выбрасыванию издателя Дамского со товарищи из РУВД прошла более, чем успешно.

К утру генеральный директор уже дошел до того состояния, что из него можно было веревки вить, и безропотно подписал объяснительную, в которой говорилось об отсутствии претензий к милиционерам и повествовалось о том, как Ираклий Вазисубанович, его адвокат и начальник охраны «Фагот-пресса», прогуливаясь по ночному городу, «заметили открытое окно» и «из любопытства» в него залезли, оказавшись в камере для временно задержанных.

То, что зарешеченное окошко «обезьянника» имело размеры сорок на пятнадцать сантиметров, и толстогузый Дамский мог пройти в него лишь разрубленный на куски, никого не смущало.

* * *

— А закусывать чем будем? — спросил Плахов, когда группа «убойщиков» в полном составе, включая прибывших на работу бывших пациентов дурдома, и примкнувшие к ним дознаватели Геков и Удодов собрались в кабинете у Соловца, дабы отметить окончание рабочего дня.

— Курятиной, — ответил Дукалис, ковырявший лезвием ножа пластмассовую крышку на бутылке водки «Сыдорчук».

Старлей покрутил головой, заметил лежащее на столе нечто, завернутое в промасленную бумагу, и рядом — подарочную картонную упаковку с яркими надписями: «Христос воскрес!» и «Яйцо крупное. 10 шт. Дай Бог каждому!» — и успокоился.

— Ну, за нас! — Соловец щедро разлил каждому и поднял свой стакан. — И за возвращение Андрюхи, Васи и Толика!

— А курятина где? — обеспокоился голодный Плахов.

Ларин протянул старшему лейтенанту тлеющую «беломорину»:

— На, братишка, покури…

ПРИКЛЮЧЕНИЕ ВТОРОЕ
ОБРЕЧЕННЫЕ ЭВОЛЮЦИЕЙ,

Настоящий патрульный милиционер должен быть толстым и тупым.

Толстым — чтобы не мерзнуть зимой на посту, а тупым — чтобы не спрашивать, на кой черт его выгоняют на улицу в такой мороз…

Ценное житейское наблюдение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

ГЛАВА 1
СУРОВЫЙ БОЙ ВЕДЕТ НЕТРЕЗВАЯ ДРУЖИНА…

Начальник «убойного» отдела Выборгского[40] РУВД майор Соловец негромко ругался матом, стоя на лестничной площадке четвертого этажа здания управления.

Соловец ждал, когда же, наконец, сержант-водитель управленческого УАЗика, по паспорту и ксиве[41] — Соломон Игнатьевич Крысюк, но более известный сплоченному коллективу РУВД под ласковой кличкой «Пенёк», отлучившийся буквально «на минутку», покинет гостеприимные стены любимого детища подполковника Петренко — ватерклозета на восемь посадочных мест, оснащенного финской сантехникой.

Сортирное оборудование было украдено в прошлом году неизвестными из вагона на станции «Санкт-Петербург — товарная», обнаружено бравыми подчиненными Мухомора в подвале обыскиваемого винного магазина, благодаря чему самостийный обыск, имевший целью лишь изъятие нескольких ящиков дешевого портвейна, превратился в полноценное оперативное действо, и с помпой привезено в околоток.

Несколько недель сиявшие белизной и проходящие по расследуемому соседним РУВД уголовному делу о хищении со взломом унитазы, бидэ и бачки загромождали проход на четвертый этаж, к кабинетам дознавателей, чему те несказанно обрадовались — можно было с чистой совестью не появляться на рабочих местах и бухать в дежурке у Чердынцева, — затем по приказу Петренко задержанные по какому-то высосанному из пальца основанию местные водопроводчики установили сантехнику в многоочковом сортире, дотоле представлявшем собою аналог туалета на вокзале — дырки в полу, железные площадки для ног восседающего над дыркой и пожелтевшие от старости метровые фарфоровые писсуары с давно неработавшими сливами, на клеймах которых при внимательном рассмотрении можно было прочесть полустершуюся надпись «1912 год, товарищество братьев де Рабиновичей, поставщиков двора Его Императорского Величества, город Биробиджан».

Восемь бидэ злые и трезвые водопроводчики присобачили по два на каждом этаже здания РУВД в качестве фонтанчиков питьевой воды, что, впрочем, милиционеров не смутило, ибо назначения этих хитрых агрегатов никто из сотрудников не знал…

Из комнаты для хранения вещественных доказательств вывалилось тучное тело дознавателя Удодова, немного постояло, пытаясь сохранить вертикальное положение и разобраться в послевкусии только что принятого внутрь стакана голубоватой жидкости для мытья окон, и осторожными шажками двинулось по коридору.

Тело сильно штормило.

Соловец посмотрел на часы и отметил про себя, что половина первого — это несколько рановато для достижения той кондиции, в которой пребывал работящий Удодов. В «зюзю» положено было напиваться не раньше обеда.

Дабы сохранить подобие равновесия и не сбиться с пути, дознаватель широко расставил руки в стороны и, передвигаясь галсами от одной стены до другой, дотопал до двери в свой кабинет, со второй попытки распахнул ее ногой и попытался войти.

Но не тут то было!

Раскинутые руки не пустили…

Удодов попробовал раз, другой, третий.

Результат получался отрицательный.

Тогда дознаватель применил хитрый тактический прием, свидетельствующий о высоком уровне развития коры правого полушария головного мозга милиционера, отвечавшего за его пространственное мышление. Он отступил на пару шагов от двери, развернулся боком, присел, немного наклонил голову и на полусогнутых, мелко семеня, как краб, влетел в кабинет. Через секунду до слуха Соловца донесся звук падения чего-то тяжелого, и майор сообразил, что разогнавшегося Удодова остановил стоящий возле окна стол.

Мимо начальника ОУРа двое постовых пронесли в тот же кабинет бесчувственного и распространяющего вокруг себя ароматы канализации Гекова.

Сокамерник[42] Удодова блаженно улыбался, с присвистом храпел и вид имел сильно помятый, словно по нему разок-другой пробежали грязными сапогами. Брюки дознавателя были мокрыми до колен, пальто на спине разодрано по шву, лоб украшала свежая ссадина.

— Чё это с ним? — спросил Соловец у вышедших обратно постовых.

— Провел следственный эксперимент, — один из патрульных мрачно сплюнул себе под ноги. — Начитался постановлений о борьбе с терроризмом и решил выяснить, можно ли незаметно добраться до нашего здания по канализации и заложить бомбу. Ну, и попер в люк… Еле вытащили.

— А что пьяный такой? — осведомился глазастый майор.

— Он не пьяный. — вздохнул второй постовой. — Вылезать не хотел, вот мы его дубинкой по башке и отоварили. Три раза…

— Ты ничего не подумай, Георгич, — добавил первый милиционер. — Мы не по своей инициативе. Мухомор приказал. Любыми средствами, грит, вытаскивайте. Будет сопротивляться — дуплите[43]. Разрешил даже ногу ему прострелить…

— Хорошо, что не голову, — согласился начальник ОУРа. — Ладно, несите дальше…

Патрульные удалились.

«Да, блин, вот как бывает…», — с грустью подумал Соловец.

Вызванные для разговора к дознавателю Безродному, вот уже почти сутки пребывающему в следственном изоляторе УФСБ на Литейном, 4 и дающему инициативно-чистосердечные показания о своих связях с Пекином, трое граждан неодобрительно покачали головами, наблюдая за финалом перемещений Удодова и заносом в кабинет тела Гекова, и вернулись каждый к своему занятию.

Старушка в зеленом пальто продолжила вязать пинетки.

Молодой человек аспирантской наружности в неброской, но дорогой дубленке светло-серого цвета и с часами «Omega De Ville Co-Axial» на запястье, выглядящими довольно скромно, но при этом стоившими две с половиной тысячи долларов, возвратился к чтению статьи в газете «Новый Петербургъ», которая была посвящена недавним приключениям судьи Шаф-Ранцева, в пьяном угаре скакавшего голым по стойке бара в клубе «Бада-Бум» и расколотившего лбом панорамное стекло шесть на четыре метра.

Мужчина, похожий на сильно невыспавшегося слесаря, вновь приступил к разгадыванию кроссворда в журнале «Вне закона».

Наконец отворилась дверь туалета, и пред очами Соловца предстал Крысюк.

Сержант держался независимо и смотрел мимо начальника «убойного» отдела.

Рукава его серенького кителя были мокры до локтей.

На груди также расплылось влажное пятно.

— Что ты там столько времени делал? — зашипел Соловец, оглядывая Крысюка, чей вид ничем не напоминал изображенный на плакате в холле первого этажа образ питерского милиционера, должного, по замыслу художника и заказчиков рисунка из ГУВД, быть рослым, подтянутым, широкоплечим, с печатью интеллекта на высоком лбу и усталыми, но добрыми глазами. — Раков в унитазе ловил?

— А-а-а. — Сержант горестно махнул рукой. — Шапку уронил.

— И? — осведомился майор.

— Засосало, — вздохнул Соломон.

Установленная стараниями подполковника Петренко финская сантехника обладала настолько мощным сливом, что могла всосать в себя даже щуплого милиционера, не говоря уже о предметах его гардероба.

Крысюк был далеко не первым, кто таким образом лишился детали одежды.

У капитана Казанцева смыло его любимый шарф, Рогов попал на подтяжки, а дознаватель Твердолобов неосмотрительно нажал на рукоять слива и чуть не был задушен собственным галстуком, конец которого свисал над отверстием стока.

— Ну, и черт с ней. — Соловец поспешил к лестнице. — Снимешь с кого-нибудь из задержанных… Поехали, мы и так опаздываем.

* * *

Оперуполномоченный Игорь Плахов посмотрел на стокилограммовый несгораемый шкаф, к которому была привинчена табличка: «Сейф. Категория секретности — 1. При пожаре выносить в первую очередь. Ответственный — капитан А.Ларин».

Под фамилией Ларина синим фломастером было приписано: «Выносить во вторую очередь».

Возле шкафа на составленных рядком четырех стульях действительно лежал ответственный капитан, сопел и иногда сучил во сне длинными ногами.

Плахов отвернулся.

За шесть часов, что прошли после чудесного возвращения Ларина, Дукалиса и Рогова из сумасшедшего дома, они успели сделать много чего.

А именно: экспроприировать припасенный Плаховым грузинский коньяк, обнаружив бутылку в ящике его стола, в компании с каким-то залетным подполковником от артиллерии выпить коньяк и канистру портвейна, избить и прогнать подполковника, залакировать употребленное пятью бутылками пива, выслушать крик души Плахова: «Злые вы! Уйду я от вас!», выкинуть Игоря со второго этажа в сугроб, дабы немного остыл, помириться с Плаховым, отправить его за добавкой в ларек на соседней улице, остаться недовольными количеством принесенного, строго выговорить старлею за незнание принципа «оптимального соотношения стоимости и качества», отлупить, когда тот принялся спорить, и в очередной раз выбросить в снег, но теперь уже — с третьего этажа.

«Животные, просто животные, — печально подумал о коллегах Плахов, уже успевший вернуться с холодной улицы в жарко натопленное помещение. — Особенно Ларин. Да и Дукалис не лучше. Один — хорек, другой скунс… А Рогов вообще — гиена-недомерок… Ненавижу!»

Капитан заворочался на стульях и свесил вниз одну руку.

«Как пить дать — свалится», — мстительно прикинул обиженный на весь белый свет старший лейтенант.

Плахов огляделся по сторонам, и тут его взгляд упал на кактус, одиноко стоявший на подоконнике.

Стараясь не шуметь, он поднялся со стула, ощутив, как болит каждая клеточка его избитого тела, снял с подоконника колючее растение и поставил кактус на пол возле спящего Ларина, разместив жителя пустыни точно под задницей сослуживца.

Предвкушающе улыбнулся и на цыпочках убрался за дверь.

* * *

Подполковник Петренко уныло вскрыл очередной конверт из громоздящейся на его столе кучи корреспонденции, накопившейся за последний месяц, и принялся читать семнадцатую по счету жалобу на своих подчиненных, прошедшую через городскую и районную прокуратуры и снабженную грозными приписками: «Поставить на личный контроль!» и «Разобраться, наказать виновных и доложить!».

В этом письме выражалось недовольство поведением старшего лейтенанта Василия Рогова на территории правительственной дачи номер два на Каменном острове, где он устроил пьяный дебош в присутствии президента России, канцлера Германии, Сапармурата Туркменбаши и других официальных лиц.

Рогов, брошенный на «усиление» внешнего периметра охраны дачи и переодетый почему-то официантом, пробрался на кухню, выпил там бутылку хорошей водки «Дипломат», подрался со старшим поваром, пытавшимся пресечь кражу Васяткой коробки французского вина, выбежал в зал и с криком «Бей фашистских оккупантов!» метнул в немецкого гостя свиным окороком. Но промахнулся и попал в лоб вице-премьеру Илье Иосифовичу Кацнельсону, в связи с чем несчастный, вымазанный поросячьим жиром Илюша должен был пройти мучительно долгий процесс духовного очищения в питерской синагоге.

Затем старлей взлетел вверх по лестнице на второй этаж, помочился сквозь перила на гостей, спрыгнул с балкона в сад, забрался на растущую неподалеку рябину и принялся посасывать водочку «Флагман» из плоской трехсотграммовой бутылочки, также свистнутой им на кухне, и жрать горстями подмороженные ягоды, посылая матом сотрудников ФСО[44], уговаривавших старлея спуститься с дерева.

Конец роговскому беспределу положил случившийся неподалеку «градовец» по кличке Кайзер, сбивший раскачивавшегося на ветвях Васю подобранной с земли метровой палкой. Кайзер был знатным городошником и попасть с десяти метров в бухого мента ему труда не составило…

Мухомор смял жалобу начальника ФСО в кулаке и швырнул бумажный комок в мусорную корзину.

* * *

За стеной послышались грохот разъехавшихся и упавших стульев, и дикие крики Ларина, сверзившегося наконец со своего лежбища и угодившего задом на вовремя подставленный кактус.

Игорь опустил глаза и незаметно для окружающих усмехнулся.

Какая-никакая, а месть.

Вася Рогов едва не выронил из рук белый одноразовый стаканчик и удивленно взглянул на стену.

— Не отвлекайся. — Дукалис сноровисто порубил ножом разложенную на газете «Час Треф» жирную скумбрию и принялся строгать свежую морковь, килограмовый пакет с которой неосмотрительно оставил в дежурке вышедший подышать свежим воздухом майор Чердынцев. Пробегавший мимо Анатолий наметанным взглядом определил еду и пакет стырил.

На этот раз, можно сказать, стол у оперов был поистинне королевский.

В дверях материализовался Ларин в позе Одинокого Бедуина, Собирающего Трюфели.

— Андрюша! — Рогов с проворством и точностью лаборанта из института органической химии разлил по стаканам самогонку из турнепса, выверяя дозу чуть ли не до миллиграмма, и поставил ополовиненную бутыль на стол. — Поведай нам — что случилось?

— У-у-у, — тоненько заскулила жертва коварного Плахова и развернулась кормой к собравшимся. — Мужики, что у меня сзади?

— Жопа, — не глядя на коллегу, выдал грубый Дукалис и порезал палец.

— А в ней — кактус, — подметил наблюдательный Рогов.

— Цереус Этиопс [45], — прокомментировал сардонически улыбающийся кактусовод Плахов, радуясь тому обстоятельству, что Ларин его не видит. — В смысле — эфиопский…

— Ну, так вытащите его! — заскулил капитан, пятясь ближе к столу.

Василий схватился за дно горшка и потянул.

— Ой, блин! — завопил Ларин. — Больно!

— А ты как думал? — сказал Дукалис, отвлекаясь от чтения газетной передовицы, свободной от разложенной скумбрии, где главный редактор «Часа Треф» Эмма Чаплина описывала жизнь своего семейства, состоящего из ее самой и ейного мужа Виктора Васисуальевича.

Статья называлась «Чаплины наших дней» и изобиловала славословиями в адрес «друзей семьи» — матерых питерских чиновников, пробравшихся в высокие кремлевские сферы. Особенно Эмма восхищалась Рыжим Приватизатором.

— Придется немного потерпеть. — В голосе Плахова разлился елей. — Иголки хрупкие, не дай Бог обломаются.

— И что тогда? — Рогов приостановил процесс избавления Ларина от кактуса.

— Сепсис, воспаления разные. Возможно, гангрена. Или даже заражение крови…, — разъяснил Плахов, сладострастно прикрыв глаза.

— Гангрена жопы, — опять встрял невоспитанный Дукалис. — Это звучит. Андрюха, ты попадешь в анналы медицины. Твой случай украсит любую энциклопедию или методическое пособие для студентов… Если ты еще минуты три постоишь спокойно, я принесу фотоаппарат и зафиксирую твой тыльный фас для истории.

Рогов отдернул руку от донышка горшка и задумался, прикидывая, где Толик добудет фотоаппарат. Вся техника, положенная экспертам райуправления, была давно реализована на рынке, а деньги пропиты.

— Вася, да тащи ты его, не слушай Толяна! — застонал измученный Ларин. — Ничего не будет!

— Ты полностью уверен? — подстраховался предусмотрительный Вася.

— Уверен! Я ж медицинский закончил! — Андрей немного слукавил, но коллеги по РУВД не стали указывать ему на некоторое несоответствие между словами опера и сухими строчками из личного дела Ларина. Из медицинского института нынешнего капитана выперли в конце третьего семестра, когда он в приступе жажды в один из предновогодних дней выбил стекло в хранилище заспиртованных органов и попытался вынести оттуда громадную тридцатилитровую бутыль с двухголовым младенцем внутри.

— Лады. — Рогов прищурился, резко дернул горшок и поставил кактус с окровавленными иголками на стол.

Ларин несколько секунд оставался в прежней позиции, затем медленно разогнулся, ощупал продырявленные во многих местах брюки, повернулся к коллегам и посмотрел на них совершенно трезвыми и грустными глазами. Такой взгляд бывает у коалы, когда его вместо листьев эвкалипта пытаются накормить березовым веником, а если сумчатый медведь отказывается, его лупят ивовым прутом.

Потом взял полный стакан самогона, молча вылил половину себе на ягодицы, тем самым подтвердив свои медицинские познания в области дезинфекции колотых ран, а остатки огненной воды отправил в широко открытый рот.

— Ну что, полегчало? — Дукалис соизволил отвлечься от мелкого печатного текста.

Ларин шумно выдохнул воздух и удовлетворенно икнул.

— Что ж, — резюмировал Анатолий и протянул руку к стакану. — Штрафную ты принял, перейдем к основной части банкета. Только теперь, чур, без тостов не пить! А то оглянуться не успеем, как все в лёжку…

ГЛАВА 2
МЫ ДУБИНКАМИ И ГАЗОМ ПЕРЕСАДИМ ВСЕХ ПО «ВАЗАМ»…

— А еще Молодцов, — Крысюк, твердой рукой ведя «козелок» с Соловцом и совершенно невменяемым дознавателем Твердолобовым, сидящими на заднем сидении, и судмедэкспертом Кабанюком-Недорезовым, примостившимся на переднем, по лабиринту каких-то проулков, весело вещал про своего коллегу-водителя, обслуживавшего второй, и последний остававшийся на ходу, УАЗик РУВД, — неделю назад засосал два стакана соляры.

— Зачем? — не понял Кабанюк-Недорезов.

Пили, конечно, почти всё.

Но экспериментальным путем еще прошлыми поколениями милиционеров было установлено, что дизельное топливо, хоть и горит, для принятия внутрь не годится. Как бензин или керосин. Разумеется, забалдеть можно, но, скорее, от общего отравления организма, чем от градусов или октановых чисел.

—?Ха, — выкрикнул шофер, протискивая бело-синий внедорожник, на задней двери которого какой-то непочтительный хулиган из окрестных подростков крупно написал красной краской "7WD[46]", в промежуток между покосившимися гаражами. — Так его Мухомор припугнул, что всех мастеров[47] будут по утрам заставлять в трубку дуть. Вот Молодцов и испугался.

— И что? — осведомился Соловец.

— Откачали, — сообщил Крысюк. — Три дня в больничке провалялся, пока ему желудок промывали.

УАЗ пересек заснеженную, покрытую ледяной коркой пустошь и вырулил на шоссе аккурат рядом с плакатом, извещавшим о приезде в Питер популярной московской музыкальной группы «Химкэ» со своей новой программой, носящей непонятное и двусмысленное название "Шагай на…"

Соломон притопил педаль газа, и милицейский джип, натужно рыча изношенным двигателем, разогнался до максимальной скорости в сто десять километров в час.

— Но жена недовольна, — громко продолжил бодрый шофер. — Теперь, говорит, после Молодцова в туалет часа два зайти нельзя… Выхлоп, как от холодного дизеля. — Крысюк заржал.

— Тяжелый случай! — согласился Кабанюк-Недорезов, перекрикивая рев мотора и дребезжание латанного-перелатанного жестяного кузова «козелка».

УАЗ пролетел мимо нескольких искореженных машин, перегородивших половину дороги.

Возле места аварии суетились спасатели, врачи и сотрудники дорожно-постовой службы. Спасатели гидравлическими ножницами срезали крышу с малинового «форда краун виктории», медики перевязывали раненных и констатировали отсутствие признаков жизни у пары мертвых тел, инспектора ГАИ в желто-зеленых жилетах, украшенных светоотражающими полосками, пихали на подпись уже вытащенным из автомобилей и живым пострадавшим протоколы осмотра места происшествия и визгливо требовали штрафы за несоблюдение скоростного режима и дистанции.

В общем, все были при деле.

— Вот ведь какая она — дорога! — Пенёк повернулся всем телом назад, отпустив руль и яростно тыча пальцем в боковое окно. — Секунда — и нет тебя!

«Козел» вильнул влево.

Соломон, не глядя, схватился за разболтанный руль и выровнял машину на трассе, не переставая разглядывать быстро удаляющуюся мешанину покореженного металла, осколков стекла и развороченного пластика.

* * *

— Этот чертов недоносок меня уже задолбал! — рявкнул озлобленный до предела Петренко и разорвал в мелкие клочья рапорт участкового инспектора, в котором опять шла речь о художествах Рогова, перегородившего толстым бревном вход в парадное панельной девятиэтажки, где он сам обитал с семьей, и собиравшего с жильцов плату за проход в размере рубля с носа.

Правда, как отметил в своем рапорте «пасечник», Васятка не слишком зарывался и детей до семи лет, а также — беременных женщин, сотрудников милиции и курсантов, пропускал бесплатно.

Самостийный КПП[48] просуществовал с восьми вечера до часа ночи, и за это время Рогов собрал сто восемьдесят девять рублей дани, коими цинично отказался поделиться с вызванным возмущенными гражданами участковым. В связи с чем инспектор и «застучал» оперативника, честно указав сие в рапорте на имя начальника РУВД.

Мухомор смахнул обрывки документа в корзину, встал, надел сшитую на заказ огромную фуражку с золотым орлом на тулье и решительно направился к двери, намереваясь отловить наконец придурка Рогова и лично разъяснить тому правила поведения сотрудника милиции.

* * *

УАЗ подпрыгнул, съезжая с бетонки на гравийную дорогу, Твердолобов ударился носом о дужку переднего кресла и вышел из забытья.

— Эй, люди! Где это я?!

— Подъезжаем. — Начальник ОУРа по-отечески похлопал очнувшегося дознавателя по плечу.

— Кто здесь? — Испуганный Твердолобов начал ощупывать пространство рядом с собой, ибо фокусировка обоих глаз оставляла желать лучшего, и перед взором дознавателя мельтешили какие-то серые пятна.

Вдобавок его ощутимо трясло, подбрасывало и подташнивало.

Наконец Твердолобов сообразил, что едет на машине РУВД в окружении коллег по нелегкой милицейской службе.

— Остановите, мне надо выйти!

— Да погоди ты! — Соловец отмахнулся от дознавателя и показал пальцем на белеющий за маленькой рощицей двенадцатиэтажный недостроенный дом. — Нам туда!

— Напрямки пройдем! — Крысюк резко повернул руль вправо, и «козелок», чуть сбавив скорость, устремился к виднеющейся между деревьями просеке.

— Мне надо выйти! — продолжал настаивать дознаватель.

— Ерунда! Полкилометра осталось. — Водитель почти убрал ногу с педали газа и полез в бардачок напротив невозмутимого Кабанюка-Недорезова.

— Мне надо! — не успокаивался Твердолобов.

— На, держи! — Крысюк бросил на колени дознавателю пачку гигиенических пакетов, которые он стибрил из самолета на память об авиарейсе «Санкт-Петербург — Хабаровск», когда летал на побывку к родственникам. — Потрави пока!

— Но я не хочу! — взвизгнул дознаватель.

УАЗ влетел на просеку и заскакал по изрытым гусеницами бульдозеров колеям.

— Как это не хочешь?! — удивился шофер, кося одним глазом на дорогу.

— Да я этого не хочу! Я другого хочу! — Твердолобов был близок к истерике.

Смотревший прямо перед собой через плечо водителя Соловец внезапно увидел надвигающийся на капот машины спил толстой сосны.

— Пенёк! — заорал майор, тыча пальцем в лобовое стекло.

— Ась?! — Крысюк, услышавший свое прозвище, обернулся к главе «убойщиков».

Тормозить было уже поздно.

УАЗик на полном ходу врезался в торчащий на полметра из земли пень, машину подбросило, отлетел сорванный передний бампер, мотор заглох, с треском вывалились лобовое стекло и обе дверцы с правой стороны, со звоном раскололась болтавшаяся под задним диваном полупустая бутыль с клеем БФ, из которого хитроумный Пенёк намеревался добыть путем ротации содержащийся в тягучей коричневой жидкости спирт [49], вылетевший из "собачника [50]" старый аккумулятор впечатался в спину охнувшего Соловца и по салону разнеслись густые ароматы разлившихся кислоты и БФа.

Бело-синий «козелок» шмякнулся оземь и завалился набок.

Милиционеров спасли лишь колдобины на гравийной дороге, не позволившие раздухарившемуся Крысюку разогнаться как следует.

— Все живы? — поинтересовался Соловец в наступившей тишине, прерываемой бульканьем тосола, вытекающего из разбитого радиатора.

Под майором завозился Твердолобов и что-то зажурчало.

— Приехали, — резюмировал Кабанюк-Недорезов, отталкивая навалившегося на него сверху ошалевшего Пенька. — Здравствуйте, девочки…

Дознаватель облегченно засопел.

* * *

Подполковник Петренко завернул за угол коридора второго этажа и тут же увидел искомого опера, в компании со своим собутыльником Плаховым исчезающего в полумраке пожарной лестницы, ведущей вниз в холл и далее — в расположенное не только под зданием РУВД, но и под всем микрорайоном запутанные катакомбы огромного бомбоубежища.

Большинство входов в подземные помещения были надежно забетонированы, открытыми оставались лишь люки в подвале районного управления, да с десяток вытяжных воздушных колодцев, торчавших безобразными грибами в проходных дворах по соседству.

Планы бомбоубежища давно потеряли, поэтому соваться дальше полусотметрового коридорчика и расположенного в его конце тира никто не решался. Да и в тир нечасто заглядывали, ибо не хватало ни патронов, расстреливаемых в качестве фейерверков по случаю дней рождений сотрудников, ни твердости рук вечно поддатых стрелков.

Начальник РУВД на цыпочках прокрался на лестничную площадку вслед за Роговым и Плаховым, и перегнулся через перила.

— …а этого козла Мухомора я вообще в гробу видал! — донеслась снизу реплика обнаглевшего Васятки. — Пусть только вякнет! Ишь, нашел себе безответного!

— И пр-р-равильно! — поддержал коллегу Плахов. — Тоже мне, выискался! Я подполко-овник, — оперативник спародировал петренковскую манеру говорить, — я круто-ой, у меня четыре звезды на погонах и все больши-ие… Идите, рабо-отайте… Хрен ему, а не работа!

Ярость застила глаза Николая Александровича.

— Что-о-о?!! — от рева подполковника задрожали и звякнули подвески на люстрах во всех кабинетах РУВД. — А ну, кругом марш и ко мне, паршивцы!!!

Мгновенно протрезвевшие Рогов и Плахов бестолково заметались по нижней площадке лестницы, словно застигнутые ярким светом летучие мыши, и не нашли ничего лучшего, чем нырнуть в гостеприимно распахнутую дверь бомбоубежища.

За ними огромными прыжками помчался взбешенный Петренко и тоже скрылся в проеме…

Спустя три минуты у пожарного выхода появился привлеченный шумом Чердынцев, удивленно огляделся, никого не обнаружил, решил, что вопли ему почудились, пожал плечами и на всякий случай закрыл герметичный овальный люк, до упора завернув тугой и скрипучий штурвал, приводивший в действие засовы-распорки.

Четыре стальных метровых языка плотно встали на штатные места.

Чердынцев опустил вниз рукоятку рубильника, выключая подсветку расположенного в бомбоубежище тира и ведущего к нему пятидесятиметрового коридора, и побрел обратно в дежурку допивать свой чай с полезным для здоровья и, в особенности, для изношенной печени кагором…

* * *

Очередная бутылка из-под пива «Балтика № 9» вылетела в открытую форточку и плюхнулась в сугроб.

Постовой младший сержант Мусоргский совершил стремительный рывок с крыльца к куче грязного снега, куда упала пустая тара, и перехватил бутылку перед носом ринувшейся в том же направлении бабки с полосатой сумкой на колесиках.

— Это вещдок! Иди отсюда! — рыкнул постовой, опуская емкость в заранее припасенный черный полиэтиленовый пакет.

Бабка обиженно засопела и отошла.

Но недалеко, всего-то шагов на десять.

Мусоргский вернулся на крыльцо и повесил пакет на торчавший из стены железный крюк, оставшийся с тех далеких дней, когда подполковник Петренко, внезапно почувствовав тягу с здоровому образу жизни, решил приезжать на работу на велосипеде, перепутав Питер с его вечными дождями и перекопанными улицами с благополучной Голландией, и приказал вмонтировать возле входа в здание что-нибудь мощное, к чему можно было бы приковывать наручниками двухколесного коня.

Целую неделю начальник РУВД честно приезжал по утрам на велосипеде.

Забрызганный с ног до головы летящей из-под колес автомобилей грязью, еле дыша после непривычных нагрузок, с отбитым на ухабах задом, но всё же довольный и лелеющий светлую мечту о пересадке всех подчиненных ему сотрудников на экологически чистые виды транспорта.

На седьмой день велосипед всё-таки стырили, перекусив цепочку наручников.

Первым, кого отымели согласно существующей в МВД вертикально структурированной иерархической системе служебных гомосексуальных отношений, был начальник дежурной части Чердынцев, не обеспечивший имуществу начальника должную защиту. Майор, в свою очередь, поставил на четыре точки постового, обязавшегося не спускать глаз с железного друга Петренко. Младший сержант перевел стрелки на курсанта школы милиции, проходившего в то время практику в РУВД.

Курсанту деваться было некуда, ибо ниже его по званию, должности, возрасту, стажу пребывания в рядах правоохранителей, да и просто по жизни, никого не наблюдалось…

Из окна кабинета оперов, где праздновали чудесное возвращение Ларина, Рогова и Дукалиса, послышалось нестройное пение и гитарные аккорды.

Опытный Мусоргский понял, что в ближайшие десять-пятнадцать минут вещдоков больше не будет, и ушел греться в дежурку, не забыв прихватить с собой пакет с собранной тарой.

Бабка осталась на своем посту, с надеждой взирая на окна второго этажа.

* * *

— Эге-гей!!! — майор Соловец, первым выбравшийся из оврага, замахал руками, привлекая к себе внимание стоявших возле недостроенного дома сержантов ППС.

Вслед за начальником ОУРа обледеневший песчаный обрыв штурмовали Крысюк и Кабанюк-Недорезов, поддерживавшие с двух сторон плохо ориентирующегося в пространстве Твердолобова.

Троица разбегалась, добиралась до середины склона и скатывалась обратно.

И так семь раз.

На восьмой обессиленного дознавателя еще и приложили башкой к булыжнику, крайне неудачно оказавшемуся на трассе восхождения.

Сержанты узрели знакомое лицо и помахали в ответ.

Майор обернулся, с грустью посмотрел на «великолепную тройку», готовящуюся к девятой попытке, и пошел по направлению к дому, расположенному почти на границе зоны ответственности РУВД подполковника Петренко и областного отдела милиции.

— Ну, что у нас тут? — Соловец задрал голову вверх и оценил черные провалы окон. — Где тело?

— Какое тело? — удивились сержанты.

— В смысле — труп.

— Чей? — не поняли сержанты.

— Ну, не мой же! — разозлился майор. — На фиг мы сюда пёрлись, как вы думаете?

Сержанты переглянулись:

— А мы-то откуда знаем?

— Так, где труп? — продолжал настаивать Соловец.

— Да не в курсе мы! — повысил голос пузатый патрульный с автоматом.

Майор потряс головой, пытаясь стряхнуть наваждение:

— А я здесь зачем?!

— Я не знаю, — пожал плечами старший наряда. — Мы подмогу вызывали.

— А труп? — опять вскинулся Соловец.

— Чей труп? — хмуро переспросил пузатый. — Не было пока трупа.

— Но будет? — с робкой надеждой осведомился майор.

— Если мы его не поймаем, — старший из пэпээсников махнул рукой в сторону дома, — то может быть… Если сорвется.

— Кого — его? — заинтересовался Соловец.

— Его. — Пузатый переступил с ноги на ногу. — Который по дому бегает.

— И давно?

— Да с час уже. Или больше.

В проеме балконной двери на четвертом этаже мелькнула какая-то тень, и до майора долетел чей-то выкрик. Слов было не разобрать, но Соловцу показалось, что он услышал нечто вроде: «…Национальная безопасность!».

— А чего мне Чердынцев сказал, что тут труп? — снова разнылся начальник «убойного» отдела.

— Я по рации передал, что может быть труп. — Старший наряда поджал губы.

— Тьфу! — в сердцах плюнул Соловец и обернулся в сторону оврага, на краю которого лежал Пенёк и тянул вверх привязанного тросом Твердолобова. Снизу дознавателя подталкивал громко ругающийся Кабанюк-Недорезов.

— А вы чо, пешком дошли? — удивился пузатый.

— Да, блин, на своих двоих! — рассвирепел майор. — Ты что, не знаешь о распоряжении начальника Главка?!

— Про чё? — насторожился сержант.

— Про то, что каждый российский мент должен пройти в сутки не менее двадцати километров! — заорал Соловец. — Кто не пройдет, того по итогам месяца — на полгода в Чечню! В окопы, вшей кормить! Или в горы! С бородачами в прятки играть! Нравится такой расклад?!

— Ой! — залепетал пузатый. — Это чё ж такое делается?!

— Георгич шутит, — подобострастно сказал старший. — Ведь, правда, Георгич?

Майор тяжело вздохнул и промолчал.

— Животное! — от края обрыва долетел крик Кабанюка-Недорезова, который, наконец, достиг ровной поверхности и теперь пинал ногами лежащего Твердолобова. — Ты у меня еще попросишь заключение экспертизы, перепел свиномордый! Вставай, недостающее звено эволюции! — Судмедэксперт всегда отличался витиеватостью речи.

Дознаватель смотрел вверх, блаженно улыбался и на удары не реагировал.

— Ого! — Брови пузатого пэпээсника поползли вверх. — Да вы в полном составе!

Крысюк попытался что-то втолковать разгоряченному Кабанюку-Недорезову и оттащить его от беспомощного Твердолобова, но судмедэксперт оттолкнул сержанта-водителя, продолжая процесс экзекуции.

Мечущийся по дому неизвестный на секунду высунулся из окна на девятом этаже, и вниз со свистом полетел выдранный с корнем унитаз.

— Поберегись! — рявкнул старший наряда, и милиционеры порскнули в стороны.

Фаянсовое изделие грохнулось о бетонную плиту и разлетелось на сотню осколков.

— Сволочь! — Пузатый сержант погрозил кулаком бритоголовому субъекту с трехдневной щетиной на подбородке, корчащему рожи из окна уже на восьмом этаже. — Четвертый толчок за десять минут.

— А ведь он не один! — Наблюдательный Соловец показал пальцем на окна третьего этажа, за которыми тоже кто-то пробежал.

— Надо окружить дом и зайти с трех сторон, — сказал старший патрульный. — Нас четверо и вас…

— Нас трое, — покачал головой Соловец. — Твердолобова не считай, он в дупель… Но скажут… Скажут! — майор поднял вверх палец, — что нас было четверо!

— Ну, хорошо, трое, — согласился сержант. — Всемером должны управиться.

ГЛАВА 3
МЫ ХОРОШИЕ РЕБЯТА, ЖАЛЬ, ПАТРОНОВ МАЛОВАТО…

На третьем куплете песни «Потому что нельзя быть красивым таким», посвященной сотрудникам уголовного розыска, Ларин заметил, как из-за сейфа выбежал маленький чертик, вприпрыжку пронесся по плинтусу и юркнул в щель между стеной и шкафом.

«Глюк», — подумал капитан, продолжая подпевать танцующему соло Дукалису и хлопать в ладоши, задавая товарищу ритм.

Несколько секунд всё было нормально, но тут уже из зарешеченного отверстия вентиляционного колодца, общего для оперского кабинета и санузла, высунулась хитрая волосатая мордочка с большими ушами, поморгала и пропала.

«Крыса?», — засомневался Ларин.

Дукалис закончил петь хит любимой им группы «Белый орел» и затянул «Твори добро другим во благо…», старательно подражая исполнявшему сей шедевр редкозубому гомику.

Излишне говорить, что и это выступление посвящалось нелегкой милицейской службе.

Из-под сейфа вылез чертик покрупнее двух предыдущих, упер руки в боки, критически посмотрел на выводящих рулады оперативников, показал Ларину средний палец правой руки, топнул копытцем, махнул тонким хвостиком со стреловидным концом и убыл туда же, куда и первый чертенок.

«Вот гад!» — обиделся капитан.

Взявший слишком высокую ноту Дукалис зашатался, схватился за горло и бросился к окну.

С грохотом распахнулись створки, в комнату ворвался поток морозного воздуха и толстый Толик задергался на подоконнике, свесившись наружу и орожая снег неочищенным желудочным соком с мякотью. При этом пение в глубине кабинета не прекращалось — Ларин автоматически продолжал выкрикивать фальцетом рифмованные строчки.

Вентиляционная решетка открылась, и взору капитана явились сразу три чертенка, которые принялись корчить рожи. Один очень натурально изобразил Дукалиса с распахнутым настежь маленьким ртом.

«Еще и издеваются!» — возмутился капитан, схватил стоявшую рядом табуретку и вскочил, намереваясь метким броском прихлопнуть хотя бы одного из троицы незваных гостей.

Но чертенята оказались не в меру шустрыми.

Завидев поднявшегося Ларина, они юркнули обратно в колодец и захлопнули за собой решетку.

Капитан обернулся к Дукалису, ища поддержку у верного товарища, но понял, что на ближайшие часы, а возможно и дни сосед по кабинету выпал из реальной жизни. Анатолий наполовину высунулся из окна на улицу и висел, безвольно уронив голову. Ему за шиворот падали редкие снежинки, мгновенно тая на красной, пышащей жаром шее.

Тело всё еще рефлекторно вздрагивало и храпело.

Ларин понял, что ему придется в гордом одиночестве справляться с нашествием наглых тварей и, подбрасывая в руке табурет, он направился к выходу из кабинета…

* * *

Прокравшись в туалет, капитан лег на пол и узрел торчавшие в одной из кабинок волосатые ноги, оканчивающиеся раздвоенными копытами.

Ларин резко распахнул дверцу и наткнулся на горящий ненавистью ко всему человеческому роду взгляд большого, толстого и ужасного черта, вольготно рассевшегося на унитазе.

— Вот ты где, главный черт! — заорал охотник за нечистью и со всего маху опустил табурет на рогатую голову.

В удар были вложены все силы, и, так как больше сил не нашлось, славный экзорцист Ларин рухнул без сознания на кафельный пол рядом с осколками разбитого его чугунным лбом писсуара…

* * *

Бесчувственную тушку Твердолобова было решено использовать для перекрытия одного из входов в дом в качестве своеобразного милицейского надолба. Правда, Кабанюк-Недорезов предлагал назвать дознавателя хоть и созвучно со словом «надолб», но несколько по-другому, однако Соловец быстро прервал оскорбительные лексикологические изыскания судмедэксперта.

Пребывающего во временной отключке коллегу посадили в дверном проеме, подперли мешком с цементом, и всунули в руки короткую доску, которую издалека можно было принять за автомат.

— Нормально. — Соловец отошел на два десятка шагов и визуально оценил проделанную работу. — Сойдет.

Сержанты, начальник ОУРа, судмедэксперт и водитель двинулись вверх по лестницам, раз в минуту перекликаясь рубленными фразами преимущественно непечатных форм. Смысл фраз заключался в том, что «подвергшийся сексуальному насилию в извращенной форме» и, вероятно, «нетрадиционно ориентированный» подозреваемый пока не обнаружен.

Но на седьмом этаже ситуация кардинально изменилась.

Шедший первым смельчак Пенёк получил удар из-за угла трехкилограммовым бумажным пакетом с алебастром и, сплошь покрытый белым порошком, кубарем покатился вниз по лестнице, увлекая за собой пузатого сержанта и Кабанюка-Недорезова.

Опытный Соловец подпрыгнул, когда ему под ноги свалился клубок тел, приземлился на чье-то лицо, оттолкнулся обеими ногами и запрыгнул на лестничную площадку, оставив позади себя набирающие скорость менты.

Крысюк, сержант и Кабанюк-Недорезов прокатились по ступенькам и врезались в стену.

Вверх взметнулось облако алебастра.

Майор не стал ждать, когда коллеги выберутся из кучи-малы, выдернул из кобуры штатный ПМ[51] и, не подозревая о том, что обойма пистолета пуста, бросился догонять рослого подозреваемого, улепетывающего по захламленному коридору.

Беглец миновал пустую лифтовую шахту, перепрыгнул через штабель готовых к укладке половых досок и оказался в большом помещении с двумя выходами, один из которых надежно перекрывал старший наряда ППС. Пэпээсник, увидев небритого хулигана, навел на него ствол АКСУ. Со стороны второго дверного проема приближался тяжело дышащий начальник ОУРа.

— Стоять! — рявкнул главный пэпээсник и передернул затвор.

Подозреваемый метнулся сначала вправо, затем влево, заполошно закрутил головой, повернулся вокруг оси и сделался бледным.

— На колени и руки за голову! — приказал суровый, но справедливый сержант.

Соловец решил поддержать товарища и пальнуть в потолок, но вместо грохота выстрела пистолет издал пошлый пустой щелчок.

«Маленькая дрянь…» — подумал смущенный майор и дал себе слово по приезде домой как следует отодрать сына Хулио, названного так по настоянию помешанной на латиноамериканских телесериалах супруги. Излишне говорить, что дочь начальника ОУРа звали, естественно, Хуанита.

Отпрыск постоянно воровал у папаши патроны и менял их на жвачку у торговцев с близлежащего рынка. Юного Хулио Соловца барыги-азербайджанцы уже хорошо знали и подсовывали ему сдобренные коноплей подушечки «Ригли», от которых мальчуган вечно пребывал в заторможенном состоянии, всё время хотел жрать и толстел, как на дрожжах, вводя родителей в страшные расходы по приобретению новой одежды.

Увидев такой расклад, небритый подозреваемый хитро усмехнулся и попёр на сержанта, справедливо полагая, что и у того магазин пуст, как флакон одеколона, после того как побывал в руках привокзального бомжа.

— Не подходить, твою мать! — взвизгнул старший наряда ППС, отступая назад.

— Федеральное Бюро Национальной Безопасности! — неожиданно гаркнул бритоголовый верзила и продемонстрировал сержанту книжицу в ярко-голубой обложке с золотым тиснением как снаружи, так и внутри.

Пэпээсник приоткрыл рот, соображая, что бы сие означало.

Но Соловец справедливо рассудил, что сотрудник серьезной конторы вряд ли станет носиться по недостроенному дому и швыряться унитазами в милиционеров. Он тихо подкрался сзади к отвлекшемуся подозреваемому и огрел того обрезком доски по затылку.

Метатель унитазов ничком свалился на бетонный пол.

Майор вытащил из разжавшейся руки удостоверение в голубых корочках и раскрыл.

С фотографии под крупной надписью «Агент национальной безопасности» скалилось лицо подозреваемого.

— Он. — Сержант заглянул Соловцу через плечо. — Точно он. У-у-у, гаденыш! — Пэпээсник ткнул бритоголового носком сапога в бок и вытащил дубинку, дабы обстучать тело на предмет выявления оружия, иных посторонних предметов и тяги к сопротивлению бравым стражам законности.

— Не бейте его! — В одном из оконным проемов появился маленький носатый человечек с серьгой в ухе и в перепачканном бежевом костюме. — Не надо! Я сейчас всё объясню!..

* * *

— Ты чё-нибудь видишь? — шепотом спросил стучавший зубами от страха Рогов.

— Нет, — буркнул Плахов.

— И я нет, — Вася всхлипнул.

— Да тише ты! — Плахов покрепче сжал в руках черенок снеговой лопаты, подобранный им в коридоре.

Вот уже час опера пробирались по коридорам наощупь, совершенно не представляя себе, в какой стороне находится выход. Под ногами сновали возмущенные вторжением на их территорию крысы, сверху капала вода из прохудившихся труб, иногда до слуха бесстрашных в своем кабинете и беспощадных к подозреваемым «убойщиков» доносились неясные подвывания Петренко, мечущегося по бомбоубежищу как Минотавр по своему лабиринту.

Рогов и Плахов не знали, что подполковник пошел по их следу. Думали, что Мухомор остался снаружи, подло вырубив свет. И потому воспринимали его голос как боевой клич какого-то подземного хищника-мутанта, вышедшего на охоту в кромешном мраке…

Васятка беззвучно заплакал.

* * *

— Сижу себе спокойно, — ощупывая раскалывающуюся от боли голову, рассказывал Чердынцев Казанове, прибывшему на службу прямо из отделения интенсивной терапии, — тут врывается Ларин, орет что-то про «главного черта» и бац мне по башке табуретом! Ну, не свинство ли?!

— Свинство, — согласился Казанцев, глядя на валяющегося в отрубе капитана, которого начальник дежурной части перетащил в коридор, предварительно от души попинав ногами, и на обломки табуретки, видные сквозь приоткрытую дверь туалета.

К двум беседующим милиционерам подошел одетый в серую дубленку молодой человек, с легкой улыбкой посмотрел на Ларина, одежда которого была украшена отпечатками сапог Чердынцева, и обратился к майору:

— Скажите, а дознаватель Безродный вообще-то сегодня появится? Я его уже четвертый час жду.

— Появится, появится, — раздраженно отмахнулся начальник дежурной части. — Идите и сядьте на место. Не мешайте работать.

* * *

Наряд ППС и прибывшие из РУВД начальник ОУРа, судмедэксперт и водитель только удивленно закачали головами, когда представившийся актером Андреем Врубелем-Гуашко замызганный донельзя носатый человечек начал свое повествование.

— Не трогайте его, — жалобно поскуливал Андрей. — Убогий он, с головой совсем плохо… Псих, одним словом. Вообразил себе неизвестно что, вот я с ним и мучаюсь. И послать его подальше не могу. Контракт! — Актер потеребил серьгу. — Мне три месяца осталось. Потом — всё! Уйду. Не могу больше. Я ж актер, а не нянька! Мне Треплева и Чацкого играть надо! Меня сам гениальный Абортко к себе приглашал! — Врубель-Гуашко с придыханием назвал фамилию режиссера, снявшего сериал «Гоп-стопный Петроград» и искоса посмотрел на милиционеров, ожидая восторженной реакции.

Но ее, к величайшему недоумению актера, не последовало.

С многосерийным творением режиссера Абортко сотрудники Выборгского РУВД не были знакомы, ибо телевизор не смотрели, занятые более важными делами — разработкой рецептов самогона, внимательным изучением карманов задержанных и участием в различных коллективных дегустациях.

— А я вместо всего этого с дебилом по городу бегаю. — актер совсем сник.

— Погоди. — Пыл погони прошел, и Соловец был более-менее спокоен и рассудителен. — Давай по порядку. Кто он такой, и что за контракт?

— Его действительно зовут Алексей Перчиков. — Врубель-Гуашко понял, что бить его пока не собираются. — Он сын одного бизнесмена. Крупного. Очень. Топливным бизнесом занимается… Ну, вот. Два года назад у сынули съехала крыша. Видимо, слишком много смотрел боевиков и слишком долго играл в компьютерные стрелялки. В одно утро проснулся — и финиш… Никого не узнаёт, орет, что он — агент то ли ФСБ, то ли ФАПСИ, то ли ГРУ, и требует, чтобы ему дали спецзадание.

— Может, он так от армии косит? — глубокомысленно предположил пузатый патрульный. — Вон, лось какой здоровый. Прямая дорога в десант или в морпехи. И в горы, на Кавказ, чичеров гонять, — сержант вспомнил сентенции Соловца.

— Не, какой там! — печально отмахнулся актер. — Его папахен давно весь горвоенкомат купил и сынишку отмазал. Типа, близорукость, плоскостопие, эпилепсия и энурез вкупе с хронической диареей.

— А он, случайно, никакого тяжкого преступления не совершал? — прищурился измазанный в алебастре Крысюк, желая внести посильную лепту в разговор и заявить о себе не только как о простом водителе ментовского «козла», но и как о человеке с дедуктивным складом ума, не зря пошедшим срубать капусту мизерного оклада в разветвленную правоохранительную систему. — А то ведь как бывает — убьет кого-нибудь, а потом типа за хулиганку попадает и — кранты. Распространенное явление, доложу я вам…

— Ничего подобного убийству или другому тяжкому преступлению он не делал, — раздраженно застенал Врубель-Гуашко. — Максимум — это как раз мелкое хулиганство. Но его родня за такие вещи платит. И платит хорошо…

— Это к делу не относится. — Соловец заметил, как при упоминании о деньгах радостно заблестели глаза коллег. — Так что произошло после того, как он окончательно съехал с катушек?

— Сначала месяц лежал в больнице, — разъяснил актер. — Однако никаких сдвигов. Главврач и решил, что лучшей терапией для этого придурка будет амбулаторный режим и создание вокруг него той атмосферы, что он сам себе придумал. Кстати, а он сейчас без сознания? — осторожно поинтересовался Врубель-Гуашко.

— Точняк, — подтвердил старший наряда ППС. — С полчасика еще проваляется.

— Можно вашу дубинку? — попросил актер.

— Пожалуйста, — с несвойственной ему вежливостью отреагировал сержант.

Врубель-Гуашко взял резиновую палку, встал, подошел к распростертому телу и несколько раз перетянул «изделием номер один» Перчикову по спине.

Тот, не открывая глаз, чему-то улыбнулся.

— Полегчало? — осведомился пузатый пэпээсник.

— Еще как! — Врубель-Гуашко вернул дубинку сержанту, сел и закурил, блаженно прикрыв глаза. — Давно мечтал… Только вот случая не представлялось.

— За отдельную плату мы можем его так обработать…, — хохотнул, подмигивая, старший наряда ППС.

— Закончили базар, — поморщился Соловец, вернувшийся в разговор из тяжкого мира дум, где он прикидывал, как вечером накажет Хулио. — Так что было после выхода этого типа из больницы?

— Создали ему атмосферу, — вздохнул Врубель-Гуашко. — Напечатали десяток ксив, а, чтобы за ним присмотр был, наняли меня… Вот и мотаюсь туда-сюда, дурака своего из передряг вытаскиваю и слежу, чтобы он чего-нибудь серьезного не напортачил. Он думает, что я его напарник, майор Зелёнкин. — Актер опять тяжело вздохнул и показал сидящим на ящиках и досках милиционерам аналогичное удостоверение, что те уже видели у сумасшедшего «агента». — Тоже «сотрудник Федерального Бюро Национальной Безопасности России».

— Дела-а-а, — протянул Кабанюк-Недорезов.

— Это еще не всё. — Врубель-Гуашко почмокал обветренными и потрескавшимися губами. — В параллель со всей этой фигней мой подопечный думает, что он популярный актер. Звезда телесериалов про спецназовцев и кумир театралов, мать его… Рвется на сцену, худруки всех питерских театров от него уже бегают.

Стражи порядка сочувственно закивали головами.

— Не дай Бог сына-актера, — согласился Крысюк.

* * *

Метрах в десяти прямо перед Плаховым раздались тяжелые шаги и недовольное сопение.

Игорь отвел за спину закрепленный на деревянном черенке лист дюралюминия размером метр на полметра, дождался, когда неизвестный приблизится на расстояние вытянутой руки и изо всех сил, молодецки хекнув, двинул лопатой плашмя сверху вниз…

ГЛАВА 4
ЛУЧШЕ ПОДЛО, ЧЕМ НИКОГДА

Дукалис, очухавшийся после вынужденного пребывания в полувысунутом из окна виде, поднес к уху коробок и потряс головой.

Ни звука.

Спичек не было.

Оперуполномоченный открыл коробок, внимательно осмотрел на два десятка деревянных палочек с серными головками, закрыл коробок, снова поднес его к уху, и опять потряс головой.

Тот же результат, что и в прошлый раз.

Дукалис тихонько застонал, отложил коробок, уставился на только что распечатанную пачку сигарет «Мужик», лежащую рядом с ополовиненной бутылкой кислого пива «Клинское», и пригорюнился.

Очень хотелось курить…

* * *

Дверь в кабинет широко распахнулась, и на пороге материализовались Казанцев с Чердынцевым, на плечах которых висел помятый обессилевший Ларин.

У Чердынцева голова была украшена чалмой из мокрого полотенца, благодаря которой майор напоминал упитанного, но сильно пьющего сикха[52].

— О, Казанова! — обрадовался Дукалис.

Начальник дежурной части и выписавшийся из больницы капитан положили Ларина в угол и примостились у гостеприимного стола.

Казанова выставил на стол две бутылки розового портвейна «Массандра» и тут же поведал коллегам о незабываемом эротическом вечере, случившемся у него три дня назад.

Она — длинноногая блондинка лет девятнадцати с бархатной загорелой кожей, с пятым номером бюста, в красивейшем кружевном нижнем белье, на роскошной широкой кровати под балдахином.

Он — в семейных трусах, с биноклем, босиком, на лестничной площадке дома напротив…

* * *

Общими усилиями УАЗик был поставлен на четыре колеса, но ехать он всё равно не захотел.

Кабанюк-Недорезов горестно ощупал наполовину въехавший в салон двигатель, постучал сапогом по шинам, несколько раз повернул ключ в замке зажигания и беспомощно развел руками.

Так что ехать обратно в РУВД пришлось не на двух, а на одном «козелке».

Ввосьмером.

Перчикова и Врубеля-Гуашко отпустили после того, как актер-"телохранитель" выдал постаныващим от наслаждения ментам двести долларов из резервного фонда, специально предназначенного именно для подобных случаев столкновения с российскими правоохранителями, и клятвенно пообещал перенести деятельность «агента» Лёхи Перчикова на территорию соседнего РУВД.

На том и расстались.

Не приходящего в сознание Твердолобова и одного из сержантов запихнули в «собачник», остальные кое-как устроились в салоне. Причем Соловец занял переднее пассажирское кресло, согнав с него пузатого патрульного.

По пути главный пэпээсник предался воспоминаниям о своей знакомой по кличке Графиня, к которой он намеревался зарулить после окончания рабочего дня. Кабанюк-Недорезов десять минут слушал излияния сержанта, а потом спросил:

— Она, наверное, вся из себя такая аристократичная, раз ее Графиней называют?

— Не, — помотал головой старший наряда. — Ей просто один раз в кабаке графином по башке заехали.

Столь неожиданная расшифровка прозвища девицы произвела неизгладимое впечатление на водителя, и УАЗик съехал в кювет.

С полчаса ментовский внедорожник пытались общими усилиями вытолкать обратно на дорогу, для чего даже открыли «собачник» и выложили из него Твердолобова, дабы снизить вес автомобиля.

Но тщетно.

Наконец Соловцу надоело упираться плечом в задний борт с надписью «7 WD» и вдыхать вонючий сизый дым, рвущийся из ржавого глушителя, и он выбрался на дорогу, чтобы тормознуть какой-нибудь аппарат помощнее и тросом вытащить «козла» из кювета.

Добровольные помощники не заставили себя долго ждать.

Ровно через две минуты возле голосующего майора остановился «хаммер Н1» песочного цвета, поехало вниз зеркальное боковое стекло, и на Соловца уставилась довольно ухмыляющаяся бритоголовая братанская харя.

— Чо, орёлики, застряли? — осведомился пассажир джипа стоимостью сто восемьдесят тысяч полновесных американских долларов.

Водитель «хаммера», товарищ не менее обширных телесных габаритов, сардонически хохотнул.

— Застряли. — Майор развел руками.

— Ща поможем! — пообещал управляющий вседорожником браток. — Ща всё будет правильно!

«Хаммер» съехал в кювет, притерся к милицейскому УАЗу и начал реветь двухсотпятидесятисильным дизелем, взрывая мерзлый песок огромными колесами с трехдюймовыми грунтозацепами. Затем заокеанский джип легко преодолел откос, возвратился на шоссе, и из правого бокового окна высунулась довольная харя.

— Ну, чо, знатоки, поняли, как надо?! — заржал пассажир «хаммера», и четырехколесный монстр, способный преодолевать броды глубиной до метра, спокойно покатил дальше.

Красный от ярости Соловец начал кричать что-то обидное, подпрыгивать на одном месте и в порыве безумия обозвал братков «козлами», о чем тут же сильно пожалел.

Вседорожник остановился, в открывшийся люк высунулся смурной верзила и с расстояния в двадцать пять метров всадил начальнику ОУРа пульку из пневматического пистолета точно в лобешник. Соловец улетел вниз по склону, коря себя за длинный язык и отсутствие развитого мышления.

Следующей жертвой стрелка стал Крысюк, опрометчиво потянувшийся к кобуре.

Свистнул свинцовый шарик и сержант отправился вслед за майором.

Остальные стражи порядка сделали вид, что произошедшее их совершенно не касается и что они вообще не знакомы ни с Соловцом, ни с Крысюком. Пузатый сержант даже нарочито брезгливо отодвинул ногой голову начальника «убойного» отдела, когда тот докатился до УАЗа и ткнулся лбом в сапоги стоявшего у бампера пэпээсника…

* * *

Рогов ощупал свалившееся на бетон тучное тело, извлек из кармана кителя, в который был облачен неизвестный, бумажник и нечто прямоугольное, напоминающее удостоверение или пропуск, и зашептал:

— Игорян, а если это фэ-сэ-ошник? Я слышал, они часто по подвалам шоркаются, проверяют места возможной закладки динамита… А ты его лопатой.

Невидимый в темноте Плахов наморщил лоб.

— Да не-е… Не может быть. Фэ-сэ-ошники по одному не ходят. Только стаями… Да и чё ему тута бродить? Президент сюда вроде не собирался…

— А вдруг? — не угоманивался перестраховщик Рогов.

Плахов вздохнул:

— Ну, тогда мы попали…

Васятка нащупал откатившийся в сторону головной убор неизвестного.

— Фуражка какая-то… С орлом, — Рогов провел пальцами по тулье. — Точно фэ-сэ-ошник. Чё делать-то, Игорян?

— Чё-чё? Сам, что ль, не знаешь? Сваливать отсюда надо, пока другие не налетели.

— И то верно, — Рогов опустил бумажник обездвиженного Плаховым неизвестного в карман, а фуражку и удостоверение отбросил подальше в сторону. — Почапали?..

— Погоди, — предусмотрительный коллега воткнул черенок лопаты в глубокую выбоину в полу, оттянул лист дюраля назад под углом градусов в сорок пять и наощупь закрепил его одной стороной под тянущейся вдоль коридора трубой. Получился корявый, но вполне работоспособный капкан ударного действия типа маленькой катапульты — достаточно начать шарить рукой и сдвинуть приспособление для уборки снега хоть на сантиметр, как лопата распрямлялась и била по морде шарящему. — Вот теперь всё…

* * *

Портвейн пили под нескончаемый бубнёж Казановы, повествующего о своих успехах на любовном фронте. Успехи в большинстве своем были выдуманными, но слушателей это не смущало. Ибо похвастаться своими Дукалис и Чердынцев не могли по причинам полного отсутствия таковых.

У Казанцева была хотя бы фантазия.

В момент произнесения последнего тоста очнулся Ларин, из-за чего Чердынцев чуть не захлебнулся портвейном. Зная характер оперативника и его тягу к насильственной экспроприации чужого добра, особенно если речь шла о спиртосодержащих продуктах, начальник дежурной части залпом махнул свой стакан и потом минут пять кашлял, пока Дукалис не отоварил его стулом по спине и майор не затих в углу.

Еще через четверть часа, когда опера коллегиально соображали, где бы им раздобыть деньги на продолжение банкета, под окнами заревело, захрипело и задребезжало — это прибыл набитый под завязку УАЗик и встал под объявлением: «Машины не ставить! Штраф — удар лопатой по стеклу». Из «козелка» выгрузились Соловец, Крысюк, продрогший Кабанюк-Недорезов и трое пэпээсников. Затем вытащили из «собачника» упирающегося Твердолобова, подталкиваемого сзади угрюмым сержантом.

Соловец отдал парочку невнятных распоряжений и побежал на доклад к Петренко.

Остальные поволокли дознавателя в дежурку.

ГЛАВА 5
БЕРУТ ЗАВИДКИ НА ЧУЖИЕ ПОЖИТКИ

Вполне понятное любому бизнесмену недовольство генерального директора издательства «Фагот-пресс» Ираклия Вазисубановича Дамского не знало границ.

Сначала его дважды немотивированно оскорбил действием какой-то милицейский стажер, затем оказалось, что никто не собирается возбуждать по этому вопиющему факту уголовное дело, а напоследок бизнесмена отдубасили в райуправлении, куда Дамский явился отстаивать попранные гражданские права, и где он провел семь часов в пропахшей бомжами клетке в ожидании аудиенции у начальника, которой так и не произошло. Вместо подполковника Петренко бизнесмена привели к начальнику ОУРа некоему Соловцу, который в наглой и циничной форме предложил Ираклию небогатый выбор из двух зол: по собственной инициативе и без внешнего воздействия подписать отказ от всех претензий к сотрудникам милиции или быть хорошенько заплющенным дубинками находившихся в кабинете майора ухмылявшихся сержантов и опять-таки подписать приготовленную заранее бумагу.

Дамский выбрал первое.

Сидючи в «обезьяннике», книгоиздатель заполучил до кучи ко всем свалившимся на него неприятностям еще и стригучий лишай, и был в принудительном порядке обрит наголо в районной поликлинике, прибыв туда для фиксации очередных травм.

Такого удара по своим чести и достоинству генеральный директор не ожидал.

Дамский поистериковал, но затем взял себя в руки и усилил борьбу за дисциплину на вверенном ему урюпинскими партнерами предприятии.

Для примера он уволил нескольких произвольно выбранных младших редакторов, наложил штрафы в пол-зарплаты на всех сотрудников отдела реализации, в очередной раз не выполнивших утвержденные Ираклием Вазисубановичем грандиозные планы продаж, вышвырнул на улицу своего второго заместителя, не сумевшего купить права на издание суперпопулярной серии книжек «Гарри Потцер», в которых повествовалось о хитром еврейском мальчугане, рассказывавшем всем, что он — волшебник, разогнал отдел маркетинга и вдвое урезал оплату труда уборщиц.

Однако измученная душа издателя на этом не успокоилась и продолжала требовать мщения.

Когда кончились подчиненные, владелец «Фагот-пресса» попытался наехать на любовницу, потребовал у нее отчет за потраченные деньги и даже махнул кулачком, но встретил отпор в виде хорошего удара тефлоновой сковородой по бритой голове и упреков в скаредности.

Что-что, а здесь девушка была в своем праве.

Ираклий Вазисубанович действительно был экономен сверх всякой меры. Если посчитать сумму, на которую он одарил свою полюбовницу за год, то выходило чуть более пятисот долларов.

Корыстолюбивая содержанка также прикинула собственную выгоду от общения с Дамским и выставила того вон.

Генеральный директор долго стучал в дверь и требовал, чтобы любовница вернула все его подарки, но наглая дамочка лишь выбросила на лестничную площадку злополучную сковороду, а косметику и пару маечек, купленных чуждым расточительности издателем в «секонд-хэнде», оставила себе.

Оскорбленный в лучших чувствах и практичный Ираклий Вазисубанович поплелся домой, не забыв, разумеется, прихватить сковороду и вручить ее законной супругу в качестве неожиданного презента.

Неожиданного вдвойне, ибо изделие фирмы «Тефаль» было покрыто толстым слоем подгоревшего жира, на который расстроенный генеральный директор не обратил внимания.

А мадам Дамская, зная мужа давным-давно, подумала, что скаредный супруг нашел эту сковороду на помойке, и тоже врезала Вазисубанычу предметом кухонной утвари в дыню, попав практически по тому же месту, что и любовница.

В общем и целом, жизнь несчастного издателя приобретала какие-то фантасмагорические очертания.

* * *

Соловец подергал запертую дверь кабинета подполковника Петренко, удивленно подвигал кустистыми бровками и отправился вниз к себе в отдел.

По пути майор встретил известного на всё РУВД участкового по кличке Пуччини.

Участковый вечно обжирался горохом и бобами, запивал сие изобилие пивом и самодельной картофельной брагой, и потому его регулярно пучило.

Инспектор стоял возле туалета.

— Мухомора не видел? — спросил Соловец.

— Не-а, — Пуччини качнул головой слева направо. — С утра не было…

— Утром он был, — начальник «убойного» отдела поправил невнимательного старшего лейтенанта. — А ты чего здесь застыл?

— Жду…

— Кого?

— Сантехников. Туалет опять забило, — горестно пробормотал участковый.

Его лицо начало наливаться краской.

Соловец понял, что Пуччини снова набил брюхо своими любимыми бобами, и спешно ретировался.

* * *

Ларин сидел на стуле и раскачивался из стороны в сторону, повторяя себе под нос «Кто я? Ну, кто же я?», Чердынцев безостановочно бродил по периметру кабинета, глядя перед собой совершенно пустыми глазами, Дукалис храпел, раскинув свои жирные телеса на столе, а Казанова застыл над раскрытым на середине журналом «Sex-Show» и всё пытался перевернуть страницу. Журнальчик накануне был случайно залит прозрачным канцелярским клеем и превратился в единый блок из слипшихся глянцевых листов, что капитана очень раздражало.

Из стоящего в углу на тумбочке телевизора «Panasоnic» лились охи и вздохи какой-то очередной эстрадной «звездуньи».

— Андрей! Может, из формы чё на рынке толкнуть? — Чердынцев резко остановился, взгляд его приобрел некоторую осмысленность и майор тронул Ларина за плечо.

— О! — лицо капитана просветлело. — Андрей!

Услышавший вопрос начальника дежурной части Казанова хлопнул себя по лбу, достал из кармана разряженный ТТ, так и пребывавший у него с момента перестрелки на рынке, и бросил его в кучу предметов, наваленных в углу.

Чердынцев проследил взглядом за пистолетом и приоткрыл рот.

Дверь распахнулась, и в кабинет ворвался трезвый и недовольный Соловец.

— Ага! — закричал майор, узрев картину «Мусора на привале». — Отмечаем выход из дурдома?!

— Да пошел ты, — вяло отреагировал Казанова, слюня палец.

— Действительно, Георгич, отвали, — поддержал товарища капитан Ларин. — Орешь, как заявитель…

Оскорбление попало в точку.

«Заявителем» бравого стража порядка майора Соловца еще никто не называл.

Начальник ОУРа побагровел.

— Что ты сказал?

— Что слышал, — выдохнул Ларин и упал со стула.

— Хам! — взвизгнул Соловец.

— Сам такой, — проворчал Ларин, даже не делая попыток подняться и разглядывая узоры на грязном линолеуме.

— Значит, так, — в голосе майора появились железные нотки. — Возьмите какое-нибудь дело и им займитесь. Хватит пить! Через час приду — проверю.

— Ты чё, Георгич? — потрясенный словами начальника «убойного» отдела Казанова поднял голову. — Какое дело?

— Любое! — возопил Соловец, подскочил к столу, схватил исписанные листы и бросил их поверх склеенного журнала. — Вот! Это, хотя бы!

— А чё это? — капитан непонимающе уставился на многостраничное заявление Дамского, нацарапанное им под диктовку Мартышкина.

Ларин обнаружил перед собой пульт дистанционного управления телевизором и носом нажал на кнопочку увеличения громкости.

— Мой парень задерживается, — задумчиво сказал юноша на экране, стоящий в очереди перед металлодетектором у входа в гей-клуб «69». — И у меня явно будет время выкурить мою любимую сигаретку «Парламент»…

— Да-а, очередь немаленькая, — поддержал юношу сосед, бородатый мужик в кожаных штанах и жилетке, с цветной татуировкой на плече. — Кажется, и у меня есть время покурить мой любимый «Парламент»…

— Народу-то сколько! — из-за плеча бородатого высунулся очкарик в бейсбольной кепке, повернутой козырьком назад. — У меня теперь точно есть время выкурить мою любимую сигаретку «Парламент»…

— Кто последний? — выкрикнул интеллигент в костюме и с портфелем. — Я буду за вами… А пока покурю мой любимый «Парламент»…

— Даже последний педераст, — проникновенно сказал диктор за кадром, — не откажет себе в удовольствии выкурить сигаретку «Парламент»…

Соловец отобрал у Ларина пульт и выключил говорящий ящик.

— Хватит! — майор подпрыгнул на месте. — Берите дело о пропавшем писателе и вперед! С песнями, по холодку! Завтра утром чтоб доложили! И план оперативных мероприятий подготовьте! Не сделаете — шкуру спущу! Кстати, а где Плахов с Роговым?

— Я за ними приглядывать не нанимался! — неожиданно выкрикнул проснувшийся Дукалис. — Пошел в жопу! Тебе надо — ты и ищи!

— Как появятся — сразу ко мне! — Соловец так хлопнул за собой дверью, что с потолка посыпалась штукатурка.

— Зверь, — подвел итог Чердынцев, когда шаги начальника ОУРа затихли, и плюнул в открытое окно, попав точно в кокарду на шапке дежурного младшего сержанта Дудинцева, вышедшего на крыльцо РУВД подышать свежим воздухом.

* * *

Из подъехавшей к РУВД белой «волги» двое сурового вида прапорщиков в пятнистых бушлатах вытащили дознавателя Безродного, смотрящего на мир трезвым и немного отстраненным взглядом, подвели его к входу и поставили лицом к двери.

Один из прапорщиков широко распахнул одну из створок, второй примерился и мощным футбольным ударом отправил тело вперед.

Получивший начальное ускорение Безродный головой влетел в предбанник и далее в холл перед окошечком дежурки, сшибая на своем пути стулья, патрульных и случайных посетителей.

Завизжал Мусоргский, которому дознаватель угодил лбом в низ живота.

Сержант Дудинцев, на кокарде которого маленьким брильянтиком сверкал замерзший плевок Чердынцева, разинул рот и принялся рвать с плеча потертый АКСУ.

В нос Дудинцеву ткнулись сразу два раскрытых удостоверения:

— ФСБ, прапорщик Бортников. — прогудел один из визитеров. — Убери руки с пушки.

— Ва-ва-ва, — промямлил сержант и встал по стойке смирно.

Из холла послышались вопли Соловца, которому Безродный отдавил любимую мозоль на ноге, и приглушенные удары по телу дознавателя.

— Иди, — приказал тот из эф-эс-бэшников, что придавал телу ускорение, — оформляй возвращение вашего придурка.

— Есть! — взвизгнул Дудинцев и опрометью бросился в дверь.

Прапорщики уселись обратно в машину и «волга», развернувшись посередине улицы, под вой сирены умчалась в сторону Литейного моста.

* * *

Подполковник Петренко встал на четвереньки, помотал головой, гудевшей после удара лопатой, и попытался вспомнить, где он и что, собственно, происходит.

Ничего толкового на ум начальнику Выборгского РУВД не приходило.

Впрочем, так бывало в девяносто девяти случаях из ста, когда подполковник пытался думать…

Последним событием, отпечатавшимся в памяти Петренко, был его стремительный бег по лестнице вдогонку удирающим Рогову и Плахову.

Потом — как отрезало.

«А зачем я за ними бежал? — подполковник задал сам себе безмолвный вопрос. — Вызвал бы к себе в кабинет, пропесочил бы — и все дела… Кстати, а чего они такое натворили, что я за ними погнался? Опять санкции прокурора на гвоздь в сортире повесили? Да нет, не было такого сегодня. На заявителей напали? Тоже нет… И пальбы в коридоре никто не устраивал, как давеча… Капканов я тоже давно не видел, — при воспоминании о капкане у Мухомора заныла прикушенная железными челюстями нога. — Капканы — это приколы Казанцева. Рогов и Плахов тут ни при чем… Так что ж произошло-то? Ничего не понимаю… Вроде, всё как обычно… Пьют, конечно, как верблюды, но на ногах стоят. А раз стоят — значит, могут работать…»

Мысль о нелегкой милицейской службе заставила Николая Александровича с кряхтением разогнуться и подняться на ноги, цепляясь рукой за стену.

Подполковник сделал осторожный шаг вперед и его пальцы наткнулись на кромку какого-то холодного металлического листа. Петренко отдернул руку, чувствуя, как лист начинает сдвигаться, в лицо ему дохнуло потревоженным распрямляющейся снеговой лопатой затхлым воздухом и начальник РУВД опять потерял сознание…

ГЛАВА 6
ТАНГО ПРОГНУВШИСЬ

— Не пойдет! — вникающий во все тонкости оформления своей продукции Дамский перечеркнул черным маркером принесенный ему для утверждения рекламный плакат, попав по нему лишь с третьего раза и проведя две жирные линии на полированной столешнице.

В последнее время с координацией движений у книгоиздателя было не очень.

— Почему? — поинтересовался художник.

— Мало красного цвета, мало черного, — принялся перечислять генеральный директор «Фагот-пресса», — нет золотой рамки, нет серебрянного тиснения, логотип издательства слишком мелко прорисован… И, вообще, почему здесь нет женщин?

— Это же учебники для пятого класса! — удивился младший редактор, готовивший книги к печати.

— И что? — Ираклий Вазисубанович сложил пухлые губки бантиком.

— Ну-у…, — редактор не нашелся, что ответить.

— Какая-нибудь женщина должна быть, — грузный, похожий на огромную перезревшую грушу сорта «дюшес» Дамский тяжело поднялся из кресла, подошел к шкафу, достал парочку журналов «Пентхаус» и развернул. — Вот такая… Или такая… Или эта, — палец издателя ткнул в глянцевые фотографии голых развратных див и глаза его потеплели. — Да, вот эта подойдет.

— Но как мы это обоснуем, если будут вопросы от министерства образования? — спросил художник, потрясенный широтой взглядов Дамского.

— Что? — Ираклий Вазисубанович отвлекся от эротических фантазий и недовольно скривился.

— Ничего, — сказал художник.

— Нечего класть мне на стол неподготовленные проекты, — издатель в очередной раз показал свою тупость, выдаваемую за принципиальность. — Переделайте и принесите.

— Можно журнальчик? — попросил художник.

— Нельзя, — отрезал Дамский, у которого на «Пентхаузы» были свои планы.

— С возвратом, — изрек художник. — Мне только отсканировать…

— Через полчаса зайдешь, — издатель прошел к своему креслу, прихватив с полки еще три журнала, рассыпавшихся на отдельные страницы от частого перелистывания и подклеенные скотчем. — Мне надо поработать…

Редактор, понимая, что реклама с голыми женщинами на обложке обязательно вызовет скандал, попытался образумить генерального директора.

Но не рассчитал упёртости Дамского.

Ираклий Вазисубанович, возмущенный тем, что его великолепная идея не нашла поддержки в массах, минут десять выговаривал подчиненному, иногда брызгал слюной, заикался и в результате оштрафовал редактора на четверть зарплаты с мотивацией «за наглое оспаривание приказов руководства».

Затем издатель схватил остальные принесенные художником плакаты и вперил в них взор.

— Это что?! — Дамский стукнул кулаком по столу. — Где женская натура?

— Это энциклопедии и французско-русский словарь, — пояснил изрядно потрепанный художник.

— Так, где натуры? — доведенный почти до нервного срыва, выкрикнул генеральный директор «Фагот-пресса».

— Будут, — пообещал мастер компьютерной графики, решивший больше не приставать к Ираклию Вазисубановичу с просьбами выделить от щедрот несколько эротических журналов, а скачать фотографии с порносайтов из Интернета. — Геи потребуются?

— Вот это подход! — похвалил художника Дамский. — Одобряю. О «голубых» тоже не стоит забывать. Подготовишь два варианта плакатов… Нет, три.

— Ясно, — кивнул художник. — А с животными?

Издатель задумался.

— О мазохистах нельзя забывать, — встрял редактор.

— Проснулся! — язвительно произнес генеральный директор. — Я раньше тебя о них подумал. Так что стой и молчи… Этих охватим с помощью учебников.

— А зоофилов посредством энциклопедии, — художник пошел в разнос. — Там есть статьи о животных. Если хорошо проиллюстрировать…

— Да-а, — довольный Дамский откинулся в кресле. — Можно копеечку заработать…

— Нужно подумаль и о любителях фаллоимитаторов, — продолжил художник.

— Это важное дополнение, — согласился издатель. — Не забудем…

— А так же о свингерах. — художника несло.

— А их много? — озаботился не сильно подкованный в новомодных сексуальных веяниях Дамский.

— Очень, — проникновенно сказал художник.

— Вот! — Ираклий Вазисубанович поднял палец. — Вот что значит — нормально поразмыслить и прикинуть!

— Так мне на все темы плакаты готовить? — осведомился оформитель.

— Да, — закивал генеральный директор. — С такой рекламой я вижу по двести тысяч прибыли с каждой торговой точки… Нет, даже по триста пятьдесят.

* * *

Разогнавшийся Рогов быстро поплатился за излишнюю ширину своего шага и разбил нос о внезапно возникшую перед операми полуоткрытую железную дверь.

— Вот как бывает, — философски отметил Плахов, хотел потрепать хнычущего Васятку по плечу, но вместо этого заехал ему ладонью по кровоточащему шнобелю.

Рогов разнылся еще больше.

Плахов решил больше не трогать коллегу, дать ему возможность успокоиться и сел рядышком покурить.

Пламя одноразовой зажигалки «крикет» на секунду осветило серые стены тоннеля, влажные пятна конденсата на бетоне, полураспахнутую ржавую дверь, ведущую в прямоугольное, заставленное какими-то ящиками помещение и Рогова, закинувшего назад голову и прижимающего к лицу шарф.

— Игорь! — удивился Вася. — У тебя ж огонь есть!

— Ну, есть, — Плахов втянул в себя горький дым, ощутил кончиком языка табачные крошки и понял, что опять подпалил белую сигарету «West medium» не с того конца.

Что-либо менять было уже поздно и опер мужественно начал курить фильтр, надеясь, что он скоро кончится.

— Почему ж ты молчал?! — Рогова взорвало. — Ты, мент придурочный!

— Полегче на поворотах, Васенька. — беззлобно отреагировал Плахов. — А то быстро рожу набью.

— Но у тебя же зажигалка есть! — Рогов не успокаивался. — Можно ж было дорогу освещать!

— Это для прикуривания, — нашелся старший лейтенант, — а не для баловства. Если часто зажигать, надолго не хватит. В ней и так газ кончается…

Фильтр, наконец, прогорел и начался табак.

Плахов с блаженством затянулся.

— Но иногда-то можно? — осторожно спросил Рогов, памятуя об угрозе коллеги.

— Можно, — Игорь выпустил мощную струю дыма. — Если осторожно…

— А сигаретку дашь? — осведомился Васятка, выронивший пачку любимых им тонюсеньких «Vogue slims», называемых в народе «педерастическими палочками», в процессе улепетывания от Петренко.

— Свои иметь надо, — проворчал Плахов, но сослуживца угостил.

— Странный вкус. — через четверть минуты сказал Рогов, тоже начавший курить с фильтра.

— Привыкай, — индифферентно заметил старлей.

Некоторое время опера сидели молча.

Потом Плахов решил затушить хабарик об стену, выбросил в сторону руку с зажатым между пальцами окурком и со всего размаха вонзил тлеющий кончик аккурат в лоб Рогову, наклонившемуся, чтобы подергать шнурки на ботинках.

Зашипело.

Последовавший за этим визг Васятки на секунду оглушил Плахова и отозвался многоголосым эхом в пустых коридорах бомбоубежища…

* * *

Дукалис, с трудом составляя слоги в слова, прочитал заявление Дамского, посвященное исчезновению автора бестселлеров о «Народном Целителе», ничего не понял и перечитал еще раз.

Второй раз он читал немного быстрее — всего-то час и двадцать минут.

В конце заявления был указан номер пейджера, по которому можно было связаться с пропавшим писателем.

Оперативник поднял телефонную трубку и набрал семь цифр.

— Компания «Соплежуй-телеком», — откликнулся приятный женский голос. — Здравствуйте.

— Алло, это пейджер? — спросил Дукалис.

— Нет, это оператор…

— Извините, — оперативник разочарованно вздохнул, повесил трубку и задумался.

Ниточка прямой связи с исчезнувшим мастером художественного слова была грубо оборвана, так что действовать следовало по-другому.

В кабинет заглянул осведомитель Ларина, местный гармонист и алкоголик Гена, прозванный за свою внешность Крокодилом, грустно посмотрел на раскинувшегося возле стены и храпящего куратора, и, ни слова не говоря, убыл.

С первого этажа донеслись взвизги Безродного, оправдывавшегося перед Соловцом за свое суточное отсутствие. Дознаватель во всем винил «сатрапов» из УФСБ, задержавших его просто так, когда «совершенно, то есть — кристально, трезвый» Безродный прогуливался по набережной Обводного канала, и якобы выбивавших из него компромат на подполковника Петренко и еще — на норвежского премьер-министра, с которым Безродный вроде бы должен был быть знаком.

Дукалис зажал уши ладонями, чтобы не отвлекаться, и в третий раз стал перечитывать опус Мартышкина-Дамского.

Поэтому он не услышал, как вышедший из ступора Твердолобов приглашал коллег выпить водочки в кабинете дознавателей.

А Казанцев услышал.

Он на цыпочках вышел в коридор, оставив Анатолия в компании спящего Ларина и плотно притворив за собой дверь. Спустя полчаса за такое гнусное поведение по отношению к достойному коллеге Казанова был жестоко избит возмущенным Дукалисом.

* * *

— А если б в глаз? — скулил Рогов, когда боль от ожога немного отступила. — Что тогда? Здась же ни врача, ни самой паршивой медсестры…, — Васятка с тоской вспомнил добрую дородную фельдшерицу из психбольницы на Пряжке.

— Ничего, заживет. — Плахов крутанул колесико зажигалки и в дрожащем свете маленького пламени осмотрел коллегу.

Красный кружок подпаленной кожи располагался точно по центру лба Рогова, в полутора сантиметрах выше переносицы.

— Вылитый индус! — заржал Плахов. — Выберемся — купим тебе сари[53]…

— Сам индус. — надулся Рогов.

* * *

— Неправильно набран номер, — бубнил механический голос в телефонной трубке. — Неправильно набран…

Соловец, сверяясь с лежащей перед ним бумажкой, еще раз нажал на кнопочки.

— Неправильно набран номер, — после гудка провякал голос.

— Черт! — майор вот уже полчаса не мог дозвониться к себе домой. — Как это неправильно?!

Робот отреагировал своей коронной фразой и отключился.

В коридоре что-то загрохотало, в стену гулко ударили чем-то тяжелым, и раздался возглас «Поберегись!».

Раздраженный Соловец встал из-за стола и высунул голову в дверь. Мимо майора проследовали трое сантехников в замасленных телогрейках, тянущие за собой некий агрегат на ржавых железных салазках. Полозья оставляли на линолеуме вдавленные и кое-где рваные следы.

Сантехников конвоировал молчаливый и сосредоточенный Мусоргский с автоматом без магазина.

Начальник «убойного» отдела проводил процессию тоскливым взглядом и вернулся к телефону.

— Неправильно набран номер, — снова заявил голос.

Майор собрал волю в кулак и перенабрал.

— Неправильно…

— Сволочи!!! — Соловец широко размахнулся и метнул телефон в стену.

Розовое изделие китайского ширпотреба выдержало удар и упало на пол.

— Ты что, Георгич? — в дверном проеме появился Удодов.

— Ненавижу! Телефонистов! Поубивал бы!!! — заорал начальник ОУРа.

— А чё так?

— У меня дома номер телефона сменили, — майор привел самое, как ему показалось, разумное объяснение. — Теперь я не знаю, как жену предупредить, что опять задержусь…

— Бывает, — философски отметил Удодов. — А я как раз к тебе позвонить зашел…

— У тебя что, в кабинете аппарата нет? — не понял Соловец.

— Нет, — дознаватель горестно развел руками.

— Почему?

— Да делся куда-то. — Удодов отвел глаза.

На самом деле, белый многофункциональный, оснащенный автоответчиком, определителем номера звонящего и электронной записной книжкой телефонный аппарат фирмы «Samsung» был пропит дознавателями ровно через сутки после того, как получен со склада.

Та же участь постигла компьютер с принтером и сейф.

Вместо них в кабинете Удодова, Гекова, Твердолобова и их коллеги Дурачинского, которого пока еще никто не видел — переведенный из Центрального района в Выборгский участковый инспектор по пути забухал, отмечая назначение на должность дознавателя, и вот уже три месяца не объявлялся ни дома, ни на новом месте работы, ни на старом, — стояли склеенные из картона приблизительные макеты.

Причем очень приблизительные.

Например, в процессе клейки макета монитора дознаватели ориентировались на телевизор «Радуга», в результате чего на столе у Твердолобова возвышался картонный куб с гранью в полтора метра. А сейф был сварганен из обувной коробки, покрашенной зеленой акварелью с нарисованной же прорезью для ключа.

— Звони от меня, — вздохнул Соловец. — Я пока пойду, развеюсь…

Удодов поднял аппарат с пола и примостился на продавленной кушетке, майор выбрался из душного кабинета в коридор.

Проходя мимо соседнего кабинета, начальник ОУРа услышал смутно знакомый голос и приложил ухо к замочной скважине.

— Неправильно набран номер, — отчетливо сказал голос.

Соловец резко распахнул дверь и увидел испуганного участкового Пуччини, не успевшего положить трубку параллельного с майорским телефона и четко произносившего в микрофон те самые заветные три слова, из-за которых начальник «убойного» отдела чуть не двинулся рассудком.

— Шутка! Просто шутка такая…— пискнул Пуччини.

— Ах, ты, дрянь! — завопил Соловец и прыгнул вперед. — Я тебе покажу «шутка»!

ГЛАВА 7
«О, ВАСЯ РОГОВ, Я ПОСМЕЛ ТЕБЯ ЖЕЛАТЬ…»

По лестнице скатились Соловец и Пуччини, стискивая друг друга в объятиях.

— Какие-то последние дни суматошные выдались, — высоким голосом заявил ефрейтор Опохмелкин, прошлым летом неудачно выкупавшийся нагишом в озере, где щука берет на блесну. — Драка на драке…

— Да-а, — согласился Крысюк, прикидывая, кто из свалившихся со второго этажа офицеров победит.

— Наверное, магнитная буря, — поддержал разговор Чердынцев.

Соловец сел на голову Пуччини и принялся дубасить того кулаками в живот.

Участковый клацнул зубами, и укушенный в ягодичную мышцу майор с воплем подскочил.

— Грамотно, — Крысюк оценил прием инспектора.

Начальник ОУРа схватил Пуччини за грудки, вздернул вверх и швырнул вдоль стены.

— Осторожно! — закричал Чердынцев, но было поздно.

Участковый со всего маху протаранил свежевставленное стекло с надписью «Дежурный», наполовину влетел в каморку Чердынцева и своротил кипевший на столе чайник вместе с тихо работавшей магнитолой, настроенной на частоту «Азии-минус». В воздухе мелькнули ноги инспектора, он на секунду повис на конторке, а затем тяжело упал внутрь комнатушки.

Зазвенело.

— Дневной запас, — одними губами выдал бледный как смерть начальник дежурной части.

— Однозначно, — подтвердил Крысюк, втянув обеими ноздрями разлившийся в воздухе резкий и знакомый с детства запах красного вермута.

Упавшая на пол древняя радиола «Telefunken» без постороннего вмешательства самопроизвольно увеличила громкость, и веселый голос диктора самой популярной питерской станции объявил:

— Очередное эпохальное открытие совершили юные биологи из местного отделения национал-большевистской партии — они скрестили кролика с кротом. Получившийся зверек практически ничего не видит, но вот если уж он кого-нибудь нащупает!..

* * *

Засор в туалете на втором этаже пробивали долго и мучительно.

Сантехники, чьей сосредоточенности и одухотворенности могли бы позавидовать крупнейшие мировые ученые, неторопливо ковыряли в трубе пятиметровым гибким штырем из витой стали с крючком на конце, слаженно работали вантузами, включали и выключали гудящий и мелко дрожащий аппарат непонятного предназначения, перекуривали, обменивались понимающими взглядами, словно хирурги в процессе операции по шунтированию сосудов сердца первому президенту России и, по совместительству, — одному из самых заслуженных алкоголиков на всем пространстве бывшего СССР, — вздыхали, снова брались за вантузы, простукивали трубы, приложив ухо к холодному мокрому металлу, горестно качали головами, опять перекуривали, запихивали в сливы унитазов шланги и подавали в них сжатый воздух, отфыркивались, когда их окатывало водой, бегали на верхний этаж и били там киянкой по торцу старого чугунного стояка, отгоняли от туалета любопытствующих сотрудников, высокомерно цедили непонятные словосочетания типа «крестовина фановой трубы», отхлебывали из канистры со свекольным самогоном, благоразумно прихваченной с собой одним из водопроводчиков, открывали и закрывали вентили, и так далее.

Но засор как был, так и оставался…

Ларин, который после непродолжительного сна стал немного соображать, с полчаса понаблюдал за работой сантехников и удалился вниз, дабы принять участие в обсуждении проблемы нового стекла в окне дежурки и тех санкций, что Соловец намеревался наложить на Пуччини…

* * *

— А чё это здесь? — «индус» Рогов, очухавшийся после того, как доведенный до бешенства его стенаниями Плахов отметелил напарника образком какой-то доски, поковырял пальцем трухлявый ящик. — Ого! Тут бутылки!

— Небось, скипидар или олифа. — Игорь отвернулся.

— Посвети, а?

— Не буду…

— Ну, посвети! — умоляющим голосом прогундосил Васятка.

— Ладно…, — Плахов чиркнул колесиком зажигалки.

— «Ркацители»! — выдохнул Рогов, прочитав название на криво наклеенной на бутылку этикетке. — Игорян, это же «Ркацители»!

— Погоди-ка, — Плахов оттолкнул Васю и разломал ящик. — Точно, — в голосе старшего лейтенанта зазвучали почтительные нотки. — Сколько ж тут его?

— Стратегический запас, на случай войны, — со знанием дела произнес Рогов. — Не меньше тыщи бутылок. И все — наши…

— Сухарем[54] особо не разговеешься, — проворчал Плахов. — Но, за неимением гербовой, будем пить простую… Штопор не потерял?

— Обижаешь! — расплылся в улыбке Рогов, сноровисто извлекая из кармана швейцарский армейский нож со множеством лезвий и других полезных приспособлений, экспроприированный Васей у посетителя, полгода назад пришедшего в РУВД с заявлением об исчезновении соседа по коммунальной квартире.

Заявление давно куда-то подевалось, пропавшего никто не искал, сосед его тоже больше не появлялся, а вот нож верно служил сплоченному оперскому коллективу…

Следующие два часа «убойщики» пили кислое вино, пели песни, отдавая предпочтение эстрадным номерам из мюзикла «Нотр-Дам» и ради развлечения швыряли пустые бутылки вдоль по коридору.

Одна из бутылок попала в многострадальный лоб подполковника Петренко, пришедшего в себя после второго удара одной и той же лопатой, и тихо, на карачках, пробиравшегося в темноте на исторгаемые оперативниками звуки…

Наконец «Ркацители» пересилило организмы стражей порядка и Плахов с Роговым вповалку заснули рядом с пирамидой ящиков, выводя носами замысловатые рулады.

* * *

В холле перед «обезьянником» было довольно весело, ибо там собрались почти все могущие самостоятельно держаться на ногах сотрудники РУВД, а вопли начальника ОУРа сопровождались комментариями злорадствующих задержанных.

Соловец, как ярый сторонник соблюдения законности, устроил над участковым самый натуральный суд, в котором сам играл роль прокурора-обвинителя.

Судьей был назначен Дукалис, народными заседателями — Кабанюк-Недорезов и Геков, адвокатом обвиняемого — Удодов, судебным приставом — Чердынцев, а Крысюк, Твердолобов, Казанцев и еще два десятка оперов, дознавателей и пэпээсников изображали зрителей.

Самого Пуччини, дабы соблюсти все процессуальные нормы, затолкали в пустующую ячейку «обезьянника» и заперли, отобрав ремень и вытащив шнурки из ботинок. Задержанные алкоголики встретили временное заключение участкового радостными воплями и одобрительными аплодисментами. Особенно наглый бухарик из соседней ячейки даже попытался смазать Пуччини по физиономии, просунув руку между прутьями решетки, но бдительный сержант из «конвоя» пресек это безобразие, приложив к железным прутьям электрошокер.

Бухарик угомонился.

Правда, участковый тоже получил разряд, так как в этот момент держался за единую с прутьями металлическую основу узких нар.

— Попрошу тишины в зале! — Дукалис постучал ладонью по столу и поправил сварганенную из пыльной розовой портьеры судейскую мантию. — Обвинение, вам слово!

Соловец быстро прокричал список обвинений, начинавшийся с безобидной «обжираловки горохом» и заканчивающийся «нападением на старшего офицера милиции», и потребовал применить к Пуччини меры физического воздействия вкупе со штрафом.

«Адвокат» Удодов с «прокурором» согласился и предложил, дабы не терять время, немедленно избить дубинками своего подзащитного.

«Народный заседатель» Геков выступил с инициативой повесить на участкового месячный план по задержанию минимум одного преступника в день, но был грубо оборван Соловцом, чьи подчиненные с трудом справлялись с расследованием даже двух преступлений в квартал. Тридцать задержанных злодеев в месяц означали паралич всей работы РУВД.

«Судья» Дукалис поддержал «прокурора» и дал Гекову подзатыльник.

Крысюк от имени общественности внес предложение лишить Пуччини зарплаты на полгода и на эти деньги покупать на всех разнообразные спиртосодержащие напитки. Мысль сержанта-водителя вызвала у собравшихся интерес и была признана отвечающей генеральной линии судебного процесса.

Ларин также не остался в стороне и намекнул на необходимость подкрепиться хотя бы пивом, чтобы не прерывать заседание. Чердынцев коротко кивнул и отправил двух ефрейторов за нужным продуктом, снабдив их деньгами, изъятыми у «подсудимого».

Когда бутылки с крепким «Балтикой № 9» были принесены и откупорены, а жаждущему Пуччини показали фигу, в одной из клеток очнулся сильно помятый человек в разодранных брюках и женской кофте на голое тело, подобранный нарядом ППС возле салона эротического массажа, и стал биться об решетку, крича, что он тоже судья, желает присоединиться к коллегам и вместе с ними вынести участковому справедливый приговор. В качестве подтверждения своих слов алконавт достал спрятанное в ботинке полуразмокшее удостоверение и начал махать им перед носом удивленного начальника дежурной части.

Удостоверение оказалось подлинным, как и федеральный районный судья Александр Гурьевич Шаф-Ранцев.

Толкователя законов с извинениями выпустили из клетки, дали бутылку, и он занял место секретаря, привычно не обращая внимания на тот абсурд, что творился в холле РУВД. Ибо от заседаний под председательством Шаф-Ранцева ментовское судилище если и отличалось, то на исчезающе малую величину.

Обвиняемому тоже дали слово, но, послушав пару минут стенания Пуччини, сопряженные к тому же с оскорблениями Соловца лично и ОУРа в целом, Дукалис подмигнул одному из конвоиров и участкового лишили слова путем удара «демократизатором» по башке.

После чего тот обиделся и ушел в угол клетки.

Опохмелившийся судья встал, потребовал себе еще бутылочку пивка, заправил выбившуюся кофту в штаны и произнес двадцатиминутную речь о торжестве законности, проиллюстрировав ее примерами из собственной практики.

Милиционеры и дознаватели с удовлетворением узнали, что судейский корпус в его лице полностью поддерживает их нелегкую борьбу с гражданами, в принятии решений ориентируется на «внутреннее убеждение» стражей порядка, не принимает в расчет всякие глупости вроде «алиби» и «вещественных доказательств», считает заключение под стражу единственной достойной внимания формой меры пресечения, а приговоры строит на принципе «лучше посадить миллион невиновных, чем оправдать одного виновного».

После выступления профессионального судьи Дукалис, Соловец и Удодов стали препираться на тему строгости наказания, ибо «адвокат», возбужденный словами Шаф-Ранцева, начал настаивать на расстреле Пуччини во внутреннем дворике РУВД, не принимая в расчет принятый в России мораторий на смертную казнь.

Ларину стало скучно и он тихо ушел обратно к сантехникам…

* * *

Плахову снилось, что он остался наедине с секретарем депутата ЗАКСа Вислоусова, в избирательный штаб к которому его внедряли в прошлом году, и длинноногая блондинка пытается его соблазнить…

В реальной жизни всё было, увы, с точностью до наоборот.

С самого начала замысленная начальником ГУВД Курицыным, подполковником Петренко и их коллегами с Чайковского[55] операция по выявлению связей Вислоусова, а также — его подельников-депутатов Толстикова, Тюльпанчикова, Анисова и Перешитова, с узбекскими наркобаронами пошла наперекосяк.

Публично «изгнанного» из милиции Плахова внедрили, во-первых, не к нужному депутату, а к ни в чем, вроде, серьезном не замешанному спикеру ЗАКСа «голубому врунишке» Тарасевичу. У спикера Игорь проболтался в помощниках почти месяц, пока его руководство лихорадочно решало проблему перевода. Опер вкусно ел, пил хорошую ливизовскую водку, недоступную ему по уровню ментовской зарплаты, парился с Тарасевичем в саунах, дремал на встречах с избирателями, посетил почти все питерские музеи и обогатился садо-мазохистским опытом, побывав однажды вместе с патроном в закрытом секс-клубе.

Во-вторых, Плахова из соображений секретности не ввели в курс расследуемых дел, а только приказали «держать ушки на макушке», так что старший лейтенант и после перемещения в штаб к Вислоусову плохо понимал свою задачу и снабжал назначенного «связным» Дукалиса совершенно бесполезными сведениями, самыми ценными из которых были хронометражи перемещений депутата по офису и количество выпитых им чашек кофе.

В-третьих, оперу так понравилась беззаботная жизнь помощника народного избранника, что Петренко стоило огромных трудов вернуть Плахова на службу после окончания операции. Игоря приманили в РУВД лишь известием о присвоении ему звания «полковник милиции» и награждении его орденом «За заслуги перед Отечеством» первой степени. Радостный старлей быстро явился в приемную к Мухомору, где спрятавшиеся за дверью Чердынцев и Соловец накинули на голову Плахову бумажный мешок из-под цемента, связали, пока новоиспеченный «полковник» отплевывался и пытался проморгаться, дали по репе и бросили на сутки охладиться в «обезьянник».

В-четвертых, будучи еще внедренным, оперативник принялся ухлестывать за секретарем Вислоусова, получил от ворот поворот и тяжело запил, страшно переживая неудачу на любовном фронте и перестав выходить на связь с Дукалисом…

* * *

Сквозь сон Рогов почувствовал, как ему под ремень брюк лезет чья-то настойчивая потная ладонь.

— Папа, отвалите. — не до конца проснувшийся Васятка отпихнул приставалу, подумав, что это опять его тесть, знатный бухарик и мастер перегонки турнепса, перепутал спальни их трехкомнатной квартиры и пытается пристроиться под бочок своей жены.

Ладонь на секунду остановилась, затем продолжила свое поступательное движение.

— Ну, папа! — рявкнул Рогов и открыл глаза.

— Я хочу тебя, — жарко зашептал голос разгоряченного эротическими сновидениями Плахова.

Васятка в ужасе вскрикнул и откатился в сторону:

— Ты чего?!!

— Что?.. — Игорь очнулся и сел. — Чё орешь?

— Ты… это… не шали…, — испуганно забормотал Рогов. — Не, я нормально к «голубым» отношусь… пусть развлекаются… Но я — не «голубой»!

— И что? — тупо спросил Плахов.

— Ну… ты это… ты только не подумай… мы друзья…

— Ты за этим меня разбудил? — зло поинтересовался старший лейтенант, нащупывая обломок доски покрепче и подлиннее. — Сообщить, что ты не «голубой»?

— Не, ты ж сам.., — Васятка крепко зажмурился и выпалил. — Меня не касается, что ты педик! Ясно?!

— Я — педик?!! — потрясенный хамским заявлением напарника Плахов одним прыжком вскочил на ноги, широко размахнулся подхваченным с пола сучковатым двухметровым бревнышком и…

Позади старлея раздался тупой удар и на бетон рухнуло тучное тело.

Подполковника Петренко уже в четвертый раз за прошедшие пол-суток подвела его привычка тихо ходить и подкрадываться к подчиненным — березовое полено засветило ему точно в подбородок, отправив Мухомора в глубокий нокаут.

— Опять этот мужик в кителе, — Рогов ощупал упавшего. — Не отстаёт…

Забывший о нанесенном Васяткой оскорблении Плахов покачал головой:

— Сматываем-ка отседова… Берем флаконов, сколько сможем унести, и валим. Чувствую, неспроста всё это…

* * *

На втором этаже здания РУВД ничего не изменилось.

Всё так же гудел и подрагивал компрессор, виртуозы вантузов сидели рядком у стены и перекуривали, а вода стояла в унитазах на том же уровне, что и час, и два назад.

Ларин почесал в затылке.

— Чё пришел? — нелюбезно спросил старший сантехник. — Топай-ка ты, паря, до хаты. Ты тут не помощник…

Сие наглое заявление возмутило оперативника, и он пожалел о том, что его потертый ПМ лежит в кабинете. А то бы выстрелил поверх голов водопроводчиков, да потом погонял бы их кругами по туалету, а затем заставил бы их отжаться раз по сто от кафельного пола, и…

«Нет, так нельзя, — одернул себя Андрей. — Стрелять — это лишнее. Дубинкой, разве что… Но и это непродуктивно. Лучше покажу им, как надо по уму всё делать…»

В голову капитана пришла простая до гениальности мысль.

Ларин молча спустился в подвал, размотал пожарный шланг, подсоединил конец брандспойта к вентилю стояка, надежно обмотал получившуюся конструкцию проволокой, открыл заглушку на трубе и полностью открутил кран подачи воды.

В шланге заурчало.

Минут пять ничего не происходило.

Давление в системе медленно росло, а капитан сидел возле гидранта на корточках и курил, ожидая, когда напор воды вышибет засор, и Ларин сможет принять поздравления от восхищенных товарищей по оружию.

Плотный ком из ушанки сержанта Крысюка, шарфа Казановы, подтяжек Васи Рогова, спущенных в унитаз Удодовым и К протоколов допросов, бюстгальтера восьмого размера, принадлежавшего заместительнице начальника паспортного стола, нескольких десятков стрелянных гильз от патронов к автомату Калашникова, трех вязанных шапочек залетных собровцев[56] и многих других нужных и ненужных вещей неторопливо продвигались вверх по стояку, пока, наконец, не миновал пресловутую крестовину фановой трубы и не освободил проход бурлящему потоку.

* * *

Первым рационализацию Ларина ощутил на себе заместитель прокурора района, случайно зашедший в РУВД утром, да так и оставшийся в гостеприимных стенах до самого вечера, мигрируя по кабинетам, в каждом из которых ему наливали рюмочку.

Сильный гидродинамический удар приподнял младшего советника юстиции над толчком и швырнул головой вперед в дверцу кабинки. Зампрокурора лбом пробил хлипкую фанерку и долетел почти до рукомойника, схватившись обеими руками за отбитый мокрый зад.

Позади прокурорского работника в потолок ударил пенящийся фонтан…

Дукалис успел дойти лишь до половины чтения приговора, когда дверь в туалет справа от «обезьянника» распахнулась и под ноги собравшимся полилась мутная жижа…

Стоявшего враскоряку над унитазом сантехника снесло к писсуарам, он зацепился за дребезжащий компрессор и опрокинул стоявшую на умывальнике сумку с инструментом…

Выходящую из уборной на четвертом этаже паспортистку струя догнала уже у двери, окатила с ног до головы и визжащая толстая капитанша навзничь вывалилась в коридор…

Из десятков глоток одновременно вырвался дикий крик.

Протрезвевшие от запаха алкоголики стали биться в решетку, правоохранители нестройными рядами бросились на выход, смешавшись с толпой зажимавших нос посетителей.

А пожарный гидрант продолжал нагнетать в систему воду, вымывая из недр канализации всё новые и новые порции всякой дряни.

На чердаке сорвало заглушку стояка, мощная струя снесла лист ржавого кровельного железа и забила вверх.

Героический Чердынцев, стоя по колено в прибывающей жиже, принял мужественное решение и отпер «обезьянник», откуда на свободу устремились семеро бухариков, два квартирных вора, один растлитель малолетних, три хулигана-тинейджера и участковый Пуччини.

Спустя несколько минут на улице перед зданием РУВД собралась толпа покинувших его сотрудников вперемешку с посетителями и зеваками и кто с ужасом, а кто и с явным одобрением, взирали на текущий из дверей центрального входа вонючий поток и вздымающийся над крышей желто-коричневый фонтан.

Последним из родного управления выскочил Ларин, так и не сумевший завернуть обратно пожарный кран…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ДИАГНОЗ — «МЕНТЯРКА»

ГЛАВА 1
НЕБО КОПТЯТ ПОЕЗДА, И ГУДЯТ ПРОВОДА, И С БЕНЗИНОМ ВОДА… [57]

На следующее утро между стоящими напротив изгаженного здания двумя старыми автобусами «Икарус», внутрь которых временно переселились службы РУВД, метался юный и азартный корреспондент свежеиспеченного журнала «Крыминальный отделъ» и хватал проходящих милиционеров за рукава бушлатов и шинелей.

— Это теракт? — ныл прыщавый писака. — Ну, скажите, это теракт?

— Разбираемся, — важно бросил Чердынцев, проводящий развод нарядов ППС.

В здании РУВД работали согнанные со всего района сантехники и немногочисленный отряд МЧС, проводивший дегазацию помещений.

Корреспондент сунул нос в один из автобусов, был грубо послан невыспавшимся Дукалисом, и громогласно заявил, что уходит греться в припаркованные неподалеку синие «жигули-шестерку». Но на самом деле скрючился на корточках за урной.

Рядом с Анатолием сидел Ларин и курил, вполуха слушая наставления Соловца по методике работы с делом пропавшего писателя. У начальника ОУРа совершенно вылетело из головы, как он лично, правда — по указанию подполковника Петренко, принимал меры по трансформации заявления генерального директора «Фагот-пресса» в ничто, и проводил ударно-воспитательную работу с самим Дамским, его адвокатом и начальником охраны издательства.

На заднем сиденье «Икаруса» спал Казанова, проведший ночь в бесплодных попытках закадрить какую-нибудь даму из отряда МЧС и нарвавшийся в результате на пудовый кулак старшего группы, когда полез под куртку к супруге командира отряда…

К автобусам, поддерживая друг друга, подбрели бледные и шатающиеся Волков с Чуковым.

— Ого! — сказал Чердынцев. — Явились, голубки!

— И что здесь случилось? — тихо осведомился инспектор по делам несовершеннолетних, смотря на мир сквозь щелочки припухших глаз.

— Террористы, — свистящим шепотом поведал начальник дежурной части, которому очень понравилась мысль корреспондента «Крыминального отдела».

— А-а-а, — выдохнул дознаватель Чуков, с трудом разлепив намазанные противовоспалительной помадой губы. — Сейчас это сплошь и рядом…

Парочка недообмороженных постояла и двинулась к дверям автобуса, откуда неслись рубленные фразы Соловца.

Из-за урны выскользнул хитрый журналист и сунул под нос Чердынцеву маленький диктофон.

— Это жертвы теракта?

— Нет, — майор ладонью отодвинул диктофон. — Это наши сотрудники, пострадавшие во время задержания особо опасных преступников…

— Каких?

— Это вам знать не положено, — гордо ответил начальник дежурной части и повернулся спиной к корреспонденту.

— Ну, мне же надо о чем-то писать, — опять застенал собкор «Крыминального отдела».

— Пишите, что хотите, — отрезал Чердынцев, не поворачиваясь…

Этот ответ майора в дальнейшем привел к целой цепочке происшествий, хоть и не связанных напрямую с героями нашего повествования, но, тем не менее, оказавших значительное влияние на судьбу начальника РУВД подполковника Петренко.

* * *

Корреспондент «Крыминального отдела», обиженный нежеланием ментов сотрудничать с прессой, накропал гнусную, но немногим отличающуюся от суровой правды жизни статейку на первую полосу журнала, в которой представил коллектив РУВД как шайку тупиц, алкоголиков и взяточников. И, за отсутствием реальных историй придумал свои, не имеющие никакого касательства к подчиненным Мухомора, а похожие на случаи, происходившие с операми в другом районе, и несколько изменил фамилии героев передовицы.

Пухлощекий главный редактор «Крыминального отдела» Вадик Менделеев, более известный в журналистских кругах под псевдонимом «Дед Онаний», данный ему за излишнюю активность в выпуске множества почти порнографических изданий, с гиканьем статью одобрил и поставил ее не только в профильный журнал, но и в немного измененном виде — в три свои газетки с многообещающими названиями «Sex-Navigator», «Sex-Explorer» и «Sex-Commander». Изменения в материале коснулись, в основном, сексуальной ориентации сотрудников РУВД. Так, например, подполковник Петренко был изображен в роли старого гомосексуалиста, растлевающего подчиненных, а майор Чердынцев — как заядлый эксгибиционист.

Первыми стали бить Менделеева менты из Приморского РУВД, возмущенные намеками на «голубизну» своего начальника, чья фамилия по нелепому стечению обстоятельств оказалось созвучной придуманной журналистом.

Затем к ним присоединились сотрудники Управления Собственной Безопасности ГУВД, которым высочайшим распоряжением начальника Главка был спущен материал для проверки.

«Деда Онания» трижды вызывали по известному адресу на улицу Захарьевскую и все три раза увозили из здания УСБ на машине «скорой помощи».

Автор статьи, видя такие расклады, затихарился, переехал к любовнице и три месяца не казал носа за пределы ее квартиры.

Похудевший на двадцать килограммов Вадик долго не мог понять, за что его организованно дубасят как районные оперуполномоченные, так и дознаватели УСБ. Ибо, по укоренившейся ментовской привычке, главному редактору не объясняли суть дела, а требовали рассказать абстрактную «правду» и тут же дуплили, как только он открывал рот, чтобы задать встречный вопрос.

Наконец, по прошествии сорока пяти суток, «Деду Онанию» по секрету сообщили, что его проблемы связаны с пресловутым материалом о залитом фекалиями РУВД.

Менделеев быстро сварганил статью, в которой объяснил немногочисленным читателям «Крыминального отдела», что речь в передовице шла не о РУВД Приморского района, и даже не об управлениях Выборгского и Адмиралтейского районов, а о райотделе в совсем другом регионе. Но опрометчиво идентифицировал регион, за что получил в морду от командировочных из далекой республики, совершенно случайно бывших в дни выпуска «опровержения» на милицейской конференции в Питере и заскочивших «на огонек» к расслабленному и успокоенному главному редактору.

«Дед Онаний» после финального избиения страшно напился, кое-как доехал до дома и, не дойдя пяти метров до своей парадной, рухнул на газон аккурат под своим балконом. А жил он на седьмом этаже.

Спустя полчаса с балкона третьего этажа выглянул сосед Менделеева, регулярно наблюдавший Вадима в состоянии сильного алкогольного стресса, узрел неподвижное тело и с ужасом понял, что главный редактор «Крыминального отдела» и нескольких журнальчиков с обнаженными девицами на обложках сверзился-таки со своего седьмого этажа.

«Скорая» приехала быстро, загрузила ни на что не реагирующего «Деда Онания» на носилки и под вой сирены доставила тело в больницу.

Там ему затолкали в брюхо зонд, дабы посмотреть, нет ли внутреннего кровотечения.

Признаки кровотечения, естественно, были, оставшиеся после визита возмущенных командировочных. Хирург принял мужественное решение резать пострадавшего, что и было с успехом проделано. Но внутри всё оказалось более-менее в порядке, и Менделеева зашили обратно.

Однако злоключения Вадима на этом не закончились.

Хирург поручил двум молодым медсестричкам отвезти больного в палату, они потащили носилки по лестнице и случайно уронили. При падении «Дед Онаний» сломал мизинец на левой ноге, правую ключицу, два ребра и получил легкое сотрясение мозга.

Наутро, загипсованный и перебинтованный, он устроил безобразный скандал персоналу больницы, утверждая, что не только не падал с балкона, но даже не дошел до дверей парадного. Разумеется, Менделееву не поверили, и всё время излечения держали на успокоительных препаратах.

По выходе из больницы заторможенный Вадим утратил интерес к эротическим и криминальным изданиям, и сконцентрировал свою энергию на поддержке одного из кандидатов в Законодательное собрание города от партии «Доля Петербурга», оказавшегося, как выяснилось позже, стойким приверженцем полового воздержания и руководителем общественного объединения «Девственники России».

Но это уже совсем другая история…

* * *

— Раньше я был обычный геолог, а теперь я — просто сука! — рыдал и извивался на экране маленького переносного телевизора «Шилялис» пьяненький председатель Совета Федерации Мирон Сергеевич Козлевич, которого бесстрастный объектив скрытой камеры засек на презентации какого-то очередного столичного банка, где госчиновник высокого ранга валялся в куче салата оливье на полу в центре зала и приставал к смазливым официантам.

— Самокритично, — прокомментировал ведущий телепрограммы «Абсолютно секретно», когда минутный ролик закончился. — А теперь давайте обсудим с нашим гостем в студии последствия этого неожиданного заявления столь высокой государственной персоны… Владимир Вольфрамович, что вы думаете об использовании господином Козлевичем термина «просто сука» в приложении к самому себе?

— Этот подонок еще и не такого заслуживает! — лидер либеральных демократов сразу взял нужную ноту выступления, за что его так любили зрители и слушатели. — Я бы даже назвал его «позорной полупархатой сукой», особенно после того, как он отказался встретиться с нашими друзьями-палестинцами! Однозначно! Данный типчик, я не побоюсь этого определения — грязный политикан, дошел до такой наглости, что…

Проснувшийся Казанцев покрутил верньер на передней панели «Шилялиса», увеличивая громкость звука.

— Хватит развлекаться! — подскочивший к телевизору Соловец выключил говорящий ящик. — У нас дел невпроворот!

— Каких дел? — широко зевнул Казанова.

— Таких! — взвизгнул майор, на которого последние события оказали сильнейшее воздействие и временно превратили в невротика. — Иди, найди Твердолобова, и вместе с ним отправляйтесь за УАЗом.

— А как мы его сюда привезем? — не понял капитан, наслышанный о случившейся накануне аварии.

— Я уже договорился! — Соловец ткнул пальцем в окно, за которым рычал двигателем тягач с платформой для перевозки тяжелой техники.

— Может, лучше Андрюху с Толяном послать? — предложил Казанова.

— Я их уже отправил куда надо, — отмахнулся начальник ОУРа, поднял трубку телефона, шнур которого тянулся через форточку «Икаруса» в распахнутое окно на втором этаже здания РУВД, и набрал номер канцелярии районной прокуратуры. — Так что не рассиживай и вперед… Алло, алло! Вы не подскажете, Петренко к вам не заходил?… Нет?… И вчера не было?… Жаль… Кто говорит? — Соловец передернул плечами. — Это один его знакомый… Нет, не из милиции… Нет, и не из таможни… Нет, не из общества филателистов… Что-о?!… Из морга?!… Зачем?… Какой эксперт звонил?… Не грузи себе голову, лапочка… Кто чувырло?! Я?!… Да ты сама такая! Дура! — разгневанный майор прервал разговор и надулся.

ГЛАВА 2
СНОВА «ЗДОРОВО!»

— Вот, это другое дело! — генеральный директор издательства «Фагот-пресс» прошелся вдоль стола, на котором были разложены эскизы рекламных плакатов. — Броско, лаконично и в точку!

— Изящно, — подобострастно поддержал начальник отдела продаж Козлюкин, склонившись над картинкой, где двое манерных юношей в черных кожаных штанах с вырезанными полукружиями на задах обнимали друг друга на фоне обложки учебника по химии для одиннадцатого класса.

— Ха! — Дамский плюхнулся в кресло и благосклонным жестом пригласил художника сесть напротив. — Получишь премию. Двести рублей… Нет, двести пятьдесят! — книгоиздатель еще немного подумал. — Хотя и ста пятьдесяти хватит… Да, именно сто пятьдесят!

Мастер компьютерной графики, убивший всю ночь на сбор картинок с буржуазных порносайтов, ничем не выразил своего удивления невиданной щедростью обычно прижимистого Ираклия Вазисубановича, и продолжал смотреть на главу издательства слегка осоловелым взглядом.

— Эту практику надо распространить, — Дамского целиком захватила идея активизации рекламной кампании путем охвата сексменьшинств и людей с отклонениями в сфере половой жизни. — Я тут вечером почитал справочник по паталогиям, — гендиректор потряс шикарным альбомом, приобретенным им в Амстердаме, — и выяснил, что их сотни!

«Ага, почитал, — про себя усмехнулся непочтительный художник. — С каких это пор ты по-голландски читать научился? Небось, картинки порассматривал чуток…»

* * *

С иностранными языками у Дамского, действительно, всё обстояло из рук вон плохо.

Английский он учил в школе, но так и не выучил. Пристрастившись к поездкам во Францию вместе со своими урюпинскими партнерами, Ираклий Вазисубанович принялся овладевать французским, ибо хотел блеснуть перед коллегами, заказав что-нибудь в ресторанчике.

Издатель нанял преподавателя с филологического факультета питерского Университета, однако через три месяца тот сам покинул ученика, сославшись на невероятную занятость на своей кафедре романских языков. Долбить по пятидесятому разу в течение одного квартала спряжение глагола "etre[58]" в настоящем времени показалось доценту слишком тяжелым трудом за те жалкие десять долларов, что Дамский соизволял платить за два академических часа.

Вазисубаныч, который и сам был рад избавиться от зануды-преподавателя, воспрял духом, наотрез отказался отдавать деньги за последние шесть уроков, и купил на рынке компьютерный CD-диск с «супер-программой», якобы обучающей пользователя посредством гипнотического воздействия.

Результат не заставил себя ждать.

После пятиминутного просмотра мелькающих на жидкокристаллическом экране цветовых пятен, сопровождаемых льющимися из акустических колонок фразами на французском, Дамский со всего маху опустил физиономию на клавиатуру и отключился. Мозг издателя оказался не готов к таким интеллектуальным перегрузкам, как суггестативное обучение. Единственным, что у него намертво впечаталось в память, было сильное желание собрать все свои деньги и отнести их на Сытный рынок какому-то Гиви, торгующему мандаринами на первом лотке справа от главного входа.

Системный администратор, в дальнейшем изучивший запись на лазерном носителе, подтвердил, что в мерцании пятен действительно просматривалось требование спонсировать Гиви, но это говорило лишь о том, что некто использовал методы внушения для улучшения своего финансового положения за счет таких идиотов-пользователей, как Дамский.

Возмущенный генеральный директор съездил на то место, где он покупал диск, продавцов не нашел и наехал со своими претензиями на несчастного Гиви с рынка, оказавшегося мирным сухоньким старичком. Но с тремя великовозрастными крепкими сыновьями, затолкавшими истошно вопящего Вазисубаныча в контейнер мусоровоза…

* * *

— Немного не хватает известных фамилий, — осторожно намекнул Козлюкин, памятуя об успехе сериала о «Народном целителе». — С именами авторов бестселлеров мы могли бы продать еще больше…

— Точно! — издатель потер влажные ладошки и посмотрел на художника. — Сделаем так… Подберешь под каждый плакат одну-две фамилии и поставишь крупно сверху. Типа, «такой-то под таким-то псевдонимом представляет…». Список возьми в бухгалтерии. Или нет… Сходи к Яне Юлиановне, — Дамский назвал начальницу производственного отдела, которой доверял больше других подчиненных, — она всё обеспечит.

— А на всех плакатах — это не перебор? — поинтересовался художник.

— Ираклий Вазисубанович совершенно прав! — с энтузиазмом воскликнул начсбыта и главный торговец продукцией «Фагот-пресса». — С такой рекламой мы увеличим оборот вдвое!

В дверь постучали и на пороге появилась секретарь.

— К вам пришли, — проворковала крашенная в брюнетку блондинка, славящаяся тем, что наклеивала почтовые марки на отправляемые ею факсы. Другие сотрудники издательства девушку по прозвищу «Искусственный интеллект» не останавливали, с восхищением наблюдая за тем, как Дамский каждый месяц оплачивал постоянно возраставшие счета. — Из милиции.

— Откуда? — испугался генеральный директор.

— Из Выборгского РУВД, — секретарь сверилась с бумажкой. — Наверное, из города Выборга… Вам географический атлас принести? — осведомилась «Искусственный интеллект», памятуя о том, что Ираклий Вазисубанович требует сборник карт всякий раз, когда речь заходит о каком-нибудь городе или регионе.

— Не нужно, — буркнул книгоиздатель.

— Придется принять, — пожал плечами Козлюкин. — Если пришли, то просто так не уйдут…

— Зови, — Дамский обречено махнул рукой.

ГЛАВА 3
Я ВАС ЛЮБИЛ, ДЕРЕВЬЯ ГНУЛИСЬ

Казанова попросил водителя тягача на десять минут остановить машину у одного дома, рысцой взлетел на четвертый этаж «хрущевки», по пути обогнав какого-то здоровяка в серо-черно-желтом пуховике, направляющегося к той же парадной, и затрезвонил в обшарпанную дверь.

— Ну, Люся, давай по-быстрому! — капитан потеснил вглубь прихожей начинавшую заплывать жирком давнюю пассию с фабрики «Зеленый гегемон», которая вышла замуж за боксера-тяжеловеса и теперь наслаждалась ведением домашнего хозяйства.

Предварительно Казанцев позвонил даме, выяснил, что супруг отсутствует, и нагрянул в гости.

— По-быстрому — это тебе в общагу надо. К «Карлосу Ильичу», — манерно пропела пассия, оправляя сиреневый халатик с бордовыми оборочками. — Я теперь эстетично люблю…

— Какой там эстетично! — возмутился оперативник. — Времени в обрез! Раз-раз, и бежать надо…

— Ладно, — девица бросила томный взгляд на Казанову. — Только…

Беседу прервал настойчивый звонок во входную дверь.

Хозяйка квартиры прильнула к глазку и отшатнулась.

— Он!

— Кто? — опер похолодел.

— Муж!

— К-как м-муж? — зашептал капитан, понимая, что ему живым не уйти. — Т-ты же г-говорила, что он на работу п-поехал…

— В-в-вернулся зачем-то, — у Люси подкосились ноги.

— Надо что-то д-делать! — на Казанцева напала нервная икота.

В дверь забили кулаком.

— Меня он не тронет, — бывшая прядильщица взяла себя в руки. — Но тебя надо выводить…

Решение созрело быстро, ибо его выработке очень способствовали удары в дверь и невнятные крики «Убью!», доносившиеся с лестничной площадки.

План был такой: погуливающая женушка тяжеловеса должна была резко распахнуть дверь, благо та открывалась вовнутрь, Казанцев быстро пробегал мимо мужа-рогоносца и несся вниз по ступеням, а с супругом Люся разбиралась сама.

Всё сделали, как и задумали — капитан разогнался, взяв низкий старт у батареи на кухне, дама в нужный момент отбросила щеколду и дернула на себя дверь.

Но то ли дверь слишком медленно открывалась, то ли опер изначально взял немного не тот курс…

В общем, Казанова влетел точно в торец двери, отбив себе всё, что можно отбить, проведя вертикальную черту по середине среднестатистического мужчины — лоб, нос, подбородок, грудь, живот и достоинство.

Очнулся он на диване, куда его отнес давящийся от хохота боксер.

— После такого я тебя даже бить не буду, — сказал тяжеловес, пристраивая на голове капитана мокрое полотенце. — Ты лежи, лежи… Я Люську уже послал твоим сказать, что ты задерживаешься.

* * *

Поиски подполковника Петренко напомнили Соловцу его первый и единственный поход за кедровыми шишками, в который он отправился, будучи в командировке на бескрайних просторах Красноярского края.

Тогда начальника ОУРа отправили в помощь коллегам, ловивших питерских гастролеров-домушников, ибо фотороботов преступников не существовало, а он единственный знал членов шайки в лицо. По весьма прозаической причине — по пути на работу сильно перебравший портвейна майор в порыве пьяного благородства помог трем архаровцам загрузить в неприметный серенький джип «исудзу родео» коробки с видеотехникой, а через час узнал, что помог в выносе краденного из квартиры одного бизнесмена, специализировавшегося как раз на торговле импортной аппаратурой…

Домушников тогда в Сибири так и не поймали, просто пробухали две недели, но зато красноярские менты свозили Соловца в тайгу.

Поначалу питерского гостя отрядили таскать мешки.

Однако через четверть часа начальник ОУРа устал носить мешки по бурелому и решил сам пособирать шишки. Огляделся и цепким ментовским взглядом обнаружил местного мужичка, сидевшего на дереве. Шишкобой также заприметил Соловца.

В процессе содержательной беседы с аборигеном майор узнал, что для сбора шишек надо колотить по кедру большой деревянной киянкой — «колотом». Мужичок подсказал питерскому менту, где лежит колот, а сам остался на дереве, где счищал нужную ему для каких-то целей смолу.

Колот оказался тяжеленным дубовым пнем, притороченным к еловому шесту.

Соловец с трудом подтащил инструмент к дереву, сплошь усыпанному большими шишками, и приступил к отбою.

Еле-еле приподнял колот на метр от земли, прицелился, махнул — и мимо.

Второй раз чуть себе по ноге не въехал.

И на третий, и на четвертый раз — та же фигня…

На пятый — в кочку воткнулся.

На шестой раз, багровый от напряжения гость из Северной столицы снес древесный гриб на стволе соседней сосны и обессиленный, рухнул в кусты черники.

На плечо Соловцу легла рука мужичка, спустившегося, наконец, с верхотуры.

— Сынок, а ты чё по пихте-то палишь? — осведомился абориген…

* * *

С аналогичными вопросами майор сталкивался все те три часа, пока обзванивал различные учреждения, пролистывая страницы телефонного справочника, и интересовался местонахождением начальника РУВД.

В конце концов главе «убойщиков» это надоело и он справедливо рассудил, что подполковник Петренко — не лох какой-нибудь и сам объявится. Поэтому Соловец отложил справочник, высосал восемь бутылочек «Балтики № 0», подивился отсутствию привычного эффекта, за исключением раздувшегося мочевого пузыря, прочитал наклейку на обороте пустой тары, понял, что влил в себя четыре литра беспонтового безалкогольного пива и пошел грустно в туалет.

* * *

— Ну, так, в молчанку играть будем или как? — спросил грубый Дукалис у трясущегося Дамского, когда тот был привязан к креслу.

Ларин в это время обыскивал Козлюкина, поставленного враскоряку у стенки.

— Я буду жаловаться, — прошептал генеральный директор «Фагот-пресса».

Опрос свидетеля, коим являлся Ираклий Вазисубанович, сразу пошел не по тому руслу, которое предполагали издатель и начальник отдела сбыта. Вместо того, чтобы сесть друг напротив друга и обсудить сложившуюся ситуацию с исчезновением Б.К.Лысого и продолжающимся вот уже год повальным бегством недовольных гонорарами авторов из «Фагот-пресса», бравые правоохранители наставили пистолеты на Дамского с Козлюкином, заперли изнутри дверь кабинета, и теперь готовились к проведению допроса «третьей степени устрашения».

Идея о такой методике воздействия родилась в голове Ларина, когда опера сидели в приемной и ждали приглашения к директору.

Капитан справедливо рассудил, что миндальничать с издателем не следует, ибо тот «хоть в чем-то, да виноват». Ни один российский барыга честно своим бизнесом не занимается, так что, ежели поднажать, глядишь — что и польется. А там можно будет и отказ заставить написать, и налоговикам помочь…

Плюсов в силовом воздействии множество, а минусов — кот наплакал.

Ларин закончил шарить по карманам деморализованного Козлюкина, сковал руки книготорговца разболтанными браслетами, посадил на стул и встал за его спиной.

Дукалис взгромоздился на стол и придавил носком давно нечищенного ботинка мужское достоинство побледневшего Дамского:

— Что ж, приступим…

ГЛАВА 4
ПУТЬ К УСПЕХУ

— Георгич! — в дверь автобуса просунулось шелушащееся лицо лейтенанта Волкова. — Там это…

— Что это? — Соловец оторвался от рапорта осведомителя, косноязычно сообщавшего о своих подозрениях в адрес соседа по коммунальной квартире, вроде как замешанного в убийстве двух армян на рынке, случившегося пару дней назад.

— Из Главка, — просвистел простуженный инспектор по делам несовершеннолетних. — Проверяющий.

— От, блин, принесла нелегкая! — майор нахлобучил шапку и выскочил из автобуса.

* * *

За два часа разговора по душам, привязанный к стулу и повизгивающий Дамский поведал Ларину и Дукалису массу интереснейших подробностей из своей нелегкой жизни.

Как он в детстве чуть не попал под вертолет, впервые попробовав брюквенной самогонки и уснув на взлетном поле местного аэроклуба.

Как начинающий бизнесмен торговал по электричкам пошитыми в братской Армении женскими сапогами на «рыбьем меху», выдавая их за итальянские, и как бегал от ментов из линейных отделов на транспорте и от покупателей, возмущенных разваливающейся на второй день носки обувью.

Как в пьяном безобразии метал тумбочки из окна гостиничного номера, попал по голове директору издательства «Виагриус» и свалил всю вину на валявшегося в отключке своего партнера и бывшего главного редактора «Фагот-пресса» Витольда Никаноровича Пышечкина.

Как и через кого переправлял за границу заработанную непосильным трудом копеечку…

В общем, Дамский выложил оперативникам целую кучу информации, однако ничего, заслуживавшего, по их мнению, внимания, Вазисубаныч так и не поведал.

Последней историей, рассказанной издателем, было вольное изложение на тему «Как мы с женой учили свою собаку лаять на звонок в дверь».

Пухлощекий Ираклий Вазисубанович становился на четвереньки перед дверью. Его жена выходила на лестничную площадку, звонила, Дамский рычал и лаял, супруга заходила и давала мужу кусок сыра.

Гендиректор жевал и причмокивал, поглядывая на сидевшую в прихожей овчарку.

Стоит отметить, что собака всё время тренировки смотрела на них как на идиотов.

Когда сыр кончился, чета Дамских поменялась местами. Теперь уже мадам Дамская стояла на четвереньках перед дверью, а издатель выходил, звонил, переступал порог и давал лающей с энтузиазмом жене кусок сосиски.

При этом бизнесмен еще и пинал собаку ногой.

Через полчаса супруга гендиректора смолотила два килограмма сырых сосисок и охрипла.

Собака молчала.

Ираклий Вазисубанович поплелся в комнату, по пути пнув и жену, придумавшую сей способ обучения. Собака сбегала на кухню, принесла оттуда полную миску с сухим кормом, поставила перед Дамскими и уселась рядом, требуя продолжения шоу…

— Всё это, конечно, занимательно, — сказал Ларин, выслушав последнее повествование выдохшегося издателя. — Но я не понимаю, какое это имеет отношение к сути разговора…

— Именно, — Дукалис поддержал коллегу и слегка пошевелил носком ботинка.

Дамский заерзал.

— Но вы же не говорите, зачем пришли! — встрял Козлюкин.

— Как не говорим? — удивился Ларин.

— Не говорите! — хором заявили генеральный директор и начальник отдела продаж.

Дукалис задумался.

Действительно, в пылу обыска, обездвиживания и получения показаний с Дамского и Козлюкина опера как-то упустили из вида необходимость очертить допрашиваемым круг интересующих ментов вопросов.

— Черт возьми! — вздохнул Ларин. — Маленькая недоработка… Короче, мы пришли по поводу исчезнувшего писателя.

* * *

— Товарищ полковник, — Соловец вздернул руку к шапке. — Личный состав Выборгского РУВД построен. Начальник отдела уголовного розыска майор…

— Вижу, что майор, — прервал Соловца красномордый проверяющий и потянул носом. — Что у вас тут произошло?

— Акт вандализма, товарищ полковник. Подозреваемых уже ищут.

— Хорошо, что ищут, — чиновник из ГУВД оглядел жиденькую цепочку сержантов, оперов и дознавателей, в которой белыми воронами выделялись Волков, Чуков и Удодов. Первые двое — забинтованными руками и густо смазанными лечебной мазью физиономиями, третий — высунутым изо рта языком и закрытыми глазами. — Что это с ним? — полковник указал на Удодова.

— Ночь не спал, — нашелся майор. — Устал…

Стоящее в неподвижном морозном воздухе сортирное амбре перебивало все запахи, включая мощный дух пива, портвейна и настойки боярышника, шедший от в хлам пьяного дознавателя.

— А где Петренко? — поинтересовался полковник.

— На территории, — быстро выдал Соловец.

— Появится — сразу ко мне, — приказал проверяющий и полез в один из автобусов, где пэпээсники уже готовили стол с обильной закуской и выпивкой.

«Где ж я тебе его возьму?» — тоскливо подумал начальник ОУРа и жестом подозвал к себе одного из сержантов.

— Слышь, Федя, помнишь, ты говорил, что у тебя тесть чуть кони не двинул, когда метилового спирта хлебнул? — шепотом спросил Соловец. — Ну, в туалете бутыль нашел и…

— Было дело, — кивнул патрульный. — Неделю ни хрена не видел…

— А там еще осталось? — с надеждой просипел майор.

— Должно быть… А зачем тебе? — подозрительно осведомился сержант, которому пришло на ум, что начальник ОУРа изобрел способ пить метил и дихлорэтан без вреда для здоровья.

— Контакты протереть. В телефоне, — зашипел Соловец. — Чтобы лучше слышно было…

— Серьезно? И помогает? — удивился пэ-пэ-эсник.

— Федя, ты что, полный дебил или прикидываешься? — разозлился майор. — Не видишь, что происходит? Где я этому полкану сейчас Петренко возьму?

— Где? — тупо спросил сержант.

— В Караганде! — заорал Соловец.

— А чё Мухомор там делает? — брови патрульного поползли вверх.

— С тобой всё ясно, — начальник ОУРа взял себя в руки. — Значит, так. Сейчас идешь домой и приносишь мне… я повторяю — мне!… сто граммов этой отравы. Не пятьдесят и не двести, а сто! Понял?!

— Понял, не дурак, — обиделся сержант.

— Отдашь мне пузырек и забудешь, о чем мы говорили. Врубился?!

— Да…

— Выполняй! Одна нога здесь, другая там! — прикрикнул Соловец на неспешно зашагавшего к соседнему дому сержанта.

Федя прибавил ходу.

ГЛАВА 5
ТОЛСТЯЧОК, А ПРИЯТНО

Твердолобов споткнулся о припорошенную снежком железную раму, ругнулся, прошел еще несколько шагов и остановился, осматриваясь.

— Вроде, здесь, — неуверенно замямлил дознаватель. — Да, точно здесь. Вот и пень…

Осторожно ступающий Казанова, для которого каждое движение отдавалось ноющей болью в груди и паху, добрел до рамы и сел.

— Ты уверен?

— Вот следы шин, — Твердолобов поглядел себе под ноги. — Тут они кончаются…, — дознаватель взобрался на пень со свежими сколами и обозрел окружающее пространство, приложив ладонь козырьком ко лбу.

Но «козелка» так и не заметил.

Ментовский УАЗик словно растворился в воздухе.

— Вы скоро? — крикнул с обочины дороги водитель большегрузной платформы.

— Погоди, — отмахнулся Твердолобов и присел рядом с Казанцевым.

— Что-то не складывается, — констатировал капитан, слепив снежок и приложив его к отбитому лбу. — А ты ничего не перепутал?

Дознаватель задумался.

— Нет, — после минутной паузы твердо сказал Твердолобов.

— Мистика, — Казанова слепил еже один снежок и засунул его спереди в штаны, блаженно щурясь.

К сидящим на железной раме ментам подошел раздраженный шофер большегруза.

— Вы долго тут торчать собираетесь?!

— Дык ведь, — дознаватель развел руками, — надо думать, где машина…

— А что тут думать-то? — удивился водитель. — Вы ж на ней сидите!

Казанцев и Твердолобов внимательно посмотрели себе под ноги, но «козла» не обнаружили — ни в натуральную величину, ни даже модельку в масштабе один к пятидесяти.

— Издевается, — буркнул опер, поправляя медленно тающий в штанах снежок.

— Думаешь, все менты такие тупые, что собственный УАЗ перед носом разглядеть не смогут?! — взвился дознаватель. — А дубинкой по хребту не хочешь?!

— Да вы, мать вашу, на раме УАЗа сидите! — прорычал шофер. — Глаза разуйте!

— Как же это? — всполошился Твердолобов, подскакивая и выпучивая глазенки на то, что осталось от милицейского джипа. — А где остальное? Мотор, двери, колеса…

— Растащили, — невозмутимо заметил водитель тягача. — Хоп-хоп — и нету…

— Ну что за народ! — возмутился Казанова. — Одно ворье!

— Грузить раму будем? — спросил шофер. — Или здесь оставим?

— Грузим, — решил Твердолобов, которому надо было привезти Соловцу хотя бы что-то.

* * *

— Паренек, сгоняй-ка за кофеем, — Дукалис по-отечески похлопал Козлюкина по спине. — И скажи, чтоб водочки принесли…

Освобожденный от наручников начальник отдела продаж бросил вопросительный взгляд на потирающего запястья Дамского, отпер дверь кабинета и вышел.

— Ты уж, Ираклий Вазисубанович, зла на нас не держи, — мирно сказал Ларин. — Ошибочка вышла, бывает… Но ты зато на собственной шкуре прочувствовал, что будет с подозреваемыми по этому делу, когда они к нам в руки попадут. Живые позавидуют мертвым…

Развязанный генеральный директор «Фагот-пресса» согласно закивал.

Спорить с оперативниками у него не было никакого желания. Он мечтал только об одном — чтобы эти два грубых мента поскорее покинули стены его офиса.

— Ну, так, — Дукалис развалился в кресле, откуда согнал Дамского, пересадив гендиректора на стул, — расскажи, в чем дело… Что за писатель, чё накарябал, когда исчез.

— Да, в общем, дела-то и нет, — издатель ощупал то место, где два часа назад произошел первый контакт его тела с ботинком оперативника. — Я ж написал отказную…

— Покрываешь преступников? — миролюбиво осведомился Ларин, с хрустом разминая кулаки, и наобум ляпнул: — Участвуешь, так сказать, в деянии согласно статье сто пятьдесят пятой[59] Уголовного Кодекса? Что ж, это меняет дело…

— Я?! Вы что?! — перепугался Дамский, поняв, что его сейчас будут бить и обязательно — ногами. — Да никогда! Да чтоб я?!.. Это была ошибка! Страшная ошибка! Но не моя!

— А чья? — заинтересовался Анатолий.

— Это…, — генеральный директор «Фагот-пресса» закатил глаза. — Я не помню…

— Помочь вспомнить? — трезвый Ларин был жестоким и циничным существом, готовым броситься на первого встречного, как чупакабра[60].

— Не надо! — издатель замахал руками, как ветряная мельница. — Я сам!

Напряженную ситуацию разрядил приход секретарши и Козлюкина, принесших поднос с тремя чашками дымящегося кофе, стаканами и запотевшей литровой бутылкой водки "Народный целитель[61]", изготовленной партией в десять тысяч штук в поддержку серии книг.

Водка была дрянная, ибо Дамский, как обычно, экономил на всем, что можно, и нанял для ее разлива двух бомжей-молдаван, бодяживших технический спирт с водой в пустующем гараже Ираклия Вазисубановича. Для того, чтобы отбить гнусный запашок перемешиваемой ржавой лопатой в старой чугунной ванне смеси, в раствор добавлялись щепотка пищевого ароматизатора «Вишенка» и капелька универсального дезинфицирующего средства «Доместос — лимонная свежесть».

— Оперативно ты справился, — Дукалис похвалил Козлюкина. — С утра маковой росинки во рту не было.

— Ну, вздрогнем, — Ларин позабыл про наезд на издателя, потер руки и посмотрел на секретаря с Козлюкином. — Свободны.

— Я — пас, — попытался было отказаться генеральный директор, знавший о качестве своей продукции и методах ее изготовления.

— А в морду? — предупредил начавший наливаться краской Андрей.

— Я передумал, — быстро сказал Дамский и взял наполненный до краев стакан. — За нашу милицию! За ум, честь и совесть, каких и не сыскать!

* * *

Проверяющий из ГУВД оказался стойким мужичком, и даже после выпитой литровой бутылки самогона не переставал отдавать ценные указания, поминать подполковника Петренко, с которым чиновнику зачем-то надо было обязательно пообщаться, и учить районных ментов жизни, громогласно повествуя о своей нелегкой офицерской жизни, начатой в звании младшего лейтенанта в маленьком поселке на Таймыре.

Но, долго ли, коротко ли, однако организм всё же потребовал прогулки на свежем воздухе и полковник выпал из автобуса, приказав к своему возвращению наварить макарон, которые он будет вкушать, посыпая тертым сыром.

Сержантский и оперский состав не был смущен кулинарным заказом, ибо технология варки супов, вермишели и всего прочего в обычном электрочайнике была отработана давным-давно. Правда, в этой методике был небольшой нюанс, осложнявший процесс приготовления именно мучных изделий — те совершенно по-скотски забивались под нагревательную спираль, и несчастным кулинарам было крайне неудобно их оттуда выковыривать. Для преодоления этого недостатка решили положить как можно больше макарон, дабы хоть что-нибудь, да на поверхности осталось бы.

Чайник залили водой, вскипятили, засыпали исходным продуктом и посадили возле него уже не могущего самостоятельно передвигаться сержанта. Чтобы следил за процессом и в нужный выключил прибор.

А сами отправились вслед за полковником.

Соловец на секундочку отстал и приготовил проверяющему «коктейль».

Тот, кстати говоря, тоже зря времени не терял. Пройдя под арочку в соседний со зданием РУВД двор, где торчал гриб воздуховода бомбоубежища, старый мент, довольно покряхтев, отлил на забор, ограждавший стройку, поводил жалом и пристал к еще крепкому для своих восемнадцати лет наркоману, бродящему кругами возле усыпанной использованными шприцами песочницы.

Торчок молча засветил полковнику в глаз, снял с упавшего тела портупею и убежал.

Бюрократ с Лиговки[62] пару минут полежал в сугробе, посмотрел в серое низкое небо и сел.

Тут подоспели коллеги и организовали бестолковую погоню за успевшим скрыться наркоманом. Четверть часа семеро оперов во главе с Соловцом и двенадцать пэпээсников потной неорганизованной толпой с дикими криками, должными означать активный розыск, бегали по стройке и прилегающей к ней территории, пугая прохожих.

Но никого так и не поймали.

Правда, им показалось, что на их вопли пару раз откликнулся Петренко. Но голос подполковника звучал откуда-то издалека и очень глухо, словно из-под земли, и Соловец со товарищи решил, что он им просто почудился…

* * *

Проверяющего поставили на ноги, стряхнули со спины грязный снег и вывели обратно к автобусам.

Возле одного из них стояли тягач и платформа, с которой Твердолобов, Казанова и Чуков сгружали железную раму. Водитель отказался принимать участие в перекантовке холодного металла и оставался в кабине.

— Это что? — поразился Соловец.

— УАЗик, — буркнул Казанцев. — Не видишь, что ли?

— А где…? — начальник ОУРа развел руками, намекая на недостающие детали.

— Вечерней лошадью привезут! — захохотал шофер тягача, высунувшись из кабины.

— Тьфу! — майор понял, что РУВД осталось с одним-единственным способным к передвижению автомобилем.

К валяющейся на тротуаре раме кинулся рыдающий Крысюк, и устроил акт прощания с машиной, охватив железную поперечину руками и осыпая ее слюнявыми поцелуями. Сержант был совершенно безутешен и, к тому же, пьян в сосиску, успев влить в себя пол-литра самогона из канистры, пока все остальные занимались проверяющим.

Тем временем вошедшим в автобус полковнику и сопровождающим его лицам открылась следующая картина — на полу, надрываясь, кипел чайник, из которого валила густая белесая масса, бывшая когда-то макаронами.

А рядом сидел сержант, оставленный дежурить «по кухне», стучал по чайнику ложкой и приговаривал:

— Эй, горшочек, не вари!…

* * *

С непривычки к бодяжному алкоголю Дамский очень быстро захмелел, одарил Ларина и Дукалиса двумя банкнотами по пятьсот рублей, чтобы они навсегда забыли о «деле пропавшего писателя» и тех недоразумениях, что с ним были связаны, приказал принести вторую бутылку водки, выпил с Анатолием на брудершафт, дал визитерам пару флаконов с собой и даже вызвался проводить оперативников до выхода из офиса, по-барски отмахнувшись от пытавшейся помочь секретарши.

Капитан со старлеем, мило беседуя между собой, добрели по улице Одоевского до проспекта Кима, попутно пытаясь остановить редкие в это время суток машины дикими криками "Стой, автолюбитель![63], и тут заметили, что за ними на автопилоте плетется сильно нетрезвый генеральный директор «Фагот-пресса», по непонятным причинам не вернувшийся к себе в офис, а увязавшийся за собутыльниками.

Опера присели на лавочку возле какого-то подъезда, посадили рядом ослабевшего книгоиздателя и принялись обсуждать, что делать дальше.

Но спокойно поговорить им не дали.

К подъезду подкатило такси, из него выпрыгнула миленькая накрашенная девушка и нажала кнопочку домофона.

— Кто там? — спросил интеллигентный мужской голос.

— Это Света, — томно сказала молодая особа.

— Ладно, заходи, — ответил голос и через секунду щелкнул отпертый замок.

Девушка юркнула в парадное, оставив Ларина и Дукалиса цокать языками.

Спустя две минуты подъехало еще такси, оттуда выпорхнула высокая худая брюнетка и позвонила в ту же квартиру.

— Да-а? — спросил голос.

— Это Валя…

— Заходи…

Дукалис и Ларин насторожились.

Опять зашуршали шины автомобиля, и у подъезда материализовалось третье такси с полной блондинкой на пассажирском сидении.

Диалог повторился.

Очередную девушку звали Люда.

Друзья-менты, дабы не оставлять Ираклия Вазисубановича одного на скамейке, подтащили издателя к двери, прислонили к косяку и Ларин нажал на заветную кнопочку.

— М-да-а? — осведомился голос.

— Это книгоиздатель Дамский, — неожиданно ляпнул капитан.

— Хм-м-м, — на мгновение засомневался невидимый собеседник. — Ладно, открываю…

Замок щелкнул, Дукалис втолкнул генерального директора «Фагот-пресса» в предбанник, хотел было пройти вслед за ним, но из темноты высунулась волосатая рука и отстранила оперативника.

— Опа! А я?! — только и успел вымолвить Анатолий, перед тем, как дверь захлопнулась.

И уже больше не открывалась, несмотря на настойчивые звонки во внезапно умолкший домофон.

Опера с полчасика потоптались на ступеньках, продрогли и пешком пошли к станции метро «Василеостровская».

* * *

А объявившийся в издательстве только через сутки и со страшной головной болью Дамский заявил, что абсолютно ничего не помнит из того, что с ним произошло за минувшие двадцать четыре часа.

Но отчего-то очень сильно краснел, когда его спрашивали о его неожиданном отсутствии, ходил крадучись, бережно перенося своё тучное тело из автомобиля в офис и обратно, начал обматывать шею бирюзовым атласным платком, покрасил волосы в нежно-каштановый цвет и недели две старался поменьше сидеть. Ираклий Вазисубанович даже заказал себе в кабинет кафедру и пюпитр, чтобы стоя просматривать договоры, финансовые отчеты, рекламные плакаты и доносы некоторых особенно сознательных подчиненных вроде начальницы производственного отдела и взятого на должность директора по общим вопросам, свежеизгнанного из холдинга «Сам себе издатель», записного стукача и бывшего литературного агента Всеволода Израилевича Говженкина…

ГЛАВА 6
БОРОТЬСЯ И ИСКАТЬ, НАЙТИ И ТУТ ЖЕ ВЫПИТЬ…

Сержанта вместе с испорченными макаронами и чайником вышвырнули из автобуса на морозную улицу, а огорченному полковнику Соловец лично поднес стакан, в который за пятнадцать минут до этого влил метиловый спирт пополам с самогоном.

— Ух, — чиновник из Главка захрустел крепким соленым огурчиком. — Что-то после прогулки даже вкус какой-то другой…

— Так новую канистру откупорили, — тут же нашелся начальник ОУРа, принял из рук старшего по званию опустошенный стакан и поставил на поднос рядом с шестью такими же гранеными емкостями на двести пятьдесят граммов каждая, на стенках которых блестели капельки шестидесятиградусной производной двойной перегонки свеклы и турнепса.

— Сосну чуток, — полковник нащупал валяющийся рядом бушлат и сложил его вчетверо. — Как Петренко появится, разбуди…

— Всенепременно, — довольный майор прикрыл проверяющего старой потертой шинелью и вышел из автобуса.

Перед зданием РУВД стояли грязно-серая «Волга ГАЗ-21» и тесть Васи Рогова в пальто под цвет машины.

Роговский тесть, разинув рот, наблюдал за слаженной работой сотрудников МЧС. То тут, то там мелькали их яркие красно-оранжевые куртки.

— Чево вам? — нелюбезно осведомился замотанный Соловец.

— Где Вася? — роговский тесть переключил свое внимание на майора. — Неделю дома не появляется! Вчера позвонил, сказал, что через час будет, — и с концами!

— Он на задании, — мрачно ответил начальник ОУРа.

— На каком?

— Это закрытая информация.

— Знаю я ваши задания! — разошелся низкорослый старичок. — Опять, небось, бухает где-то!

— Отвали, — Соловцу было не до семейных проблем Рогова и иже с ним. — Будешь орать, дед, пристрою в вытрезвитель…

На крыше здания РУВД что-то загрохотало, послышались крики «Поберегись!» и вниз полетел очередной пласт смерзшихся канализационных вод.

Тесть Рогова с опаской посмотрел на сурового майора и засеменил к машине. Отдыхать сегодня в вытрезвителе, где он и так был частым гостем, старичку не хотелось.

* * *

— Георгич, — в автобус, где Соловец, в ожидании пробуждения полковника, пытался совладать с аппаратом из Долины Искусственных Сисек[64], выйти в программу Word и напечатать хотя бы пару страниц текста, сунулась голова Твердолобова. — Кипяточку не найдется?

— Зачем тебе? — майор аккуратно навел курсор мыши на непонятное словосочетание "Windows Update[65]" и нажал.

Спокойно поработать с документами ему не давали.

То один, то другой подчиненный заглядывал в автобус с дурацкими вопросами. К тому же, прямо над головой Соловца был закреплен динамик стереосистемы, настроенный на радиостанцию «Милиция-плюс», на волне которой передавали повтор репортажа о праздновании дня рождения министра внутренних дел на открываемой по этому случаю в Москве площади имени Главного Милиционера.

Уменьшать громкость не дозволялось ни в коем случае под угрозой разжалования в рядовые.

— Прекрасны наши будни, полные творческого труда и вдохновения[66], — с оргастическими придыханиями вещал диктор. — Счастливы наши дни, из которых складываются годы независимости. Радостна наша жизнь, озаренная гением великого министра и негасимым светом священного Уголовного Кодекса. Но случаются даты — и их много в новейшей истории суверенной России, — когда радость эта, как вешние реки, выходит из берегов, когда сердца россиянцев бьются в унисон в торжественном гимне любви и высокого душевного подъема. Большой праздник пришел на россиянскую землю — праздник свободы, врученной любимому народу самым великим и преданным его сыном — министром внутренних дел, — это его день рождения…

— Да не мне. Это Крысюку надо. — сказал дознаватель.

— Замерз, что ли? — на экране материализовалась прямоугольная табличка и начальник ОУРа, не читая написанный на ней вопрос «Хотите ли вы обновить программу?», кликнул мышью по кнопочке «ОК».

— Вот уже много лет отсчитало время на календаре веков, каждый из которых мог бы стать для россиянцев золотым, — продолжал надрываться диктор «Милиции-плюс». — Вот уже который год подвиг великого министра ведет нас от победы к победе, от свершений к свершениям. И дело не в том, много прошло лет или мало. Дело в том, что это необратимо! Вектор народной воли указывает в светлое будущее и никогда-никогда уже не будет иначе… Посмотрите на чудесную нашу столицу — она лицо новой жизни, утвердившейся на родных просторах — от Калиниграда до Владивостока, от Поволжья до заснеженной тундры. Огромная гордость высоким жребием страны, вставшей на путь духовного возрождения, воплощена в великолепных проспектах, закусочных «МакДоналдс», белокаменном Кремле, итальянских бутиках, синагогах, здании Госдумы, офисах «Газпрома» и РАО ЕЭС, и, конечно же, в памятниках трудолюбивого скульптора-миниатюриста Цинандали, также пришедшего поклониться министру… И можно представить себя парящим в небесной синеве, словно голубь, и опуститься на теплые, добрые ладони площади имени Главного Милиционера. Сегодня здесь — в сердце столицы — сердца всех россиянцев…

Компьютер загудел и начал перезагрузку компонентов.

— От рамы оторвать не можем, — вздохнул Твердолобов.

— Дайте по морде, разожмите руки и оторвите, — посоветовал затурканный всеми Соловец, соображая, что он в очередной раз не так сделал.

— Не помогает, — грустно сообщил дознаватель.

— Хотите ему кипяточку в штаны плеснуть, гуманисты? — пошутил майор.

— Не…, — скривился визитер.

— Естественная, как дыхание сотрудника МВД, свободная, как мысль Генерального прокурора, прекрасная, как слово Президента, площадь имени Главного Милиционера есть суть творение великого министра. — радиокомментатор взял на пол-тона выше. — Творение, которое стоит в одном ряду с независимостью, демократией, «резиновым изделием номер один», газом «Черемуха», водомётом, санкцией на арест и будущим золотым веком. Такой ее увидят и далекие потомки. Как и теперь, площадь останется для них символом бессмертной славы Отечества и лично великого министра. Как и мы, они, обращая взоры в завтрашний день, не устанут славить великого зодчего золотых тысячелетий россиянцев. Но ныне эстафета созидания в наших руках. Ныне праздник нашего поколения. И это мы начали писать биографию новой судьбы нашего народа…

— Тогда в чем же дело? — начальник ОУРа наконец оторвался от дисплея.

— У Пенька губы к раме приморозило, надо как-то отогреть, — объяснил печальный Твердолобов. — А то народ собрался и ржет…

Потрясенный Соловец выглянул в окно и заметил толпу окрестных жителей, скучковавшихся вокруг лежащего ничком на раме от УАЗа, дергающегося и мычащего сержанта. Со стороны казалось, что Крысюк наглядно демонстрирует собравшимся технику сексуальных отношений с останками самодвижущейся повозки.

— На, — майор протянул дознавателю мощный китайский кипятильник. — Согрейте воды и отклейте этого урода. Банка и вода — рядом, — Соловец ткнул пальцем в соседний автобус, заткнул уши клочками ваты и вернулся к умной машине.

— Десять часов часов утра. — в голосе диктора появилась почтительная хрипотца. — На праздничной трибуне — члены правительства, депутаты Государственной Думы, руководители дипломатических миссий десятков стран, с которыми россиянское государство связывают тесные узы искренней дружбы и взаимовыгодного сотрудничества, лидеры духовенства и Генеральной прокуратуры. Среди зрителей, ожидающих начала торжества, мелькают представители общественных организаций, иностранных компаний, сотни азербайджанцев и гостей столицы. Сверкают объективы фото— и телекамер — журналисты готовы к большой работе…

* * *

Спустя десять минут с улицы раздались пронзительные вопли ошпаренного Пенька, когда Твердолобов и Волков, дабы не терять время на долгую разморозку, просто вылили трехлитровую банку с кипятком на то место, где губы сержанта соприкасались с железом.

— И-ди-о-ты, — с расстановкой произнес начальник ОУРа, даже сквозь вату услышавший крики Крысюка, и продолжил борьбу с Windows’95.

Творение Билла Гейтса держало круговую оборону и не сдавалось.

В результате пытливый Соловец нашел-таки в «Проводнике» кнопочку "uninstall[67]", щелкнул мышкой, накрыв всю систему, с чувством выполненного долга нацепил тулуп, выковырял из ушей затычки и отправился посмотреть, как там полковник…

* * *

Проверяющий сидел на заднем диване неосвещенного автобуса, водил перед собой руками и поскуливал.

«Сработало! — обрадовался майор. — Ослеп, старая сволочь!»

— Кто это? — полковник услышал чьи-то шаги и невидящими глазами уставился куда-то вбок.

— Соловец, — отрапортовал начальник ОУРа, корча рожи, показывая бюрократу из ГУВД сразу две фиги и всячески наслаждаясь собственной безнаказанностью.

— А почему так темно? — тоскливо пробормотал проверяющий.

— Так вечер же, — поведал майор, оттопыривая руками уши и высунув язык.

— Чё ж вы свет не включаете? — спросил полковник.

— Экономим электричество, — Словец повернулся к собеседнику задом, спустил штаны и похлопал себя по тощим волосатым ягодицам.

— Петренко вернулся?

— Был, но снова уехал. Мы пытались вас разбудить, однако вы не проснулись…, — начальник ОУРа натянул штаны обратно, повернулся к полковнику лицом и поводил перед носом старшего по званию отставленным средним пальцем правой руки.

— Даже так…, — протянул опечаленный проверяющий.

— Угу, — подтвердил майор, снова показав визави язык.

— Ну, и ладно, — проверяющий вытянул вперед руку. — Дай-ка мне чекушку, я и наощупь справлюсь. И домой мне позвони, скажи жене, чтоб не ждала, — полковник цепко охватил пальцами поданную Соловцом маленькую трехсоттридцатиграммовую бутылочку из-под «Фанты», полную самогонки, и запрокинул голову.

Кадык заходил вверх-вниз, и через десять секунд пустая тара улетела в сторону.

— Жене! — проверяющий рухнул на бок. — Обязательно!.. Телефон!.. В кармане!.. Кителя!.. Хр-р-р…, — автобус наполнил мощный храп.

«Силен…» — оценил начальник ОУРа и нащупал в валявшемся рядом кителе с трехзвездными погонами пухлую записную книжку.

— Кстати! — полковник на мгновение вышел из забытья и приподнялся на локте. — Будешь еще мне морды корчить и жопу показывать — урою! — проверяющий опять уронил голову на бушлат.

Соловец ощутил неприятный холодок между лопаток, но потом понял, что метиловый спирт пока еще не успел оказать свое ослепляющее действие на тренированный гигалитрами алкоголя организм старого мента.

* * *

Со спуском в гостеприимные недра санкт-петербургского метрополитена приключения Ларина и Дукалиса не только не прекратились, но обрели новые грани. Особенно после того, как оперативники отобрали у какого-то приставшего к ним с коммерческими предложениями узкоглазого чучмека — то ли турка, то ли азербайджанца, — коробок с анашой и выкурили по жирнейшему косячку, спрятавшись от пронизывающего до костей ветра в подворотне напротив станции «Василеостровская».

На эскалаторе толстый Дукалис не удержал равновесия и кубарем скатился вниз по ступеням, только чудом не зацепив никого из мирных граждан и финишировав в будочке смотрительницы движущейся лестницы. Ларин пытался нагнать товарища, но еще на старте безнадежно отстал и приехал вниз, как все остальные пассажиры.

Коллеги из линейного отдела отчего-то не выразили восхищения происшедшим и посоветовали операм больше не хулиганить…

Ехали весело.

Вагон мотало на изгибах путей, а вместе с ним и хохочущих от собственной дури ментов. На стенке вагона глазастый Ларин заметил рекламный плакат издательства «Фагот-пресс», извещавший о том, что книги про «Народного Целителя», оказывается, написаны автором бестселлера «Белый какаду» неким Дмитрием Вересковым, а отнюдь не Чушковым и Беркасовым, как сообщалось ранее, и это добавило оперативникам веселья. Рядом с плакатом чья-то хулиганистая рука приписала розовым фломастером «А еще Дамский ставит новые названия на старые книги и продает их, как новинки! „Фагот-пресс“ — на мыло!».

Под крики солидарных с неизвестным приписчиком оперов «Дамский — козел!» и «Вазисубаныча — на удобрения!» поезд прибыл на конечную станцию «Рыбацкое», где Дукалису и Ларину делать было абсолютно нечего.

Когда двери открылись и автоинформатор объявил название станции, из вагона пулей вылетели немногочисленные пассажиры. У Анатолия тем временем родилась блестящая идея захватить состав и силой принудить машиниста довезти оперов до «Горьковской», рядом с которой те проживали.

Однако подземный водила оказался умен и проворен, и смылся еще до того, как бравые правоохранители ворвались в его кабинку.

* * *

— Глаза! Глаза! — визг Чукова оторвал Соловца от составления на обороте листа протокола осмотра места происшествия квартального отчета по итогам работы отдела. Процент раскрываемости в отчете составлял сто сорок с хвостиком процентов.

Майор пулей выскочил на мороз.

Вокруг урны, шатаясь, бродил дознаватель и безостановочно орал.

— Заткнись! — рявкнул начальник ОУРа. — И объясни, что случилось!

— Я ничего не вижу! — прорыдал Чуков, безуспешно пытаясь протереть слезящиеся глаза.

— Пил?

— Пил!

— Что пил?

— Самого-о-он! — дознаватель запрокинул голову назад и взвыл.

— Где? — в голову Соловцу пришла ужасная догадка.

— В авто-о-обусе! Там стакан полный стоя-я-ял! — Чуков не удержал равновесие и упал навзничь.

Майор стукнул кулаком по жестяному борту пункта временной дислокации:

— Это ж для других дел приготовлено было…

— Я не зна-а-ал! — дознаватель захлебнулся слезами. — Я потом канистру наше-е-ел и другой стакан нали-и-ил!

— Спиногрызенко, Коган! — Соловец подозвал двух пэпээсников, с опаской взирающих на бьющегося в истерике Чукова. — Берите этого кадра, грузите в машину и в больницу. Скажете там, что метиловым спиртом траванулся… Всё, выполнять!

— Он брыкаться будет, — сказал предусмотрительный Коган.

— Ну, так успокойте, — приказал начальник ОУРа и полез обратно в тепло автобуса.

Пэпээсники молча вытащили дубинки и начали медленно приближаться к рыдающему Чукову.

ГЛАВА 7
СЛУЖИТЬ И ЗАЩИЩАТЬ [68]

Андрей подгреб к круглосуточному ларьку, заметил двух оперов из РУВД соседнего района, о чем-то вяло споривших, сидя на соседней скамейки, сунул в окошечко пару мятых червонцев и громко сказал:

— Добрый вечер, девушка! «Балтику» семерочку, будь добра…

— Вот, — один из коллег Ларина заметно оживился и пихнул приятеля в бок. — Я же говорил — вечер!!!

«Девушка» лет пятидесяти бухнула на прилавок бутылку пива и бросила несколько монет сдачи.

Капитан вернулся к Дукалису, который столкнулся с деревом и теперь орал на растение за то, что оно не уступило ему дорогу.

Старший лейтенант разошелся не на шутку, так как толкнувший его «прохожий» не только не извинился и не попытался загладить вину перед стражем Закона, но и нахально продолжал торчать на пути Дукалиса, перегораживая тому дорогу к дому.

— Всё! Чтоб я тебя тут больше не видел, понял?! — Анатолий вопил на всю улицу, брызгал слюной и размахивал кулаками в десяти сантиметрах от ствола. — Короче, еще раз увижу — кранты! — оперуполномоченный вытащил пистолет и передернул затвор. — Ты понял?! Не понял?! Ах, не понял?! А, ну, лежать!!! Что-о-о?! Сопротивление при исполнении?! — Дукалис вскинул дрожащую руку с «макаровым». — Я контуженный! Стрелять буду!!!

Дерево опять промолчало.

— Считаю до трех! Раз!… Два!… Два с половиной!… Три!

Дерево не испугалось.

Анатолий зажмурился, как это делает процентов девяносто «людей в сером», нажимая на курок, и выстрелил.

Пуля содрала кусок коры, просвистела над головой предусмотрительно упавшего и закрывшего руками голову Ларина, пробила деревянную стенку ларька и маленькой горячей осой впилась в ягодичную мышцу торговки.

Улицу огласил рев подстреленного бегемота.

Внутри ларька загрохотало и зазвенело, когда пятипудовую дебелую продавщицу бросило грудью на полки с упаковками пива «Хольстен». Ларечница взяла на две октавы выше, развернулась, выбила дверь наружу и на четвереньках понеслась прочь, почти опережая звук собственного визга.

Ларин подхватил упавшего от отдачи Дукалиса и потащил того в арку проходного двора.

Опера из соседнего РУВД метнулись к раскрытой двери ларька, манившего их батареями оставшихся без присмотра заветных бутылочек…

* * *

В половину первого ночи Соловец пожал руку Чердынцеву, пожелал спокойного дежурства и убыл домой, пообещав явиться к восьми утра.

Народ разбрелся кто куда.

Удодов ушел в подвал соседнего дома к знакомому самогонщику, Геков почапал за пивом, Казанова отправился на поиски сексуальных приключений и нашел-таки их, завернув в маленький элитарный гей-клуб, Мусоргский вообще уехал в Псков, забравшись в кузов остановившегося у райуправления транзитного грузовика и заснув там на груде стекловаты…

Очнувшийся полковник из Главка тоже покинул временное пристанище сотрудников Выборгского РУВД.

По пути домой пьяного полковника аккуратно тюкнули по темечку два бомжа, раздели до трусов, однако проявили сострадание и не оставили замерзать в снегу. А отнесли в ближайший подъезд, прислонили к двери на первом этаже, вставили в звонок спичку, чтобы тот работал без перерыва, и убежали.

Спустя пять минут непрерывных трелей дверь распахнулась, и тело в широких, как душа россиянца, и розовых, как обещания кандидатов в Президенты, сатиновых трусах до колена ничком упало в прихожую двенадцатикомнатной коммуналки.

— Это ж надо так нажраться! — восхищенно оценили жильцы, поместили нежданного гостя на старый матрац в огромной кухне и оставили отсыпаться, дабы утром расспросить, к кому, собственно, пришел сей морозоустойчивый товарищ.

Но на следующий день полковник так и не вспомнил, кто он есть, и дружному коллективу многокомнатной квартиры пришлось взять над ним шефство.

Проверяющий, поселившийся в кладовке, быстро освоил премудрости поиска пустых бутылок, удивил всех крепостью организма, выпив без закуски пол-литра жидкости для мытья стекол, отлупил участкового, явившегося по жалобе соседей, избил милицейский наряд, прибывший на выручку «пасечнику», проявил недюжинную смекалку, убегая через окно на кухне от вызванного для разбирательств с «террористом» взвода ОМОНа, спрятался в здании прокуратуры Приморского района, два дня просидел в пустующем кабинете, питаясь найденными там чипсами, пока, наконец, не был обнаружен случайно пришедшим на работу следователем.

Со следаком полковник неожиданно подружился, провел в его кабинете еще неделю и помог «расколоть» нескольких подозреваемых, сидя в здоровенном напольном сейфе и изображая «голос совести» впечатлительных допрашиваемых. Прокурорский следователь делал вид, что не слышит подвываний своего добровольного помощника, а вызванные для дачи показаний граждане сильно пугались, когда у них из-за спины внезапно раздавались призывы «пойти на чистосердечное». Хозяин кабинета обеспечивал экс-проверяющего горючим и очень огорчился, когда тот в неподходящий момент случайно вывалился из сейфа прямо под ноги прокурору Андрею Викторовичу Баклушко.

Стресс у Баклушко оказался столь велик, что с того дня он начал заикаться.

А храпящего полковника сковали наручниками и доставили в Приморское РУВД для дальнейшего разбирательства и определения в камеру СИЗО. В дежурке небритого проверяющего с ужасом опознал заявившийся туда по каким-то своим делам сержант Крысюк, помчался к Чердынцеву, и офицер из Главка со всеми почестями был передан на руки прилетевшим за ним следователям с Захарьевской[69]. Которые уже успели возбудить уголовное дело по факту «убийства» полковника, задержать нескольких членов «преступной группы скинхэдов» и даже получить признание в причастности к смерти потерпевшего у трех из семерых арестованных.

Пришлось извиняться перед задержанными и выпускать их на волю. После чего следователи принялись бодро докладывать наверх об успехах в деле борьбы с преступностью…

А полковник, проведя месяц в санатории, почти полностью восстановил память и вернулся к нелегкой работе в правоохранительной системе России.

* * *

Ларин потерял Дукалиса где-то в анфиладе проходных дворов, когда Анатолий неожиданно вырвал руку из ладони Андрея и метнулся в сторону.

Капитан недолго побродил по загаженной детской площадке, поорал, был облит водой из ведра разбуженным жильцом с четвертого этажа, надулся на весь белый свет, плюнул на поиски коллеги и отправился домой.

Раздеваясь в коридоре, Ларин обнаружил в кармане пальто наполовину пустой коробок с анашой и решил выкурить косячок перед сном. Дабы не вонять ханкой в квартире, опер, набив «беломорину» высушенной коноплей, пошел на лестницу и встал возле мусоропровода.

Травка оказалась никакой.

Капитан подымил, ровным счетом ничего не почувствовал и предался грустным размышлениям о том, что и в наркобизнесе далеко не все торговцы обеспечивают страждущих качественным продуктом. Затем его мысли перекинулись на работу, он попытался вспомнить, чем занимается в «убойном» отделе и какое у него, собственно, звание, так ничего и не вспомнил и стал мрачно смотреть в окно.

Раздумья Ларина прервал сосед-подводник, положивший оперу руку на плечо.

— Андрюша, — сказал капитан второго ранга. — Ты бы сходил, поел что-нибудь. А то вторые сутки стоишь, молчишь…

ГЛАВА 8
ГЛУХОЙ ФОРШМАК

— Да, да, это РУВД!!! — красный от ярости Чердынцев подпрыгивал возле телефона. — Что тебе еще нужно?!

Соловец присел на откидное сиденье и прочел единственную запись, внесенную в журнал происшествий за ночь.

«В 04.17 на пересечении улицы Широкой и Большого проспекта было обнаружено тело гражданина Терпигорева А.В. Это уже третье тело гр. Терпигорева А.В., обнаруженное на этой неделе».

— Который час, спрашиваешь?! — продолжал надрываться начальник дежурной части. — Я тебе щас устрою сигналы точного времени!!! — майор швырнул трубку на рычаги.

— Кто звонит? — осведомился Соловец.

— Дукалис! — прорычал Чердынцев. — Свистнул мою мобилу и теперь по ней названивает и хохочет! Баксов на пятьдесят уже наговорил!

— Вычтем из зарплаты, — пожал плечами начальник ОУРа.

— Держи карман шире! — взвился майор. — У него вся получка на погашение долга за прошлогодний пожар уходит!

— Да, ты прав, — вспомнил Соловец.

В декабре прошедшего года оперуполномоченный Дукалис действительно слегка переборщил с предновогодним фейерверком, изготовленным им из натертого на крупном напильнике аллюминия и пороха, добытого из патронов в ПМу, и по пьяной лавочке спалил три соседние квартиры. За что его регулярно били и вымогали деньги.

— А это кто? — главный «убойщик» заметил перемотанное веревкой рослое тело, лежащее в проходе между сиденьями.

— Этот? — Чердынцев махнул рукой. — Да, приперся под утро, ксиву в нос совал, кричал, что агент какой-то… Я его и связал, чтоб не мешал работать.

— Случайно, не агент национальной безопасности? — поинтересовался Соловец.

— Точно! — удивился майор. — А ты как догадался? Дедукция?

— Просто я его знаю, — вздохнул начальник ОУРа. — Убогий он. Ну, в смысле, на голову больной. Как очнется, ты его развяжи и отпусти… Кстати, как там Чуков? Что врачи говорят?

— В травме он, — огорченно развел руками Чердынцев. — Нога сломана, ключица, нос, пять ребер и пальцы на правой руке…

— А глаза?

— Что — глаза?

— Ну, со зрением как? — Соловец решил не уточнять, каким образом дознаватель получил столько переломов. И так понятно.

— Говорят, поправится, — уверенно сказал Чердынцев.

— Ладно, — Соловец прихватил со стола кожаную папочку и встал. — Если будут спрашивать, я на территории…

— Хорошо, — телефон опять зазвонил. — Алло, дежурный по РУВД слушает, — майор изменился в лице. — Да, это Чердынцев!!! Да, Толя, я в автобусе!!!… А ты приходи, и поговорим!!!…

Начальник ОУРа решил не мешать содержательной беседе и удалился за угол, где в одиночестве высосал пол-литра припасенного со вчерашнего дня самогона.

* * *

Лейтенанту Волкову не повезло.

Форсируя по дороге на работу Неву по тонкому льду в районе стрелки Васильевского острова, инспектор по делам несовершеннолетних провалился в полынью и пробарахтался там с полчаса, пока ругающиеся спасатели не вытащили насквозь промороженного лейтенанта на берег.

В больнице его поместили в палату, зафиксировали на койке, накрыли согревающим электроодеялом и оставили оттаивать.

Одеяло оказалось с брачком.

Спустя десять минут после включения в сеть полетел стабилизатор напряжения, и Волкова стало с периодичностью раз в две секунды бить током. Шоковая терапия продолжалась почти час, пока в палату не заглянула медсестра и не удивилась, почему больной, выпучив глаза, подскакивает на кровати.

Лейтенанта освободили из электрического плена и перевели в реанимацию.

Там Волков провалялся дней пять, его уже совсем собрались было выписывать, но тут он подхватил дизентерию вкупе с гепатитом от цыганок, гадавших пациентам в садике у больницы, и с гордо поднятой головой отправился в инфекционное отделение Боткинской больницы.

* * *

Плахов растолкал закемарившего Рогова и заткнул ему рот ладонью, когда Васятка попытался было певуче зевнуть.

— Тише ты…

— А чё? — шепотом спросил Рогов.

— Опять кто-то ходит, — серьезно сказал Плахов.

За прошедшие с момента последнего удара по неизвестному преследователю сутки опера отошли от склада с «Ркацители» на добрые пять километров, петляя по лабиринту переходов, и, наконец, добрались до двухметровой в диаметре и уходившей в неизвестность трубы канализационного стока. Вино кончилось, «убойщики» смертельно устали и завалились подремать, не обращая внимание на запах.

Из-за поворота трубы донеслись осторожные шаркающие шаги.

— Ну, всё! Задолбал! — решил Плахов, поднял хорошо зарекомендовавшую себя снеговую лопату, вновь подобранную им в процессе блужданий по тоннелям и подтолкнул коленом напарника. — Сунется — свети ему в рожу зажигалкой, а за мной не заржавеет! Прихлопнем козла! Теперь уж — окончательно!..

Рогов присел на корточки у поворота, Плахов встал сбоку.

Шаги приближались…

Васятка затрясся, когда тяжелое дыхание неизвестного раздалось совсем близко и щелкнул зажигалкой.

На него из темноты уставилась перемазанная, но всё же узнаваемая харя подполковника Петренко.

— Рогов, скотина! Так это ты?! — заорал полуослепший от неожиданной вспышки Мухомор, успевший, однако, рассмотреть подчиненного.

— То-то-товарищ по-по-подполковник…, — Вася отбросил погасшую зажигалку и на четвереньках бросился бежать.

За ним прыжками понесся Плахов, уронив из ослабевших рук бесполезную лопату.

* * *

Безродный взвалил на свои узкие плечи коробку с оперативными делами, которые ему приказали доставить на четвертый этаж, почти дошел до середины пути, но не удержал равновесия, поскользнулся на склизких ступенях и уронил поклажу в лестничный пролет.

Коробка плюхнулась в остававшуюся на первом этаже полузамерзшую пахучую жижу.

«Ну, и черт с ними! — подумал дознаватель. — Всё равно нашу работу никто не ценит…»

Безродный вытащил из кармана кителя плоскую бутылочку коньяку, жадно припал к горлышку растрескавшимися губами и в три глотка опустошил двухсотпятидесятиграммовую емкость. Выбросил бутылку вслед за коробкой, подошел к открытому окну, лег впалой грудью на обшарпанный подоконник и стал смотреть вниз на улицу, где утреннее солнце освещало своими лучами обычное начало рабочего дня в самом обычном питерском РУВД.

* * *

Бестолково бродили похмельные и злые пэпээсники…

Майор Чердынцев метелил вяло сопротивлявшегося Дукалиса прямо на глазах у толпы прохожих…

Пьяненький Соловец сидел на урне перед входом в районное управление внутренних дел и пускал слюни, время от времени радостно похохатывая…

Жирная капитанша-паспортистка хрипло орала на ранних посетителей…

Крысюк пытался навесить на раму от УАЗа четыре колеса с абсолютно лысой резиной…

Двое сержантов тащили в «обезьянник» раннего бухарика, по пути обшаривая его карманы…

Тесть Васи Рогова пытался что-то втолковать невменяемому Твердолобову, показывая рукой на старенькую «Волгу», в лобовом стекле которой торчал брошенный кем-то минуту назад с крыши лом…

Отсосавший пол-литра топлива из бензобака водитель единственного остававшегося на ходу «козелка» с присвистом вдыхал высокооктановые пары и приставал ко всем проходящим мимо с просьбой одолжить целлофановый пакет…

Жена подполковника Петренко скандалила с прокурором района, прибывшим для проверки готовности личного состава РУВД к антитеррористическим учениям под кодовым названием «Затылок кавказской национальности»…

Казанцев тоскливо слушал жалобу пожилого эксгибициониста, пришедшего с заявлением о краже коллекции фаллоимитаторов и время от времени распахивавшего пальто, под которым белело голое тело…

В общем, это утро мало чем отличалось от сотен других — тех, что прошли, и тех, что еще будут.

Но так было только до поры до времени…

* * *

Со звоном откинулся чугунный люк на середине дороги и из него, щурясь от непривычно-яркого света, выскочили Рогов с Плаховым и наперегонки помчались под защиту спасительных стен родного РУВД.

— Оп-па! — радостно завопил Соловец. — Нашлись, родненькие!..

Через секунду по улице раскатился неясный гул и вверх почти на два метра взметнулась выбитая головой подполковника Петренко крышка соседнего люка.

Мухомор вылетел из канализационного колодца как стартующая тяжелая стратегическая ракета шахтного базирования — величественно, мощно, неотвратимо, с разрывающим барабанные перепонки ревом твердотопливных ускорителей, в облаке вонючего белого пара и с единственной целью — уничтожить заложенный в систему наведения ее многомегатонной боеголовки объект. Глаза подполковника горели праведным гневом, его перепачанное лицо покрывала смертельная бледность, плечи были широко расправлены, а пузо выставлено вперед.

Руки Петренко крепко сжимали оброненную Плаховым широкую снеговую лопату.

— Коля! — обрадовалась жена начальника РУВД. — Коленька!

— Какие люди! — весело закричал Твердолобов, широко раскинул руки, словно собирался заключить Мухомора в объятия, и упал навзничь.

— Товарищ подполковник! — Чердынцев бросил Дукалиса и приложил ладонь к непокрытой голове.

— Потом! — на ходу рыкнул несущийся во весь опор Петренко. Толпа перед ним расступилась, как вода перед форштевнем идущего в бой линкора. — Всё — потом!!!

Мухомор влетел в распахнутые двери райуправления, где за мгновение до этого скрылись Рогов и Плахов.

И в течение следующих десяти минут собравшиеся у РУВД официальные и неофициальные лица слышали лишь доносившиеся из здания звонкие удары лопатой по двум бестолковым головам, победные взревывания Петренко и истошные взвизги Васятки «Нет, это не я!..».

* * *

А из-за угла за всем этим безобразием наблюдал свежеразвязанный и выпущенный из автобуса Лёха Перчиков, в буйной голове которого уже созревал очередной гениальный план по защите национальной безопасности России…

ПРИКЛЮЧЕНИЕ ТРЕТЬЕ
FUCKING ХОРОШОУ

Бей ментов, спасай Россию!

Доброжелатель.

Надпись на заборе

ГЛАВА 1
ДВА КАПИТАНА

Почти сутки весь наличный состав работников Выборгского[70] РУВД мыл, чистил и отдраивал здание от последствий фекального потопа, устроенного так и не обнаруженным злодеем.

Капитан Ларин, разумеется, скромно промолчал о своей роли в произошедшем.

Петренко, вырвавшийся, наконец, на оперативный простор наземного мира, лютовал так, что у его подчиненных нет-нет, да и закрадывались в головы нехорошие мысли о явившемся следствием длительного пребывания в темноте и одиночестве сумасшествии подполковника, и о необходимости применения к нему принудительных мер медицинского характера…

* * *

Всё началось с того, что Мухомор, избив лопатой несчастных Рогова с Плаховым, временно потерял к ним интерес, выстроил адекватный, частично адекватный и совершенно невменяемый личный состав райуправления в кривоватую шеренгу на втором этаже здания и объявил, что никто из его подчиненных не сделает ни глотка, пока на полах, стенах и потолках останется хотя бы одно бурое пятнышко.

Затем начальник РУВД взял из кабинета дознавателя Удодова кнут, конфискованный год назад у цыгана-конокрада и непропитый исключительно по причине затрудненности его коммерческой реализации в городских условиях, щелкнул длинной кожаной плетью перед носом потрясенного перспективой многочасовой трезвости Чердынцева, гаркнул «Выполнять, сукины дети!» и в качестве демонстрации серьезности своих намерений треснул залитой свинцом рукоятью инструмента погонщика лошадей по лбу начальнику дежурной части.

Оглушенный майор тут же упал, за что получил от Петренко пинок ботинком под ребра и упрек в недостаточной физической подготовке.

Потом по приказу подполковника раздетого донага Соловца на веревках опустили в свежепробитую лунку во льду близлежащего пруда и не вынимали до тех пор, пока из начальника ОУРа окончательно не выветрились все алкогольные пары и его трижды не цапнула за ноги какая-то ошалевшая щука. Мухомор гоголем ходил по берегу замерзшего водоема и в мегафон отдавал приказы проводившим водяную экзекуцию сержантам, ударами дубинок и сапогов удерживавших главного «убойщика» в проруби.

Собравшимся поодаль зрителям из числа привлеченных воплями прохожих было объяснено, что Соловец готовится к соревнованиям по моржеванию среди сотрудников силовых ведомств, а на истошные крики о помощи со стороны голого майора не стоит обращать внимания — мол, таковы особенности его метода тренировки.

Когда синего от холода и скрюченного, как сушеная мойва, Соловца принесли обратно в РУВД, Петренко переключился на дознавателей и публично вылил в раковину обнаруженный в кабинете Твердолобова и К полный огнетушитель созревшей браги. Возмущенного таким беспределом и позволившего себе раскрыть рот Гекова Мухомор избил кнутом лично, а поддержавшего своего коллегу Удодова начал по собственной инициативе метелить Чердынцев, явно пытавшийся выслужиться перед подполковником.

За несанкционированное вмешательство в воспитательный процесс начальник дежурной части снова огреб рукоятью кнута в лобешник и удалился от греха подальше к себе в каморку.

После дознавателей настал черед оперсостава.

Плахов и Рогов отходили от побоев в машине МЧС, Волков лежал в больнице в связи с электротравмой, так что отдуваться Ларину, Дукалису и Казанове пришлось за шестерых. Мухомор выстроил бравых оперов по росту и долго издевался над их интеллектуальными способностями, заставляя их решать детективные задачки из потрепанного сборника некоего А.В.Воробьева и отжиматься от пола на кулаках по десять раз за каждый неправильный ответ.

Целый час из помещения ОУРа слышались гнусавый голос Петренко, зачитывавший текст, свист кнута и тяжелое дыхание подчиненных майора Соловца.

Ни одной задачки так решено и не было.

В финале разбирательства подполковник зашел к ментально и физически переутомленным оперативникам с тыла и дал каждому из них мощный пендель под зад, означавший, что «убойщикам» пора хватать ведра и тряпки, и мчаться на свой этаж.

Что они и сделали.

Убегая вверх по лестнице, оперативники слышали, как Петренко зловеще пообещал старшине из ППС: «А с патрульными я займусь строевой подготовкой! Сам! Вечером! На минном поле!..»

* * *

Разумеется, отдраить всё так, чтобы не осталось «ни единого пятнышка», как требовал подполковник, не удалось.

И к семи утра следующего дня, когда усталость, бессонная ночь и необходимость сменить перепачканную в процессе подземных блужданий одежду вынудили-таки Мухомора отправиться домой, интерьер здания управления представлял собой хоть и малоприятное, но более-менее соответствующее установленным нормативами МВД зрелище, немного оживляемое лежащими то тут, то там телами измученных сотрудников.

Стресс от перенесенного ими каторжного труда оказался настолько велик, что обмыв проведенной работы был с общего молчаливого согласия перенесен на неопределенное время.

* * *

Потерявший за сутки пять кило Дукалис прошел по вздувшемуся зелено-бежевому линолеуму коридора второго этажа, куда на проветривание и просушку была выставлена почти вся мебель, и осторожно постучал в дверь кабинета Соловца.

— Не заперто! — из-за двери глухо донесся голос начальника ОУРа.

— Георгич, — Дукалис сунулся в пустой кабинет и узрел одиноко сидящего на единственной табуретке майора, перед которым на полу стояла банка с водой. В воде болтался самопальный кипятильник, изготовленный из двух бритвенных лезвий «Нева» и пары спичек, скрепленных черной суровой ниткой. Провода от кипятильника шли в розетку радиоточки. — Ты как?

— Нормально, — вздохнул Соловец. — Всё согреться не могу… Вот, решил себе чайку сварганить, — главный «убойщик» потряс зажатой в руке упаковкой «Индийского чая» со слоном на этикетке, на самом деле собранным, высушенным и расфасованным в солнечной Грузии в перерывах между митингами в поддержку независимости Чечни, антироссийскими демонстрациями и разучиванием новых тостов и застольных песен. Таким образом, времени на качественное приготовление чая у грузинов оставалось совсем чуть-чуть, и смесь в пачке представляла собой крупно нарубленные чайные листы пополам с ветками и обрывками какой-то сорной травы. — А он, зараза, не фурычит…, — майор уставился на кипятильник.

— Так ты, это…, — предложил наблюдательный Дукалис. — В электросеть провода воткни. А то от двенадцати вольт твоя вода будет до вечера греться.

— Черт! Ведь правда…, — Соловец вытащил оголенные концы из радиорозетки и сунул их куда надо.

Между бритвенных лезвий проскочила искра, на первом этаже здания РУВД что-то глухо бабахнуло и запахло паленым.

— Хреново заизолировал, — с грустью молвил начальник ОУРа, вытащил из банки неисправный кипятильник, отшвырнул его в угол и поднял на подчиненного усталые глаза. — Чего пришел-то?

— Там тебя, это… внизу двое дожидаются. У Чердынцева, — доложил оперативник.

— Заявители?

— Не, из Главка…

— Из Главка? — испугался Соловец. — И чё им от меня нужно?

— Они не говорят, — Дукалис пожал плечами.

— В больших чинах? — засуетился начальник ОУРа, предполагая самое худшее — целевую проверку работы его отдела инспекторами из Управления собственной безопасности.

Время от времени, если судить по циркулирующим в ментовской среде легендам, такие неожиданные инспекции проводятся для того, чтобы показательно выдрать, а иногда — и посадить, какого-нибудь безответного офицера, не имеющего волосатой лапы наверху. Тем самым достигаются сразу две цели: УСБ демонстрирует руководству, что недаром ест свой хлеб, а МВД в целом, в свою очередь, показывает населению, как оно «отважно борется с негативными проявлениями» в собственных рядах.

За пятнадцать лет службы начальник ОУРа Выборгского района лапой не обзавелся.

Как и деньгами, чтобы откупиться от проверяющих, которым ничто человеческое никогди не чуждо.

Максимум, что мог предложить майор, так это упоить их вусмерть дрянной водкой в какой-нибудь разливочной неподалеку. Или накачать самодельным сидром, изготовляемым его давним приятелем старшим сержантом Циррозовым почти в промышленных масштабах.

— Чё, Георгич, очко жим-жим? — дружелюбно ляпнул Дукалис и тут же об этом пожалел, получив от трезвого, а потому непредсказуемого майора точный удар кулаком в солнечное сплетение.

Когда Анатолий разогнулся, хватая воздух широко открытым ртом и пытаясь сфокусировать взгляд, Соловца в кабинете уже не было.

* * *

— Вообще-то у нас спокойно, — Чердынцев вернулся в дежурку после замены перегоревших предохранителей электрощита и разлил по стаканам красное марочное вино. — Район спальный, разборок не бывает. Так, только бытовуха…

Офицеры ГУВД, прибывших для встречи с начальником местного ОУРа, предвкушающе сглотнули. На лицах делегатов из Главка отпечатались многие годы, проведенные в правоохранительной системе России, поэтому, если не знать об их принадлежности к сплоченным рядам борцов с преступностью, этих двух невысоких, пузатых, лысоватых и узколобых мужичков в потрепанных костюмчиках неопределенного цвета, пошитых в братской ГДР[71] где-то в начале восьмидесятых годов ХХ века, легко можно было принять за спившихся механизаторов или водопроводчиков.

— Ну, вздрогнем? — начальник дежурной части поднял стакан. — За МВД?

— За МВД, — согласились гости и осушили поднесенные емкости.

— Только вот Петренко с катушек съехал, — пожаловался Чердынцев и убрал бутылку «Ахашени» в сейф.

Делегаты с Лиговского проспекта проводили остатки вина разочарованными взглядами.

— Объявил месячник борьбы с пьянством, — майор закурил длинный ментоловый «Salem 100’s». — Типа, на рабочем месте чтоб никто…

— Как?! — потрясенно спросил один из гостей. — Новый год же скоро!

— Да, сегодня ж уже двадцать пятое, — поддержал второй делегат. — Декабря, между прочим…

Чердынцев задумался.

События последних нескольких дней напрочь заслонили от него вопрос о новогодних праздниках, традиционно длящихся в России с католического рождества до Старого Нового Года. Хотя, если быть откровенным, для начальника дежурной части Выборгского РУВД, как, впрочем, и для подавляющего большинства его облаченных в мышино-серую форму коллег по всей стране, а также — в некоторых республиках бывшего СССР, праздники мало чем отличались от будней. Разве что к вливаемому внутрь горячительному прибавлялись участие в организации фейерверков, стрельба из штатного ПМа по лампочкам уличных фонарей и более тяжелая, чем обычно, голова наутро.

В отмеченные красным дни календаря телефон в дежурке разрывался от звонков с поздравлениями от бывших и действующих сотрудников, и с сообщениями об актах мелкого и крупного хулиганства. По поводу первых поднимались тосты, на вторые старались не реагировать.

Размышления Чердынцева прервал аккуратный стук в стекло «кормушки» и внутрь сунулась всклокоченная голова Соловца…

* * *

— Ба-а-а, Макс! — радостно заорал начальник ОУРа, узрев торчавшего в дежурке старого знакомца, с которым они так славно нажирались на ежегодных двухнедельных курсах повышения квалификации. — Виригин!

— Георгич! — один из гостей вскочил с продавленного дивана. — А мы к тебе!

Соловец обогнул конторку, ногой распахнул дверь в каморку Чердынцева и заключил собутыльника в объятия.

— Познакомься, — Макс представил напарника, чью голову украшали три здоровенные шишки и одна ссадина поперек лба. — Любимов…

— Очень рад! — главный районный «убойщик», которого некоторые непочтительные граждане из числа заявителей именовали «мелким убоищем», крепко пожал руку Любимову. — Соловец. Можно просто — Георгич.

— Жора, — хрипато выдохнул небритый партнер Виригина.

— А ты, небось, уже подпол[72]? — начальник ОУРа подмигнул приятелю, семь лет ходившему в майорах.

— Уже капитан, — вздохнул экс-майор Виригин. — Жора — тоже… А ты что, Георгич, ничего не слышал?

— Нет, — сочувственно сказал Соловец. — И давно?

— С месяц…

— Э-эх, жи-и-исть, — протянул Чердынцев и ощупал свой погон, на котором пока еще чудом держалась одна большая звезда между двух просветов.

— Пошли ко мне, — предложил Соловец. — Там всё и расскажете… Кстати, а чё вы у нас делаете?

— Батончик, урод недобитый, отправил, — хриплоголосый, пытавшийся бездарно подражать Жеглову в исполнении Высоцкого, Жора Любимов скривился, когда упомянул начальника «убойного» отдела ГУВД Анатолия Павловича Шишкина по кличке «Едрён батончик», присвоенной ему за привычку закусывать самогон и портвейн «сникерсами», «твиксами» и «баунти». — На новогоднее усиление. Поработайте, грит, на земле[73], а дальше поглядим, возвращать вас в Главк или нет… Дегенерат усатый. Ненавижу.

— Нам надо какое-нибудь раскрытие организовать. — грустно сказал Виригин. — Или два… Лучше всего — нейтрализацию преступной группы. Тогда хоть майоров обратно дадут. Может быть…

— Организуем, — беспечно пообещал Соловец, ни разу в жизни в глаза не видевший ни одной организованной преступной группы, если не считать сплоченной кучки своих подчиненных в частности и МВД в целом.

ГЛАВА 2
С УТРА ПРИНЯЛ — ВЕСЬ ДЕНЬ СВОБОДЕН

Несмотря на то, что Виригин и Любимов работали в одном отделе и даже считались напарниками[74], лишение их майорских званий произошло по совершенно различным причинам, хотя и связанным с неумеренным поглощением Максом и Жорой спиртосодержащих жидкостей.

В отделе полковника Шишкина оба оперативника были, в общем то, на хорошем счету.

Раскрытия они давали — разными способами, иногда весьма экзотическими, но давали, — если, конечно, не обращать внимание на то, что в качестве подозреваемых задерживались совершенно посторонние и не имеющие никакого отношения к расследуемым преступлениям люди, из которых потом с переменным успехом выколачивались «чистосердечные признания»; всегда подносили руководству презенты к памятным датам типа дня милиции; вовремя писали отчеты и протоколы, рисовали красивые графики и схемы, и вообще содержали бумаги в относительном порядке; с заявителями вели себя хоть и по-хамски, но не переходя рамок приличия — не били и не выбрасывали из окна своего кабинета на третьем этаже, как некоторые их абсолютно несознательные товарищи; во время осмотров мест происшествия и обысков в квартирах задержанных не наглели, прикарманивая лишь причитающееся им по чину — водочку с портвешком, деньжат немного, курево да приглянувшуюся мелочевку вроде зажигалки или мобильного телефона; со следователями и прокурорскими работниками вели себя почтительно, старались с ними не ссориться и «Едрён батончика» не подставляли; с коллегами по службе часто не дрались, а если и дрались — то тут же мирились…

Но два последовавших один за другим отнюдь не прекрасных ноябрьских дня кардинально изменили жизнь обоих майоров.

* * *

Первым накосорезил обычно спокойный Виригин.

В течение рабочего дня опер принял на грудь в общей сложности примерно литр розового портвейна и триста граммов экзотической самогонки из репы, канистру с которой принес знакомый сотрудник из отдела по борьбе с мошенничествами. Под вечер майор в гордом одиночестве направил свои стопы по одному адресу, где, судя по сообщению стукача, проживала дама, могущая дать ценные показания и пролить свет на обстоятельства давно и трудно расследуемого ГУВД убийства крупного торговца говядиной.

* * *

Бизнесмена замочили в его собственном автомобиле — бронированном по высшей категории «мерседесе» S-класса, — пальнув по нему подкалиберным снарядом из стадвадцатипятимиллиметровой противотанковой пушки, установленной в кустах напротив ворот дома коммерсанта. Куски немецкого седана вперемешку с обрывками костюмов барыги и его шофера потом собирали в радиусе полукилометра от места уничтожения "кабана[75]".

Убийство, конечно же, сразу попало в разряд «заказных», а в качестве основных подозреваемых были взяты под стражу повар и секретарь бизнесмена, и парочка наугад выбранных сотрудников мясоперерабатывающего комбината, принадлежавшего конкуренту убитого предпринимателя.

Дознание шло медленно и напряженно — арестованные отчего-то не хотели облегчить жизнь подчиненным «Едрён батончика» и сознаться в совершении заказухи, требовали адвокатов, орали о каких-то «процессуальных нормах» и вообще вели себя неадекватно по отношению к оперативникам, обзывая тех «козлами».

Повар так просто до того обнаглел, что, когда Любимов попытался его отлупить в своем кабинете, дал Жоре сдачи, приковал нокаутированного опера к батарее его же собственными наручниками, сунул в рот «убойщику» кляп из комка документов со стола, спокойно вышел из кабинета и удрал через окно туалета на первом этаже здания ГУВД, объявившись через месяц аж в Швеции, где получил статус «беженца».

На все запросы России об экстрадиции «беглого преступника» горячие скандинавские парни отвечали отказом и требовали предоставить доказательства его вины. Их, видите ли, не устраивали присланные Генеральной прокуратурой документы, где обвинение повара строилось на «внутреннем убеждении» следователя и оперов.

На эту тему главный законник страны, внешне смахивающий на хряка-производителя, даже поскандалил с невысоким и худощавым шведским послом.

Разговор на повышенных тонах происходил в Кремле, во время одного из многочисленных торжественных приемов, посвященных какой-то очередной экономической инициативе Президента. Генпрокурор наорал на посла, схватил того за грудки, но чуть не описался от испуга, когда в самый разгар выяснения отношений со шведом ему на плечо опустилась рука и голос главы российского государства спросил «Ну, и что у нас здесь происходит?».

Хрякообразный законник залепетал нечто невразумительное в свое оправдание, втянув голову в плечи и не оглядываясь, однако встрепенулся, когда вокруг неожиданно засмеялись.

Позади него стоял отнюдь не Президент, а один из эстрадных пародистов, бывший в то время молоденьким любовником дряхлеющей примы российской попсы.

Генпрокурор раззявил было пасть, дабы высказать актеришке всё, что он думает о таком безответственном поведении эстрадника. Но в последнюю секунду заметил уже настоящего Президента, с доброй улыбкой дедушки Ленина и чекистским прищуром Железного Феликса смотрящего на разворачивающуюся сцену, и перевел всё в шутку, громко поздравив пародиста с удачным розыгрышем и про себя пообещав устроить наглецу веселую жизнь…

Облом Генпрокурора негативно сказался на проводивших расследование операх — по указке из Москвы подчиненных «Едрён батончика» жестоко отымели за «недостаток собранных улик» и пригрозили лишить премиальных, если те за месяц не управятся и не представят «качественных обвиняемых», которые хотя бы не сбегут и которых можно будет довести до суда.

* * *

Дама, к которой поперся Виригин, училась с убитым бизнесменом в одном классе и как-то раз высказалась в том духе, что «не удивлена таким финалом жизни Борюсика».

Случившийся поблизости милицейский осведомитель сию фразочку запомнил и доложил своему куратору Максу, ожидая от последнего скромное вознаграждение в размере трех бутылок водки.

Но не дождался.

Выделяемые на оплату услуг "барабанов[76]" суммы пропивались оперативниками еще в начале года, так что к ноябрю о деньгах оставались лишь смутные воспоминания, и как-то материально поддержать своих добровольных помощников можно было только путем привлечения их в качестве процессуального лица при проведении следственных действий. Что Виригин и сделал, отправив осведомителя понятым на осмотр места двойного убийства, случившегося на складе ликеро-водочного завода и являвшегося обычнейшей бытовухой на почве ссоры после употребления крепкой алкогольной продукции — бригада грузчиков-аборигенов не сошлась во мнении с пришлыми экспедиторами насчет необходимости применения военной силы против Ирака и в качестве последнего аргумента убеждения оппонентов использовала ломы и снятый с пожарного щита топор.

Выгнать следственную бригаду и понятых с завода удалось только через месяц.

Тридцать дней те скрывались на территории, перебегая от одного штуцера к другому и воруя ящики со спиртным прямо из кузовов подготовленных к выезду в магазины грузовиков…

* * *

Путь Макса к однокласснице «Борюсика» был извилист и долог.

Виригин несколько раз останавливался у ларьков и подкреплялся пивом, сел не в тот троллейбус и уехал на другой конец города, храбро бился на станции метрополитена с дебелой дежурной, не желавшей пускать шатавшегося опера на вверенный ей эскалатор, долго травил в конце перрона станции «Достоевская», при подъезде к которой его укачало, час искал нужный дом, приставая на улице к шарахавшимся от него прохожим и, в результате, ошибся квартирой.

Всё было бы ничего, если бы за той дверью, в которую позвонил оперативник, не проживал родной младший брат начальника питерского ГУВД Курицына.

Выглянув на лестничную площадку и узрев там какого-то толстого бухарика в грязной одежде, ожидавший приезда юной любовницы родственник городского Мусорбаши[77] хотел было в грубой форме послать алконавта, но не успел.

Виригин, чьи мозги окончательно заклинило в процессе «лакировки» выпитых водки и портвейна пивом, завопил:

— Попался, гад! От нас не уйдешь! — и ударил визави носком ботинка под коленную чашечку.

Затем опер схватил согнувшегося от боли младшего Курицына за грудки и втолкнул в квартиру.

После чего запер дверь, приставил ошалевшему брату начальника ГУВД пистолет ко лбу и начал требовать признательных показаний в соучастии в убийстве мясоторговца, а также — «добровольной выдачи» запаса снарядов к пушке и адресов подельников.

Курицын-младший вяло посопротивлялся, получил по зубам рукояткой потертого ПМа и дал Максу прямой телефон Мусорбаши, чтобы тот разрулил ситуацию.

Виригин, в предвкушении «блестящего раскрытия», немедленно позвонил.

Как решил перевозбужденный Макс — по номеру главного организатора и заказчика преступления.

На беду «убойщика», генерал-полковник Курицын оказался на рабочем месте и в течение десяти минут ошалело слушал доносящиеся из телефонной трубки угрозы в свой адрес, вскрики брата, которого Виригин обещал пристрелить на месте, если «организатор» не явится с повинной, и цитаты из Уголовного Кодекса, коими опер подкреплял свои многоэтажные матерные сентенции.

Наконец, до Курицына-старшего дошло, что с ним говорит один из работничков отдела полковника Шишкина.

Генерал-полковник, не прерывая соединения с городской линией, по внутренней связи вызвал к себе «Едрён батончика» и молча передал тому трубку, из которой продолжали сыпаться рубленные бессвязные фразы Виригина. Начальник «убойного» отдела ГУВД едва не скончался на месте от ужаса, и попробовал осторожно и мягко вразумить своего подчиненного.

Услышав голос «любимого руководителя», балансирующий на грани потери сознания пьяный Макс страшно обрадовался и решил, что Шишкин, со своей стороны, тоже вышел на «организатора» и сейчас проводит у того обыск. Поэтому, дабы не мешать полковнику колоть «главного преступника», Виригин бросил трубку и с удвоенной энергией накинулся на «подозреваемого», не обращая внимания ни на начавший тут же трезвонить телефон, ни на крики на лестнице, куда по прямому приказу Мусорбаши прибыла группа захвата из местного РУВД и блокировала подъезд, ни на вой сирен и всполохи красно-синих огней на улице, ни на передаваемые через громкоговорители предложения немедленно сдаться.

Потом подтянулся СОБР и для начала вынес железную дверь в квартире этажом ниже.

Вместе с куском несущей стены.

Разумеется, сей печальный инцидент случился в силу элементарной ошибки, а не из-за тупости бойцов…

К тому же, по причине важности мероприятия использовалась взрывчатка. Причем пластида не пожалели, заложив в дверную коробку колбаску граммов на триста.

Дом вздрогнул, с потолков посыпался мел и все перекрытия просели сантиметров на десять.

— Руки в гору! — заорали одетые в камуфляж бойцы, и наставили автоматы на голого волосатого хачика[78] лет сорока и длинноногую пухлощекую блондинку, с которой дитя гор только-только собрался слиться в экстазе всего за пятьдесят долларов. — Лежать! Работает СОБР!

— Ой, мальчики! Вы к нам? — радостно спросила блондинка.

— Она сказала, что ей уже есть восемнадцать! — успел выкрикнуть гость из Закавказья и огреб прикладом автомата по выдающемуся во всех отношениях носу и сапогами в иные части организма.

Однако до смерти хачика не запинали.

Так, лишь для вразумления, разминки и дабы отбить охоту спать с белыми женщинами.

Умные собровцы быстро, всего за пятнадцать минут, сориентировались в происходящем, еще раз уточнили у своего руководства адрес, бросили потерявшего остатки сознания носатого торговца хурмой на разгромленной кухне и кинулись на выход.

Чтобы не повторяться, бойцы изменили тактику штурма, пошли по веревкам с крыши и бодро ворвались в жилище Курицына-младшего через окна, забросав комнаты гранатами со слезоточивым газом. Тем самым они, однако, только усилили мучения избитого и связанного родственника начальника ГУВД, ибо к этому моменту силы у Виригина давно закончились, он уже с полчаса мирно спал под включенным теплым душем в ванной и на «Черемуху» не реагировал…

Не прошло и суток с момента выноса бесчувственной тушки Макса из квартиры брата Мусорбаши и начала служебного расследования, организованного «Едрён батончиком» по горячим следам, как отличился Любимов.

ГЛАВА 3
У МУСОРОВ ТАКАЯ ДОЛЯ — ИМ НЕ ПРОЖИТЬ БЕЗ АЛКОГОЛЯ…

В детстве оперативник-"убойщик" Жора Любимов был евреем, носил фамилию Горелик и портфель Жене Богданову — самому толстому и сильному мальчику в классе, безуспешно терзал скрипку в музыкальной школе и мечтал о том, как они с мамой уедут к перебравшейся в Хайфу тете Циле.

Будут кушать апельсины, ходить по субботам в синагогу и готовить фаршированную курочку по вырезанному из газеты рецепту Голды Меир [79].

Но время шло, а документы на выезд так и не появлялись.

Циля Бушман, в девичестве Коган, не спешила сажать себе на шею ленивых и прожорливых питерских родственников, всячески оттягивала момент оформления приглашения, а спустя пару лет и вовсе пропала, переехав из Хайфы в Тель-Авив и «позабыв» оставить кузине Саре свой новый адрес…

Мадам Горелик за время учебы отпрыска в школе и театральном институте сменила трех мужей, если не считать изгнанного из семьи биологического папаню Жоры, исчезнувшего в неизвестном направлении, когда кучерявому мальчугану было всего два года, и наградила сына фамилией второго по счету супруга, заодно посоветовав ему записаться гоем [80] при получении паспорта. Что экс-Горелик, ставший Любимовым, и сделал.

Третий муж Жориной мамы оказался весьма перспективным спекулянтом, жутким пройдохой и они через Рим эмигрировали в США, пообещав студенту четвертого курса Любимову, что заберут его к себе сразу же, как только тот закончит институт.

Правда, к этому моменту Жоре было, в принципе, всё равно, уедет он в Америку или нет.

Получив паспорт, где в графе «национальность» значилось «русский», Любимов на себе ощутил всю глубину и правоту философского принципа «Бытие определяет сознание».

«Русскому» Жоре очень понравилось безбоязненно кушать копченое свиное сало, пить в подвале портвейн с новообретенными друзьями, орать «жидовская морда» в лицо любому встретившемуся на пути их компании очкастому интеллигенту, писать разные словосочетания на заборах, махаться с такими же, как он, гопниками на дискотеках, прогуливать занятия в институте, играть на расстроенной гитаре и орать песни «под Высоцкого» на заплеванной лестнице, и курить дрянную анашу с отсидевшими в зоне корешами. В общем и целом — чувствовать себя членом великой славянской общности.

Таким образом, под влиянием внешних обстоятельств и "правильного пятого пункта[81]", примерный юноша из хорошей еврейской семьи всего за два года превратился в законченного алкоголика, придурка и юдофоба…

В Америке новый супруг Сары Горелик получил для себя и жены вид на жительство, и принялся ковать большое капиталистическое счастье на нью-йоркской фондовой бирже, но через месяц был случайно застрелен прямо перед ее парадным входом в ходе разборки между двумя конкурирующими гарлемскими бандами гаитянских наркоторговцев.

Жорина мама немного погоревала, позвонила сыночку, услышала его пьяное бормотание, перемежающееся антисемитскими лозунгами, обиделась и вышла замуж уже в пятый раз.

Теперь — за кантора синагоги на Лонг-Айленде.

Юдофоб Любимов возмутился, получив сообщение об очередном избраннике мамули, продал оставшуюся от нее двухкомнатную квартиру и ушел в трехмесячный запой, окончившийся его распределением в театр имени Ленинградского Комсомола, ставшим после перестройки «Балтийским гномом».

На подмостках Жора не блистал.

Он служил "штанами[82]" и перебивался с "советского баночного[83]" на вермут "Два мента[84]" и "плодово-выгодное[85]", пока, наконец, ему не улыбнулась удача и его не пригласили выступить в роли конферансье на праздновании дня милиции во Дворце Культуры имени Дзержинского.

В разгар фуршета, последовавшего сразу за концертом, Любимов помог подняться с пола какому-то замызганному мужику в штатском костюме, выпил с ним на брудершафт, облобызался и получил от новоприобретенного «друга» шутливое предложение послужить Родине в качестве сотрудника уголовного розыска.

— Будешь как сыр в масле кататься!.. Обещаю! — бессвязно кричал мужик. — Да у нас!.. Да мы их знаешь как?!.. — кого «их», собеседник не уточнял. — Ого-го!.. Милиционер — это звучит гордо!.. Вот ты кто такой?..

— Актер! — самозабвенно врал Любимов. — Настоящий! Гамлета играю!

— Гамлет — это фигня!.. А можешь стать сотрудником органов! Понимаешь?.. С большой буквы сотрудником!.. Ты — и в органах! Прикинь, а?.. Причем во внутренних!.. Это ж красота!.. Вылез, арестовал, кого надо, и обратно… во внутренние органы!..

Бухой в сосиску и хохочущий от показавшейся ему удачной шутки Жора тут же написал заявление с просьбой принять его на работу в УР[86], не менее наклюкавшийся мужик с веселым ржаньем завизировал бумагу, сунул ее стоявшему неподалеку навытяжку какому-то генерал-лейтенанту и опять упал…

На следующее утро похмельный актер очнулся в кабинете на втором этаже Литейного, 4[87] в обнимку с бронзовым бюстом тогдашнего Генерального секретаря КПСС и страшно гудящей головой.

Рядом в застегнутых на все пуговицы рубашке со сбившимся насторону галстуком и в пиджаке, но при этом — в линялых семейных сатиновых трусах, сидел давешний собутыльник, оказавшийся первым заместителем министра внутренних дел, и тупо рассматривал новенькие удостоверение лейтенанта милиции и табельный «макаров» в заводской смазке, принесенные не в меру исполнительными подчиненными. Идиоты-подчиненные успели за ночь оформить все документы, вытащить из постели директора Ленкома, заставить того составить и подписать приказ об увольнении Любимова «в связи с переходом на другую работу», и поставили в трудовую книжку Жоры две печати: одну, закрывающую его актерскую карьеру, — в театре, другую, открывающую блестящие перспективы на правоохранительной ниве, — в отделе кадров ленинградского ГУВД.

Отступать было поздно.

Причем всем.

В те далекие времена завизированное заместителем министра заявление гражданина с просьбой принять его на службу «в ряды» имело непреложную силу первого закона Ньютона, а крутить бюрократическую машину назад означало подставить и высокого госчиновника, и всё руководство ленинградской милиции. Последствия же для попытавшегося бы возмутиться Жоры наступили бы весьма печальные, вплоть до отправки новоиспеченного лейтенанта в психушку.

Так второсортный и сильно пьющий лицедей Любимов, в девичестве — Горелик, неожиданно для себя стал ментом.

* * *

Последним смутным воспоминанием Жоры о проведенном в компании коллег вечере было хоровое исполнение матерных частушек с дежурным по питерскому ГУВД в качестве солиста и с Любимовым в качестве дирижера.

Во всяком случае, до того момента, пока майор не навернулся с табуретки.

Шишка на лбу и «дирижерская палочка» — вилка с наколотым на нее куском жирной селедки, найденная впоследствии во внутреннем кармане пиджака, — являлись тому доказательствами…

Любимов приоткрыл левый глаз и пошарил руками вокруг себя.

Было светло и холодно.

Жора с трудом приподнял правое веко, уперся руками в нечто прямоугольное, оторвал голову от какой-то плоской, твердой и шершавой поверхности, и огляделся.

Взору заслуженного опера открылись голые бетонные стены недостроенного дома, куда его непонятным образом занесло ночью. А, судя по пронизывающему ветру и расположенной примерно на одном уровне с местоположением оперативника кабинки оператора подъемного крана, Жора заседал еще и на одном из верхних этажей.

Любимов посмотрел прямо перед собой, ощупал под собой сиденье шатавшегося стула, убедился, что оно сухое, облегченно вздохнул и опустил глаза.

С иллюстрации в газете «Невское семя», на которой были разложены замерзшие остатки скудной закуски — вскрытая полупустая банка кильки в томате, два обгрызенных леденца и половинка бублика с маком, — на майора сурово смотрело знакомое горбоносое лицо с черной повязкой на левом глазу.

— У-у, Черт Одноглазый [88].., — юдофоб Любимов узнал человека на фото, ему снова поплохело, он рухнул ничком с трехногого стула и стукнулся многострадальным лбом о служивший банкетным столом пустой ящик.

Придя в себя минут через пять, опер огляделся повнимательнее и заметил те детали, что ускользнули от его пытливых глаз ранее.

Например, из-под листа толя, валявшегося возле деревянного стола-ящика, торчали худые ноги, обутые в стоптанные и перемазанные застывшим цементным раствором кирзовые сапоги размера эдак сорок девятого.

Жора несколько минут тупо рассматривал конечности неизвестного, потом откинул толь, вгляделся в небритое незнакомое лицо, скользнул расфокусированным взором по оранжевому комбинезону со множеством карманов, в который был облачен оказавшийся отнюдь не гигантом хлипкий мужичок, и ничего из событий минувшей ночи так и не вспомнил.

Однако рассиживать Любимову было недосуг, организм требовал срочной поправки здоровья путем поглощения литра, а лучше — двух или трех, пива, и потому майор снова прикрыл незнакомца толем, встал и, пошатываясь, двинулся вниз по лестнице без перил.

Где-то на середине спуска, в районе седьмого-восьмого этажа, оперативник не удержал равновесие, его качнуло в сторону узкого пролета, он запнулся о выступавшую из бетона арматуру, заколотил руками в воздухе в тщетной попытке за что-нибудь схватиться и полетел к земле, обреченно перебирая в памяти знаменательные даты своей жизни и прикидывая, кто из сослуживцев придет на его похороны.

Додумать сию фаталистичную мысль Жоре не удалось.

Полет майора завершился в куче джутовых мешков, спружинивших как самый настоящий батут и отшвырнувших оперативника вверх и вбок, в результате чего Любимов упал аккурат напротив пустого дверного проема, за которым расстилался заснеженный пустырь, и отключился.

Чудом избежавший смерти опер пришел в себя, немного полежал на холодном бетоне, потом сел, нащупал в кармане пачку «Космоса» и зажигалку, и закурил.

Глядя на струйку дыма, истекавшую в морозный воздух с тлевшего кончика сигареты, Жора припомнил, что сегодня у них в отделе состоится празднование дня рождения одного из старейших сотрудников, имевшего кличку «Фильтр», и настроение майора несколько поднялось.

Чей-то день рождения всегда означал море халявной выпивки.

Скурив полторы сигареты, Любимов окончательно повеселел и даже попытался насвистеть веселенький рэповский мотивчик. Но только он напряг мышцы диафрагмы, как его стошнило и Жора снова потерял сознание…

* * *

Выбравшись минут через сорок на пустырь, майор поводил жалом, увидел на заборе огромный плакат «Туалет — 100 м. Бегом — 50 м.», возвышавшийся над ограждением стройплощадки рекламный щит с метровыми буквами «Коррекция и исправление горбов. Недорого. Гарантии качества. Клиника доктора К.Могилы.», и в сотне метров от себя — с детства знакомый профиль крейсера «Аврора», и понял, что заночевал в Петроградском районе.

Отсюда до места работы Любимова на Лиговском проспекте было далековато.

«Убойщик» немного повздыхал, с трудом перелез через забор, плюхнувшись в удачно расположенный с другой стороны двухметрового препятствия сугроб, и потопал по Петровской набережной, имея цель поймать у Каменноостровского моста какую-нибудь машину, и посулами или угрозами заставить водителя привести себя в ГУВД.

Маленькую кучку пикетчиков у бывшего Дворца Бракосочетаний, превращенного представителем Президента по Северо-западному региону в свою резиденцию, Жора заметил издалека.

* * *

Пикет был политически правильным и верноподданическим, в связи с чем на его охрану были выделены всего два сотрудника милиции.

Демонстранты стояли с плакатами «Генерал Чаплин — мы с Вами!», «Не допустим губернатора на третий срок!», «Мы поддерживаем все инициативы ЗАКСа!», «Решения Уставного суда СПб — в жизнь!», «Час Треф» — самая интересная газета!" и «Эмму Чаплину — в мисс Вселенные!».

Пикетчики вели себя тихо и почтительно взирали на окна особняка.

Время от времени к молчаливым митингующим выходил кто-нибудь из многочисленного аппарата представителя Президента и под объективами телекамер горячо благодарил «сознательных жителей Петербурга» за поддержку курса экс-генерала ФСБ В.В.Чаплина, направленного на смещение действующего главы города и замену нынешнего градоначальника на того, кто будет дружить с семейством Эммы и Виктора Васисуальевича, и не мешать их друзьям разворовывать городской бюджет.

Пикетчики «восторженно» внимали, а тележурналисты бубнили о «многотысячном» митинге.

Камеры были расставлены так, чтобы скрыть истинное количество демонстрантов, равное двум сотням нанятых безработных и нескольким десяткам переодетых в гражданскую одежду курсантов близлежащего Зенитно-ракетного училища.

* * *

Особенно разорялся по поводу председателя городского правительства питерский корреспондент российских «Вестей».

Записной трепач аж приплясывал, когда наступало его время выходить в прямой эфир.

Вот уже месяца три он начинал каждый свой репортаж со слов «Все горожане считают, что губернатору пора уходить со своего поста…». Эта фраза настолько крепко засела в его мозгах, что ни о чем ином он уже не был способен говорить. Даже когда речь заходила об открытии птицефабрики или о проведении на берегах Невы международной конференции экологов-гомосексуалистов.

Возлюбленная журналиста, уставшая от непрекращавшегося даже в моменты постельных игрищ антигубернаторского бубнежа молодого человека, послала его подальше, некоторые коллеги перестали подавать руку, отец корреспондента с матюгами выкинул придурковатого сыночка из своего дома, когда тот явился поздравить папаню, заслуженного учителя России, с тридцатилетием его преподавательской карьеры, штатный психолог с соседнего телеканала начал с подозрением посматривать на «говорящую голову» и невзначай интересоваться, какой сегодня день и год, перемалывающий челюстями бесконечную жвачку оператор попросил «акулу эфира» не приставать к нему в нерабочее время и вообще держаться подальше.

Но телекомментатор уже ни на что не обращал внимание, полностью охваченный розовой мечтой о карьерном росте.

В Москве корреспонденту пообещали пост главы информационной службы РТР, если питерское отделение «Вестей» раздует хороший скандал вокруг местного градоначальника.

Недалекий журналист принял пустое обещание за чистую монету, зачастил на поклон к экс-генералу ФСБ Виктору Васисуальевичу Чаплину, скорешился с пиарщиками противников губернатора и расстарался так, что после просмотра его репортажей многие зрители испытывали непреодолимое желание пальнуть из гранатомета как по санкт-петербургскому офису гостелерадиокомпании, так и по особнячку представителя Президента, где окопалась шайка манерных педиков, составлявших добрую половину помощников кремлевского назначенца…

* * *

— Все, буквально все горожане считают, что губернатору пора уходить со своего поста! — примкнувший к толпе пикетчиков Любимов с интересом слушал выступление ведущего «Вестей». — Это такой же факт, как вращение Земли вокруг Солнца, и об этом много раз говорил ведущий городской политик господин Чаплин, сегодняшний светоч питерской интеллигенции. Когда же губернатор поймет, что надо уходить? Ответа мы, увы, не слышим. Прячущаяся в Смольном банда отказывается говорить с народом, их ограждают от простых людей толстые стены и многочисленные кольца охраны. Они бояться народного гнева. Но не всё потеряно! Городская прокуратура не дремлет и одно за другим возбуждает уголовные дела против заместителей губернатора! И они все сядут! Так пообещал нам источник в горпрокуратуре и подтвердил сам Виктор Васисуальевич.

Жора пошевелил бровями, вспоминая, что ему известно о прокурорских расследованиях, но, кроме того, что все возбужденные по фактам якобы имевших место быть должностных преступлений вице-губернаторов дела развалились и давно прекращены, ничего в голову не лезло.

«Наверное, возбудили по вновь открывшимся обстоятельствам, — решил майор. — А нам не сообщили. Какие же всё таки козлы эти прокурорские…».

— Губернатор замешан во всех громких политических убийствах! — продолжал разоряться журналист РТР. — Не зря его называют «губернатором криминальной столицы»!

Слово «убийство» вызвало у Любимого ряд ассоциаций с тем, чем он занимается на работе, и ему захотелось водки.

— Нет сомнений в том, что даже к смерти Ицхака Рабина [89]губернатор Санкт-Петербурга имеет самое непосредственное отношение. — корреспондент сурово насупился. — Он антисемит, это все знают, поэтому не мог не участвовать в разработке планов этого убийства! А вот, кстати, и сам господин Чаплин, — ведущий информпрограммы радостно улыбнулся, заметив появившегося на ступенях главного входа экс-генерала ФСБ. — Давайте спросим у представителя Президента, что он думает о соучастии губернатора в тех печальных событиях… Виктор Васисуальевич! — журналист, которому в связи с особой важностью его работы был разрешен практически беспрепятственный доступ к телу госчиновника, сунул под нос Чаплину микрофон. — Как вы считаете, действующий губернатор был главным заказчиком убийства Рабина, или только знал о готовившемся преступлении и промолчал?

— Гм-м… ну, это…, — представитель Президента опешил от неожиданного вопроса и покраснел. — В общем… наверное, знал…

Всё нутро бывшего кадрового сотрудника спецслужбы восставало против прямого и конкретного ответа, однако Чаплин всё же пересилил себя, как его учила многоопытная, но несколько туповатая супруга-интриганка, сконцентрировался на политической важности момента и начал говорить более-менее завершенными предложениями, лихорадочно соображая, кто ж такой этот «Рабин»:

— Конечно, нельзя однозначно утверждать… Надо проверить. Но мой опыт генерал-полковника подсказывает, что такое положение дел вероятно. Весьма…

Наконец, до Виктора Васисуальевича дошло, что «Рабин» — это Рабинович.

Только сокращенно.

Правда, тут же встал следующий вопрос — «О каком Рабиновиче идет речь и почему его надо называть сокращенно?», но на поиск ответа времени у тугодума Чаплина уже не оставалось.

— Особенно в свете… м-м-м… участия… м-м-м… этого Рабина в залоговых аукционах и в нефтяном бизнесе, — экс-силовик нашел, как ему показалось, обтекаемую форму ответа — все убитые в последние годы крупные фигуры так или иначе были замешаны и в аукционах по приобретению госсобственности, и в перепродаже «черного золота». — Следствие покажет, кем же был Рабин на самом деле и прочность его связей с губернатором, исламским экстремизмом и скинхэдами… Может, его вообще бритоголовые убили? Встретили в парадном, — Виктор Васисуальевич, еще во времена своей службы в Следственном Управлении УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области славившийся своей способностью всё путать, посчитал, что взял верный тон, и повысил голос. — попросили закурить, а, когда потерпевший им отказал, забили насмерть цепями и арматурой. Скажете, не бывает такого? Очень даже бывает! И губернатор мог заранее знать о нападении! Или сам нанять фашиствующих молодчиков, — тема борьбы со скинами была модной и любой российский политический деятель считал своим долгом отметиться, как непримиримый гонитель нео-нацистов. — Надо разобраться… Еще раз провести экспертизу повреждений на теле этого… ну, как его?.. Рабина, осмотреть место происшествия, опросить свидетелей. Свидетели обязательно найдутся! Пусть их сейчас вроде бы нет, но в будущем мы их обнаружим. Ведь не может такого быть, чтобы уважаемого человека убили и никто этого не видел. Я вам однозначно заявляю — не бывает такого! Хотя бы одного свидетеля мы отыщем и тогда я не завидую убийцам этого… черт, ну как же его?… Рабина… Да, Рабина! Фашизм не пройдет! Мы их всех выведем на чистую воду!..

Курсанты в толпе захихикали.

Чаплин понял, что в очередной раз сморозил какую-то глупость, и растерянно умолк.

«Обрезанных защищает! — злобно подумал похмельный юдофоб Любимов, в девичестве — Горелик. — У-у, сука пархатая!..»

И, не раздумывая, бросился вперед, вытаскивая на ходу «макаров» из наплечной кобуры и напрочь забыв, что перед ним — официальный представитель российского Президента…

Дальнейшее можно было бы описать фразой из лермонтовского «Бородина» — «Смешались в кучу кони, люди…».

Жора бился аки лев, прорываясь к визжащему от испуга и застигнутому на месте приступом «медвежей болезни» Чаплину, но силы были неравны.

На хрипло орущего «Бей жидовского прихвостня!» майора-"убойщика", разбросавшего худосочных курсантов, пытавшихся остановить «покушающегося на жизнь представителя Президента чеченского террориста», и снесшего вставших на его пути сотрудников милиции, сразу с трех сторон набросились телохранители экс-генерала, вместе с ним скатились вниз по ступенькам крыльца, сбили с ног первые ряды пикетчиков, дали раскладной металлической дубинкой по буйной головушке, вырвали пистолет из скрюченных пальцев и сковали Жорины руки и ноги новенькими американскими «браслетами».

Часть бодигардов поволокли бесчувственного Любимова к милицейскому УАЗику, остальные подхватили под руки охраняемую персону и увели ее внутрь особнячка менять испачканные портки…

ГЛАВА 4
КТО ХОДИТ В ГОСТИ К МУСОРАМ, ТОТ ВОДКУ ГЛУШИТ ПО УТРАМ…

— Эх, житуха, — посочувствовал коллегам Соловец, когда два экс-майора изложили истории своих злоключений. — Ладно, подумаем, чем помочь…

Присутствовавшие при этом душераздирающем повествовании и сидевшие на принесенных из коридора скамьях для посетителей Ларин, Рогов и Дукалис согласно покивали головами, а Анатолий с опаской покосился на начальника ОУРа.

— Нам бы дело какое-нибудь, — заныл Виригин. — Покрупнее…

— Дело — это хорошо, — согласился Рогов, вот уже с полгода не участвовавший ни в одном оперативном мероприятии, и всё свое рабочее и большую часть свободного времени посвящавший то употреблению внутрь горячительных напитков разной степени нажористости, то связанному с этим употреблением хулиганству на правительственных дачах и в подъездах, то ознакомлению с достопримечательностями психбольницы, то беготне по темным подвалам.

— Но у нас все материалы дел пропали, — грустно вставил Дукалис.

— Куда? — не понял Любимов.

— Смыло могучим потоком. — объяснил Ларин. — Затопило нас. Напрочь. Вот все бумаги и гикнулись…

— А-а, понятно, — протянул Виригин, до которого дошла взаимосвязь царившего в РУВД крепкого сортирного амбре и отсутствием даже намека на документы во всех кабинетах, где им удалось побывать. — И чё делать?

— Посидите пока, я мигом. — начальнику ОУРа пришла в голову какая-то мысль.

* * *

Соловец спустился в дежурку, отвлек Чердынцева от чтения статьи в журнале «Полный песец» — специализированном издании о правильном выкорме пушного зверя на домашней ферме, — и поинтересовался, не было ли за прошедшие два часа каких-либо заявок.

— Обижаешь, Георгич. — майор открыл на первой странице новенький гроссбух. — Целых три есть. Первая — о бисексуальном маньяке, вторая — звонил стукачок Волкова, верещал о какой-то готовящейся «заказухе», и третья — о погроме в рюмочной…

— В какой рюмочной? — заинтересовался начальник ОУРа, предоставлявший «крышу» семи из полутора десятков крупнейших разливочных точек в районе, за что его там поили бесплатно.

— Да вон, напротив нас, — Чердынцев ткнул пальцем в окно дежурки. — Там до сих пор машутся…

Соловец обернулся и увидел толпу бухариков, валтузивших друг друга всего в десяти метрах от входа в РУВД, бегавших туда-сюда сквозь выбитые стекла витрин рюмочной и швырявших на проезжую часть стулья.

Сквозь двойные стекла в дежурное помещение доносились невнятные крики возбужденных алкоголиков.

— И чё они орут? — меланхолично осведомился главный «убойщик» района.

— «Это был не Нескафе!» — процитировал Чердынцев. — Я на крылечко выходил, послушал.

— А чего ты патруль туда не пошлешь?

— Так нет же никого. — пожал плечами майор. — После вчерашней строевой все постовые — в лёжку. Тут пока никто не объявлялся. Может, к обеду подтянутся…

— Мухомор тоже?

При упоминании подполковника Петренко Чердынцев побледнел и инстинктивно бросил взгляд на входную дверь:

— Не знаю, Георгич. Еще не было. И не звонил.

— Ну, и славно, — Соловец сел на край стола. — Давай, просвети меня насчет двух первых заявочек.

— А чё тут просвещать? — буркнул начальник дежурной части. — Первая о том, что в районе объявился маньяк. Опять его видели, уж пятый раз за сутки. Пристает в неосвещенных местах к мужчинам и женщинам и просит, чтобы его отымели… Короче, маньяк довольно безобидный. Еще предлагает купить у него деревянный фаллоимитатор, и кричит, что он изготовлен в восемнадцатом веке. Пару раз получал по морде, но не успокаивается. Одет в солдатскую шинель и какую-то пижаму… Носит очки.

— Неинтересно, — начальник ОУРа покачал головой. — А вторая о чем? Что за «заказуха»?

— Да я откуда знаю? — разозлился Чердынцев. — Волков в больнице, а мне с его барабанами трепаться недосуг. Придурки малолетние… Клея нанюхаются, потом им киллеры по углам мерещатся.

— Ты мне тут не гони! — Соловец недобро блеснул глазами. — Забыл, как сам зебру по туалетам ловил? А потом это матрос оказался?

Чердынцев обиженно засопел.

— Ну, перепутал! Да, бывает! Сильно быстро он пробежал. И к тому же — в тельняшке. Ты, Георгич, старое-то не припоминай… Я тебе не мальчик, чай. Дам в рог — мало не покажется.

— Ладно, — примирительно сказал Соловец. — Не буду… Но чё хоть барабан проблеял, не помнишь?

— Депутат какой-то деньги из Москвы повезет, — начальник дежурной части наморщил лоб, пытаясь напрячь свою память. — Вроде, из Госдумы, и переоденется бабой… Или он — баба, а мужиком нарядится? Эх, не помню… Вот его или ее и должны хлопнуть. Два киллера… Или три?.. Или один киллер и два депутата?.., — Чердынцев замолк.

— Это всё? — разочарованно спросил начальник ОУРа, выждав для приличия пару минут.

— Вроде да… Нет, погоди! — лицо майора озарила счастливая улыбка. — Вспомнил! С ним помощник будет.

— С кем — с депутатом или с киллером?

— С депутатом, конечно. Я даже фамилию его записал.

— Депутата?

— Нет, помощника, — Чердынцев покопался в кучке бумажек, сваленных в верхнем ящике стола. — Вот, нашел. Его фамилия — Линько. Зовут Бесланом.

— Ага! Это уже что-то, — обрадовался «убойщик» и достал из кармана ветхий органайзер. — Давай-ка я себе помечу… И ты черкани в журнале — ОУР, мол, взял дело на контроль. Когда, гришь, мочить должны?

— Да, вроде, сегодня вечером…

* * *

Когда Соловец вернулся к коллегам, то обнаружил их пьющими принесенный капитаном Казанцевым портвейн «777» и закусывавших его жаренными подсолнечными семечками из огромного, килограмма на два, кулька, свернутого из газеты «Час Треф». Ни на что другое сие печатное издание всё равно не годилось — статьи в нем печатались зело скучные и многословные, карикатур не было, бумага была слишком плотной и царапучей для использования ее в клозете. Но форматом «Час Треф» выгодно отличалась от других псевдодемократических листков.

Шелуху опера по-свойски сплевывали себе под ноги.

— Нашел я вам дело, — радостно сообщил начальник ОУРа и покосился на черный кожанный ошейник с заклепками, выпирающий из под ворота рубахи Казановы. — Чё это там у тебя?

— Так, ничего, — смутился капитан, которому прошлой ночью ради прикола одели этот садо-мазохистский аксессуар его новоприобретенные «голубые» друзья из клуба «Пассивный петушок», но в процессе пьянки, инициированной оперативником, потеряли ключ от маленького замочка на шее.

Внутри ошейника шел тонкий витой стальной шнур, так что без кусачек аксессуар не снимался.

Казанцев утром пытался перерезать шнур ножницами, но лишь покромсал тисненую кожу и чуть не вспорол себе шею в районе сонной артерии.

— Какое дело? — оживился Виригин.

— Настоящее. Покушение на депутата Госдумы, — Соловец подмигнул Максу.

— Это хорошо, — согласился Любимов и предложил выпить за удачное раскрытие еще не совершенного преступления.

Разумеется, воздержавшихся не нашлось.

* * *

Разгром рюмочной мгновенно прекратился, как только алконавты заметили выворачивавших из-за поворота мрачных пэ-пэ-эсников.

Патрульные шли молча, в колонну по четыре, некоторые приволакивали ноги, но с шага не сбивались. На неотягощенных интеллектом лицах рядового состава застыло выражение полной покорности.

Позади конвоируемых к месту службы постовых на УАЗике везли подполковника Петренко, по грудь торчавшего из открытого окна правой передней дверцы и время от времени выкрикивавшего в мегафон «Ать-два! Левой!..». Рожа сержанта Крысюка, маячившая за рулем, была сосредоточенна и деловита.

Привязанные за обмотанные веревкой руки к заднему бамперу милицейского «козла», тащились младшие сержанты Дудинцев и Коган, отказавшиеся исполнить приказание Мухомора и встать в строй.

Зная своих подчиненных как облупленных, Петренко не стал пускать на самотек их приход на работу после продолжавшейся полночи строевой подготовки, сел в «козла» и лично объехал их места обитания, благо что большая часть пэ-пэ-эсников компактно проживала в милицейской общаге неподалеку от РУВД. Выгнав личный состав из общежития на улицу, подполковник выстроил милиционеров по росту и погнал вперед, по пути подбирая остальных…

За УАЗиком медленно ехала еще одна милицейская машина с синей надписью "ОВО[90] Выборгского района СПб" на белых бортах и капоте, в которой на заднем диване сидел немного всклокоченный человечек явно нездешней внешности — в неброской, но дорогой одежде, при галстуке, гладко выбритый, в изящных очках, с двумя мобильными телефонами на поясе и с ноутбуком на коленях, — и озирался по сторонам.

Потрясенные зрелищем, сравнимым разве что с виденным в кинохронике проходом пленных солдат вермахта по улицам Москвы после Сталинградской битвы, местные бухарики предпочли незаметно ретироваться.

— Стой! Раз-два! — рявкнул подполковник и колонна замерла. — Нале-е-во!

Патрульные четко развернулись лицом к фронтону РУВД.

— Бегом в двери — марш! — приказал Петренко.

Постовые гуськом, в затылок друг другу, кинулись ко входу в здание.

Мухомор выпрыгнул из «козла», прошел назад к машине ОВО, по пути отвесив по пенделю Дудинцеву и Когану, и гостеприимно распахнул заднюю дверцу бело-синих «жигулей», приглашая нездешнего гостя выйти:

— Прошу! То есть — wellcome[91]! — Петренко осклабился. — We are very glad to recieve you here[92]! — на этом словарный запас подполковника, подчерпнутый им из быстро пролистанного утром словаря, кончился и он показал рукой — вылезай, мол, не тяни.

Зарубежный пассажир «жигулей» приветливо заулыбался и начал выбираться из машины.

ГЛАВА 5
СЭР ГЕЙ

В холле первого этажа собрали всех без исключения сотрудников и рассадили на принесенных со всего РУВД скамейках, стульях и табуретах.

Помещение щедро обрызгали из привезенных Мухомором пяти баллончиков освежителя воздуха «Хвойный», так что некоторое время даже хорошо пахло.

Петренко и иноземный очкарик заняли места в президиуме — за столом, стоявшим на свободном пятачке.

— Представляю нашего гостя из Великобритании, — Мухомор обвел аудиторию тяжелым взглядом и коротко доложил. — Сотрудник Скотланд-Ярда. Из Лондона. У нас пробудет двое суток. Прибыл на конференцию по оптимизации сотрудничества между полицейскими силами разных стран. Будет знакомиться с работой в районном управлении. По-русски не говорит.

— А мы как с ним будем общаться? — засуетился Чердынцев, посаженный с дубинкой в руках позади наиболее несознательной группы патрульных.

— Ничего, справитесь как-нибудь… Его переводчик забухал, — доверительно сообщил подполковник. — А свободного толмача в Главке нет.

Лица милиционеров посветлели.

Объяснение было простым и доступным.

Забухал.

С кем не бывает?

— Забухаль, забухаль! — с мягким акцентом подтвердил англичанин, услышав знакомое слово.

— Как зовут-то этого кадра? — поинтересовался Любимов.

— Гей. Генри Гей. — Петренко с удивлением посмотрел на смутно знакомое лицо и попытался сообразить, что сей субъект тут делает.

— Гей — это пе-де-раст. — громко прокомментировал интеллектуально подкованный сержант Криворучко. — Вот, гомика прислали… Совсем не уважают, козлы британские.

— No, I’m not gay, my name is Ghey[93]! — попытался объяснить встрепенувшийся от произнесенного по слогам «педераста» англичанин, изучавший в колледже латынь и в семнадцатый раз за последнюю неделю сталкивавшийся с такой расшифровкой его фамилии, но его уже никто не слушал.

В холле РУВД стихийно возник страшный гвалт.

— Только педерастов нам для полного счастья не хватало! — выкрикнул явившийся позже всех Плахов.

— Гомосеков — на лесосеку! — поддержал Рогов.

— В обезьянник его! — внес предложение Крысюк.

— Я увольняюсь! — заблажил Дудинцев. — Надоело!

— Гомик?! — заорал усатый старшина ППС по прозвищу Педигрипалыч, большой любитель закусить пивко и вермут сухими катышками собачьего корма. — Да я с этим…

— Ма-а-алчать!!! — взревел Мухомор и кивнул Чердынцеву.

Начальник дежурной части взвился в воздух, словно самурай-мастер "иаи-дзюцу[94]", и обрушил дубинку на голову первому попавшемуся крикуну.

Младший сержант Дудинцев кулем свалился под скамью и там затих.

— Кто-нибудь еще хочет?! — рыкнул Петренко.

Желающих больше не оказалось.

— Fucking хорошоу! — изумился иноземный гость.

* * *

— Что он говорит? — Соловец толкнул локтем в бок Ларина, знавшего английский язык несколько больше других оперов благодаря своей учебе в медицинском институте.

— Хорошо, говорит…

— Это я и так понял. Перед этим что?

— «Факинг» — это, типа, обалденно. — пояснил Андрей. — Если мягко сказать…

— Наш человек! — обрадовался сидевший рядом Дукалис.

По рядам пронесся шепоток — правоохранители передавали друг другу значение сказанного британцем.

* * *

Петренко искоса взглянул на дорогого гостя, весьма неожиданно высоко оценившего методы воспитания личного состава, приосанился и продолжил:

— Гей — он еще и аристократ. Так что будете называть его «сэром». Сэр Генри Гей. Или сэр Гей. В общем, без разницы…

— Yes, yes! Sir Ghey, — закивал лондонский детектив.

— Сэр Гей. — промычал Дукалис. — Серёга по-нашему…

— Точно, Серёга! — вскинулся задремавший было Казанова. — Эй, Серёга, выпить хочешь? — и капитан щелкнул себя пальцами по горлу, демонстрируя известный любому россиянину жест.

Но Казанцев не учел двух вещей.

Во-первых, Генри Гей никогда раньше не посещал Россию и, соответственно, не владел богатым языком жестов и мата, иногда заменяющих гражданину великой страны всего Даля с Ожеговым.

Во-вторых, на шее Казановы болтался пресловутый ошейник, однозначно свидетельствовавший о сексуальных пристрастиях оперативника.

Генри воспринял предложение капитана как намек о знакомстве с последующим продолжением в постели — хорошо еще, если только с одним Казанцевым в качестве партнера, — вздрогнул и замкнулся. Несмотря на несколько двусмысленное звучание его фамилии, ориентация у Гея была самая что ни на есть традиционная.

— Казанцев! Я тебя на ноль помножу, дятел, если еще раз выступишь! — прорычал Петренко. — У нас кто-нибудь по-английски чешет? — Мухомор в упор посмотрел на Соловца.

— Андрюха немного говорит, — признался майор.

— Вот и хорошо. — облегченно вздохнул подполковник. — К вам и припишем гостя. Ответственность несешь лично ты! Понял? Чтоб не пили при нем и делали вид, что работаете!

— Так точно! — Соловец выпятил грудь. — У нас даже дело для расследования есть!

— Это ты ему мозги вкручивай, — заворчал Петренко, кивая в сторону сэра Генри. — Дело у него есть… Ишь, врет и не краснеет.., — начальник РУВД треснул кулаком по столу и объявил. — Через час сбор ППС в полном обмундировании у входа! Со щитами, дубинками, в шлемах и бронежилетах! Будем отрабатывать разгон несанкционированного митинга. Заодно и наш гость посмотрит… Чердынцев!

— Я!

— Обеспечь демонстрантов, человек тридцать…

— А где я их возьму? — пролепетал майор, хорошо помнящий о кнуте с залитой свинцом рукоятью, и зажмурился.

— Отловите хануриков, дайте им снеговые лопаты… ну, чтобы типа плакатов были… Выполняй!

— Есть! — Чердынцев ожил и развернулся через левое плечо. — Перепойко, Коган, Спиногрызенко — ко мне! Отнесите этого дурика Дудинцева в кладовку, а сами — на улицу и хватайте хануриков… Чтоб через час их не меньше двадцати было!

Остаканившиеся жидкостью для обезжиривания поверхностей, украденной со стола в дежурной части, патрульные преданно закивали, стараясь дышать в сторону.

— Вот такая у нас служба. — подполковник похлопал Гея по плечу и отправился в свой кабинет.

Генри проводил Мухомора немного печальным взглядом.

* * *

К одиноко сидящему в пустом холле британцу подошел Ларин и потянул Гея за рукав.

— Stand up and follow me[95]! — оперативник довольно быстро произнес с трудом составленную им в течении последних десяти минут фразу и подивился тому, с какой готовностью вскочил сэр Генри.

«Понимает!» — обрадовался Андрей и повел втянувшего голову в плечи англичанина на третий этаж в кабинет Соловца, куда в срочном порядке втащили наиболее высохшую мебель.

ГЛАВА 6
МАЛЕНЬКИЙ МУСОР НАШЕЛ ВОДОМЕТ… БОЛЬШЕ НА МИТИНГ НИКТО НЕ ПОЙДЕТ

У Соловца Ларин с Геем, помимо самого хозяина кабинета, Дукалиса, Рогова и Плахова, застали еще двух следователей из местной прокуратуры — Баблуменко и Фамильянца, с семи часов утра рыскавших по району в надежде, что их кто-нибудь угостит.

Эта парочка славилась тем, что появлялась на всех мало-мальски значимых внутриментовских мероприятиях, где только попахивало спиртным, и радостно «садилась на хвост».

— Совсем ничего нет? — ныл Фамильянц, когда Ларин открыл дверь. — Совсем-совсем?

— Да, совсем, — недружелюбно бубнил Соловец, которого халявщики-следователи давно уже достали. — И вообще — идите, нам работать надо.

— А если мы в коридоре подождем, может, появится? — с надеждой спросил Баблуменко.

— Не появится, — отрезал майор. — И не надейтесь.

Взгляды прокурорских работников остановились на сэре Генри, с интересом оглядывавшим интерьер кабинета, и следователи заметили висевшие у него на поясе две трубки мобильных телефонов.

— У меня тоже два телефона, — как бы невзначай заметил жирный Фамильянц.

— А у меня — больше, — Баблуменко продемонстрировал целых три «мобильника», один из которых представлял собой сломанный калькулятор, изготовленный под миниатюрную серебристую трубочку «Siemens S45», второй был игрушечный, отобранный пьяным следователем на детской площадке у какого-то пацана, третий — пустой корпус от настоящей мобилы, с затолканным внутрь для веса пластилином.

Игрушечный телефон мог даже очень натурально звенеть, если нажать на кнопочку в торце возле десятисантиметровой резиновой антенны.

Но Баблуменко этого не знал и звонком не пользовался.

У Фамильянца аппараты сотовой связи были не лучше, хоть и настоящие.

Оба телефона не работали по причинам фатальных для нежных микросхем технических неисправностей после попадания их во включенном состоянии в кипящую воду, благодаря чему и оказались в руках у обрюзгшего прокурорского работника. Мастер из сервис-центра компании «Южно-питерский GSM» вручил следаку эти бесполезные куски пластмассы взамен возможности провести пару вечеров со своей пассией на диване в кабинете районного прокурора, от которого у Фамильянца был ключ.

Похвастаться количеством телефонов следователи любили.

Ибо иных возможностей привлечь к себе внимание у них не находилось — оба были малообразованными, хамоватыми и закомплексованными воришками, пришедшими в прокуратуру лишь потому, что нигде в другом месте им никто бы не доверил ничего делать самостоятельно.

Даже коз пасти.

* * *

Вислоусый Баблуменко прибыл в Питер из солнечного Еревана с краткой остановкой в Москве, где полгода прослужил сантехником в главном здании телецентра в Останкино, что позволяло ему считать себя экспертом в вопросах телевидения в частности и культуры в целом, и постоянно поучать своих знакомых, вещая, как он запросто «сгонял с толчка» самого генерального директора ОРТ, когда ремонтировал у него в личном сортире прохудившуюся итальянскую сантехнику.

Про то, как его самого в три минуты выбросили на улицу, уличив в краже смесителей, Баблуменко умалчивал.

В прокуратуру он попал совершенно случайно.

Шел себе по улице, мечтая о том, как было бы хорошо, если б он нашел полный кошелек долларов, увидел наклееное на дверь невзрачного зданьица объявление о приглашении на собеседование всех желающих стать дознавателями и следователями, и решил зайти. Проводившему опрос претендентов заместителю прокурора Выборгского района вислоусый претендент отчего-то приглянулся и уже через неделю новоиспеченный следователь-стажер допрашивал своего первого клиента.

А еще через месяц поразительно жадного даже для правоохранительной системы, всё время стремящегося «присосаться» то к одному, то к другому коллеге и за чужой счет налакаться до поросячьего визга, Баблуменко стали называть «Мальчиком, воспитанным клопами»…

* * *

Фамильянц родился и вырос в самостийном Львове, с трудом окончил там два курса местного "нэзалэжного[96]" финансово-экономического института, более напоминавшего ПТУ для бухгалтеров с задержкой умственного развития, долго мыкался без работы и объявился в Северной столице в составе бригады кочующих хохляцких строителей, где тут же нарвался на проводимую по приказу начальника ГУВД общегородскую операцию по проверке документов у подозрительных брюнетов.

Носатого «хача», несмотря на его южноукраинский говор, задержали и на неделю заперли в районном КПЗ, предварительно отрихтовав дубинками.

Выйдя на свободу, Фамильянц полной грудью вдохнул свежий питерский воздух, прошел ровно двести метров и попал в руки патрульных из соседнего РУВД, шакаливших на чужой территории с целью выполнения плана по задержанию брюнетов.

Визжащему от возмущения «подозрительному хохлу» накидали по почкам и по жбану, отвезли на базу и опять кинули в камеру. Там он немного послужил "наседкой[97]" местному оперу по кражам и возлюбленным двухметровому уголовнику, взятому на грабеже, обозлился на весь белый свет и сразу же после освобождения устроился на работу в прокуратуру, предъявив подслеповатому кадровику купленный в переходе станции метро «Гостинный двор» липовый диплом об окончании юрфака МГУ…

* * *

«Воспитанный клопами» сел за свободный стол, положил перед собой рядком все три «телефона» и уставился на них, словно ждал важного звонка.

Такой прием он часто использовал в процессе ведения допроса подозреваемых и обвиняемых. Следователь считал, что это заставляет визави понервничать. В чем-то Баблуменко был прав — посетители его кабинета, большинство из которых могли отличить настоящий мобильник от имитации, немедленно начинали предполагать психическую неадекватность прокурорского работника, старались побыстрее закончить неприятную процедуру ответов на тупые вопросы и ретироваться.

Рядом с коллегой на продавленный стул плюхнулся Фамильянц и тоже выложил на стол мобильники.

Повисла пауза.

Сэр Генри с изумлением посмотрел на поджавшего губы Соловца, у которого ходили по щекам вздувшиеся желваки. Британец не знал, что так майор реагирует на попытки покуситься на скудные запасы спиртного в его отделе.

— И долго вы тут сидеть собираетесь? — сквозь зубы поинтересовался начальник ОУРа.

— Пока не нальете. — честно признался Баблуменко. — Башка трещит — не передать, как!

— Георгич! Трубы горят, аж мочи нет, — подтвердил Фамильянц.

Майор медленно встал со своего места, вышел на середину кабинета и встал напротив следаков, широко расставив ноги и уперев руки в бока.

Лицо Соловца было, по обыкновению, глупым, но напряженным.

— У вас десять секунд, — начальник ОУРа передернул плечами и серьезным тоном предупредил обоих следователей. — Или убираетесь, или будет то же, что и с Пупогрызом.

— Да ты чё, Георгич?! — возмутился Баблуменко. — Мы ж свои! А ты при постороннем, да еще гражданском.., — «Воспитанный клопами» ткнул пальцем в Гея.

Но договорить прокурорский не успел.

Майор не стал выжидать десять секунд, привычным движением подхватил прислоненный к стулу черенок от лопаты и врезал им по руке обнаглевшему Фамильянцу, пытавшемуся показать Соловцу фигу.

Жирный хохол тоненько завопил, затряс ручонкой и бросил в начальника ОУРа один из телефонов.

Следующий удар деревянной палкой — с разворота и из-за спины, словно Соловец исполнял прием «хвост солнечного дракона», популярный в кун-фу школы северного Шаолиня, пришелся по морде Баблуменко и сбросил того со стула под ноги Дукалису, не упустившему возможности приложить надоедливому прокурорскому ботинком по причинному месту.

«Воспитанный клопами» глухо ухнул, словно филин.

А затем подключились и остальные опера…

* * *

Следователей выкидывали из кабинета долго и с чувством.

Фамильянц и Баблуменко под градом сыпавшихся со всех сторон ударов катались по полу, верещали, кое-как отмахивались, применяя подручные предметы, но уходить не хотели.

Наконец Ларин с Дукалисом подхватили Фамильянца с двух сторон и бросили незванного гостя головой вперед в дверь, выбив крепким следственно-прокурорским лбом фанерную нижнюю филенку и временно лишив следователя сознания.

С оставшимся в одиночестве Баблуменко справились быстро.

Лишь два раза пришлось бить ему ножкой от сломанного в пылу боя стула по пальцам, когда он цеплялся за косяк двери, будучи уже практически вытолканным в коридор.

— Факинг хорошоу! — потрясенно покачал головой сэр Генри, когда битва закончилась и крики обиженных следователей, угрожавших немедленным, только они доберутся до прокуратуры, возбуждением уголовного дела по "сто семидесятой[98]" против распоясавшихся ментов, стихли вдали.

— А ты как думал?! — разгоряченный Соловец хлопнул британского коллегу по плечу. — С нами не забалуешь! Как ты говоришь, мы в драчке — факинг хороши! — майор подмигнул Гею. — Особенно, когда нас много, а их — мало.

— Не выпить ли за это? — предложил отдышавшийся Дукалис.

— И за знакомство, — напомнил Рогов.

— Само собой, — майор решил наплевать на предупреждения Петренко. — Вась, слетай за Максом и Жорой, они там у Волкова в кабинете торчат, и приступим…

Начальник ОУРа распахнул дверцы шкафа, за которыми скрывались от посторонних глаз трехлитровая стеклянная банка с принесенным Роговым мутным турнепсовым самогоном, дюжина пива «Балтика Портер», восемь бутылок «Ркацители», добытые Плаховым на заветном складе в бомбоубежище, и прозрачный полиэтиленовый мешочек с закуской — перьями зеленого лука и десятком окаменевших сливочных ирисок, и с гордостью показал открывшееся богатство немного растерянному британцу.

— Факинг хорошоу.., — выдохнул сэр Генри.

— Соображает! — довольно ухмыльнулся Дукалис. — Я ж говорю — наш человек.

* * *

Разогнаться как следует у оперов и их коллеги с берегов туманного Альбиона не получилось.

Едва они приняли по первому стакану и запили его кружечкой пива пополам с грузинским сухим вином, как пришлось выводить из ступора Гея, у которого от ядрёной самогоночки Роговского тестя едва не случилась остановка дыхания.

— Oh, my gorge… Shit[99]! — просипел сэр Генри.

— Действительно, что-то горчит, — согласился Соловец, налил самогонку в стакан и посмотрел на свет. — Васёк, а чё это там за крошки плавают?

— Где?

— Да в стакане! — майор поднял емкость повыше.

— Ах, это…, — махнул рукой Рогов. — Не обращай внимания. Плохо отфильтровали.

— А горечь откуда? — не унялся начальник ОУРа.

— Турнепса мало было, вот папа редьки и бросил, — признался старший лейтенант, вместе с тестем регулярно тыривший мешки с овощами в близлежащем совхозе, за что довольно часто огребал по харе от складского охранника.

Сторож Васю уже хорошо знал и иногда бил просто так, на будущее, встречая на улице прогуливавшегося по деревне Рогова.

«Еще две банки просроченного хрена в чан вывалил, чудило старое, — добавил про себя Васятка, но вслух говорить этого не стал. — Шкуснее будет, сынок, позабориштей!.. — Рогов мысленно передразнил иногда шепелявившего после второго инсульта, вызванного, как и первый, неумеренным потреблением собственной продукции, тестя. — Ур-род!..»

Не успели бравые мусора налить по второй, как с улицы до них донесся какой-то шум, и Дукалис присвистнул, бросив взгляд в окно:

— Мужики, это надо видеть!..

* * *

Перед крыльцом РУВД стояла стайка худосочных бомжей и бухариков в количестве двадцати восьми особей, вяло выкрикивала антиправительственные лозунги, махала лопатами-"транспарантами" и ожидала, когда начнутся учения. Некоторые стучали по наледи на асфальте пустыми полиэтиленовыми бутылками, выданными им хозяйственным Чердынцевым.

Поодаль жались на тротуаре любопытствующие прохожие.

Сам начальник дежурной части прохаживался рядом с «демонстрантами» и покрикивал на состоящее из экипированных по полной програме патрульных жидкое оцепление, дабы те не расслаблялись и не давали разбежаться «восставшим» до подхода основных сил, ведомых подполковником Петренко.

Тут же возле крыльца урчал насос цистерны-говновозки, откачивавший из подвала результаты прорыва канализации, а метрах в пятидесяти от входа в РУВД застыла красная пожарная машина с водометной пушкой на крыше кабины и сержантом Крысюком в качестве наводчика струи. Сами пожарники сидели на сложенной лестнице, курили и с интересом ждали дальнейшего развития событий.

Происшедшее буквально через две минуты их не разочаровало.

* * *

Оперативники подтащили к окну скамьи, открыли створки, благо на улице потеплело, и подняли стаканы за успех учений.

Сэр Генри благоразумно воздержался от того, чтобы хлопнуть второй стакан и только пригубил.

— Щас начнется! — взгромоздившийся на стол, чтобы не пропустить ни одной детали, толстый Дукалис помахал кулаком с зажатым в нем одиноким луковым пером и ткнул им же в спину английского детектива, зажатого между Плаховым и Любимовым. — Ты, Серёга, такого еще не видел!

Как оказалось, такого не видел еще никто…

* * *

— Оцепление! Са-а-амкнись! — приказал Чердынцев, краем глаза заметив выходящего из арки внутреннего дворика РУВД подполковника Петренко, сопровождаемого в чем-то яростно оправдывавшемся Педигрпалычем.

Кольцо постовых, выставив перед собой прозрачные пластиковые щиты и помахивая дубинками, начало сдвигаться.

«Восставшие против существующего строя» заволновались, зашумели:

— Эй, начальник, такого уговору не было!

Катализатором последовавших за опрометчивым приказом Чердынцева событий стал ефрейтор Моромойко, сдури врезавший «резиновым изделием номер один» по голове крайнему «митингующему».

— Ах, так! — заорал пострадавший бухарик. — Палкой, да по голове!

Ряды «демонстрантов» сомкнулись и понеслось.

* * *

— Вот это да! — возопил Дукалис, вскочил на ноги и навис над подоконником. — Не, вы гляньте!..

На пятачке перед зданием РУВД началась настоящая, хорошая массовая драка.

Непривычные к уличным столкновениям постовые заполошно махали дубинками и щитами, что-то орал красный от ярости Мухомор, бестолково метался Чердынцев, подхватывая под спины вылетавших из гущи боя подчиненных и толкая их обратно, а разошедшиеся бомжи и бухарики всё теснили и теснили своими лопатами правоохранителей к стене здания…

* * *

Учитывая, что российские менты по весу и физической силе ничем от хануриков не отличаются, а некоторые еще и слабее, и девятикилограммовый бронежилет только мешает бить «демократизатором» прицельно, после трехминутной драки шлемы, щиты и резиновые палки оказались в руках у «демонстрантов».

Всклокоченные и полураздетые постовые были вытолкнуты с проезжей части дороги на тротуар.

Первая победа осталась за восставшими.

Народ, собравшийся вокруг, бурными аплодисментами поддержал бунтарей.

«Демонстранты», почувствовав поддержку сограждан, осмелели, и начали по одному выдергивать из почти разгромленного оцепления ошалевших пэ-пэ-эсников и стучать им отобранными дубинками по головам. Постучат-постучат, выбросят в сугроб стонущее тело и начинают за другим гоняться.

Особенно досталось Чердынцеву, которого отлупили дважды.

— Крысюк! — рыкнул пришедший в себя Петренко. — Струей по толпе! Давай!

— Есть! — молодцевато вякнул Пенёк и дал.

До хануриков было далеко, ствол бранспойта у неопытного водометчика смотрел немного вниз и на пути струи оказались ни кто иные, как коллеги бравого водителя УАЗика.

— Идиот! — взревел Мухомор. — Выше, выше струю!!!

Постовые летели как кегли в боулинг-клубе, а Крысюк всё никак не мог справиться с управлением водяной пушкой.

Струя била то влево, то вправо, окатывая разбегавшихся кто куда прохожих, омывая стены здания РУВД, снося зеркала заднего вида у припаркованных поблизости автомобилей и взрывая свежевыпавший снег. По асфальту катились каски, щиты, сорванные портупеи, весело подпрыгивали выпавшие из подсумков баллончики с «Черемухой», звякали цепочки скользивших по льду наручников, воздушными змеями неслись вдоль улицы синие фуражки.

Сочувствующие восставшим зрители поняли неудачу Пенька по-своему, закричали:

— Пожарники на стороне народа! — и присоединились к «демонстрантам», атаковав остававшихся на ногах милиционеров с тыла и для начала оглушив штакетиной центральную фигуру — подполковника Петренко…

* * *

Апофеозом учений стало использование содержимого цистерны коммунальной службы.

На цистерне был закреплен черпак на длинной ручке, коим предполагается чистить выгребные ямы и дачные сортиры.

Один из бухариков забрался наверх, откинул люк, зачерпнул и метнул первую порцию в кое-как сплотившихся вокруг упавшего начальника РУВД сержантов.

В ту же самую секунду вошедший в раж Крысюк окатил сослуживцев из бранспойта.

Так развлекались еще минут десять — восставшие кидают дерьмо, Пенёк его смывает, чистые постовые кидаются вперед к цистерне, им навстречу летит хорошая порция свежих фекалий и они опять вынуждены возвращаться под импровизированный душ…

Наконец, запасы гуано истощились, вода в пожарной машине кончилась, а пэ-пэ-эсники изрядно притомились и замерзли.

К тому же, без руководящих указаний Мухомора рядовой состав просто не знал, что делать дальше.

Бухарик-говнометатель слез с цистерны и отступил к толпе бунтарей, сверля злыми глазками мокрых и понурых ментов.

— Ну, что? — хмуро предложил лидер восставших, сжимая в руках верный черпак. — Может, миром разойдемся?

— А-а, давай миром, — вздохнул старшина Педигрипалыч, кивнул Моромойко с Коганом, чтобы те волокли тело подполковника внутрь здания РУВД, и устало потопал следом за ними…

* * *

— Факинг хорошоу! — в который уже раз за минувшие четверть часа воскликнул британец.

— Тебе всё «хорошоу», — покачал головой протрезвевший от увиденного Соловец. — А ребятам не до смеха…

— Да-а, — протянул Виригин. — Не часто такое позыришь.

— Еще по одной? — предложил Ларин, никогда не забывавший о главном.

— Само собой, — согласился начальник ОУРа. — Наливай…

* * *

По итогам учений, обозначенных в документах как «Тренировочный разгон несанкционированного пикета, завершившийся массовыми погромами и порчей личного имущества посторонних граждан», были проведены три заседания специальной выездной комиссии Главка, подполковнику Петренко объявлен строгий выговор с формулировкой «уклонение от участия в воспитательной работе с личным составом», а майор Чердынцев представлен к ордену Мужества, которого он, впрочем, так и не дождался.

Присутствовавший на мероприятии в качестве зрителя местный литератор Марлен Цветаев, по паспорту — Мойша Аронович Блюмкин, был настолько потрясен зрелищем, что всего за год сотворил двухтомный философский роман в стихах под витиеватым и остромодным названием "Резус Радзинского[100]", в котором речь шла о роли дерьма, как оружии восставшего люмпен-пролетариата, и исследователях «гуанизации» общества, подвергающихся гонениям со строны властей.

Главный герой «Резуса Радзинского», микробиолог Шмулик Кац, всю свою жизнь посвятивший изучению состава естественных выделений разных групп населения, по описанию сильно смахивал на Чердынцева, чей героический образ накрепко впечатался в память Цветаева.

В дальнейшем Марлен получил за свое многостраничное поэтическое произведение премию «Анти-Цукер» и по морде от настоящего Эдварда Радзинского, возмущенного издевательским тоном Цветаева в отношении членов расстрелянной царской семьи, выведенных в романе как «противники гуанизации России»…

ГЛАВА 7
«МЫ МОГЛИ БЫ СЛУЖИТЬ В РАЗВЕДКЕ, МЫ МОГЛИ БЫ ИГРАТЬ В КИНО…» [101]

Обсудив последние политические события и посетовав на неповоротливую европейскую юстицию, раз за разом отказывающую России в экстрадиции разнообразных преступников типа сбежавшего в Швецию повара убитого мясоторговца или «представителя ичкерийского президента», опера накрыли разморенного самогоном и прикорнувшего в уголке Гея двумя бушлатами, и продолжили банкет.

— А чё там по нашему делу-то? — спустя час промычал осоловевший Любимов.

— Ах, да! — начальник ОУРа хлопнул себя ладонью по лбу и достал перетянутый черной аптечной резинкой ветхий органайзер. — Вроде, есть фамилия помощника депутата…

— Это хорошо, что депутат, — Виригин заворочался на скрипучем стуле. — Дело громкое, политическое.

— Какая фамилия у помощника? — пискнул из-под стола упавший туда Рогов, поудобнее пристраивая голову на плече храпящего Дукалиса.

— Линь-ко, — с расстановкой прочел Соловец. — Зовут Бесланом…

— Погоди-ка, — встрепенулся опоздавший из-за заклинившего в двери туалета замка и потому не видевший «учений» почти трезвый капитан Казанцев. — Линько?

— Линько, — подтвердил майор.

— Так я его знаю. Педик еще тот!..

Остававшиеся в вертикальном положении оперативники с интересом посмотрели на украшенного садо-мазохистским аксессуаром Казанову.

— Чё ты имеешь в виду? — поинтересовался хрипатый Любимов.

— То и имею! — обозлился капитан. — Что сказал!

— А откуда ты знаешь? — не отставал Жора.

— Откуда надо!

— А-а-а, — ехидно протянул экс-майор. — Тогда я-я-ясно…

Казанцев не стал ждать развития оскорбительной для него, как для заслуженного гетеросексуала, темы, достал свою раскладную титановую дубинку и коротко, без замаха, засадил ею Любимову между глаз.

Жора без звука свалился на пол.

— Ты это… полегче, — мягко пожурил подчиненного Соловец, опасливо скосив глаза на казанцевское «орудие производства».

— Не надо зарываться, — для всех разъяснил Казанова и спрятал дубинку.

С «голыбыми» капитан общался довольно часто, но только бухал.

— Так что там с Линько? — спросил Плахов.

— Он в соседнем доме живет. — хмуро сказал Казанцев, обитавший в коммунальной квартире почти в центре города, на набережной канала Грибоедова в доме под номером девяносто один.

— Как в соседнем? — удивился Соловец, неоднократно бывавший в гостях у сослуживца и смутно помнивший, что тот живет недалеко от Казанского собора. — Ты что, переехал?

— Почему? — растерялся Казанова.

— Дык я в ЦАБ[102] звонил, — пояснил начальник ОУРа. — Там сказали, что Линько живет где-то на Гражданке. У нас в районе. Я и обрадовался, что далеко ехать не нужно…

Капитан немного подумал, потеребил свой ошейник, вспоминая, не переехал ли он действительно на Гражданку, и отрицательно покачал головой:

— Не, Георгич, Линько точно в соседнем доме торчит. Я даже этаж знаю..

Казанова неожиданно умолк и посмотрел на товарищей по борьбе за законность тяжелым взглядом.

Но коллеги не стали интересоваться, откуда капитану известен этаж квартиры, где проживает «педик Линько».

Оперативник облегченно вздохнул и продолжил:

— У нас он, небось, только прописан. А реально тусуется в квартире своего депутата.

— Депутат тоже педик? — заинтересовался Виригин.

— Не знаю. — зло насупился Казанцев и достал дубинку. — Почему ты спрашиваешь?

— Просто так! — испугался Макс. — Для общего развития!

— Если Линько живет на Грибонале[103], то это многое меняет, — Соловец задумчиво побарабанил пальцами по столешнице. — Не наша территория… И не наша подследственность.

— Дык мы убийствами вообще не должны заниматься, — вмешался Плахов.

— То есть? — не понял майор.

— Мы ж по наркоте специализируемся, — в мозгах у Игоря что-то явно перемкнуло. — Ты — начальник ОБНОНа, я — твой зам.

— Понятно, — Соловец кивнул Ларину. — Налей ему пивка…

Андрей подумал, что «друг Георгич» говорит эзоповым языком и от души перетянул Плахова резиновой дубинкой по почкам.

Игорь свалился на пол рядом с Любимовым и захныкал.

— Блин! Зачем ты его?! — подскочил майор.

— Ты ж сам сказал…

— Я сказал — «налей пивка»! Ты что, уже не понимаешь, что тебе говорят?!

— Ладно, бывает, — мрачно отреагировал Ларин и склонился над Плаховым. — Извини, Игорян…

— Давайте к делу, — пробормотал из-под стола Рогов.

— Действительно, — поддержал коллегу Виригин. — Иначе мы так до завтрашнего дня не управимся…

* * *

Петренко ощупал перевязанную бинтами голову, тихонько застонал и выглянул на улицу.

За окном шли снег и ефрейтор Моромойко.

С третьего этажа РУВД из кабинета начальника ОУРа доносились невнятные крики и характерный звон сдвигаемых граненых стаканов.

«Работают…» — с неожиданной душевной теплотой, вызванной сотрясением мозга средней степени тяжести, подумал подполковник и приоткрыл дверь в коридор.

Перед его кабинетом на красном плюшевом диване сидели грустный худощавый мужчина лет сорока пяти и маленький мальчик.

— Папа, а инопланетяне есть? — серьезно спросил мальчуган.

— Нет, сынок, это фантастика, — печально молвил мужчина, не глядя на высунувшегося, словно хорек из норы, начальника РУВД.

— Я занят, — на всякий случай сказал Мухомор и спрятался обратно, оставив себе для наблюдения узкую щелочку.

— А снежные люди есть? — не отставал пытливый ребенок.

— Нет, сынок, это фантастика…

— А Лох-несское чудовище?

— Нет, сынок, это тоже фантастика…

— А чупакабра?

— Нет, сынок, и это фантастика…

«Вот заладил, — Петренко с неприязнью осмотрел папашу, не желающего нормально поговорить с отпрыском, а отделывающимся короткими фразами. — Сержантов, что ли, пригласить? Они его быстро научат тонкостям общения…»

— Пап, а «голубые» есть?

Лицо у мужчины неожиданно посветлело:

— Да, сынок! И это — фантастика!

* * *

После очередного громогласного тоста, посвященного «неземной красоте и гипер-сексуальности» женской половины служащих РУВД, в процессе которого капитан Казанцев живописал свои романтические взаимоотношения с толстой и горластой паспортисткой Пенкиной, а коллеги восхищеннно внимали, удивляясь познаниям одышливой капитанши в «Кама-сутре» и «Дао любви», Соловец опять вернулся к делу:

— Так, что получается? Депутат приезжает сегодня и его кто-то будет мочить…

— Где-то, — добавил проснувшийся от звуков разливаемого по стаканам самогона Дукалис.

— Где — мы знаем, — отмахнулся майор. — Вопрос — когда?

— Уже узнали, где?! — восхитился Анатолий. — Ну, вы молотки!..

В дверь осторожно постучали.

— Не заперто! — развязно крикнул пьяненький Рогов.

На пороге кабинета материализовался худосочный очкарик со скошенным назад подбородком и в шинели, надетой на ворсистую полосатую пижаму. На ногах посетителя болтались разношенные войлочные тапки, в руках был зажат какой-то продолговатый предмет из почерневшего то ли от старости, то ли от сырости дерева.

— Фаллоимитатор не желаете? — тихо спросил вошедший. — Восемнадцатый век. Дуб. Раритет. Вещь элитарнейшая…

— Пудрик! — радостно завопили Дукалис с Лариным, узнавшие своего знакомца по дурдому.

— Какими судьбами?! — Рогов раскрыл объятия «Павлу Первому».

* * *

Алехандро Борухович Пудров, привлеченный в кабинет Соловца разносившимся по всему РУВД эротическим рассказом Казановы, с трудом вырвался из рук наклюкавшегося Васятки, отложил в сторону «раритет», на деле оказавшийся сломанной пополам ручкой от швабры, сел и поведал оперативникам, что он два дня назад сбежал из психиатрической клиники на Пряжке, где его держали, разумеется, «по заказу конкурентов», и теперь мыкается по чердакам и подвалам, не зная, куда бы притулиться на недельку-другую, окрепнуть физически и морально, и начать «восстанавливать лидирующее положение» своей фирмы на рынке элитарных брачных знакомств и не менее элитарных интим-услуг.

При словах «интим-услуги» Казанцев навострил уши и предложил Пудрову пожить у него.

Рогов, стоявший за спиной у Алехандро, показал капитану на посетителя и покрутил пальцем у виска — псих, мол.

Казанова свое предложение тут же снял, внезапно «вспомнив» о том, что к нему приехала из Казахстана сестра с тремя дочерьми, свекром и дюжиной овец, и жить в его комнате просто негде.

Истощенному пищевым и сексуальным воздержанием Пудрику плеснули немного самогона, он выпил и через пол-минуты заснул.

— Если мы не знаем, когда депутата будут мочить, то надо сесть в засаду, — Плахов высказал свежую мысль. — У него дома.

— Нам к нему в кваритиру не попасть, — Соловец причмокнул, перекатывая ириску из-за одной щеки за другую, и задумчиво посмотрел на прислоненную к стене огромную фомку.

— Тогда рядом с дверью, — с пьяным упрямством буркнул Игорь.

— Можно на чердаке, — предложил Казанцев.

— Умно! — оценил начальник ОУРа. — Как говорит наш английский друг — «факинг хорошоу». Именно так мы и поступим…

* * *

Пудрика решено было доставить обратно в медицинское учреждение, дабы не путался под ногами и не приставал к жителям района, ухудшая показатели по борьбе с уличной преступностью.

Грязную шинель, в которой Алехандро появился в РУВД, выбросили в окно, а великодушный Соловец пожертвовал психу свою, почти новую. Но лишь на время, строго-настрого приказав отряженному сопровождать сумасшедшего Рогову забрать верхнюю одежду обратно, как только Боруховича примут в больницу.

На выходе из здания толпа перевозбужденных грядущим «раскрытием» ментов во главе с размахивавшим фомкой майором едва не затоптала писателя Андрея Кивинова, пришедшего в управление поздравить бывших коллег с наступающими праздниками, и следующим за ними тяжелым алкогольным отравлением, послушать новые истории, по мотивам которых можно было бы написать несколько сценариев к снимаемому «Первым каналом» телесериалу об «умных и честных» стражах порядка, и не успевшего вымолвить ни слова.

— Потом, потом! Всё после убийства! — прокричали оперативники удивленному посторонившемуся литератору, забросили бесчувственного сэра Генри в «собачник» УАЗика, остановили проезжавшие мимо красные «жигули», просто перегородив своими телами улицу, посадили в «ладу» Рогова с Пудриком, пригрозив водителю табельным оружием, если тот вздумает сопротивляться и не доставит Васятку с Алехандро по нужному адресу, набились всемером в «козла», рявкнули Крысюку «Трогай!» и убыли в направлении канала Грибоедова, горланя соответствующую моменту песню — «Не думай о ментярках свысока…».

* * *

Шинель Соловца сыграла фатальную роль в дальнейшей судьбе как Пудрика, так и Рогова.

Мирно проспавший до самой Пряжки Борухович в приемном покое больницы ожил, неожиданно толкнул вперед сильного, но легкого Рогова и выдал:

— Вот, держите! Я вам дурака привез!

Смена дежуривших сутки через трое хмурых санитаров, ранее не видевшая ни того, ни другого пациента, естественно, поверила майору милиции, а не мелкому придурковатому ханурику с лицом сильно и давно пьющего имбецила, начавшему было орать, что он-де «старший лейтенант», «убойщик» и остальную лабуду, включая словесные угрозы в адрес медбратьев.

Васю мгновенно спеленали, для острастки ударили пару раз по башке, прямо через одежду вкололи лошадиную дозу успокоительного, отволокли в знакомую Рогову палату для буйных и выдали скромно ожидавшему на улице Пудрову справку о том, что «дурак принят».

Повеселевший Алехандро раскланялся с санитарами, прихватил из предбанника приемного покоя ручку от швабры взамен забытого в РУВД Выборгского района «фаллоимитатора», и в тот же вечер был сбит, правда — не насмерть, несущимся по Невскому проспекту оранжевым «шевроле субурбаном», когда выскочил у того в метре перед мощным хромированным бампером с целью предложить водителю и бритоголовым пассажирам заокеанского джипа «элитный раритет»…

ГЛАВА 8
ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ «ЗАКАЗУХИ»
или СИСЬКИ НАБОК

Идея переодеться в женское платье для более безопасной транспортировки крупной суммы «черных» денег, выделенных на предвыборный пиар московскими подельниками питерских псевдо-демократов, пришла в голову депутату Государственной Думы и лидеру карликовой партии «Демографический выброс России» Гелию Васильевичу Старопропойцеву в тот самый момент, как он увидел шествующего по «зеленому коридору» аэропорта Шереметьево представителя Президента по Северо-западному региону, прилетевшего из Северной столицы на встречу со своим шефом.

Виктор Васисуальевич ступал осторожно, брюки его в районе таза были сильно раздуты вширь, а зад выпирал, как у женщины из племени масаев.

Это не было удивительным — под штаны у высокопоставленного государственного чиновника был поддет памперс размера XXXL, предохранявший Чаплина от последствий возможного испуга в процессе доклада об успехах во вверенном ему регионе лично главе государства. Экс-генерал спецслужбы не хотел повторения конфуза, случившегося с ним месяц назад при попытке нападения на него пьяного мента-антисемита. Да и к тому же, изделия фирмы «Хаггис» надевали почти все бюрократы, вынужденные время от времени общаться с действующим Президентом. Чаплин исключением не был.

Со стороны Виктор Васисуальевич напоминал высокую, толстогузую и плоскогрудую женщину, переодетую в мужской костюм.

«А ведь можно и наоборот…» — подумал лидер ДВР.

Гелий Васильевич поразился простоте и гениальности посетившей его мысли, и послал одного из помощников в ближайший магазин дамской одежды больших размеров купить нечто такое, что налезло бы на круп Старопропойцева. Второго прихлебателя депутат отрядил в отдел спорттоваров за парочкой гандбольных мячей, должных изобразить шикарный бюст. Затем политик позвонил в Северную столицу своему основному единомышленнику и правой руке Беслану Линько и предупредил, что вылетает вечерним рейсом и чтобы тот не удивлялся чудесному перевоплощению пузатого и страшненького Гелия Васильевича в «роскошную аристократку».

Линько что-то затараторил в трубку о «готовности дела», которое они обсуждали несколько недель назад, но Старопропойцев, увлеченный грядущими переменами своего облика, пропустил слова Бесланчика мимо ушей и отключил мобильник.

* * *

— Куда сэра то? — спросил Крысюк, помогая шатающемуся Гею выбраться из «собачника» на темную набережную канала Грибоедова.

— С нами пойдет, — с пьяным энтузиазмом заявил Соловец, озираясь по сторонам. — Мухомор сказал его приобщать к работе, вот пусть и приобщается… Казанова, так где квартира этого… депутата?

— Тута, — капитан махнул рукой в сторону дома, на котором еле-еле просматривалась табличка с номером «93». — Вон парадная его…

— А чердак там есть? — спросил Дукалис, набрав с обочины горсть снега и остужая им разгоряченную физиономию.

— Не может не быть, — тряхнул головой Плахов. — Это ж старый фонд! Здесь чердаки — ого-го!..

— I sit by my window, strawberrie wine, night and you[104]…, — внезапно заорал сэр Генри и упал в сугроб, увлекая за собой Крысюка.

— Чего это он?! — засуетился начальник ОУРа.

— Выпить хочет, — пояснил Ларин, разобравший только одно слово из выкрикнутого Геем — «wine».

— А-а, — успокоился Соловец. — Ты, Серёга, погодь чуть-чуть… Ща в засаду сядем и нальем. Пенёк, ты его пока к дереву прислони. Пусть остынет. Вот так…, — Начальник ОУРа покрутил башкой. — А где, кстати, Рогов?

— Ты ж его сам в дурку с этим психом отправил! — напомнил Казанова.

— Действительно, — огорчился майор. — Эх, память… Ладно, почапали. Серёгу там поднимите кто-нибудь.

Плахов с Дукалисом подхватили сэра Генри по руки и поставили на ноги.

Британский детектив покачнулся и замычал.

Но не упал.

— Молодчина! — Соловец похвалил крепкого иноземца. — Сам сможешь идти?

Гей пробормотал нечто невразумительное, показал майору «козу», выдал свое коронное «Факинг хорошоу!» и весело засмеялся.

— Не понимает, — огорчился начальник ОУРа.

* * *

Депутат Старопропойцев зря так легкомысленно отнесся к попытке Линько сообщить ему нечто важное.

Дело было в том, что Бесланчик наконец-то договорился со знакомыми наркоманами об имитации покушения на Гелия Васильевича, что должно было вздернуть рейтинг лидера «ДемВыбРоса», которого многие журналисты и политики цинично называли «демвыкидыш», до заоблачных высот.

Жертв неудавшихся покушений в России любят.

Раз кто-то пытается убить депутата — значит, недострелянная или недовзорванная персона кому-то сильно мешает. И при грамотно раздутой истерии можно представить недобитка борцом за народные интересы, бесстрашным рыцарем, выступающим против власти «олигархов», и набрать много дополнительных очков на политической сцене.

Правда, лучше, если покушение удается.

Лучше и для оставшихся в живых соратников, могущих спокойно списать на покойного все свои грехи и разворованные деньги спонсоров, и для ореола пышно похороненного «мученника», и для СМИ, получающих прекрасный повод повопить о творящемся в стране беспределе, и для «наследников», которым освобождается место на политической арене, и для руководства правоохранительных структур, под маркой «усиления борьбы с преступностью» выбивающих из бюджета лишние ассигнования и возводящих на эти деньги личные четырехэтажные особняки в престижных районах Подмосковья.

Но человек предполагает, а Господь располагает.

А если еще в ситуацию вмешиваются бухие до полной непредсказуемости районные стражи порядка, то предположить результат даже с минимальной степенью успеха становится просто невозможно. Ни человеку, ни Высшей Силе…

* * *

Нанятые Линько торчки должны были встретить Старопропойцева и Беслана на лестнице дома, где проживали депутат с помощником, несколько раз выстрелить из стартового пистолета, пошуметь и скрыться на угнанной машине.

Затем Гелий Васильевич предъявил бы журналистам пропоротый в паре мест пиджак — гвоздь нужного диаметра лежал у Линько в кармане, — и рассказал бы, как он уклонялся от пуль и что именно кричали нападавшие.

Важнее всего было последнее.

По замыслу Беслана и Старопропойцева, «покушавшиеся» обязаны были бы орать: «Вот тебе за выступления против губернатора!», «Умри, соратник Чаплина!» и «Не дадим „Демографическому выбросу России“ победить на выборах!», что услышат соседи и тоже расскажут охочим до сенсаций корреспондентам. Выдуманные депутатом и его помощником крики «наемных убийц», лишь «по случайности и из-за хорошей реакции» Гелия Васильевича не попавших в цель, очень правильно позиционировали лидера «ДемВыбРоса» на местной и общероссийской политических сценах: как союзника представителя Президента и связанных с Виктором Васисуальевичем финансовых кругов, что могло быть весьма полезно в дальнейшем, и как «борца с губернаторской диктатурой», что было просто модно.

Листочки с утвержденным текстом речевок Линько роздал наркоманам и приказал выучить наизусть.

Но тут торчков подвели их любимые опиаты и грибочки — разжиженные мозги напрочь отказывались запоминать ключевые фразы. Беслан провозился с нарками три дня, чуть сам не начал колоться, потом плюнул и решил, что проорать текст они смогут и по бумажке, и выдал каждому по две распечатки.

Дырки в стенах на лестнице, должные оставаться, если стреляют по-настоящему, Линько прорубил заранее с помощью примитивных молотка и дюбеля, и засунул в искрошенную штукатурку специально расплющенные до невозможности идентификации подобранные в тире пульки от духового ружья.

За то, что он ночью шумел, его, не говоря ни слова, отоварил мрачный, со страшного бодунища, участковый, явившийся в подъезд около четырех утра по звонку разбуженных стуком жильцов, и отобрал инструмент.

Однако дело к тому моменту уже было сделано, дырки прорублены, а пульки вложены.

* * *

Пока «великолепная восьмерка» мусоров и примкнувший к ним британец поднимались на чердак, Казанова успел перебить в подъезде все лампочки и лестница погрузилась во тьму, которую рассеивал лишь проникавший в сбоку неверный свет уличного фонаря.

Чердачная дверь оказалась гостеприимно распахнута.

— Вот тут и засядем. — шепотом сказал Соловец, указывая на очертания каких-то ящиков, сваленных справа от входа.

Плахов и Виригин чиркнули колесиками зажигалок и, держа их высоко над головой, словно факелы, походили туда-сюда по чердаку.

Два маленьких язычка голубоватого пламени позволили чуть лучше, чем раньше, рассмотреть открывшийся взорам правоохранителей интерьер, и убедили прибывших, что опытный майор интуитивно выбрал идеальное место для ожидания — близко к трубе парового отопления, недалеко от двери и с достаточным для организации «круглого стола» количеством ящиков.

Любимов опустил на засыпанный шлаком пол рюкзак со звякнувшими бутылками «Ркацители», а Крысюк передал Соловцу, как старшему по званию, доверенную сержанту на время пластиковую двухлитровую канистру с самогоном.

Тем временем Ларин и Дукалис поставили ящики в круг, водрузив два в центре, дважды пересчитали количество посадочных мест и сверили его с количеством присутствующих.

— Закрываемся? — тихо спросил Казанова.

— Конечно. — закивал майор. — Мы ж в секрете.

Капитан плотно прикрыл ведущую на лестницу скрипучую дверь и присоединился к товарищам.

— Пьем без тостов. — предупредил начальник ОУРа. — Чтобы не демаскироваться раньше времени. — Соловец подал сэру Генри полную кружку вина. — Заждался, родненький…

Детектив Гей привычно припал к емкости.

* * *

Старопропойцев был не единственный, кого посетила мысль о переодевании.

Один из «убийц»-наркоманов также натянул на себя парик и женское платье. Зачем он это сделал, оставалось загадкой, но двое его укуренных подельников этот маскарад поддержали и посетовали, что для них тоже не нашлось подходящих шмоток…

Машину торчкам угнать не удалось.

Попытка взлома двери на припаркованном недалеко от места «покушения» стареньком «москвиче» привела только к тому, что живущий на первом этаже хозяин железного коня выскочил на улицу с монтировкой, оглушил одного наркома и прогнал двоих.

Лишившись товарища, должного стоять на стреме, неунывающие торчки зажевали припасенные грибочки и потопали к нужному дому на набережной.

В темном подъезде они наощупь устроились под лестницей, немного послушали доносящееся откуда-то сверху негромкое и нестройное пение, решили, что в одной из квартир бухают жильцы, успокоились и стали ждать появления жертвы с помощником.

* * *

— Гелий Василич! Гелий Василич! — педик Линько всплеснул ручонками, завидя выходящего в зал прилета неумело и ярко накрашенного Старопропойцева с торчащими вперед огромными шарообразными «сиськами», в обтягивающем синем платье, наброшенной на плечи шубе и почему-то в унтах.

Со стороны лидер «ДемВыбРоса» сильно смахивал на старого потасканного трансвестита.

Прилетевшие вместе с ним пассажиры, пряча улыбки, обходили комичную парочку стороной.

— Заткнись! — прошипел депутат. — Какой я тебе «Гелий»?!

— А как же мне вас называть? — заполошно прогундосил Беслан.

— Ну-у…, — Старопропойцев наморщил лоб. — Например… м-м-м… Галина Васильевна.

— Хорошо, Галина Васильевна! — громко сказал Линько.

— Не ори, а бери багаж и пошли…

— Гелий… ой, извините!.. Галина Васильна, тут такое дело…

— Потом расскажешь, — депутат прервал помощника и сунул ему багажные талоны. — Иди за чемоданами. — Старопропойцев прижал к животу объемистую дамскую сумку с лежащими внутри нее тремястами тысячами долларов США, полученными им из рук главы общероссийской энергетической монополии.

Беслан вприпрыжку побежал за вещами босса.

* * *

— И мне на пенсии не обрести покой,

Готов дубинку я отдать за день с тобой…, — солировавший Соловец закончил последний куплет песни о форме генерала МВД и взмахнул руками, удерживая равновесие.

— За день с то-о-обо-о-ой.., — хором затянули остальные, восприняв жест майора как попытку дирижировать.

— Факинг хорошоу. — сэр Генри снова выдал свое бессмертное.

— Йес. — подтвердил Ларин, чьи лингвистические способности раскрывались всё больше и больше с каждым выпитым стаканом. — Факинг…

* * *

В такси Старопропойцев опять прервал Линько, сказав, что тот ему всё может рассказать и дома.

До набережной канала Грибоедова ехали молча.

Оставив Беслана расплачиваться с водителем и нести чемоданы, депутат направился в подъезд…

* * *

— Вон он, — главный из наркоманов, предупрежденный Линько по мобильному телефону, ткнул пальцем в силует толстой женщины, появившейся в дверном проеме.

— Это ж баба! — удивился напарник «убийцы».

— Да какая разница? — торчок вытащил из кармана хромированный стартовый пистолет. — Ты пока бумажку приготовь…

— Какую бумажку?

— Ну, с фразами. Мы ж еще орать должны…

— Щас, — напарник стрелка подивился феноменальной памяти торчавшего на "герыче[105]" коллеги и зашарил по карманам.

Как они в почти кромешной темноте будут читать мелкий текст с распечатки, ни один из наркоманов не подумал.

Стрелок поднял пистолет и шагнул из-под лестницы.

* * *

На первый выстрел засевшие на чердаке мусора никакого внимания не обратили, ибо были заняты избиением Плахова, случайно расплескавшего из канистры немного самогона.

Только Гей удивленно поднял голову и прислушался.

— Не умеешь — не берись! — рычал Соловец на подчиненного, взявшегося разливать по кружкам ценный продукт и оросивший им шлак на полу, и методично обрабатывал ногами забившееся под трубы тело.

При звуке второго выстрела менты насторожились.

А после третьего толпой ринулись к двери на лестницу, оставив Плахова в покое и размахивая кто пистолетом, кто дубинкой, а кто и просто кулаками…

* * *

Откуда-то снизу послышался сухой треск.

Старопропойцев обернулся и заметил поднимавшуюся вслед за ним тень.

В руке у тени что-то поблескивало.

Опять треснуло, лестницу озарила яркая вспышка и Гелий Васильевич понял, что в него стреляют.

— Помогите!!! — неожиданный истошный крик депутата оглушил наркомана-"убийцу" и он затряс головой.

Старопропойцев кинулся вверх по лестнице, услышал еще один выстрел, и упал ничком, прикрывая руками голову…

Сдвоенное «Ба-бах!» лопнувших «сисек»-мячей лишило перепуганного депутата сознания, а торчков — уверенности в том, что они напали на того, на кого надо.

— Она отстреливается! — закричал «убийца», бросил «ствол» в «жертву» и прыжками помчался прочь из парадного.

— Стоять! — вниз по лестнице скатывалась какая-то огромная, темная, многоголосая и двуязычная масса. — Стой, гад!.. Ай, блин, ты мне ногу отдавил!.. Freeze, motherfucker[106]! Стрелять буду!!.. Стой, скотина, стой!!!

Напарник покушавшегося торчка побежал в сторону второго выхода из парадной, ведущего во внутренний двор дома.

Входивший с чемоданами в подъезд Линько был сбит с ног, ему на лицо опустилась подошва грязного наркоманского сапога и он отключился…

* * *

Несущийся первым Соловец заметил перегородившее лестницу тело слишком поздно, споткнулся и кубарем покатился вниз, считая ребрами ступени.

Остальные «убойщики» и примкнувшие к ним Крысюк и Гей не заставили себя долго ждать и с дикими воплями повторили путь майора, образовав на площадке между первым и вторым этажами матюгающуюся на все лады кучу малу.

— Факинг хорошоу…, — простонал оказавшийся в самом низу сэр Генри.

— Какой, на фиг, «хорошоу»?! — возопил начальник ОУРа, пытаясь выбраться из-под сопящего Дукалиса, на котором, в свою очередь, лежали Виригин и Крысюк.

— Георгич, это он так оптимизм выражает, — выдохнул прижатый телом Любимова к радиатору парового отопления Казанцев.

— А-а, тогда ясно, — успокоился майор. — Английская сдержанность. Понимаю. Поддерживаю. Сам такой, — Соловец ткнул лежавшего на нем Дукалиса коленом между ног и заорал в лицо ойкнувшему коллеге. — Ты, придурок жирный! Ты слезешь с меня или нет?!!!…

ЭПИЛОГ

Прибывшие на набережную канала Грибоедова экипажи местной ППС и наряды общегородского ОМОНа долго разбирались в произошедшем, пытаясь понять, кто стрелял, зачем депутат Старопропойцев обрядился в женское платье, как менты из Выборгского района оказались на месте чуть было не свершившегося политического убийства раньше всех, когда такси с Гелием Васильевичем и Бесланом Линько подъехало к дому, почему среди оперов присутствует пьяный в дымину британский детектив, как это может быть связано с деятельностью лидера «ДемВыбРоса» и чей стартовый пистолет валяется на лестнице.

Но так и не разобрались…

Старопропойцева с Линько увезли в Военно-медицинскую академию и положили в отделение экстренной неврологической помощи, а остальных просто прогнали взашей. Предупредив явившегося за своими подчиненными хмурого Петренко, чтобы ноги их больше не было на чужой территории.

* * *

На следующее утро провожали Гея.

Опохмеленный заботливым Чердынцевым сэр Генри крепко обнял всех своих русских друзей, на «козелке» был с ветерком доставлен в "Пулково-2[107]" и умильно смотрел из иллюминатора прогревавшего двигатели «боинга-747» на перебравшихся через забор прямо на летное поле сильно поддатых Ларина, Дукалиса, Плахова, Казанову и Соловца, взявшихся за руки и хором кричавших на прощанье — «Факинг хорошоу! Факинг хорошоу!»…

* * *

Лондон встретил Генри Гея туманом и моросящим дождиком.

Детектив миновал паспортный контроль, вышел в центральный зал аэропорта Хитроу и пожал руку прибывшему его встретить заместителю директора Скотланд-Ярда сэру Ричарду Паттерсону.

— How are you[108]? — осведомился сэр Ричард.

— Well, thank’s[109].., — вздохнул Гей.

— Are you sick[110]? — участливо поинтересовался заместитель директора.

— No[111].., — сэр Генри опять вздохнул.

— But not all is normal [112]? — почти утвердительно сказал второй в должностной иерархии Скотланд-Ярда чиновник.

— See, sir Patterson, I’m shaking by russian reality and russian police [113].., — Гей задумчиво покачал головой. — It was genuine… fucking horror show. But russian policemen don’t turn any attention to this. It’s astonishing! When I talked them that all environment is fucking horror show they supported my words with great satisfaction [114]. Но русские полицейские не обращают на это никакого внимания. Это поразительно! Когда я говорил им, что вся окружающая нас действительность — это долбанное шоу ужасов, они с большим удовлетворением поддерживали мои слова… (англ.).]…

— Oh, my friend, russian soul is very mysterious [115], — согласно закивал Паттерсон и они вместе пошли на стоянку, где их ожидал темно-синий седан «воксхолл-астра» из отдела криминальной полиции Лондона…

notes

Примечания

1

ОУР — отдел уголовного розыска (здесь и далее — примечания Автора).

2

Напоминание для озабоченных сохранением престижа право— (а также лево-) охранительных органов граждан — не ленитесь, внимательнее читайте предупреждение на стр. 2!

3

ПНД — психо-неврологический диспансер.

4

Гопстопник — уличный грабитель (жарг.).

5

Трехлинейка — винтовка Мосина образца 1898 года.

6

Черные следопыты — граждане, выкапывающие оружие на местах боев.

7

Выражение принадлежит Автору (прим. редакции)

8

Участковый инспектор милиции (жарг.).

9

Автомат Калашникова специальный укороченный калибра 5,45 мм.

10

ППС — Патрульно-постовая служба.

11

Статья 295 Уголовного Кодекса России — «Посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование».

12

Статья 357 УК России — «Геноцид».

13

ДПС — Дорожно-патрульная служба российской Госавтоинспекции.

14

ССБ — Служба собственной безопасности МВД.

15

Caesar — Цезарь (англ.).

16

Fagot — фагот. На английском сленге имеет еще одно значение — «педик».

17

Автор вынужден напомнить, что: все имена, фамилии, должности, звания и прочее являются выдуманными и их совпадение с реальными людьми, а также — с героями литературных, телевизионных или иных художественных произведений, могут быть лишь непреднамеренной случайностью. Это же относится и к номерам управлений, отделов и отделений милиции, и к описываемым в книге событиям.

18

Троцкий (настоящая фамилия — Бронштейн) Лев Давидович (26.10.1879, деревня Яновка Елисаветградского уезда Херсонской губернии — 21.8.1940, вилла Койакана, Мексика) — социал-демократ с 1897 г., в 1903 — 1904 гг. — меньшевик. В октябре — ноябре 1905 г. — заместитель председателя петербургского Совета рабочих депутатов (под фамилией Яновский). Был арестован и осужден на «вечное поселение» в Сибири, но бежал с пути следования к месту назначения. В 1912 г. организовал Августовский блок, направленный против В.И. Ленина и большевиков. В начале первой мировой войны издавал вместе с меньшевиком Л. Мартовым в Париже антивоенную газету «Наше слово», за что был выслан из Франции. В 1916 г. в США издавал газету «Новый мир», в которой пропагандировал свою идею «перманентной революции». Летом 1917 г. вошел в партию большевиков как член Межрайонной организации РСДРП. В начале июля 1917 г. предостерегал рабочих от преждевременного вооруженного выступления, но, тем не менее, 23 июля был арестован Временным правительством. 2 сентября освобожден. 25 сентября избран председателем Петротрадского Совета рабочих и солдатских депутатов и внесен в список сорока кандидатов от РСДРП(б) по выборам в Учредительное собрание. Внес большой вклад в подготовку восстания в октябре 1917 г. После Октябрьской революции — нарком иностранных дел, нарком по военным и морским делам, председатель Реввоенсовета Республики, член Политбюро ЦК РКП(б) и член Исполкома Коминтерна. Участвовал во всех внутрипартийных дискуссиях. В 1927 г. исключен из партии, в 1929 г. выслан из СССР. В 1932 г. лишен советского гражданства. Находясь в эмиграции, продолжал активную политическую деятельность. В 1940 г. был убит на вилле Койакана в Мексике ударом ледоруба по голове агентом НКВД испанцем Рамоном Меркадером.

19

Доктора Ватсона звали Джон.

20

Белый конь — так называемая «белая горячка», синдром алкогольной абстиненции (жарг.).

21

ГрАД — Группа активных действий, жаргонное название боевого подразделения Региональной службы специального назначения УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.

22

Стреч — модель автомобиля с удлиненным кузовом.

23

Торчок — наркоман (жарг.).

24

Ст. 122 УК России — это «Заражение ВИЧ-инфекцией», пункт 2 — «лицом, знавшим о наличии у него этой болезни». Умышленное же причинение тяжкого вреда здоровью — это ст. 111 УК России.

25

Истины здесь нет (англ.).

26

Юде — еврей (нем.).

27

Комиссия Конгресса США, контролировавшая ход расследования убийства Дж. Ф. Кеннеди.

28

Владелец даллаского бара Джек Руби застрелил Ли Х. Освальда, предполагаемого убийцу президента США Джона Фитцджеральда Кеннеди. Сам Руби менее чем через год умер в тюрьме от рака.

29

Йети — снежный человек.

30

Майне кляйн — мой маленький (нем.).

31

Напоминаем читателю, что Уголовный Кодекс РСФСР предусматривал ответственность за гомосексуализм.

32

СИЗО — следственный изолятор.

33

Статья 5 пункт 1 Уголовно-процессуального Кодекса России — прекращение уголовного дела по причине отсутствия события преступления.

34

Филеровочные — ножницы с волнообразной заточкой режущих кромок.

35

Маслята — патроны (жарг.).

36

Статья 303 УК России — «Фальсификация доказательств»

37

В Нижнем Тагиле находится исправительно-трудовой лагерь для осужденных сотрудников правоохранительных органов.

38

Скворец — сотрудник милиции (жарг.).

39

Самая известная психиатрическая больница в Санкт-Петербурге.

40

Еще одно напоминание для озабоченных сохранением престижа право— (а также лево-, верхо-, низо— и центро-) охранительных органов граждан — не ленитесь, внимательнее читайте предупреждение на стр. 2!

41

Ксива — удостоверение (жарг.).

42

Сокамерник — коллега по кабинету (сленг).

43

Дуплить — бить (жарг.).

44

ФСО — Федеральная служба охраны.

45

Cereus aethiops (лат.) — разновидность кактуса с твердыми длинными иглами.

46

То есть — 7 ведущих колес.

47

Здесь — водитель (жарг.).

48

КПП — контрольно-пропускной пункт.

49

С2Н5ОН в клее БФ действительно есть и отделяют его следующим способом: в емкость с клеем опускается закрепленная в электродрели палка, обмотанная тряпкой, и крутится до тех пор, пока на регулярно сменяемой тряпке не осядут все остальные, кроме спирта, компоненты и фракции БФ. Затем жидкость фильтруют и пьют. Однако существует серьезная опасность «недокрутить»и плохо отфильтровать, поэтому применять вышеописанный способ Автор сильно не рекомендует — выпитая «недокрученная» жидкость приводит к летальному исходу.

50

Собачник — отделение для задержанных в задней трети УАЗа (жарг.).

51

ПМ — пистолет Макарова кал. 9 мм.

52

Сикхи — народность в Индии.

53

Сари — национальная женская индийская одежда типа длинного платья.

54

Сухарь — сухое вино (жарг.).

55

На улице Чайковского в Санкт-Петербурге расположено Оперативно-розыскное бюро (ОРБ), бывшее Региональное управление по борьбе с организованной преступностью и коррупцией (РУБОПиК).

56

СОБР — специальный отряд быстрого реагирования.

57

© Группа «Ленинград».

58

Etre — «есть» в смысле «быть» (франц.).

59

Статья 155 УК России — «Разглашение тайны усыновления (удочерения)».

60

Чупакабра — мифическое животное-кровосос, якобы живущее в Южной Америке и нападающее на коз и людей. По рассказам злоупотребляющих текилой «очевидцев» похоже на помесь летучей мыши с волком.

61

Водка «Народный целитель» — ©Дмитрий Черкасов™.

62

На Лиговском проспекте в Санкт-Петербурге расположено здание ГУВД.

63

©Масяня, www.mult.ru"

64

Силиконовая долина, место, где расположены ведущие компьютерные фирмы в США (жарг.).

65

Обновление программы Windows.

66

Здесь и далее — пародия на официальные сообщения правительства Туркмении, www.tmpress.gov.tm (прим. редакции).

67

Удаление программы.

68

To serve and to protect — «служить и защищать», лозунг полиции США (англ.).

69

На Захарьевской улице в Санкт-Петербурге расположено здание Следственного Управления ГУВД.

70

Напоминание невнимательному читателю: все имена, фамилии, должности, звания и прочее в этой книге являются выдуманными и их совпадение с реальными людьми, а также — с героями литературных, телевизионных или иных художественных произведений, могут быть лишь непреднамеренной случайностью. То же самое относится и к номерам управлений, отделов и отделений милиции, и к описываемым в книге событиям.

71

Германская Демократическая Республика, социалистическое государство, существовавшее до 1991 г.

72

Подпол — подполковник (жарг.).

73

На земле — в районе (милицейский сленг).

74

В российском МВД, в отличие от полиции США, нет традиции объединять сотрудников в пары.

75

Кабан — мерседес (жарг.).

76

Барабан — стукач (милицейский сленг).

77

В переводе с тюркско-жаргонного — «глава правоохранителей», ©Дмитрий Черкасов™ (прим. редакции).

78

Хачик — «лицо южной национальности», чаще всего — армянин (жарг.).

79

Меир, Голда (Meir, Golda) (1898—1978), премьер-министр Израиля. Родилась 3 мая 1898 в Киеве. В 1906 вместе с семьей эмигрировала в США, где окончила педагогический колледж. В 1915 вступила в «Поалей Цион» (организацию рабочих-сионистов) и в 1921 эмигрировала в Палестину вместе с мужем Морисом Майерсоном (умер в 1951). В 1956 взяла древнееврейскую фамилию Меир, что в переводе означает «Гореть ярко». В 1928 Меир была избрана в женский рабочий совет «Гистадрута». В 1934 стала секретарем исполкома этой организации, в 1946 — президентом политического бюро Еврейского агентства. После 1948 была назначена посланником в Москве, занимала посты министра труда, и с 1956 по 1960 — министра иностранных дел. В 1966 была избрана генеральным секретарем «Мапай» (Партия рабочих Израиля), а когда «Мапай» вошла в Партию труда Израиля, стала секретарем последней. После смерти Леви Эшкола в 1969 была выдвинута партийными фракциями на пост премьер-министра. Главной проблемой для нового премьера стали арабские территории, оккупированные во время шестидневной войны 1967. Правое крыло партии во главе с министром обороны Даяном настаивало на включении этих территорий в состав Израиля. Умеренные, возглавляемые заместителем премьер-министра Игалом Аллоном, считали возможным возвратить Синай Египту, а Голанские высоты — Сирии. В 1973 и 1974 споры об ответственности за неготовность Израиля к войне, начавшейся во время праздника Йом-Киппур, перешли в требование смены руководства. В апреле 1974 Меир ушла в отставку. Умерла Меир в Иерусалиме 8 декабря 1978. Ее кулинарные рецепты действительно публиковались в израильских газетах и журналах.

80

Гой — здесь: русский. Гоями иудеи называют все иные народы, не исповедующие иудаизм.

81

Пункт 5 в анкетах — «национальность».

82

Штаны — бездарный актер, которого используют только в эпизодических ролях (театральный сленг).

83

«Советское баночное» — разбавленное разливное пиво, которое страждущие набирали в стеклянные банки различной емкости в уличных ларьках (жарг.).

84

«Два мента» — вермуты «Крепкий белый» и «Крепкий розовый», которые во времена СССР стоили 2 рубля 02 копейки за бутылку 0,7 литра. Напоминаем: телефон милиции — 02 (жарг.).

85

Плодово-выгодное — вино «Плодово-ягодное» крепостью 18-19 градусов, полулитровая бутылка стоила в советское время 77 или 88 копеек (жарг.).

86

УР — уголовный розыск.

87

В советское время и вплоть до 2001 г. первые три этажа здания на Литейном проспекте, дом 4 занимали службы ГУВД.

88

Одноглазый Черт — прозвище Моше Даяна (20 мая 1915, Дегания, Палестина (сейчас — территория Израиля) — 16 октября 1981, Тель-Авив, Израиль), генерала и государственного деятеля Израиля. Даян родился в первом израильском кибуце и вырос в первом добившемся успеха фермерском хозяйстве на территории Палестины. Военная карьера Даяна началась в 1937 г., когда он вступил в воинский отряд, ставший позднее ядром израильской армии, и приобрел опыт в ведении партизанской войны против палестинских арабов. В 1939 г. Даян вступил в нелегальное боевое подразделение Хаганах (Haganah), был арестован и заключен в тюрьму английскими властями, где просидел с 1939 по 1941 гг. После освобождения возглавил еврейские вооруженные силы, боровшиеся против войск вишистской Франции в Сирии. В боях потерял левый глаз, после чего постоянно носил черную повязку, ставшую со временем его отличительным знаком. В войне 1948 года за независимость Израиля командовал воинскими подразделениями в районе Иерусалима. В 1949 г. принимал участие в переговорах о заключении перемирия между Иорданией и Израилем. Будучи начальником штаба израильской армии (1953-1958 гг.), возглавил вторжение израильских войск на Синайский полуостров в 1956 г., утвердившее его как успешного военачальника. В 1959 г. был избран депутатом кнессета от партии «Мапай», входившей тогда в правительственную коалицию с Трудовой партией Израиля, и получил портфель министра сельского хозяйства в кабинете, возглавляемом его давним учителем Давидом Бен-Гурионом. В 1964 г. подал в отставку с поста члена кабинета. Вновь был избран в кнессет в 1965 г. от партии «Рафи» (Союз рабочих Израиля), созданной Бен-Гурионом. Ввиду неизбежности войны с арабскими соседями, был назначен в июне 1967 г. министром обороны Израиля и совместно с начальником генерального штаба израильской армии Ицхаком Рабином руководил военными действиями в ходе шестидневной войны (5-10 июня 1967 г.). После успешного завершения войны был назначен военным губернатором оккупированных Израилем территорий. В начале 70-х годов приобрел огромное влияние на внешнюю политику Израиля, но в октябре 1973 г. был обвинен в неподготовленности Израиля к неожиданным военным действиям Египта и Сирии, вошедшим в историю как «Война на Йом-кипур». После того, как Ицхак Рабин сменил Голду Меир на посту премьер-министра, Даян был смещен в июне 1974 г. с поста министра обороны. Став в 1978 г. министром иностранных дел Израиля, Даян сыграл ключевую роль в достижении Кэмп-Дэвидских соглашений (АМЕР) между Израилем и Египтом, но разошелся во взглядах с премьер-министром Менахемом Бегином по поводу суверенитета Израиля на оккупированные территории на западном берегу реки Иордан и в октябре 1979 г. подал в отставку. В 1981 г. основал новую партию «Телем», выступавшую за вывод израильских войск с территорий, оккупированных в результате войн 1967. После его смерти возник скандал в связи с появившимися в печати утверждениями о незаконном присвоении им в ходе военных действий многочисленных предметов искусства (позднее они были проданы его вдовой одному из израильских музеев). Даян по-прежнему считается многими израильтянами крупнейшим военным и политическим деятелем страны. Автор мемуаров: «Diary of the Sinai Campaign» (1966) и «Breakthrough»; «A Personal Account of the Egypt-Israel Peace Negotiations» (1981), а также автобиографии «The Story of My Life» (1976).

89

РАБИН, ИЦХАК (Rabin, Yitzhak) (1922—1995), премьер-министр Израиля. Родился в Иерусалиме 1 марта 1922 г. Отец Рабина, выходец из России, эмигрировал сначала в США, а во время Второй мировой войны — в Палестину. Рабин изучал сельское хозяйство в галилейском городе Кфар Тавор, а когда началась Вторая мировая война, вступил в «Хаганах». Сражался против вишистов в Сирии и Ливане. После войны участвовал в операциях «Хаганаха» против британцев. В 1946 г. был арестован. Во время арабо-израильской войны 1948 г. Рабин командовал бригадой, которая обороняла Иерусалим, сражался и с египтянами в пустыне Негев. В 1954 г. Рабин стал бригадным генералом, командовал израильскими силами обороны, затем начальником генерального штаба. Командовал армией Израиля во время шестидневной войны 1967 г. Уволился из вооруженных сил в январе 1968 г. В 1968—1973 гг. Рабин — посол Израиля в США. В марте 1973 г. стал депутатом кнессета. Когда правительство Голды Меир ушло в отставку в апреле 1974 г., Партия труда поручила Рабину сформировать новый кабинет. Рабин ушел в отставку с постов премьер-министра и лидера партии в апреле 1977 г. Он вернулся в политику в 1984 г., став министром обороны в правительстве «национального единства», в которое вошли представители Партии труда и Ликуда. В 1987 г. Рабин приказал израильской армии ответить на интифаду «мощью, силой и ударами», что укрепило его репутацию жесткого политика. В феврале 1992 г. он сменил Шимона Переса на посту лидера Партии труда. Четыре месяца спустя возглавляемая Рабином Партия труда добилась успеха на национальных выборах. Рабин был утвержден на пост премьер-министра 13 июля 1992 г., после сформировал трехпартийное левоцентристское коалиционное правительство. В сентябре 1993 г. он подписал с Ясиром Арафатом соглашение о введении ограниченного палестинского самоуправления, за которым последовал вывод израильских войск с большей части территории сектора Газа и города Иерихон на Западном берегу реки Иордан. Мирный процесс продвинулся в октябре 1994 г., когда Рабин и король Иордании Хусейн подписали договор о мире и установлении дипломатических отношений. Рабин был убит ортодоксальным иудеем-фанатиком в Тель-Авиве 4 ноября 1995 г.

90

ОВО — Отдел вневедомственной охраны.

91

Добро пожаловать! (англ.).

92

Мы очень рады принять вас здесь! (англ.).

93

Нет, я не гей, моя фамилия — Гей (англ.). Дело в том, что слова «gay» и «Ghey» произносятся с разной открытостью гласной "э", что в англоговорящей стране не вызывает путаницы.

94

Иаи-дзюцу — искусство мгновенного обнажения меча из любого положения.

95

Вставай и следуй за мной! (англ.). Одна из стандартных формулировок, применяемых полицейскими в США и Великобритании при задержании подозреваемого.

96

Нэзалэжный — независимый (укр.).

97

Наседка — внутрикамерный стукач (жарг.).

98

Статья 170 Уголовного Кодекса России — «Регистрация незаконных сделок с землей».

99

О, моё горло… Дерьмо! (англ.).

100

Здесь Автор явно издевается над получившим в 2001 г. премию «Smirnoff-Букер» романом Людмилы Улицкой «Казус Кукоцкого», чем в очередной раз подтверждает свою репутацию наглого и язвительного хмыря (прим. редакции).

101

©"Високосный год".

102

ЦАБ — Центральное адресное бюро, справочная для сотрудников правоохранительных и силовых структур.

103

Грибонал — канал Грибоедова (питерский сленг).

104

Я сажусь у своего окна, земляничное вино, ночь и ты… (англ.). Первые две строчки из песни «Yesterday’s dreams» группы «Smokie».

105

Герыч — героин (жарг.).

106

Замри, ублюдок! (англ.).

107

Пулково-2 — санкт-петербургский международный аэропорт.

108

Как вы? (англ.).

109

Нормально, спасибо… (англ.).

110

Вы заболели? (англ.).

111

Нет… (англ.).

112

Но не всё в порядке? (англ.).

113

Видите ли, сэр Паттерсон, я потрясен русскими реалиями и русской полицией… (англ.).

114

Это было настоящее… долбанное шоу ужасов [в фонетической транскрипции это словосочетание звучит как «факинг хорор шоу»

115

О, русская душа очень загадочна, мой друг… (англ.).

Содержание

Дмитрий ЧЕРКАСОВ КАК УМОРИТЕЛЬНЫ В РОССИИ МУСОРА или FUCKING ХОРОШОУ! (Альтернативно-детективные п

ПРИКЛЮЧЕНИЕ ПЕРВОЕ. УБОГАЯ СИЛА

ГЛАВА 1 ТЫ ВСПОМНИ, КАК ВСЁ НАЧИНАЛОСЬ, МЫ ПИЛИ НА ПАРУ И ВРОЗЬ…

ГЛАВА 2 ОНИ СРАЖАЛИСЬ ЗА РОДИНКУ

ГЛАВА 3 ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОГО КНИГОИЗДАНИЯ

ГЛАВА 4 МЕТОД ДУНДУКЦИИ

ГЛАВА 5 КРЕЙСЕР ПАША

ГЛАВА 6 THE TRUTH IS OUT HERE [25]

ГЛАВА 7 СТРАДАНИЯ БИЗНЕСМЕНА ПУДРИКА

ГЛАВА 8 ПЛЕСНИТЕ ПОРТВЕШКА В ГРАНЁНЫЙ МРАК СТАКАНА…

ГЛАВА 9 ДЕЖА-ВЮ

ГЛАВА 10 ГОНКИ ПО ГОРИЗОНТАЛИ

ГЛАВА 11 ГОЛЫЙ ЗАД — ЕЖУ ОТРАДА…

ПРИКЛЮЧЕНИЕ ВТОРОЕ ОБРЕЧЕННЫЕ ЭВОЛЮЦИЕЙ,

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

ГЛАВА 1 СУРОВЫЙ БОЙ ВЕДЕТ НЕТРЕЗВАЯ ДРУЖИНА…

ГЛАВА 2 МЫ ДУБИНКАМИ И ГАЗОМ ПЕРЕСАДИМ ВСЕХ ПО «ВАЗАМ»…

ГЛАВА 3 МЫ ХОРОШИЕ РЕБЯТА, ЖАЛЬ, ПАТРОНОВ МАЛОВАТО…

ГЛАВА 4 ЛУЧШЕ ПОДЛО, ЧЕМ НИКОГДА

ГЛАВА 5 БЕРУТ ЗАВИДКИ НА ЧУЖИЕ ПОЖИТКИ

ГЛАВА 6 ТАНГО ПРОГНУВШИСЬ

ГЛАВА 7 «О, ВАСЯ РОГОВ, Я ПОСМЕЛ ТЕБЯ ЖЕЛАТЬ…»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ДИАГНОЗ — «МЕНТЯРКА»

ГЛАВА 1 НЕБО КОПТЯТ ПОЕЗДА, И ГУДЯТ ПРОВОДА, И С БЕНЗИНОМ ВОДА… [57]

ГЛАВА 2 СНОВА «ЗДОРОВО!»

ГЛАВА 3 Я ВАС ЛЮБИЛ, ДЕРЕВЬЯ ГНУЛИСЬ

ГЛАВА 4 ПУТЬ К УСПЕХУ

ГЛАВА 5 ТОЛСТЯЧОК, А ПРИЯТНО

ГЛАВА 6 БОРОТЬСЯ И ИСКАТЬ, НАЙТИ И ТУТ ЖЕ ВЫПИТЬ…

ГЛАВА 7 СЛУЖИТЬ И ЗАЩИЩАТЬ [68]

ГЛАВА 8 ГЛУХОЙ ФОРШМАК

ПРИКЛЮЧЕНИЕ ТРЕТЬЕ FUCKING ХОРОШОУ

ГЛАВА 1 ДВА КАПИТАНА

ГЛАВА 2 С УТРА ПРИНЯЛ — ВЕСЬ ДЕНЬ СВОБОДЕН

ГЛАВА 3 У МУСОРОВ ТАКАЯ ДОЛЯ — ИМ НЕ ПРОЖИТЬ БЕЗ АЛКОГОЛЯ…

ГЛАВА 4 КТО ХОДИТ В ГОСТИ К МУСОРАМ, ТОТ ВОДКУ ГЛУШИТ ПО УТРАМ…

ГЛАВА 5 СЭР ГЕЙ

ГЛАВА 6 МАЛЕНЬКИЙ МУСОР НАШЕЛ ВОДОМЕТ… БОЛЬШЕ НА МИТИНГ НИКТО НЕ ПОЙДЕТ

ГЛАВА 7 «МЫ МОГЛИ БЫ СЛУЖИТЬ В РАЗВЕДКЕ, МЫ МОГЛИ БЫ ИГРАТЬ В КИНО…» [101]

ГЛАВА 8 ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ «ЗАКАЗУХИ» или СИСЬКИ НАБОК

ЭПИЛОГ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115