Annotation

В имение «Полозовы ворота» Алю пригласил родной дед, о существовании которого молодая женщина и не подозревала. Она воспитывалась в детдоме и поэтому очень обрадовалась появлению родственника. Кстати, чрезвычайно своевременному – ей как раз необходимо спрятаться и затаиться. Однако, попав в имение, Аля понимает: что-то здесь не чисто. В этих краях существует легенда о пробуждении Василиска, который явится затем, чтобы забрать причитающееся ему. Неужели дед пригласил к себе внучку с какой-то тайной целью?..

- Татьяна Корсакова

Татьяна Корсакова

Печать Василиска

Пусть на рассвете туманно —

Знаю – желанное близко...

Видишь, как тает нежданно

Образ вдали Василиска?

Пусть всё тревожно и странно...

Пусть на рассвете туманно —

Знаю – желанное близко...

Андрей Белый

Рейсовый автобус, старенький и пыльный, сварливо дребезжащий на каждом ухабе, издал натужный стон и остановился аккурат в центре здоровенной лужи. Аля едва не застонала: отчасти из-за подкатывающей к горлу тошноты, отчасти от безысходности. Все, мосты сожжены, назад дороги нет. Дорога только вперед – в светлое будущее. А то, что будущее начинается в бурой дождевой жиже, еще не самая большая проблема, видывала она проблемы и пострашнее.

– Станция Полозовы Озера! Конечная! – сообщил водитель, маленький, вертлявый мужичок в грязной, а местами даже рваной тельняшке. – Вылазь давай, краля! Приехали! – добавил он и подмигнул Алевтине, удостоил, так сказать, высокой чести.

Аля отвечать на заигрывания не стала, вытащила из-под пассажирского сиденья дорожную сумку, одернула футболку и посторонилась, пропуская спешащую к выходу странную парочку.

Дядька средних лет с внушительным брюшком и купидоновскими кудряшками, обрамляющими блестящую от пота лысину, отдуваясь и вполголоса чертыхаясь, волок по проходу здоровенный чемодан. Чемодан сопротивлялся изо всех сил, цеплялся колесиками за ножки сидений, оставлял на грязной резине пола белые дорожки. Следом за дядькой, с видом в равной степени брезгливым и отстраненным, вышагивала мадам, одетая едва ли не по последней парижской моде. Мадам была статной, высокой, еще достаточно молодой и привлекательной. Такой бы разъезжать не в рейсовой колымаге, а на собственном «Ягуаре» или, на худой конец, «Порше». Да и в этом медвежьем углу ей делать нечего. Баден-Баден, Рим, Венеция – это да, это гармонично и вполне естественно для женщины, сошедшей с обложки модного журнала, но деревенька с романтичным названием Полозовы Озера...

– Вадик, аккуратнее, – мадам мазнула по Алиному лицу равнодушным взглядом и носком изящной туфельки отбросила со своего пути кусок надорванной и изрядно потоптанной газеты. – Я этот чемодан в Милане покупала, не вздумай его поцарапать.

Аля усмехнулась, значит, не ошиблась она насчет Баден-Бадена. Мадам – птица высокого полета, у нее чемодан небось стоит больше, чем весь этот несчастный автобус.

– Не волнуйся, дорогая, – дядька поднапрягся и вытащил-таки чемодан на середину прохода, – все будет в лучшем виде.

– В лучшем виде! – Мадам обмахнулась свежим журналом «Вог» и подняла глаза к потолку, красноречиво давая понять всем присутствующим, как ей все это провинциальное безобразие тяжело и неприятно.

В каком-то смысле Аля была с ней солидарна. Населенный пункт Полозовы Озера вызывал и в ее душе бурю протеста, но, в отличие от мадам, ей выбирать не приходилось.

– Выходим, выходим! Поторапливаемся! – прикрикнул водитель, закуривая папиросу.

От поплывшего по салону вонючего табачного дыма вернулась отступившая было тошнота. Аля торопливо достала из кармана джинсов мятный леденец, сунула его за щеку. Вот что ни говори, странный у нее организм: когда сама за рулем, то ни о какой тошноте речь не идет, но стоит только пересесть на общественный транспорт, как тут же начинает укачивать. От воспоминаний о маленькой и юркой «Мазде», брошенной на произвол судьбы посреди чистого поля, на глаза навернулись слезы. Совершенный Алей поступок был равносилен предательству, но по-другому никак. По-хорошему машинку стоило бы утопить или сжечь, чтобы окончательно замести следы, но совершить такое святотатство рука не поднялась. Предательство еще куда ни шло, но убийство...

– Что это? – От невеселых мыслей Алю отвлек возмущенный голос мадам. – Отгоните немедленно свою колымагу на нормальную дорогу, здесь же воды по колено! Вадик, не смей лезть в эту лужу! Еще, не дай бог, чемодан утопишь!

А, вот, значит, она о чем – о луже! И снова Аля была с мадам солидарна. Форменное безобразие эта лужа.

– А ты не командуй! Раскомандовалась здесь! – беззлобно огрызнулся водитель и сплюнул в открытое по случаю жары окошко. – Видишь, – он указал заскорузлым пальцем куда-то вдаль, – написано: «Остановка». Стало быть, я правильно тормознул, а останавливаться в неположенных местах мне не дозволено. Меня, между прочим, оштрафовать могут за нарушение правил дорожного движения.

– Да кто тебя, козла немытого, оштрафует?! – А мадам, оказывается, умеет и по-простецки разговаривать, на одном языке с массами. – Да в этом вашем Мухосранске про правила дорожного движения, поди, и не слыхали.

– Это у вас там Мухосранск, – обиделся за малую родину водитель, – а у нас здесь места цивилизованные, туристические.

– Откатывай свою колымагу! – мадам угрожающе взмахнула свернутым в трубочку «Вогом».

Стоящая у двери щупленькая бабулька испуганно ойкнула, перекрестилась, а потом с укором посмотрела на водителя и сказала:

– Совсем ты, Ванька, совесть потерял. Что ж ты над людями-то издеваешься? Вот я как твоей Зинке пожалуюсь, уж она тебя научит правилам дорожного движения!

Удивительное дело, но бабульку водитель послушался, в сердцах отшвырнул недокуренную папиросу и завел мотор. Правда, новое место парковки оказалось не многим лучше старого: теперь вместо лужи прямо перед открытыми дверями красовалась коровья лепешка. Привычных к подобному натурализму аборигенов лепешка не смутила, а вот мадам сельская экзотика пришлась не по нраву. Наверное, она бы продолжила пререкаться, если бы ее спутник не взмолился:

– Эллочка, солнце мое, я тебя прошу!

Эллочка картинно вздохнула, достала из ридикюля носовой платок, поднесла к носу и, зажмурившись, как перед прыжком с парашютом, переступила через лепешку. Аля спрыгнула следом, бухнула сумку на плавящийся от полуденной жары асфальт, смахнула со лба капли пота и огляделась.

Населенный пункт Полозовы Озера являл собой типичную для российской глубинки картину. Покосившиеся, вросшие в землю едва ли не по самые окна домики смотрели на окружающий мир уныло, стыдливо прикрывались кустами цветущей сирени, а кое-где угрожающе щетинились самодельными антеннами. Посреди выложенного потрескавшимися от времени бетонными плитами маленького пятачка, аккурат перед приземистым двухэтажным зданием с гордой табличкой «Сельский совет», красовался загаженный голубями бюст Владимира Ильича. Чуть правее находилось средоточие деревенской жизни – магазин. На скамеечке перед ним вели какой-то неспешный разговор местные аксакалы. У их ног деловито сновали туда-сюда рыжие в крапинку куры. Пасторальную картинку довершала точно сошедшая с экрана бричка, запряженная маленькой гнедой лошадкой. Лошадка тихо пофыркивала, мотала головой, отгоняя назойливых мух, шлепала губами и пыталась дотянуться до островка выбивающейся из-под бетона травы.

Аля с удовольствием полюбовалась бы всей этой красотой, если бы не мучивший ее вопрос. В своем последнем письме дед пообещал, что в Полозовых Озерах ее непременно встретят, но в пределах видимости не было ни одной машины. Может, встречающий опаздывает? Это ж в городе время на вес золота, а тут, у истоков, все совсем по-другому.

Аля собралась было присесть здесь же, на завалинке, когда позади что-то громыхнуло и заревело – рейсовый автобус тронулся в обратный путь. Все, теперь мосты точно сожжены, больше на сегодня в райцентр рейсов не будет, Аля специально уточняла на автовокзале, и если за ней так никто и не приедет, то придется как-то выживать до следующего вечера.

Ну и пусть! Ей не привыкать выживать в условиях, близких к экстремальным. Не это страшно. Страшно, что, если единственная ниточка, дававшая ей надежду на будущее, вдруг сейчас оборвется, на собственной непутевой жизни можно ставить крест, потому что бежать ей больше некуда, да и сил больше никаких нет бегать.

– Доброго здоровьечка! – кто-то бесцеремонно дернул Алю за рукав. – Это ж вы Алевтина?

Встречающий! Ну слава богу! Аля обернулась, да так и застыла с открытым ртом. Встречающий, если, конечно, это он, оказался персонажем до крайности колоритным. Высокий, худой, нескладный, с лицом, по которому определить возраст не представлялось никакой возможности, он смотрел на Алю ясными васильковыми глазами и безмятежно улыбался. Так улыбаться могут только дети и... душевнобольные. Догадку о психическом нездоровье незнакомца подтверждала и его более чем странная экипировка: галифе с красными лампасами, криво подпоясанная армейским ремнем ветхая гимнастерка и лихо сдвинутая на макушку фуражка. В руках он держал тоже что-то милитаристское: не то патронташ, не то планшетную сумку, Аля в таких вещах была несведуща, поэтому с ходу определить сущность данного предмета затруднялась.

– Я говорю, здрасти вам! – мужчинка улыбнулся и взял под козырек. – Я говорю, вы Алевтина? – Он подался вперед, внимательно всмотрелся в Алино лицо.

– Я, – она на всякий случай отступила на шаг. Мало ли что у этого ненормального окажется в торбе.

– Очень приятно! А я товарищ Федор! – мужчинка протянул ей руку.

Ладонь была мозолистой и не слишком чистой, поэтому пожала ее Аля с опаской и едва удержалась от того, чтобы вытереть руку о джинсы.

– Федор?

– Не Федор, а товарищ Федор, – мягко поправил ее собеседник и полез в свой патронташ. – Вот тут у меня и документик имеется. Полюбопытствуйте!

Документиком оказалась узкая книжица с тисненной золотом надписью «Удостоверение», на развороте которой была наклеена распечатанная на принтере фотография штурмбаннфюрера Штирлица и неловким детским почерком выведено: «Таварищ Федор. Дварецкий из Полозовых ворот». Значит, вот какой у деда помощник – таварищ Федор, дварецкий... Аля вздохнула, вернула документик владельцу и спросила с надеждой:

– А Игнат Петрович случайно не приехал?

– Не, – товарищ Федор покачал головой, – хозяин из поместья выезжать не любит. По надобностям в деревню меня или Марью Карповну посылает. Вот и сейчас велел вас встретить. Поехали, что ли?

– На чем? – Алевтина отступила еще на шаг. Еще не хватало, чтобы этот полоумный сел за руль.

– Так на Звездочке! – товарищ Федор мотнул головой в сторону припаркованной у магазина брички. – Я всюду на Звездочке ездию. Она очень умная, все-все понимает.

Не успела Аля опомниться, как он сунул пальцы в рот и округу огласил залихватский разбойничий свист.

– Федька, вот скаженный! – давешняя бабулька снова перекрестилась и погрозила Алиному провожатому кулаком: – Ты что хулиганишь?! Гляди, курей мне всех распугал, ирод!

Товарищ Федор на бабулькину гневную отповедь никак не отреагировал. Наверное, потому, что все его внимание было занято умной и все понимающей лошадкой Звездочкой, которая притрусила к нему резвой рысью и сейчас ласково терлась башкой о патронташ.

– Сладости любит до зарезу, – товарищ Федор потрепал лошадку за ухом, а потом с надеждой посмотрел на Алю: – У вас сладостей нету?

– Только мятные леденцы, – сказала она растерянно. – Пойдет?

Товарищ Федор кивнул так энергично, что фуражка едва не слетела на землю:

– Давайте леденцы! Конфеты Звездочка особенно уважает.

Конфет набралось аж четыре штуки. Аля сняла с них обертки, выложила на ладонь и с опаской протянула лошадке. Та покосилась на нее черным с поволокой глазом, а потом бархатными, чуть влажным губами деликатно смахнула с ладони угощение.

– Все, теперь она ваша навеки, – радостно сообщил товарищ Федор. – Теперь вы на ней тоже можете ездить, где захотите.

– Так, может, давай уже поедем? – предложила Аля, косясь на дореволюционную бричку.

– Так поедем! Конечно, поедем! – товарищ Федор чмокнул Звездочку в лоб, проворно вскарабкался на козлы, протянул Але руку: – Давайте, хозяйка, залазьте!

Хозяйка... Какая ж она хозяйка? Она так, не пойми кто: не то хозяйская гостья, не то хозяйская родственница. Слишком уж все неожиданно и запутанно.

Аля забралась в бричку, пристроила сумку под обтянутой зеленым сукном лавкой, обеими руками вцепилась в борта повозки. Еще ни разу в жизни ей не доводилось ездить на таком экзотическом виде транспорта. Может, зря она скормила все леденцы Звездочке? Вдруг, не ровен час, укачает.

Опасения ее оказались напрасными. Ехать в бричке было комфортно и даже приятно, намного приятнее, чем в воняющем махоркой и бензином рейсовом автобусе. И даже мерное бубнение товарища Федора совсем не раздражало. Аля присмотрелась повнимательнее и вдруг поняла, что товарищ Федор еще совсем молодой, может, даже моложе ее. Просто из-за нечесанности да неухоженности кажется гораздо старше своих лет. А может, и болезнь как-то сказывается.

* * *

Бричка тихо-мирно катилась по проселку, а Аля, успевшая рассмотреть спутника в малейших деталях, переключилась на окружающий ландшафт. Пейзаж разнообразием не поражал, но выглядел весьма мило: заливной луг с одной стороны и редкий березовый лесок с другой. Сначала лес был просто лесом, но чем дальше они отъезжали от Полозовых озер, тем больше и больше местность оправдывала свое название. Все чаще и чаще между деревьями поблескивала вода, а зелень, и без того буйная, сделалась еще пышнее.

Аля свесилась с брички, сорвала сочную травинку и спросила:

– Это что, болото или озеро?

Товарищ Федор посмотрел в ту сторону, куда она указывала, и, пожав плечами, сказал:

– Так и то, и другое. Тут же места такие... мокрые, кругом вода. Есть озера, есть болота, а есть даже топи. Тут чужих знаете сколько попропадало? Только на моей памяти человек тридцать. Как ушли на озера, так и сгинули.

– А местные не пропадают?

– Так а чего ж местным-то пропадать? – удивился товарищ Федор. – Местные здесь все хорошо знают. Знают, куда соваться нельзя.

– А куда соваться нельзя? – Аля всмотрелась в мелькающую за деревьями воду. Вода была черной и лишь кое-где отсвечивала серебром.

– Дык много куда. – Чувствовалось, что товарищу Федору разговор то ли неприятен, то ли неинтересен. Он помолчал, легонько стегнул Звездочку ивовым прутиком и заговорил: – На Настасьину топь соваться нельзя, еще на Мертвое озеро.

Настасьина топь, Мертвое озеро – названия-то какие, аж мурашки по коже. Аля невольно поежилась.

– Эй, – она осторожно тронула паренька за рукав, – а что это за Настасьина топь такая?

– Да так, – товарищ Федор неопределенно взмахнул прутиком, – место одно нехорошее. С виду лужайка, а как ступишь на такую лужайку, так тебе и конец.

– Почему конец?

– Потому что не лужайка это, а трясина. И глазом моргнуть не успеешь, как засосет.

– А почему она Настасьина?

– Потому что в ней Настасья, дочка тутошнего помещика, утопла. Говорили, что батька хотел ее силой замуж выдать, уже вез к жениху на смотрины, а она возьми да и убеги, – товарищ Федор нахмурился. – Ну, батька, ясное дело, за ней вдогонку бросился и уже почти догнал, да только Настасья в трясину угодила, прямо у него на глазах.

– И что? – шепотом спросила Аля.

– А ничего, батька ей условие поставил: или она его воле подчинится и замуж выйдет за нелюбимого, или потонет в трясине.

– А она?

– А она отказалась, смерть мученическую приняла, прямо на глазах у родного отца, а напоследок успела ему шепнуть кое-что.

– Что шепнуть? – Аля аж травинку выронила от напряжения. Интересно же, чем дело кончилось.

– Шепнуть? – товарищ Федор посмотрел на нее своими васильковыми глазами. Смотрел долго-долго, Але аж не по себе стало от этого его странного взгляда, захотелось спрыгнуть с брички и бежать со всех ног. Да хоть на ту же Настасьину топь, лишь бы подальше от этого ненормального. – Так никто ж не знает, что она бате своему шепнула, – товарищ Федор улыбнулся, – они ж на болоте одни были.

Аля шумно выдохнула. Вот тебе и сказочке конец, а кто слушал – молодец. И в чем мораль этой страшилки, если неясно, чем дело кончилось?

– Только вот... – товарищ Федор почесал за ухом черенком прутика, – только с тех пор, как Настасья потонула, род Бежицких оскудел и чуть не перевелся, а на топи с тех пор в полнолуние начал Настасьин призрак являться, женихов на дно болотное утаскивать.

Про призрак несчастной Настасьи Аля пропустила мимо ушей, гораздо более интересной ей показалась другая информация – о роде Бежицких. Фамилия ее новообретенного деда была Бежицкий. Это что же значит? Значит, он потомок того самого жестокосердного батьки, утопившего в болоте своенравную дочку? И она, Аля, стало быть, тоже в некотором роде потомок? Хорошая же у нее родословная, ничего не скажешь...

Несколько минут ехали молча. Звездочка тихо всхрапывала, в ветвях деревьев щебетали невидимые пичужки, в высокой, по пояс, траве стрекотали кузнечики, а товарищ Федор на удивление чистым и звонким голосом затянул какую-то лиричную песню о безответной любви. Аля дослушала песню до конца и, лишь когда в подрагивающем от жары воздухе истаяла последняя нота, спросила:

– А что насчет Мертвого озера? Почему оно мертвое?

– Озеро? – товарищ Федор поправил ремень. – Так потому мертвое, что не водится в нем ничего.

– Совсем-совсем ничего?

– Совсем-совсем. Ни рыба, ни даже лягушки.

– А почему?

– Потому что вода в нем мертвая, как же непонятно?! – удивился товарищ Федор.

Да уж, чего тут непонятного?! Озеро мертвое, потому что не водится в нем ничего. А не водится ничего, потому что вода мертвая. Жаль только, что это ровным счетом ничего не объясняет. Ладно, может, кто-нибудь более сведущий в этих вопросах растолкует ситуацию. Может, даже дед.

– И где они? – спросила она напоследок.

– Кто – они?

– Ну, топь эта и озеро Мертвое. Далеко отсюда?

– Недалеко, – товарищ Федор надвинул фуражку на самые глаза. – Топь вот уже начинается, – он махнул рукой влево от дороги.

Аля присмотрелась: лужайка как лужайка, деревца даже имеются, а воды никакой не видно. Точно, что ли, топь?

– А озеро?

– А озеро сейчас сами увидите, скоро уже.

Точно в подтверждение его слов, проселок резко свернул вправо, нырнул в густую тень от кряжистых вековых лип. Сразу стало прохладнее, потянуло свежестью, запахло водой. Обычно так пахнет у реки, но тут не река, тут озеро, да еще и мертвое.

– Вот и поместье! – сообщил товарищ Федор и на радостях подбросил в воздух фуражку.

Фуражка закончила свой полет бесславно – повисла на липовой ветке, но товарищ Федор не расстроился, хитро посмотрел на Алю, попросил:

– Хозяйка, там у вас под лавкой палочка. Вы б мне ее подали, а?

Палочка оказалась алюминиевой трубкой, складывающейся наподобие телескопической антенны.

– Это? – Аля протянула товарищу Федору трубку.

– Она самая! – он ухватился за толстый конец трубки и ловко – чувствовалось, что манипуляция производится не в первый раз, – смахнул на землю головной убор.

Из-за хлопот с фуражкой сам дом Аля заметила не сразу, а как увидела, не поверила своим глазам. Честно говоря, когда товарищ Федор называл дом поместьем, да еще и именовал его гордо и весомо «Полозовы ворота», она представляла себе что-то достаточно внушительное, возможно даже двухэтажное, но действительность превзошла самые смелые ожидания. Дом и в самом деле оказался поместьем, причем поместьем огромным, с двумя этажами, массивными колоннами и раскинувшимися по бокам от центрального входа боковыми крыльями. Стены первого, а кое-где и второго этажей обвивал дикий виноград, из-за этого дом был похож на средневековый европейский замок. В общем, увиденное производило очень сильное впечатление.

Звездочка радостно всхрапнула, ускорила шаг и весело зацокала копытами по мощенной красными камнями подъездной аллее.

– Уже скоро! – товарищ Федор приосанился, поправил ремень. – Красиво тут у нас, правда?

– Красиво, – Аля рассеянно кивнула.

Стоило бы как-то развить мысль, похвалить архитектуру и красоты здешней природы, но внимание девушки привлек расположенный напротив парадного входа фонтан. Наверное, в стародавние времена он являл собой внушительное зрелище, сейчас же судить о былом великолепии можно было лишь по полуразрушенной скульптурной композиции, производящей на неподготовленного зрителя жуткое впечатление. Обнаженная девушка билась в объятиях гигантского змея. Раздвоенный язык твари петлей захлестывался на тонкой девичьей шее, а длинный черный хвост обвивал щиколотки. Из-за временных катаклизмов, а может, и из-за происков вандалов у девушки практически не осталось лица, а правая рука была отломана по локоть. Зато чудище сохранилось намного лучше: чешуя на черных мраморных боках лоснилась, а увенчанный острым шипом кончик хвоста, казалось, нетерпеливо подрагивал.

– Что это? – ежась от отвращения, Аля кивнула на фонтан.

– Это еще от прежних хозяев осталось, – товарищ Федор взглянул на фонтан лишь мельком и тут же отвернулся. – Это статуя, – добавил, немного помолчав.

– А что за зверь такой? – смотреть на чудище не хотелось не только ей, но и Звездочке. Лошадка огибала фонтан по большой дуге и, как показалось Але, нервно прядала ушами.

– Это не зверь, это Василиск, – товарищ Федор натянул поводья, притормаживая Звездочку аккурат перед разверстой каменной пастью, – полоз по-нашенскому.

Полоз, значит? Вот откуда все эти диковинные названия: Полозовы озера, Полозовы ворота. Все из-за этой хвостатой твари, оккупировавшей подступы к дому. И куда только хозяева смотрят? Будь Алина воля, она бы этот «шедевр» сровняла с землей, чтобы даже следов не осталось. Зачем же жуть такую во дворе держать?

Звездочка испуганно покосилась на Василиска и потрусила к дому, но, даже когда фонтан остался позади, Аля не смогла вздохнуть с облегчением – спину сверлил недобрый взгляд каменной твари.

Вблизи дом уже не казался таким величественным и монументальным. Скорее наоборот: мраморные ступени парадного входа раскрошились, дикий виноград маскировал пожелтевшую и местами облупившуюся краску, оконные рамы просели и покосились, а лак на огромных дубовых дверях почернел от времени. Новыми и ухоженными казались лишь начищенные до блеска медные дверные ручки в виде змеиных голов. Вообще, как успела заметить Аля, у здешних хозяев всякие ползучие гады находились в особой чести. Вон и на стенах барельефы со змеями и прочей земноводной нечистью, словно ничего краше придумать нельзя.

– Вот мы и дома! – товарищ Федор соскочил с брички. – Хозяин, наверное, уже заждался. Еще ругаться станет, что я вас долго вез, – он просительно посмотрел на Алю, робко улыбнулся. – Вы бы ему сказали, что автобус опоздал. Вам он поверит.

– Скажу, не волнуйся, – Аля кивнула.

Товарищ Федор обрадовался, притопнул ногой в кирзовом армейском сапоге, крутнулся вокруг своей оси – сущий ребенок, честное слово.

– А что, хозяин очень строгий? – спросила Аля, выбираясь из брички.

Интересно же, какой прием ее ждет в этом странном доме. Из переписки многого о человеке не узнаешь, а дед и в письмах был немногословен, о себе практически ничего не рассказывал, все больше расспрашивал об Алином житье-бытье. А самой вопросы задавать было как-то неловко, да и недосуг – слишком все неожиданно случилось, слишком быстро завертелось.

– Строгий, – товарищ Федор насупился, шмыгнул носом, но тут же расплылся в улыбке и добавил: – Только лучшего хозяина мне все равно не сыскать. Он меня дебилом никогда не называет и на Двадцать третье февраля завсегда подарки дарит. Вот портупею видите? – парнишка поправил ремень. – Это все он, хозяин, мне подарил. А на Новый год обещал настоящий «наган», как в музее в райцентре.

– Зачем же тебе «наган»? – улыбнулась Аля.

– Так это... чтобы защищаться.

– От кого?

– От него, – товарищ Федор торопливо оглянулся по сторонам и перешел на заговорщицкий шепот: – В деревне говорят, он снова проснулся, говорят, тетки Авдотьи корову сожрал с потрохами.

– Кто – он? – несмотря на полуденную жару, по спине пробежал холодок.

– Так полоз! Ну тот, который Василиск, – парнишка махнул рукой в сторону фонтана. – Он проснулся и голодный.

– Этот, что ли, Василиск? – Аля тоже посмотрела на фонтан. – Товарищ Федор, он же не настоящий, сам же говорил – скульптура.

– Эх, хозяйка, – товарищ Федор посмотрел на нее с укором. – Я ж не совсем дурачок, понимаю, где скульптура, а где живой Василиск. Я о настоящем, том, что в озере живет.

– В каком озере? – холод добрался до позвоночника, впился ледяной спицей – ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Говорят, следы его видели у Русалочьего озера и на Настасьиной топи, но вообще-то Василиск в нашем озере живет, в Мертвом.

– А как же он тогда в Русалочье озеро попал? – Все-таки красивые в здешних местах названия, поэтичные. И фольклор, по всему видать, богатый...

Товарищ Федор помолчал, собираясь с мыслями, а потом сказал:

– Тут все озера между собой соединяются подземными ходами, а Русалочье с нашим так особливо. В позапрошлом годе Сидор Петрович на том берегу русалку видал, а всем известно, что русалки только в одном озере водятся, потому оно и Русалочье. А в наше заплывают по подземным ходам только в определенные дни.

– Зачем?

– Так Василиску колыбельную спеть, – товарищ Федор посмотрел на Алю так, точно она задала до крайности глупый вопрос. – Если бы русалки ему колыбельные не пели, он бы намного чаще просыпался.

– И зачем он просыпается? – Ну до чего ж интересные истории! Вот, наверное, фольклористам здесь раздолье.

– Просыпается? – взгляд товарища Федора сделался отсутствующим, как тогда, когда речь зашла о судьбе несчастной Настасьи. – Он просыпается, потому что...

– ...Федор, немедленно прекрати!

От резкого оклика Аля вздрогнула, торопливо обернулась. За разговорами о Василиске и русалках она и не заметила, что парадная дверь дома распахнута настежь, а на дорожке всего в нескольких метрах от нее стоит статная седовласая женщина. Она бросила хмурый взгляд на товарища Федора и тут же приветливо улыбнулась Але. В строгом брючном костюме, с тщательно уложенными волосами и неброским маникюром, выглядела она в равной степени стильно и странно для этого богом забытого места, где самым оптимальным транспортным средством является лошадка Звездочка, а легенды об озерных тварях звучат так реалистично, что в них невольно хочется верить.

– Ну наконец-то, Алевтина! – она шагнула навстречу Але. – Мы с Игнатом Петровичем уже волноваться начали, думали, не дай бог, что-то случилось, а вас, оказывается, Федор сказками о Василиске потчует, вместо того чтобы в дом вести.

От этих слов товарищ Федор испуганно втянул голову в плечи, умоляюще посмотрел на Алю.

– Автобус опоздал, – вспомнила она о данном обещании. – А о здешних чудах-юдах я сама его расспрашивала. Очень все это интересно.

– Интересно, – женщина кивнула, – но о местных фольклорных достопримечательностях можно поговорить и в более комфортных условиях. – Она на секунду замолчала, а потом продолжила уже совсем другим, полуофициальным тоном: – Алевтина, прошу меня извинить, из-за всех этих волнений я совсем забыла представиться. Знаменская Елена Александровна, секретарь вашего деда и по совместительству экономка. Ну, добро пожаловать в Полозовы ворота! – она раскинула руки, точно собиралась заключить Алю в объятия, но ограничилась лишь рукопожатием.

Ладонь у Елены Александровны была узкой и прохладной, на среднем пальце Аля успела заметить золотое колечко в виде змейки. И тут змеи...

– Ну что же мы стоим?! – женщина всплеснула руками. – Федор, бери вещи, неси в дом! – скомандовала она.

– Так Звездочку ж надо в конюшню, – попытался было возразить тот, но под строгим взглядом управляющей замолчал, покорно подхватил с земли Алину сумку и побрел к дому.

– Непослушный, – Елена Александровна проводила товарища Федора взглядом, – никогда не делает то, о чем его просят, всегда надо повторять по нескольку раз. И фантазер. Я вижу, уже успел напугать вас своими россказнями о болотном змее? – она перевела взгляд на Алю.

– Да я как-то не очень испугалась, – Аля улыбнулась. – Наоборот, столько всего интересного. Русалки, Василиск...

– Было бы интересно, если бы он не рассказывал все эти побасенки по сто раз на дню, – Елена Александровна раздраженно махнула рукой. – Причем, заметьте, события минувших лет в его интерпретации всякий раз приобретают новое звучание. Про Настасью-утопленницу он вам уже успел поведать?

– Успел, – Аля кивнула.

– Ну, значит, теперь вы знакомы со всеми представителями здешнего потустороннего мира, осталось только повстречаться с ними лично. – Елена Александровна улыбнулась какой-то странной, ускользающей улыбкой.

– В каком смысле – повстречаться лично? – спросила Аля, глядя поверх плеча управляющей на распахнутые парадные двери, где в густой темноте мелькнула и исчезла полупрозрачная белая фигура.

– Да глупости все это, Алевтина! – Улыбка управляющей сделалась холодной и напряженной. – Просто согласно легенде призрак Настасьи-утопленницы до сих пор обитает в Полозовых воротах.

Вот те раз! Только призрака ей для полного счастья не хватало. И за дверью что-то мельтешит непонятное, на человека не слишком-то и похожее.

– Так Настасья же, кажется, на топи появляется. – На память пришел рассказ товарища Федора.

– На топи она появляется в полнолуние, а в остальное время живет в поместье, – Елена Александровна продолжала улыбаться, но глаза и голос ее при этом оставались совершенно серьезными. – Но вы, Алевтина, не бойтесь. Настасья – это, можно сказать, фамильное привидение, домочадцев и прислугу оно не трогает.

– И вы ее видели? – Аля опять почувствовала тот самый неприятный холодок. – Эту Настасью-утопленницу?

Вместо ответа Елена Александровна рассмеялась. Смех у нее был звонкий, девичий, никак не вяжущийся с морщинистым лицом и совершенно седыми волосами.

– Да бог с вами, Алевтина! – сказала она, отсмеявшись. – Неужели вы поверили во все эти сказки?! Нет никаких призраков!

Значит, все-таки призраков нет! Позвоночник, который уже почти заледенел, начал медленно оттаивать. Это хорошо, что нет, потому что жить под одной крышей с привидением как-то не очень хочется. Да еще на берегу Мертвого озера, в котором водятся русалки и мифический змей. А фигура в белом ей скорее всего примерещилась. Устала Аля с дороги, растерялась. И рассказы товарища Федора сделали свое черное дело, заставили поверить во всякую чертовщину.

– Алевтина, – на плечо легла прохладная ладонь, кожу царапнуло чем-то острым, наверное, хвостом золотой змейки, – послушайтесь доброго совета: с чем бы странным вам ни довелось столкнуться, знайте – все это имеет логическое объяснение и пугаться не стоит. Просто места здесь особенные, древние. Я бы даже сказала, дремучие. Вот и родятся легенды про всякую нечисть. А все оттого, что развлечений у народа никаких нет. Был когда-то клуб, в котором крутили привезенные из райцентра фильмы. Какая-никакая, а пища для ума. Но его закрыли, потому что заведующий клубом в одном из здешних озер утонул...

Аля тяжело вздохнула – еще один утопленник...

– Нет, на сей раз никакой мистики. – Елена Александровна легонько подтолкнула ее в направлении дверей. – Просто завклубом выпить любил, отправился пьяный на рыбалку – вот вам и закономерный исход. А второго такого интеллигентного и образованного, – в голосе управляющей послышался сарказм, – в Полозовых озерах не нашлось, вот клуб и закрыли.

– Так, может, не стоило закрывать? – спросила Аля. – Пусть бы люди общались.

– Господи, девочка моя, какая же вы еще наивная! – Елена Александровна остановилась напротив распахнутой двери. – Сразу видно, что о сельской жизни вы знаете исключительно понаслышке. Люди и общались первое время. Только общение здесь несколько специфическое: выпить по литру самогона и начать бить друг другу, пардон, морды. Вот после одного такого мордобоя клуб и сгорел. То ли кто-то сигарету непотушенную оставил, то ли специально поджег. Разбираться не стали, новый клуб строить тоже. Ну, уболтала я вас, Алевтина, – узкая ладонь управляющей легла на дверную ручку в виде змеиной морды, перламутровый лак хищно сверкнул на солнце. – Игнат Петрович заждался уже, а я тут прямо как Федор...

* * *

Изнутри дом был такой же огромный, величественный и... заброшенный, как снаружи. Чтобы заниматься столь хлопотным хозяйством, как старинный особняк, нужны немалые средства, а еще силы и желание. Чего-то из вышеперечисленного у Алевтининого деда определенно не хватало, потому что дорогой паркетный пол с затейливым рисунком жалобно поскрипывал под ногами и нуждался в серьезной реставрации, тяжелые бархатные портьеры на высоких окнах выцвели и утратили первоначальный изумрудно-зеленый оттенок, а мебель была хоть и антикварной, но явно ветхой, требующей внимания и пристальной заботы профессионального реставратора. Дом, подобно стареющей кокетке, кутался в пахнущие нафталином и давно вышедшие из моды наряды, прикрывал морщинистое лицо веером из облезлых перьев, но медленно и неуклонно умирал.

Сердце защемило от странного, незнакомого чувства уже виденного. Дом казался Але не просто абстрактным человеческим жилищем, а чем-то с давних лет знакомым, проникшим в сердце и душу, вызывающим едва уловимую, на самой границе восприятия тоску. Она шла вслед за Еленой Александровной и боролась с острым желанием поправить на венском столике кружевную салфетку, выбросить из старинной китайской вазы букет давно мертвых роз и заменить его на живые луговые цветы, а еще устроить в доме генеральную уборку: выстирать шторы, выбить траченные молью шелковые ковры, вымыть окна, начистить до зеркального блеска полы. Странное желание, особенно в отношении дома, который она видит первый раз в жизни, но поделать с ним ничего невозможно. Такое чувство, что это у нее в крови, это сильнее ее.

Чтобы хоть как-то бороться с неожиданным душевным порывом, Аля решила абстрагироваться, не смотреть по сторонам, а лишь вслушиваться в разносящееся по всему дому эхо их с Еленой Александровной торопливых шагов.

Эхо оборвалось у закрытой двери. Дверь была огромной, почти такой же большой, как парадная, с ручкой в виде змеиной головы, с искусно вырезанными, обвивающими дверной косяк ползучими тварями.

– Пришли, – шепотом сказала экономка, отступила на шаг и ободряюще улыбнулась Але, – он ждет вас.

– А вы? – Оказаться один на один с незнакомым мужчиной, считающим ее своей внучкой, было неловко и даже немного страшно.

Елена Александровна отрицательно покачала головой.

– Алевтина, я получила четкие указания. Хозяин хочет поговорить с вами наедине, – она решительно постучалась в дверь и, не дожидаясь ответа, нажала на ручку.

Несмотря на массивность и основательность, дверь отворилась совершенно бесшумно. За дверью было темно и тихо. Может, деда нет на месте? Аля вопросительно посмотрела на экономку.

– Он там, – сказала та шепотом и ободряюще улыбнулась, – просто не выносит яркого света. Неизлечимая болезнь сетчатки. Идите же, не заставляйте его ждать.

Переступить порог дедова кабинета оказалось не так-то просто. Але пришлось сделать над собой усилие, чтобы отважиться нырнуть в это царство сумрака. Понадобилось время, чтобы глаза сумели приспособиться к смене освещения. Она застыла в дверях, крепко зажмурилась, прогоняя яркие радужные круги.

– А ты именно такая, какой я тебя себе и представлял, – голос был тихий, с присвистом, не разберешь, мужской или женский.

Аля открыла глаза, моргнула. Темнота больше не казалась кромешной, теперь она была наполнена тенями и звуками. Тиканье часов, мерное жужжание системника – привычные и абсолютно нестрашные в обычной жизни звуки, здесь, в этом отрезанном от внешнего мира кабинете, казались тревожными и пугающими. А сам кабинет казался призрачным и нереальным. Наверное, из-за наглухо зашторенных окон, беспощадно отсекающих яркий солнечный свет и впускающих внутрь лишь скудный фосфоресцирующий полумрак. В призрачном кабинете за призрачным столом спиной к окну сидел призрачный мужчина – ее дед. Лицо мужчины Аля не могла рассмотреть, как ни старалась – белая маска, без мимики, без эмоций. Зато она сумела разглядеть кое-какие детали одежды. Дед был одет как старосельский помещик: из-под расшитого золотом домашнего халата выглядывало белое кружево сорочки, на тонком запястье поблескивали наручные часы.

– Добрый день, Игнат Петрович, – Аля едва удержалась от того, чтобы не сказать «добрый вечер» – к полуденным беседам здешняя сумрачная обстановка никак не располагала.

– Добрый, – рука, обрамленная пеной из кружев, взлетела над столом, и освещение сразу же изменилось, сделалось чуть более ярким, чуть менее жутким. Скорее всего, дед просто развернул монитор компьютера таким образом, чтобы свет от экрана падал ему на лицо, но Але эта обычная манипуляция показалась странной, если не сказать – мистической. Скорее всего оттого, что лицо деда по-прежнему осталось неподвижной маской. – Можешь называть меня просто дедом, ни к чему этот официоз, – в свистящем голосе послышалось подобие улыбки. От сердца сразу отлегло, и дышать стало легче. – Рад, что ты согласилась принять мое приглашение. Очень рад...

Дед не сделал попытки встать из-за стола, не предложил Але присесть, поэтому она так и осталась стоять в дверях, не решаясь сделать даже шаг. Было в этом человеке без лица, ее деде, что-то странное, гипнотизирующее. И в голосе, и в движениях. Что-то такое, что на мгновение заставило Алю пожалеть о принятом решении. К счастью, сожаление длилось недолго, на память тут же пришло воспоминание о куда более серьезных неприятностях, от которых избавило ее дедово приглашение.

– Не стой в пороге, девочка, – дед словно прочел Алины мысли, махнул рукой в сторону высокого вольтеровского кресла, – проходи, присаживайся. Извини, что не проявляю приличествующего случаю гостеприимства. С некоторых пор я не особо мобилен. С помощью вот этого, – в сумраке кабинета что-то глухо стукнуло, и Аля увидела, что вторая дедова рука покоится не на столешнице, а на набалдашнике трости, – я могу худо-бедно передвигаться, но особого удовольствия мне эти передвижения, увы, больше не доставляют. Проходи же!

Кресло оказалось не слишком удобным, с высокой, прямой спинкой и с твердыми резными подлокотниками. Аля готова была поспорить на что угодно, что на подлокотниках вырезаны все те же змеи – излюбленные здешними обитателями твари. От этих мыслей кожу на ладонях неприятно закололо, захотелось немедленно убрать руки с подлокотников. Аля не стала бороться с возникшим порывом, сложила руки на коленях.

– Как добралась? – спросил дед, но по голосу чувствовалось, что все эти светские церемонии тяготят его до крайности.

– Спасибо, хорошо, – Аля поерзала в неудобном кресле, украдкой вытерла взмокшие ладони о джинсы.

– Я очень сожалею, что тебе пришлось добираться до Полозовых ворот своим ходом. К несчастью, мой автомобиль сломался накануне. Надеюсь, поездка на Звездочке тебя не слишком утомила?

– Что вы! – вспомнив ласковую Звездочкину морду, Аля улыбнулась. – Очень славная лошадка, мне было даже интересно. И товарищ Федор тоже хороший провожатый, – добавила она совершенно искренне.

– Федор, – голос деда смягчился, – славный мальчик, добрый и по-своему несчастный. Алевтина, будь к нему снисходительна. Поверь мне, он заслуживает самых теплых слов.

– Заслуживает, – тут Аля с дедом была полностью согласна.

– У нас здесь места глухие, новые люди появляются крайне редко, поэтому волей-неволей начинаешь ценить каждого собеседника. Федор уже успел рассказать тебе все местные сказки?

– Не знаю, все ли, но кое-что рассказал.

– Он очень необычный мальчик. В самых заурядных вещах ему видятся чудеса. Понимаешь, у людей, в некотором смысле ущербных, довольно часто открывается третий глаз, они могут видеть и чувствовать то, что остальным, простым смертным, видеть и чувствовать не дано.

Аля поежилась. Сейчас дед скажет, что товарищ Федор в самом деле видел Настасью-утопленницу, а болотный змей каждое утро плещется у берегов Мертвого озера. Кстати, на озере-то она еще не была. Из-за всех этих историй с русалками и василисками даже посмотреть в его сторону не удосужилась.

– Но я сейчас не о третьем глазе, – дед издал странный звук, не то закашлялся, не то засмеялся, а потом продолжил: – Я о том, что Федор, несмотря на свои двадцать пять, еще сущий ребенок. Здешние летописи он с малых лет читает вместо сказок, вот и придумывает себе всякие небылицы. Это я к чему, Алевтина, – он помолчал, побарабанил пальцами по набалдашнику трости, а потом опять заговорил: – Это я к тому, чтобы ты ясно понимала, что не всему сказанному Федором можно верить. А точнее, ко всему, что касается здешних преданий, лучше относиться как к фольклору и излишнего значения не придавать. Поверь мне, это будет самым правильным решением, самым разумным. Потому что если верить, что Василиск существует на самом деле, то может случиться так, что вера сотворит чудо и на твоем пути встретится тот самый... тот, в кого ты по неосторожности поверила.

Вольтеровское кресло вдруг сделалось жутко неудобным, а воздух в кабинете стал вязким и мертвым. Аля постаралась расслабиться, судорожно вздохнула. Да что же это такое?! Сначала товарищ Федор, потом Елена Александровна, теперь вот дед. Все, кроме товарища Федора, пытаются заверить ее, что Василиска не существует, но в их странной настойчивости есть что-то подозрительное. Ну ведь глупо же, в самом деле, верить в привидения и реликтовых тварей! Современному, адекватному человеку и так ясно, что все эти чудеса из разряда устного народного творчества и интерес могут представлять исключительно для узкоспециализированных на подобных историях товарищей.

– Напугали мы тебя, девочка? – в голосе деда послышалась забота, и от сердца тут же отлегло. – Не бойся, Алевтина. Все не так страшно, как кажется на первый взгляд. Места здесь просто прекрасные, для отдыха и душевного покоя подходящие как нельзя лучше. Да и мы с Еленой Александровной будем не единственными твоими собеседниками. Есть в Полозовых воротах люди более привлекательные и интересные, чем беспомощный старик и выжившая из ума экономка.

Алю так поразили эти его слова о беспомощном старике и выжившей из ума экономке, что она совсем забыла уточнить, о каких таких интересных людях идет речь. Но мысль о том, что не придется коротать долгие вечера исключительно в обществе деда и Елены Александровны, показалась ей очень даже привлекательной.

– Утомил я тебя, девочка, своими россказнями. – Дед не спрашивал, а констатировал факт, так что заверять его в обратном Аля не решилась. – Да и сам я немного подустал. Не каждый день доводится повстречаться с единственной внучкой. Грешным делом думал, что и не доведется свидеться, а вот оно как – свиделись. Ты иди, Алевтина, отдохни с дороги. Может, кушать хочешь, так попроси Елену Александровну, пусть отведет тебя на кухню. Там, кажется, с утра пирожки с мясом оставались, перекусишь перед ужином. А к ужину, будь любезна, спустись в каминный зал. Посидим по-родственному, поговорим. Познакомлю тебя с остальными обитателями Полозовых ворот, введу, так сказать, в здешнее светское общество. Иди, внучка, иди, – дед устало махнул рукой.

– Рада была встретиться, – Аля встала.

– И я рад. – Голос деда сделался едва слышным, и свистящих ноток в нем добавилось.

Аля выскользнула за дверь, прижалась спиной к стене, глубоко и шумно вдохнула.

– Закончилась аудиенция?

От неожиданности она вздрогнула, посмотрела на Елену Александровну с нескрываемым раздражением. Ну что же это за мода такая – подкрадываться?! Так же и заикой недолго остаться, особенно после всего, что довелось услышать накануне.

– Закончилась, – сказала она не слишком приветливо и тут же устыдилась своего поведения, потому что экономка смотрела на нее участливо, если не сказать – сочувственно.

– Игнат Петрович сегодня в добром расположении духа. – Женщина если и заметила Алино раздражение, то виду не подала. – Долго он вас ждал, Алевтина. Всех нас просто извел своим ожиданием. Все боялся, что вы откажетесь от его предложения, не рискнете ехать в такую глушь.

Аля мысленно усмехнулась. Именно то, что дедов дом расположен в такой глуши, и послужило решающим фактором в принятии решения. Ей требовалось именно такое место: тихое, уединенное, где легко затеряться и спрятаться.

– Ну, я же все-таки приехала, – она смущенно улыбнулась, точно была виновата в том, что из-за нее дед изводил домочадцев. Кстати, о домочадцах... – Елена Александровна, а что, в доме есть еще жильцы, кроме вас с дедом и товарища Федора? – спросила она.

Экономка ответила не сразу, помолчала, точно производя в уме какие-то математические расчеты, а потом кивнула:

– Есть еще приходящая прислуга Марья Карповна. Она у нас за кухарку и за горничную. Приходит два раза в день, стряпает, прибирается в доме. Вы же видите, какой дом огромный, тут и двоим-то не справиться, не то что одной. Я Игнату Петровичу говорила, что надо бы еще помощницу нанять, но он и слушать не желает, – Елена Александровна нахмурилась, – говорит, что четырех рук для поддержания дома в приличном состоянии вполне достаточно.

В этом вопросе Аля с дедом была не согласна. Очевидно же, что дом чахнет без внимания, и заботливые руки ему просто необходимы.

– Я вам помогу тут убраться, – она бросила быстрый взгляд на экономку. – Если, конечно, вы не возражаете.

Кажется, ее предложение у Елены Александровны энтузиазма не вызвало, похоже, оно ее даже чем-то задело, потому как женщина посмотрела на Алю как-то странно и вместо ответа ограничилась лишь молчаливым кивком. Понимай как хочешь...

– А еще кто-нибудь в доме живет? – А плевать ей на чужие странности! Сейчас гораздо важнее выяснить как можно больше об этом странном месте. В конце концов, ей здесь придется жить не один день, возможно, даже не один месяц, и было бы неплохо доподлинно узнать, с чем и с кем придется иметь дело.

– Живет, – Елена Александровна передернула острыми плечами, словно от холода. – Игнат Петрович взял постояльцев.

– Постояльцев?!

– Туристы, фольклористы и прочие праздношатающиеся господа, – уточнила экономка. – Игнат Петрович решил, что дому нужна свежая кровь.

– В каком смысле? – теперь уже поежилась Аля.

– В том смысле, что без жильцов дом в большей степени подвержен тлену и разрушению. В капитальном ремонте или хотя бы генеральной уборке он, видите ли, не нуждается, а в совершенно посторонних людях нуждается. – Елена Александровна покосилась на закрытую дверь кабинета и перешла на едва различимый шепот: – Вообще-то Игнат Петрович любит уединение. Вы потом это сами поймете, когда узнаете его поближе. Добровольно он ни за что бы не согласился превратить Полозовы ворота в отель, но обстоятельства иногда сильнее нас. Это все новый мэр... – Она поморщилась. – Мальчишка, выскочка! Решил, что нужно непременно развивать экологический туризм, и непременно у нас. Можно сказать, силой навязал... Пригрозил, что если Игнат Петрович откажется часть дома переделать под номера, то на берегу Мертвого озера развернется крупномасштабное строительство: рестораны, отели, катамараны... Игнат Петрович очень долго сопротивлялся, даже в область жалобу писал. Но вы же сами видите, какие теперь настали времена. Пришлось смириться. А постояльцы разные встречаются. Некоторые ничего, интеллигентные люди, а некоторые – сущее наказание. Уж сколько раз я хозяину говорила, чтобы ограничил их перемещения, но он не желает ничего слышать. Гостям запрещено заходить лишь в жилое крыло, в котором расположены хозяйская спальня, кабинет и библиотека, а остальные помещения в полном их распоряжении. С прошлого года, сразу, как только началось все это безобразие, я уже недосчиталась нескольких серебряных ложек из фамильного сервиза, а со стены в бильярдном зале исчезла картина Марка Шагала. Хорошо еще, что Шагал был всего лишь копией, а подлинник хранился в банковском сейфе, но сами понимаете, как все это неприятно. Алевтина, – женщина крепко сжала Алино запястье, – поговорите с ним, вразумите! Вас он непременно послушается. Это же настоящее безобразие – то, что сейчас творится в Полозовых воротах. С этим непременно нужно что-то делать...

– Я попробую, – Аля мягко, но настойчиво высвободила свою руку. – Только что же я могу? Я же еще толком ничего не знаю. Я же даже не видела этих постояльцев.

– Увидите. Сегодня вечером и увидите. Хозяин организует званый ужин в вашу честь. Всем гостям настоятельно рекомендовано на ужине присутствовать.

Надо же, званый ужин! Все это, конечно, приятно и лестно, но для званого ужина необходима соответствующая экипировка, а у нее с собой, кроме повседневных вещей, ничего нет. Как-то несолидно явиться на ужин, устроенный в твою честь, в джинсах и футболке. Даже в деловом костюме и то, наверное, несолидно. Аля посмотрела на Елену Александровну, сказала растерянно:

– Вообще-то я к официальным мероприятиям не готовилась. У меня с собой и одежды подходящей нет, а в город, наверное, уже поздно за покупками ехать.

– Господи, да какой город?! – экономка всплеснула руками. – В той дыре, которую вы исключительно из хорошего воспитания назвали городом, приличная девушка не сможет подобрать себе даже достойную пижаму. Что уж говорить о вечернем платье!

– А что же мне тогда делать? – спросила Аля, мысленно перебирая содержимое своей дорожной сумки. По всему выходило, что перебирай не перебирай, а ничего подходящего у нее на сегодняшний вечер нет.

– Пойдемте со мной, Алевтина, – вместо ответа сказала Елена Александровна и, не дожидаясь, пока Аля двинется следом, направилась прочь от дедова кабинета.

Комната, в которую Аля вошла вслед за экономкой, была просторной и светлой. И пылью здесь совершенно не пахло, а наоборот – чем-то нежно-приятным. Аля не сразу заметила пышный букет сирени, стоящий на туалетном столике. Зато Елена Александровна обратила внимание и сказала с явным неудовольствием:

– Федор постарался. Видимо, вы ему очень понравились, потому что обычно он дамам цветы не дарит.

Брезгливым движением она отодвинула вазу с сиренью к дальнему краю стола, обернулась к Але и сказала теперь уже совершенно другим тоном:

– Вы спрашивали, как быть с вашим вечерним туалетом? Уверяю вас, возникшее затруднение легко разрешимо. – Она шагнула к внушительных размеров гардеробному шкафу и распахнула резные дверцы. Шкаф оказался под завязку забит всевозможными нарядами. Большей частью они были вечерними, парадно-выходными, сшитыми из дорогих тканей, явно на заказ. Аля погладила тонкий шелк темно-синего невесомого платья, вопросительно посмотрела на экономку. Интересно, кому раньше принадлежало все это великолепие.

Елена Александровна поняла ее взгляд правильно, потому что предвосхитила вопрос:

– Это вещи вашей матери, – сказала с полуулыбкой.

Матери... Сердце забилось так часто, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Всю сознательную жизнь Аля заставляла себя мириться с мыслью, что мамы у нее нет. Мама не бросила ее, не умерла, ее просто нет. Так было проще. Так не нужно было замирать при виде каждой приходящей в детдом незнакомой женщины, не нужно заглядывать в глаза этим незнакомкам в надежде, что одна из них окажется не просто незнакомкой, а мамой.

Аля была подкидышем. В том смысле, что очутилась на попечении государства, минуя стандартные процедуры. Как любила рассказывать любимая Алина нянечка Афанасьевна, ее, полугодовалую, нашли под дверью детского дома в самый канун Нового года. Афанасьевна, кстати, и нашла: вышла на улицу подышать свежим воздухом, а там на крылечке – орущий кулек.

Афанасьевна рассказывала, что зима в том году выдалась теплой, совсем без снега, но подкидыш был укутан основательно – в импортный меховой конверт, такой красивый, каких она отродясь не видела. Подкидыша занесли внутрь, распеленали, выяснили, что, несмотря на пронзительные вопли, ребенок жив-здоров, упитан-ухожен, а орет оттого, что проголодался. В ворохе пеленок обнаружилась записка, в которой торопливым почерком было написано одно-единственное слово – «Алевтина». По всему выходило, что Алевтина – это имя, которое нерадивая мамаша дала ребенку при рождении. Имя менять не стали, просто добавили к нему фамилию. Фамилию придумывали всем детдомовским коллективом. Хотелось, чтобы она была красивой и хорошо сочеталась с редким именем Алевтина. Остановились на Полетаевой. Получилось и в самом деле красиво, Але ее фамилия всегда нравилась. Наверное, поэтому долгое время у нее не возникало никакого желания узнать свою настоящую фамилию. Да и какой толк от этих желаний, если с самого начала ясно, что отыскать родителей не представляется никакой возможности? Единственной зацепкой, которая могла хоть как-то помочь в розысках, был импортный меховой конверт, в котором нашли Алевтину, но конверт самым загадочным образом исчез. Впрочем, та же Афанасьевна считала, что ничего загадочного в исчезновении конверта не было, просто у поварихи Кузьминичны как раз накануне родился внучок, и конверт пришелся тому как нельзя кстати. Но, как говорится, не пойман – не вор. Да и кому было дело до настоящих родителей новой воспитанницы детдома Алевтины Полетаевой? Хорошие родители свою кровиночку одну на морозе не бросят, а плохие ребенку не нужны, государство о нем позаботится ничуть не хуже.

Государство и заботилось. Аля не могла сказать, что в детдоме ей было так уж плохо. Может, оттого, что с младенчества она другой жизни просто не знала, а может, в силу ее легкого характера, позволявшего находить хорошие моменты даже в самом плохом. Единственным событием, которое Аля старательно игнорировала, был факт ее рождения. В отличие от большинства детдомовских ребят, желавших во что бы то ни стало повстречаться со своими родителями, у Али такого желания не возникало. Она, как и Афанасьевна, считала, что раз мама от нее отказалась, значит, не нужна ей такая мама. Ей вообще никакая мама не нужна! Ей и так хорошо – одной...

Зерно сомнений в Алиной душе зародилось лишь однажды. Кстати, не так давно. И посеял это зерно совершенно незнакомый ей человек – Джоан Роулинг. Судьба выдуманного Гарри Поттера вдруг показалась Але очень похожей на ее собственную судьбу. Не в том смысле, что, как сказочный мальчик, она обладала какими-то сверхспособностями, а в том смысле, что в силу непреодолимых обстоятельств даже заботливые родители иногда вынуждены бросать своих детей на произвол судьбы. Целую неделю Аля ходила под впечатлением от фильма и даже хотела было начать поиски матери, но потом как-то все утряслось и пришло осознание, что сказки про добрых волшебников – это одно, а реальная жизнь – это совершенно другое. И нет никакого смысла ворошить прошлое, потому что, если бы родители захотели ее отыскать и забрать к себе, то давно бы уже отыскали. Да и ни к чему ей, взрослой, самостоятельной девице, какая-то там непонятная семья. У нее есть своя собственная семья, ничуть не хуже. Точнее, была... до недавнего времени, пока Алина жизнь не полетела в тартарары...

А теперь вот оказывается, что у нее есть не только дед, но еще и мама. Или была?..

– Она здесь? – Аля повертела головой, точно мама могла прятаться где-то тут, в залитой полуденным солнцем и пахнущей сиренью комнате.

– Нет. – В голосе Елены Александровны послышалось сочувствие. – Я плохо знаю эту историю, хозяин не любит распространяться о тех временах. Но, как я понимаю, ваша мама уехала из Полозовых ворот вскоре после вашего рождения. Игнат Петрович пытался вас отыскать, но тщетно. Ему понадобилось больше двадцати лет, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Он нашел вас, но так и не смог найти ее.

– А почему она уехала? – спросила Аля.

– Не знаю. Кажется, они с вашим дедом поссорились.

– А мой отец?

Экономка пожала плечами.

– О нем вообще ничего не известно. Ваша мама приехала в поместье, уже будучи беременной, но об отце своего ребенка она говорить отказывалась.

– Я бы хотела посмотреть на нее. – Ладони снова сделались влажными, а сердце так и не успокоилось, трепыхалось в груди, точно пойманная в силки птица. – Можно?

– К сожалению, это невозможно, – Елена Александровна покачала головой. – По всей видимости, ссора была очень серьезной, потому что ваш дед уничтожил все фотографии вашей матери. Во всяком случае, мне на глаза они ни разу не попадались. А я живу в Полозовых воротах вот уже двадцать два года. Возможно, есть смысл спросить об этом у самого Игната Петровича. Только не сегодня. Обживитесь, освойтесь, научитесь угадывать настроение своего деда, а потом попробуйте поговорить с ним.

– Хорошо, я попробую. – Аля отошла от шкафа. Если у нее и было желание примерить какой-либо из хранящихся в нем нарядов, то после разговора с экономкой оно исчезло.

– Вам придется надеть что-либо из этих вещей, – похоже, Елена Александровна умела читать мысли. – Рекомендации хозяина очень конкретные – вы должны прийти на ужин в вечернем платье. Я вижу, у вас с вашей матерью одинаковые размеры, так что проблем в этом смысле возникнуть не должно.

Аля закусила губу. Если считать размер одежды проблемой, то да – проблем не возникнет, но что делать со всем остальным? Как она будет чувствовать себя в одежде чужой женщины? Ну, пусть женщина не совсем чужая, пусть она ее мама, но так даже еще хуже. Это все равно, что влезть в чужую шкуру. Может, проигнорировать рекомендации деда и спуститься к ужину в обычном костюме? Ну не убьет же он ее за это, честное слово!

– Алевтина, – экономка многозначительно приподняла брови, – Игнат Петрович очень расстроится, если вы в первый же день решите проигнорировать его маленькую просьбу. Поверьте, нет ничего плохого в том, что вы наденете одно из этих великолепных платьев, – она кивком указала на шкаф, – а ваш дед получит еще одну маленькую возможность порадоваться жизни. У него совсем немного таких возможностей, в последнее время их все меньше и меньше. Теперь, когда болезнь его прогрессирует с каждым днем, даже прогулки к озеру сделались для него проблемой. А вам ведь ничего не стоит сделать маленькое одолжение единственному родному человеку.

Единственному родному человеку – тут Елена Александровна совершенно права, с этим не поспоришь. И было бы верхом неблагодарности в ответ на незначительную в общем-то просьбу отреагировать так, как ей больше всего хочется. Ничего страшного не случится, если она всего на пару часов влезет в чужую шкуру.

– Я вижу, вы приняли правильное решение, – экономка одобрительно кивнула. – В таком случае мне осталось лишь провести для вас небольшую экскурсию по дому, чтобы вечером вы могли ориентироваться в нем более или менее свободно. Или, может, сначала вы хотите немного перекусить с дороги? Простите, я должна была предложить вам это сразу.

Есть совсем не хотелось. Да и не привыкла Аля к обильным трапезам. В прошлой жизни, когда спортивные достижения и олимпийское «золото» имели для нее первостепенное значение, большинство из привычных для обывателей блюд было для Али недостижимой мечтой. Ограничивать себя приходилось буквально во всем, так что гастрономическое воздержание давно и прочно вошло у нее в привычку. Даже когда со спортивной карьерой было покончено раз и навсегда. А вот осмотреть дом, пожалуй, интересно.

Обход дома начали с того крыла, в котором располагалась Алина спальня. Ничего примечательного в этом крыле не было: еще три пустующие комнаты для гостей и длинный коридор, одним своим концом выходящий в просторный холл, а вторым на открытую террасу. Противоположное крыло занимали апартаменты деда, комната Елены Александровны и библиотека.

На первом этаже в центральной части дома располагалась огромная кухня с примыкающей к ней столовой, каминная и бальный зал. Последний произвел на Алю особенно сильное впечатление. Огромный, с французскими окнами, со стенами, по всему периметру отделанными потускневшими от времени зеркалами, с узорным паркетным полом, массивной хрустальной люстрой и сиротливо стоящим у одной из стен белым роялем. Не нужно обладать большой фантазией, чтобы представить, как в прежние, более счастливые времена в этом зале собирался на балы цвет местной аристократии. Как на начищенном до зеркального блеска паркете кружились в вальсе и отражались в сияющих зеркалах влюбленные пары. Как пожилые дуэньи внимательно следили за своими подопечными – еще совсем молоденькими и оттого неискушенными в светской жизни барышнями. Как опытные обольстительницы кокетливо обмахивались веерами и роняли надушенные платочки к ногам галантных кавалеров. А кавалеры прятали эти амурные трофеи в нагрудные карманы английских жилетов, поближе к сердцу, и рассыпались в комплиментах. Как здесь же, за накрытым зеленым сукном столом, играли в вист и за рюмкой вишневой наливочки обсуждали последние политические новости почтенные отцы семейства.

Аля представила и как-то сразу прониклась тихой щемящей грустью. Точно это она была одной из тех молоденьких барышень, впервые в жизни выехавших на свой самый настоящий, самый замечательный бал, жадно ловящей восхищенные взгляды лихих красавцев-поручиков. Интересно, рояль остался с тех счастливых времен или он потомок того, самого первого, самого главного рояля? Спрашивать у Елены Александровны Аля не стала. Вряд ли экономка знает такие подробности. Да и зачем? Все равно те волшебные дни остались в далеком прошлом, рояль медленно умирает вместе с домом.

Всю остальную часть первого этажа занимал зимний сад. Наверное, некогда роскошный и уникальный, сейчас он переживал не самые лучшие времена – зарос сорняками, одичал и больше походил на непролазные джунгли.

– Последний раз садовник появлялся здесь пять лет назад, – Елена Александровна тяжело вздохнула, нежно провела ладонью по резным листочкам какого-то неведомого Але растения. – Человек, который ухаживал за садом все эти годы, умер, а другого специалиста мне отыскать не удалось. Мы с Марьей Карповной пытаемся поддерживать сад в более или менее приличном состоянии, но сами видите, получается у нас не слишком хорошо. Система полива давно барахлит, и нужных удобрений в райцентре днем с огнем не сыскать. А ведь сад этот некогда славился на всю Россию, из самого Санкт-Петербурга приезжали в Полозовы ворота за саженцами.

Похоже, зимний сад вызывал в душе Елены Александровны те же чувства, что в Алиной душе бальный зал. Каждому свое, как любила говаривать нянечка Афанасьевна.

В общем, весь первый этаж производил достаточно тягостное впечатление. Зато второй, к превеликому Алиному удивлению, выглядел куда более оптимистично. Чувствовалось, что последний раз ремонт здесь делали не в позапрошлом веке, а максимум пару лет назад. На втором этаже не было той удушающей атмосферы неизбежного умирания, которая буквально преследовала Алю внизу. Здесь все было в достаточной степени комфортно и современно. Даже пахло совсем иначе – лаком, краской и хорошим табаком.

– Это гостевая территория, – пояснила экономка и брезгливо поморщилась. – Видите разницу, Алевтина?

Аля видела разницу, но никак не могла понять причину, по которой экономка так недовольна. Выходит, дом не умирает. Наоборот, он пытается восстать из пепла. Если судить по второму этажу, попытка эта вполне удачна. Еще немного, и Полозовы ворота можно будет назвать настоящей европейской усадьбой. Нужно только отреставрировать первый этаж.

– Он не хочет. – Аля еще не успела озвучить свои мысли, как уже получила на них ответ. Экономка обладала поистине поразительным даром читать чужие мысли. – Он считает, что первый этаж должен остаться в полной неприкосновенности. Он называет это безобразие аутентичностью, считает, что в засыхающем зимнем саду и в этом ужасном фонтане живет душа дома и душу тревожить никак нельзя. – Елена Александровна вздохнула и продолжила: – А вот я, к примеру, не понимаю, почему душа дома живет только на первом этаже, а со вторым можно делать все что угодно.

– Здесь хорошо, – Аля обвела взглядом просторную гостиную, обставленную вовсе не антикварной, а вполне современной и комфортной мебелью, – и пахнет по-другому.

– Да, здесь хорошо. Пойдемте, я покажу вам остальную часть дома. Осталось немного: каминная, бильярдная и апартаменты для гостей. Впрочем, в апартаменты я вас не поведу. У меня, конечно, есть ключи от них, но это, наверное, было бы не слишком этично. Давайте ограничимся каминным залом и бильярдной...

В собственную комнату Аля попала уже ближе к вечеру, потому что помимо дома Елена Александровна пожелала показать ей еще и надворные постройки. Их оказалось немного: небольшой сарайчик с домашней утварью, конюшня для Звездочки и гараж. В гараже стояла роскошная «Ауди», наверное, тот самый так некстати сломавшийся автомобиль. Впрочем, Алю этот факт не слишком опечалил – Звездочка нравилась ей гораздо больше, чем «Ауди».

Покончив с осмотром достопримечательностей, Аля направилась было к озеру, увидеть которое ей хотелось едва ли не больше, чем сам дом, но Елена Александровна вдруг проявила странную настойчивость: всполошилась, что Аля все-таки может оказаться голодна, и, не желая слушать заверений в обратном, увлекла девушку назад к дому.

– Алевтина, не хотите кушать, тогда выпейте мой фирменный кофе, – она крепко держала Алю за локоть и не позволяла даже посмотреть в сторону Мертвого озера. – Я готовлю замечательный кофе. Даже Игнат Петрович это признает, а Игнату Петровичу, знаете ли, угодить очень и очень сложно.

Перед такой настойчивостью было трудно устоять, и Аля, которая никогда не любила кофе, оказалась вынуждена сдаться. В конце концов, на озеро она может сходить и вечером, а сейчас не стоит обижать отказом гостеприимную хозяйку.

Кофе пили на кухне, как выразилась Елена Александровна, в неформальной обстановке. Изысканные вкусовые оттенки предложенного напитка Аля по достоинству оценить не смогла по причине своей неискушенности, но на всякий случай эти самые вкусовые оттенки похвалила аж три раза. К кофе прилагались эклеры. И вот для того, чтобы похвалить этот шедевр кондитерского искусства, кривить душой не пришлось. Аля, обычно равнодушная к сладостям, была вынуждена признать, что ничего вкуснее в своей жизни не пробовала.

– Это все Марья Карповна, – объяснила экономка. – Вот, казалось бы, забитая деревенская женщина, ни разу в жизни не выезжавшая дальше райцентра, а стряпает такие деликатесы – пальчики оближешь. Кстати, сегодня вы в этом сами сможете убедиться, Марья Карповна взяла на себя все хлопоты по приготовлению званого ужина. Федор как раз за ней поехал, – Елена Александровна бросила быстрый взгляд на изящные наручные часики и, нахмурившись, проворчала: – Паршивец, опять пропустил мимо ушей то, что я ему говорила. Выехал позже, чем было велено. Не хватало еще, чтобы из-за этого слабоумного случились накладки.

Последняя тирада экономку совсем не красила. Как-то не вязались гадкие слова о Федоровом слабоумии с образом рафинированной мадам. Но мало ли какие в Полозовых воротах имеются подводные течения. Аля здесь человек посторонний и многого еще не знает. Но товарищ Федор все равно хороший, даже несмотря на свой душевный недуг. Как там выразился дед? Он особенный? Да, вот именно, не слабоумный, а особенный! И в силу этой своей особенности для многих непонятый.

Поддерживать разговор как-то сразу расхотелось, даже из вежливости, и, сославшись на усталость, Аля ушла к себе.

* * *

Оставшись одна, она наконец смогла все как следует рассмотреть. Неплотно закрытые дверки шкафа тянули к себе, точно магнитом, но Аля решила начать осмотр с комнаты.

Комната, хоть и находилась на первом этаже, которого не коснулись перемены в доме, но выглядела довольно мило. Вполне вероятно, что перед Алиным приездом здесь был все-таки проведен косметический ремонт. Во всяком случае, обои казались довольно новыми, радовали глаз приятным персиковым оттенком, а мебель – кровать на высоких изогнутых ножках, кресло, комод, шкаф и туалетный столик – производила очень благоприятное впечатление. В том смысле, что были легкими, изящными и еще отнюдь не дряхлыми. Наверное, когда-то эта комната принадлежала Алиной маме, женщине, которая как-то вдруг перестала быть бесплотным фантомом и благодаря рассказу экономки уже почти обрела плоть и кровь. Осталась самая малость – найти ее фотографию, хотя бы одну. Просто чтобы знать, как она выглядела.

Аля присела на край кровати, погладила шелковое, расшитое золотыми змейками – опять змейками! – покрывало, посмотрела на колышущиеся от ветра шторы. Шторы были под стать покрывалу, с такими же золотыми змейками. А ведь она еще не знает, какой вид открывается из окна.

Под плотным шелком штор оказалась тонкая, почти невесомая кисея тюля. Аля отодвинула занавесь в сторону и обнаружила, что окно в ее комнате точно такое же, как в бальном зале, – французское. Огромное, от потолка до пола, двустворчатое, распахивающееся, точно двери. А там, за окном, озеро: огромное, неподвижное, в свете уже неяркого закатного солнца кажущееся глянцево-черным, обрамленное старыми вербами.

Искушение было слишком велико, чтобы Аля могла ему противиться. Рама поддалась не сразу, но все-таки поддалась – с тихим скрипом окно распахнулось, впуская в комнату свежий, насыщенный влагой воздух. Прямо от окна к озеру вела едва заметная в траве тропинка. Похоже, соблазн выбраться из душных комнат на волю возникал не у одной Али. Кто-то не так давно уже прохаживался по этой тропинке.

Трава была высокой, приятно щекотала голые щиколотки, цеплялась за сандалии. Аля сорвала былинку, сунула ее в рот и решительно пошагала к озеру. Все-таки был в этом дивном месте какой-то оптический феномен, потому что при взгляде на озеро из окна комнаты казалось, что оно совсем близко – только руку протяни, и коснешься неподвижной воды, а на самом деле идти пришлось довольно долго. Наконец тропинка уперлась в деревянный лодочный причал. Доски, из которых он был сложен, еще не успели почернеть от времени и сырости, были веселого золотисто-желтого цвета, вкусно пахли смолой. Аля сбросила сандалии, ступила на нагретый жарким солнцем настил.

Причал уходил далеко в озеро, она насчитала сто двадцать шагов, прежде чем оказалась на противоположном его конце. Здесь узкий дощатый «язык» превращался в широкую площадку метров в шесть шириной. На площадке с комфортом могли разместиться несколько человек, и еще осталось бы место. Скорее всего, назначение у нее было весьма конкретное: на воде, привязанные к стальному крюку, мерно покачивались две лодки, одна старая весельная, вторая новая моторная, но при желании здесь запросто можно было загорать или использовать площадку как трамплин для прыжков в озеро.

Аля присела на край настила, свесила босые ноги в воду. Вода была теплой. Не парное молоко, но купаться можно запросто. Это потому, что лето выдалось на удивление жарким. Июнь еще только начался, а столбик термометра уже подбирался к отметке в тридцать градусов. А вода и в самом деле странная: если зачерпнуть ее в горсть, то прозрачная-прозрачная, а в озере кажется черной. Может, из-за глубины, а может, еще по какой причине. Только, похоже, товарищ Федор прав – озеро и в самом деле мертвое. Поверхность его ровная, точно зеркальная гладь, – нет на ней никакого движения, мошкара не шебуршится, рыба не плещется. И рыбаков, обязательных для богатого всякой живностью водоема, не наблюдается. Кругом тишина и покой. Кстати, тишина эта вполне мирная, а вовсе не зловещая. Надо будет как-нибудь прийти сюда ранним утром, когда над водой еще туман, искупаться.

Наручные часы показывали уже половину седьмого вечера, а званый ужин назначен на девять. Значит, времени остается совсем мало. Нужно еще принять душ, привести себя в порядок с дороги и выбрать платье.

Локальный ремонт в ее комнате, похоже, не коснулся сантехники. Во всяком случае, ванна была явно старинная: чугунная, массивная, на позолоченных львиных лапах. Вода лилась в нее с громким шумом, барабанила по дну и стенкам, взбивалась в белую пену. Принимая душ, Аля подумала: какое же все-таки это счастье, когда в доме есть такие вот радости цивилизации, как водопровод и горячая вода. В старину, с ее балами и светскими раутами, о подобной роскоши даже не мечтали. И ванна на львиных лапах, скорее всего, использовалась как этакая дизайнерская бадья для омовений, а воду грели где-нибудь на кухне, в здоровенных железных чанах. Все-таки что ни говори, а в нынешнем суетливом веке, помимо минусов, есть и свои плюсы.

Аля выбралась из ванны, закуталась в белоснежную простыню, вернулась обратно в комнату. Под мощной струей горячего воздуха из фена волосы высохли в два счета. Мудрить с прической она не стала, ловкими, за годы отработанными до автоматизма движениями уложила волосы на затылке в элегантную «ракушку». Подвела глаза, тронула губы перламутровым блеском. Получилось неброско, но довольно мило. Тем более что в Алины планы вовсе не входило очаровывать здешний бомонд. Просьбу деда она, конечно, исполнит, выйдет в вечернем платье, но большего он от нее не дождется. Ей и так придется переступить через себя, чтобы надеть вещь, которую когда-то носила ее мать.

К шкафу с нарядами Аля подошла едва ли не в самый последний момент, когда до начала торжества оставалось каких-то двадцать минут, распахнула дверцы, постояла с минуту в раздумьях. Платьев было слишком много, от разнообразия тканей, фасонов и расцветок рябило в глазах. Она вытянула из общей кучи одно, наугад. В конце концов, какая разница, в чем именно она спустится к гостям, главное, чтобы платье было вечерним. Случайно выбранная вещь, безусловно, предназначалась для светских раутов, но уж больно она была откровенной. Нет, такая красота не для нее. Пожалуй, вот это черное атласное подойдет лучше.

Платье и в самом деле подошло, село как влитое, но не успела Аля порадоваться своему выбору, как возникла новая, совершенно неожиданная проблема. Имеющиеся в наличии туфли были велики ей как минимум на два размера. Все, кроме одной-единственной пары. Туфли выглядели совсем новыми, ни разу не надеванными, подходили Але идеально, но дизайн их был категоричен до крайности. Чешуйчатая кожа, похожая на змеиную, переливалась всеми оттенками золотого и зеленого, тонкие ремешки мягко оплетали Алину лодыжку, дарили ощущение надежности. В общем, туфли были хороши, но вот найдется ли под них платье?

Платье нашлось – точно такое же зелено-золотое, змеиное. Длинное, в пол, на золотых бретельках, с открытой спиной, оно сидело на Але идеально, а вкупе с туфлями являло превосходную, полностью завершенную композицию. Вообще-то Аля никогда не считала себя барахольщицей и к вещам относилась спокойно, если не сказать равнодушно, но это «змеиное» платье не оставило безразличной даже такую непритязательную в вопросах моды особу, как она. Аля повертелась перед зеркалом и так и этак и в самый последний момент решила, что классическая «ракушка» здесь совершенно неуместна. На то, чтобы заплести волосы в длинную, ниже талии, косу-колосок, ушло всего несколько минут. Вместо ленты Аля использовала низку темно-зеленых бус, найденную в шкафчике туалетного столика. Получилось красиво, если не сказать – гламурно. Только вплетенные в косу бусы непривычно холодили открытую спину, то и дело заставляли вздрагивать от неожиданности. Но не зря же говорят, что красота требует жертв, и этот пробегающий вдоль позвоночника холодок – еще не самая большая плата.

Без пяти минут девять в дверь громко постучали. На пороге стояла Елена Александровна. В вечернем платье цвета слоновой кости экономка выглядела элегантно и молодо, гораздо моложе своих лет. Наверное, потому что фигура у нее была тонкая – ну точно девичья. Елена Александровна окинула Алю внимательным и, как той показалось, удивленным взглядом, растянула губы в вежливой улыбке.

– Готовы, Алевтина?

– Готова, – Аля перебросила через плечо косу – спину тут же обожгло холодом. Да что ж это за бусы такие – ледяные?

– В таком случае, следуйте за мной. Гости уже собрались.

Вопреки ожиданиям Елена Александровна провела Алю не в столовую, а в каминный зал, в самом центре которого, как раз напротив жарко пылающего камина, был сервирован стол. Электрическое освещение в зале отсутствовало, умирающий свет заходящего солнца робко поддерживали оплывающие в старинных канделябрах свечи. Аля уже хотела было удивиться этакой экзотике, но вовремя вспомнила слова экономки о том, что у деда проблемы с сетчаткой и яркий свет ему противопоказан. Потому, наверное, он и сидит спиной к камину, как раз в торце стола. Стулья по правую и по левую руку от него пустовали, а вот остальные места были заняты гостями.

К тому моменту, как Аля вслед за экономкой вошла в каминный зал, за столом разгорелась жаркая дискуссия, поэтому у нее появилась возможность, не будучи замеченной, понаблюдать за дедовыми гостями.

Компания подобралась разношерстная. Первое, что бросилось в глаза, – это уже виденная днем пара: приземистый толстячок и мадам. По случаю званого ужина мадам вырядилась в сильно декольтированное шелковое платье, сотворила на голове что-то затейливое и монументальное и не пожалела косметики. Шею ее обвивало колье из сверкающих каменьев, нереальные размеры которых позволяли думать, что колье – всего лишь очень качественная бижутерия. Спутник мадам, которого она называла Вадиком, выглядел попроще, но все же приличествующе случаю. Наряд английского путешественника он сменил на элегантный серый костюм и сейчас, очевидно, страдал от жары и туго завязанного шейного платка. Он энергично обмахивался стянутой со стола льняной салфеткой и, пока мадам напропалую кокетничала с сидящим напротив симпатичным молодым человеком, украдкой отпивал вино из высокого хрустального бокала.

Молодой человек, объект повышенного внимания мадам, вежливо улыбался собеседнице и рассеянно посматривал по сторонам. Его костюм был не только элегантным, но еще и практичным. Светло-серый льняной пиджак ладно сидел на широких плечах, а демократически расстегнутая верхняя пуговица сорочки позволяла не отвлекаться на борьбу с жарой, а наслаждаться чудесным вечером.

Дальше, по правую руку от молодого человека, сидел субъект до крайности странный, если не сказать – смешной. На такого без слез не взглянешь. Аля сразу же окрестила субъекта ботаником, потому что выглядел он именно так: нелепо и карикатурно. Ботаник был единственным гостем, который рискнул проигнорировать дресс-код. Одет он был в клетчатую рубашку с короткими рукавами, поверх которой красовалась идиотская жилетка с бесчисленными топорщащимися карманами. Из одного нагрудного кармана выглядывала шариковая ручка и край записной книжки, из второго – уголок носового платка. Кстати, платок ботаник регулярно пускал в дело, старательно протирая им линзы нелепых роговых очков.

– ...Нет, Игнат Петрович, никак не могу с вами согласиться! – ботаник взмахнул рукой, и лежащая на столе вилка с громким звяканьем упала на пол. – Было бы большой ошибкой считать здешний фольклор заурядным. Вы же сами знаете местные предания! Ну признайте же – они просто уникальны! У меня аж мурашки бегут по коже, как подумаю, какой грандиозный пласт информации мне предстоит поднять.

А вот голос у ботаника приятный. Если бы Аля услышала его до того, как увидела человека, которому он принадлежит, то непременно решила бы, что обладатель голоса – настоящий мачо.

– Дмитрий Сергеевич, дорогой вы мой, послушайте старика. – Со своего места лица деда Аля видеть не могла, но его тихий с присвистом голос узнала сразу. – Вы, несмотря на ваши заслуги и регалии, по сути своей еще мальчишка, склонный ко многим вещам относиться с излишним пиететом. Фольклор – это всего лишь фольклор, и приписывать народным сказкам нечто большее я бы поостерегся.

– Ах, Игнат Петрович! – ботаник снова взмахнул рукой. На сей раз разрушения должны были оказаться куда более значительными, если бы парень, тот, с которым так отчаянно и так безуспешно заигрывала мадам, вовремя не подхватил падающий со стола хрустальный бокал. Сам ботаник этого досадного происшествия, кажется, даже не заметил. Творческая личность, ну что тут поделать... – Все равно ведь дыма без огня не бывает. Неспроста же практически у всех народов мира есть предания и сказки, в которых фигурируют драконы и прочие Змеи-Горынычи. Драконы – это что? – Он поднял вверх указательный палец.

– Что? – с явным интересом спросил Вадик.

– Драконы – это не что иное, как динозавры! Откопал средневековый человек скелет этакого монстра и тут же сочинил сказку о драконе.

– Так то ж драконы, – усмехнулся Вадик, – а тут болотный змей. Или озерный? – Он вопросительно посмотрел на Алиного деда.

– Да бог с ним – со змеем, – отмахнулся тот. – Не суть важно, где может обитать эта мифическая тварь. Гораздо важнее, почему в наших местах родилась именно такая легенда – о Василиске.

– Вероятно, по той же причине, по которой в Шотландии родилась легенда о Лохнесском чудовище, – ботаник обвел стол рассеянным взглядом и, не обнаружив своего бокала, отпил вино из бокала соседа.

Увидев это безобразие, сосед лишь иронично усмехнулся, а вот мадам не удержалась от возмущенного фырканья.

– То есть вы, милейший Дмитрий Сергеевич, хотите нас всех убедить, что в Мертвом озере обитает некий реликтовый змей, который время от времени всплывает на поверхность и пугает местных жителей? – В голосе деда отчетливо слышался сарказм.

– ...Игнат Петрович! – Экономка, все это время, так же, как и Аля, внимательно слушавшая разговор, решила выйти из тени. Увлекая за собой Алю, она шагнула к столу и продолжила: – Не думаю, что подобные разговоры могут способствовать хорошему пищеварению. К тому же я выполнила вашу просьбу, – она широко улыбнулась. – Вот и виновница торжества!

Под перекрестным огнем удивленных, восхищенных и просто внимательных взглядов Аля почувствовала себя не в своей тарелке. А Елена Александровна тоже хороша, совсем не обязательно было тащить ее на всеобщее обозрение, как какую-нибудь диковинную зверушку. На нее и смотрят сейчас как на диво дивное. Может, с платьем что-то не в порядке?..

– Алевтина! – Воцарившееся с их появлением молчание нарушил дед. Тяжело опираясь на трость, он встал из-за стола и даже сделал несколько шагов по направлению к Але. – Девочка моя, ты выглядишь просто сногсшибательно!

Дед тоже выглядел... сногсшибательно. Теперь, когда Аля могла видеть его лицо, она понимала, почему он ведет жизнь затворника и сторонится света. Лица у деда практически не было: воротник-стойка закрывал подбородок, а длинные седые волосы – лоб, виски и щеки, но то, что оставалось на виду, очень трудно было назвать лицом. Покрытая чешуей, сухая кожа собиралась вокруг рта и глаз уродливыми складками, а сами глаза, казалось, принадлежали не человеку, а рептилии. Господи, что же это за болезнь такая?..

Словно почувствовав ее замешательство, дед понимающе улыбнулся, осторожно взял ее ладонь в свою, затянутую в лайковую перчатку руку, мягко, но настойчиво развернул девушку лицом к почтенной публике и, слегка поклонившись, сказал:

– Уважаемые дамы и господа, позвольте представить вам мою внучку Алевтину!

В ответ дамы и господа разразились вялыми и не слишком искренними аплодисментами. Хотя Аля успела заметить, что молодой человек в льняном костюме, тот, который так ловко спас от неминуемой гибели бокал ботаника, улыбается ей вполне доброжелательно и даже заинтересованно. А вот сам ботаник смотрит на нее поверх очков с искренним удивлением, словно все еще пытается уразуметь, кто она такая и откуда взялась.

– Пойдем, дорогая, – дед подтолкнул ее к столу, – я познакомлю тебя с нашими гостями.

Оказалось, что ей уготовано место по правую руку от хозяина. На пустующий стул с левой стороны уселась Елена Александровна. Вид у нее при этом был величественный и невозмутимый, как будто именно она являлась настоящей королевой бала. Алю этот факт нисколько не смутил, она с превеликим удовольствием уступила бы сию сомнительную честь любому желающему. Ей вообще весь этот официоз сильно не по душе.

От невеселых мыслей Алю отвлек сосед ботаника. Оказалось, что у молодого человека не только хорошая реакция, но еще и хорошее воспитание. Он помог Але усесться за стол, а потом, не дожидаясь официального представления, отрекомендовался:

– Егор Оленин, бездельник.

Взгляд у бездельника Егора Оленина был ясный и открытый, а улыбка обаятельной, но когда в галантном поцелуе его губы легко коснулись Алиной руки, она невольно вздрогнула. Не то чтобы ей были неприятны подобные знаки внимания, наверное, она от них просто отвыкла. В любом случае ответная улыбка у нее получилась не особо приветливой.

Алину нерешительность парень расценил по-своему.

– Что, напугали вас все эти разговоры о реликтовых тварях? – Он погрозил пальцем ботанику и сказал: – А все Дмитрий Сергеевич. Ни минуты не может прожить без своих былин и сказаний.

В ответ на это обвинение ботаник расплылся в широкой улыбке, посмотрел на Алю поверх очков и, уронив под стол носовой платок, сообщил:

– Вообще-то Егор несколько гиперболизирует, но, признаюсь, есть у меня страсть к былинам и сказаниям. На то я и этнограф, чтобы увлекаться подобными вещами. Вы знаете, Алевтина, здешний край – настоящий кладезь... – деликатное покашливание Елены Александровны вернуло этнографа на грешную землю, и свою цветистую речь он закончил на удивление лаконично: – В общем, удивительные здесь места, Алевтина. А меня зовут Гришаев Дмитрий Сергеевич. Для вас можно просто Дима, – улыбка его при этом стала смущенной, а на щеках загорелся румянец, из чего Аля сделала вывод, что Гришаеву Дмитрию Сергеевичу ничто земное не чуждо, просто живет он по озвученному в известной песенке принципу – первым делом самолеты, ну а девушки потом. То есть первым делом устное народное творчество...

– Очень приятно, Алевтина, – Аля пожала протянутую руку и добавила: – Для вас можно просто Аля.

Рукопожатие у Дмитрия Сергеевича было на удивление крепкое, а ладонь – горячей и мозолистой. Оказывается, труд этнографа тоже нелегок...

– Энергичная нынче пошла молодежь, – сказал дед с полуулыбкой. – Пока я тут по своей уже в кровь въевшейся привычке пытаюсь соблюсти этикет, эти двое, – он кивнул в сторону Оленина и Гришаева, – уже успели целиком и полностью завладеть вниманием моей внучки. Прошу прощения, молодые люди, но позвольте, я все-таки познакомлю девочку и с другими гостями.

Дед улыбался, но за светской улыбкой Але чудилось тщательно скрываемое раздражение. Похоже, остальные это тоже почувствовали, потому что этнограф, пробормотав что-то невразумительное, нырнул под стол, наверное, за оброненным носовым платком и вилкой, а бездельник с улыбкой провинившегося школяра принялся изучать узор на скатерти.

– Алевтина, позволь представить тебе моего старинного приятеля, Иванова Вадима Семеновича, – дед посмотрел на толстяка, улыбнулся мадам, добавил: – И его очаровательную супругу Эллочку.

– Очень, очень приятно! – Вадим Семенович обмахнулся салфеткой и привстал со стула. – Мы с Эллочкой наслышаны о счастливом единении семьи и очень, просто несказанно, счастливы. Правда, дорогая? – он вопросительно посмотрел на супругу.

В ответ та кисло улыбнулась Алевтине и тут же отвернулась, давая понять, что муж ее сильно преувеличивает степень их заинтересованности семейными делами Алиного деда.

Реакция Эллочки Алю нисколько не удивила и совершенно не расстроила. Мадам Иванова не была женщиной, к общению с которой стоило стремиться. По быстрому взгляду, который бросила на Эллочку экономка, стало очевидно, что в своем убеждении Аля не одинока, и если бы им с Еленой Александровной вдруг вздумалось создать военную коалицию, то у Эллочки не было бы ни единого шанса на победу.

– Ну а с моим добрым ангелом Еленой Александровной ты уже знакома, – дед накрыл своей рукой узкую ладонь экономки. В ответ та улыбнулась ему преданной и немного смущенной улыбкой.

Добрый ангел... этот возвышенный эпитет никак не вязался с «выжившей из ума экономкой», которой дед обозвал Елену Александровну днем, из чего Аля сделала вывод, что в Полозовых воротах и в самом деле есть свои подводные течения, в которых ей, похоже, еще предстоит разобраться.

– Должны подъехать еще два человека, – дед сощурился, посмотрел на каминные часы. – Утром они отправились в город и до сих пор не вернулись. К сожалению, общественный транспорт в наших краях не придерживается строгого расписания, и сказать точно, когда они почтят нас своим вниманием, не представляется возможным. Но, господа, предлагаю не предаваться унынию, а поднять наконец бокалы за здоровье моей внучки!

Предложение деда было встречено с явным энтузиазмом. Затянувшаяся официальная часть гостей, похоже, изрядно утомила, поэтому они скоренько опустошили бокалы и принялись за праздничные разносолы. Аля, которая за весь день съела лишь два эклера, вдруг осознала, как сильно проголодалась. Когда Егор положил ей на тарелку что-то непонятное, но пахнущее просто изумительно, она не стала отказываться и даже выпила целый бокал вина. Вино было вкусным, в меру сладким, в меру хмельным, как нельзя лучше подходящим для этого жаркого летнего вечера.

* * *

Пока гости отдавали должное запеченным уткам и фаршированным грибам, разговор как-то плавно переключился с фольклора на политику, которая, похоже, была любимым коньком Вадима Семеновича, потому что он сразу оживился, приосанился и даже перестал обмахиваться салфеткой. В отличие от супруга Эллочку разговоры о дефолте, кризисе и скачках биржевых индексов явно тяготили. Развлекалась она тем, что подтрунивала над Гришаевым и время от времени бросала томные взгляды на Егора. Но, как успела заметить Аля, занятие это было неблагодарным, потому что этнограф сарказма в голосе мадам Ивановой не замечал, а Егор ловко уклонялся от летящих в него амурных стрел, успевая при этом участвовать в разгоревшейся за столом полемике и развлекать Алю рассказами о том, как тяжела жизнь современного бездельника.

Вообще-то назвать его стопроцентным бездельником было нельзя. Бездельничать он начал не так давно, всего неделю назад, когда приехал в Полозовы ворота в отпуск.

– Надоели мне до чертиков экзотические курорты, – сообщил он Але заговорщицким шепотом, – каждый год одно и то же. А тут оказывается, что есть в России-матушке места не менее экзотические, но уже с нашим, российским, колоритом. Махнул в Полозовы озера, и знаете, ни одной минуты не пожалел о принятом решении. Славно здесь, спокойно. После бешеной столичной жизни лучшего отдыха и не пожелаешь. Думал, только недельку тут побуду, но решил остаться на весь отпуск. Тем более что компания подобралась приятная. Вы еще с Николаем и Толиком незнакомы. Это те ребята, которые опаздывают. – Егор плеснул Але немного вина и продолжил вводить ее в курс дела: – А ребята, между прочим, неплохие – экологи из какого-то там НИИ. Приехали изучать здешнюю уникальную экосистему. Уже вторую неделю изучают, – он озорно улыбнулся Але и отсалютовал приунывшей Эллочке бокалом вина. – Вот, поехали в райцентр за каким-то прибором и задержались. А я им, между прочим, предлагал свои услуги, хотел подбросить до города, но парни отказались, понадеялись на русский авось. Вот, теперь еще неизвестно, успеют ли к ночи домой вернуться.

– Уж пусть бы лучше в городе заночевали, чем в такое нехорошее время по здешним болотам кататься. – Оказывается, этнограф Дима внимательно прислушивался к их разговору и даже счел нужным вмешаться.

– Почему? – От выпитого вина голова сделалась легкой, а душившие Алю проблемы как-то незаметно отступили на задний план. Захотелось узнать чуть больше о Полозовых озерах.

– Как, вы не знаете?! – этнограф сорвал с переносицы очки, неспешно протер их носовым платком. – Сегодня же четвертое июня!

Егор едва заметно поморщился, но тут же широко улыбнулся и спросил:

– А что, четвертое июня – это какая-то особенная дата?

– Конечно! Особенная, и именно для этих мест. – Гришаев потянулся за бутылкой с минералкой и в который уже раз уронил на пол вилку.

– А что в этих местах такого необычного? – спросила Аля, вспоминая рассказы товарища Федора о русалках и призраке утопленницы.

Прежде чем ответить, Гришаев нырнул под стол и, вынырнув обратно с потерянной вилкой, сообщил:

– Так ведь именно в здешних озерах согласно преданию, живет Василиск, а по народному календарю четвертое июня – это Василисков день.

– Погодите, любезный, – Вадим Семенович приосанился, расправил плечи, – вот вы все говорите: Василиск – озерный змей, а ведь Василиск и не змей вовсе, – он бросил быстрый взгляд на супругу, продолжил: – Это чудище с петушиной головой и жабьим телом. И только хвост у него змеиный. Как-то не вяжется нарисованный вами образ с общепринятым.

– Не вяжется, – кивнул Гришаев. – Потому и не вяжется, что вы, уважаемый Вадим Семенович, оперируете общепринятыми категориями. А известно ли вам, что Василиск вполз в предания на змеином брюхе и до Средних веков являлся людям именно в облике змея? А нынешний его экстерьер – это, с позволения сказать, пиар-кампания, попытка средневековых баснописцев модернизировать устаревший образ, подогнать его под изменившиеся стандарты.

– А места обитания?! – Похоже, Вадим Семенович не желал сдаваться. – Ведь не станете же вы спорить, что Василиск – тварь пустынная, а никак не озерная!

– С этим не поспоришь. – Если Гришаев и смутился, то виду не подал. – Сам ломаю голову над этим феноменом. Может, миграция? – Он порывисто взъерошил и без того дыбом стоящие волосы. – Да, вот именно: миграция и акклиматизация!

Аля переводила растерянный взгляд с одного ученого мужа на другого. Это же надо: с таким запалом обсуждать места обитания и внешность существа, которого нет в природе!

– Господа, вы несколько отклонились от темы, – кажется, разговор заинтересовал не только Алю, но и ее деда. Он смотрел на Гришаева внимательным, настороженным взглядом. – Что же происходит в Василисков день?

– Он просыпается, – этнограф перешел на зловещий шепот. – Иногда ненадолго, всего на день. Иногда на недели.

– И когда этот ваш Василиск просыпается, то что тогда происходит? – озвучила Эллочка волнующий всех присутствующих вопрос.

– Ну, это зависит от того, с какой именно целью он проснулся. В разных местах все происходит по-разному.

– А в наших местах? – Это уже Елена Александровна, смотрит встревоженно, нервно вертит в руках салфетку.

– А в ваших местах Василиск просыпается от голода, – сказал Гришаев и подцепил вилкой маринованный огурчик. – То есть голод – это то чувство, которое его будит, а мотив совсем иной.

– Дмитрий Сергеевич, ну расскажите же, не томите! – не выдержал Вадим Семенович. – Что ж вы ходите все вокруг да около!

– В здешних местах Василиск просыпается потому... – Наслаждаясь всеобщим вниманием, коварный Дмитрий Сергеевич сделал многозначительную паузу. – Просыпается потому...

Договорить он не успел, потому что все до единого окна вдруг с грохотом распахнулись, а ворвавшийся в каминный зал ветер разом загасил свечи. В воцарившейся темноте, с которой безуспешно пытался бороться дотлевающий в камине огонь, раздался шорох, а затем испуганный женский вопль.

– Не бойтесь, все в порядке, – Алину ладонь накрыла горячая ладонь Егора. – Это всего лишь сквозняк. Сейчас я все исправлю.

Бесконечно долгие мгновения ничего не происходило, а потом под потолком ярко вспыхнула люстра, осветив растерянные лица сидящих за столом гостей. Кричала, как и следовало ожидать, Эллочка. Причем не успокоилась она даже после того, как Егор включил электричество: цеплялась за руку Вадима Семеновича, испуганно таращила глаза.

– Дорогая, прекрати, – Вадим Семенович успокаивающе погладил супругу по обнаженному плечу. – Видишь, это всего лишь порыв ветра. Бояться тут совершенно нечего.

– Ужас! – Эллочка перестала орать, раздраженно дернула плечом, сбрасывая руку супруга. – А все эти ваши побасенки! – она укоризненно посмотрела на Гришаева.

– Помилуйте, а я-то в чем провинился? – В отличие от остальных гостей этнограф выглядел спокойным и даже довольным. – Вы же сами просили!

– В самом деле, Элла, нельзя винить Дмитрия за природные катаклизмы, – вступился за Гришаева Егор. Он вернулся на свое место, ободряюще улыбнулся Але, а потом сказал: – Совпадение, конечно, необычное, но ведь это всего лишь совпадение. Насколько я успел заметить, оконные рамы старые, скорее всего защелки разболтались, вот и случилось то, что случилось. Я прав, Елена Александровна? – он вопросительно посмотрел на экономку.

Та повела себя довольно странно: вместо того чтобы ответить, встала из-за стола и едва ли не бегом вышла из комнаты.

– Какие впечатлительные нынче пошли барышни, – буркнул себе под нос Гришаев, сунул в рот недоеденный огурец и, едва не опрокинув стул, выбрался из-за стола.

Аля следила за его действиями внимательно и немного настороженно. Совпадения совпадениями, но почему должен проснуться Василиск, он так и не рассказал. Гришаев тем временем подошел к одному из окон и, преодолевая сопротивление ветра, закрыл его на защелку.

– Кажется, гроза собирается! – громко сообщил он, поворачиваясь лицом к почтенной публике.

Конечно, гроза! Вот и ветер потому такой сильный, а небо за окнами черное, словно глубокой ночью, – все из-за надвигающейся грозы. Аля посмотрела на каминные часы и удивилась: оказывается, скоро полночь. А она за всеми этими разговорами о местной нечисти совершенно потеряла счет времени. Взгляд соскользнул с циферблата часов на дедово лицо. Дед единственный, кто никак не отреагировал на произошедшее. Наоборот, он, казалось, вообще ничего не заметил: сидел, уронив голову на грудь, прикрыв лицо рукою. Может, и в самом деле устал, время-то позднее.

Елена Александровна вошла с той же стремительностью, с какой покидала каминный зал, только направилась не к своему месту, а прямиком к Алиному деду.

– Вот, Игнат Петрович! – она положила на стол солнцезащитные очки, и только тут Аля поняла, почему дед сидит в такой странной позе, почему не принимает участия в обсуждении случившегося – из-за яркого электрического света он просто не может открыть глаза.

– Спасибо, – дед нашарил очки, нацепил на переносицу и с несколько вымученной улыбкой сказал: – Господа, надеюсь, досадное происшествие, – он кивнул в сторону окон, – не сможет испортить чудесную атмосферу этой волшебной ночи. Егор, ну что же вы сидите?! Разливайте немедленно вино!

– А я уже! – Егор отсалютовал ему наполненным до краев бокалом. – Кстати, у меня родился тост. Давайте выпьем за то, чтобы только что проснувшийся Василиск оказался доброй и смирной зверушкой!

Гости одобрительно загудели, и только этнограф Дима, возвращаясь на место, пробубнил себе под нос что-то неразборчивое.

Аля, для которой четвертый за вечер бокал вина был уже явно лишним, попыталась незаметно отставить его в сторонку, но Егор, который умудрялся контролировать все, что происходило за столом, погрозил ей пальцем и сказал:

– Алевтина, за Василиска нужно пить до дна! Вы же не хотите разозлить нашего реликтового змея?

Честно говоря, на реликтового змея Але было наплевать, а вот на неизбежную после такого количества спиртного головную боль нет, но противостоять обаянию и напористости Оленина у нее просто не было сил. Пришлось пить.

– Так что там с нашим Василиском? – захмелевший Вадим Семенович громко икнул и требовательно посмотрел на Гришаева. – Чего ему не спится?

Этнограф, который до этого с унылым видом ковырялся в тарелке с салатом, мгновенно оживился, обвел присутствующих загадочным взглядом и спросил:

– А вам действительно интересно?

– Да говорите вы уже! – не выдержала Эллочка и покосилась на запертые окна. – Уже надоели с этим своим Василиском, честное слово!

– Эллочка! – осмелевший от вина Вадим Семенович дернул супругу за руку. – Ну позволь же Димочке раскрыть секрет здешних мест.

– А нет тут никакого секрета, – хмыкнула та. – Просто нужно как-то завлекать туристов, вот и придумали сказку про белого бычка!

– Элла, вы думаете, туристов можно привлечь такими вот страшилками? – усмехнулся Егор.

– А разве нет? – взгляд Эллочки, до этого холодный, словно февральская вьюга, значительно потеплел. – Мне кажется, если легенду упаковать в яркую обертку и как следует разрекламировать, то народ клюнет непременно. Вот вы же, Егор, приехали в Полозовы ворота.

– Я приехал в Полозовы ворота не за легендами, а за тишиной. В моем случае легенды – это всего лишь пикантное дополнение к отдыху, – Оленин перевел взгляд с Эллочки на этнографа: – Дима, ну откройте же нам наконец великую тайну здешних мест, расскажите, что нужно нашему доморощенному монстру.

Гришаев отложил вилку, протер стекла очков и только потом заговорил:

– Василиску нужно забрать долг.

– В каком смысле – забрать долг? – удивился Вадим Семенович.

– В прямом, – Гришаев водрузил очки на переносицу. – Примерно раз в триста лет Василиск просыпается, чтобы забрать то, что положено ему по договору.

– А с кем он заключал договор? – спросила Аля.

– С одной из местных жительниц – Анастасией Бежицкой.

– Бежицкой? – Егор подался вперед, посмотрел на этнографа с неподдельным интересом. – Уж не с той ли Анастасией, в честь которой названа Настасьина топь?

– Той самой, – Гришаев кивнул и тут же добавил с явным сожалением: – К несчастью, я так и не смог обнаружить записей, касающихся тех времен, и предмет договора до сих пор остается для меня тайной, но ясно одно – в обмен на какую-то услугу Василиск потребовал от Настасьи вполне конкретную плату, она должна была стать его женой.

– Ничего себе союз! – хихикнул Вадим Семенович, но, напоровшись на сердитый взгляд супруги, тут же сник.

– И что Настасья? – Разговор был до того увлекательный, что Аля не сразу заметила, что нервно теребит кончик косы. – Она согласилась?

– Похоже на то, – Гришаев кивнул.

– А это случилось до того, как она утонула в болоте, или уже после? – Аля перебросила косу через плечо.

– Вы имеете в виду время, когда был заключен договор? – этнограф нисколько не удивился ее вопросу. Наоборот, кажется, даже обрадовался. – Не могу ответить со стопроцентной уверенностью, но сдается мне, что сделка произошла, когда Настасья уже покинула этот бренный мир.

– Бред какой! – фыркнула Эллочка. – Как может змей жениться на женщине, да к тому же мертвой?!

– Ну, если принять во внимание тот факт, что мы сейчас говорим не о реальных событиях, а о легенде, то почему бы и нет? – усмехнулся Гришаев.

– Но ведь Настасья – это вполне реальный человек. Я ведь права? – Аля вопросительно посмотрела на экономку.

Прежде чем ответить, та бросила быстрый взгляд на деда и только потом заговорила:

– Согласно записям в церковной книге, старшая дочь графа Ильи Петровича Бежицкого, Анастасия, пропала без вести в тысяча семьсот девятом году.

– Пропала без вести? А товарищ Федор рассказывал, что...

Договорить Аля не успела.

– Вздор! – экономка раздраженно дернула плечом. – Алевтина, не всему, что говорит этот... товарищ Федор, можно верить. У мальчика очень буйная фантазия.

– А позвольте полюбопытствовать, что именно говорит мальчик с буйной фантазией? – вмешался в их диалог этнограф Дима.

– Сущую ерунду! – женщина посмотрела на него с явным неудовольствием. – Поверье, это не стоит нашего с вами внимания.

– Уважаемая, – Гришаев расплылся в улыбке, – в моем деле внимания заслуживает любой факт, даже самый незначительный. Уж будьте так любезны!

– Я не стану... – От такой наглости лицо экономки пошло красными пятнами. – Это порочащая род Бежицких информация!

– Елена Александровна! – Дед, до этого лишь молча слушавший препирательства экономки и этнографа, раздраженно стукнул тростью о паркетный пол. – Любой старинный род имеет свои постыдные секреты, и, к сожалению, род Бежицких в этом смысле не исключение, – он посмотрел на Гришаева и продолжил: – Анастасия Бежицкая, не желая выходить замуж за нелюбимого, покончила жизнь самоубийством. Факт этот тщательно замалчивался. Семья объявила, что девушка шла гулять к Полозовым озерам и по пути утонула в болоте. Вы же видели, какая у нас тут местность – сплошные озера да топи, а гать на болоте в те времена была ветхая и ненадежная, многие люди там сгинули.

Значит, вот как эта история звучит в дедовой интерпретации – Настасья покончила с собой, чтобы не выходить замуж за нелюбимого. Но почему же в таком случае дед умалчивает о том, что тонула девушка на глазах у своего отца и тот ничего не предпринял для того, чтобы ее спасти? Чей же рассказ правдивый: деда или товарища Федора? Если прав товарищ Федор, то получается, что фактически Настасью убил ее же собственный отец и ни о каком самоубийстве речи быть не может. Ничего не скажешь, темная история... и жуткая.

– А что там с договором? – Вадима Семеновича, похоже, фамильные тайны Бежицких волновали гораздо меньше, чем старинные предания.

– Настасья пообещала руку и сердце живущему в Мертвом озере змею в обмен на какую-то услугу, – Гришаев покосился на закрытые окна, многострадальным носовым платком стер выступивший на лбу пот и проворчал: – Жарко-то как.

А ведь и в самом деле жарко! А после того как сам же Гришаев закрыл все окна, жара стала просто невыносимой. Вон даже железная леди Елена Александровна украдкой обмахивается салфеткой. Ну что же они тут все такие пугливые?! Подумаешь, гроза! Распахнули бы окна, впустили внутрь свежий воздух!

– И как – сделка состоялась? – Егор стащил с себя пиджак, закатал рукава сорочки.

– Состоялась! – усмехнулся Гришаев. – Змей и Настасья обвенчались в Василискову ночь в маленькой деревянной церквушке.

– Позвольте усомниться в ваших словах, любезный. – Вадим Семенович последовал примеру Оленина: сбросил пиджак и сорвал с шеи платок. – Утопленница и хвостатая нечисть обвенчались в храме Господнем! Это же противоречит всем человеческим и божеским законам.

– Противоречит! – этнограф улыбнулся так, словно ждал подобного вопроса. – Вот именно по этой причине оскверненная церковь в ту же ночь ушла под воду.

– То есть как это – ушла под воду? – удивился Вадим Семенович.

– Самым натуральным образом. Церковь стояла на берегу озера. Даже не на берегу, а на полуострове, уходящем в глубь озера метров на двести. И как только Змей и Настасья обвенчались, полуостров вместе с церковью ушел под воду.

– Правда, что ли? – Вадим Семенович посмотрел на Алиного деда.

– Если вы спрашиваете меня, была ли церковь, то да – правда, – тот кивнул. – В том же тысяча семьсот девятом году что-то случилось с Мертвым озером, и полуостров со всеми постройками затопило.

– А что могло случиться с озером? – оживился Егор.

– Не знаю, – дед пожал плечами. – Может, произошел какой-то тектонический сдвиг, я не силен в таких вещах, но то, что случилось наводнение и церковь буквально смыло с лица земли, подтверждено документально.

– Здорово! – непонятно чему обрадовался Егор. – Так, значит, церковь и по сей день где-то там, на дне озера?

– Выходит, что так.

– А исследовать ее никто не пытался? Ну, нырнуть на дно с аквалангом?

– Насколько мне известно, нет. Да и какой смысл? Церковь не представляла собой особой исторической ценности. И потом, столько лет прошло, ее уже, наверное, илом занесло по самую маковку.

– Не думаю, что по самую маковку, – возразил Гришаев. – Потому что, согласно все тем же преданиям об озерном змее, раз в сто лет, аккурат в Василискову ночь, со дна Мертвого озера доносится колокольный звон.

– Ой, батенька, рассмешили вы меня! – дед и в самом деле издал звук, отдаленно напоминающий смех. – Вот хотите верьте, хотите нет, а сколько живу в Полозовых воротах, а никакого звона ни разу не слышал.

– Так, может, время еще не пришло? – сказал этнограф таким тоном, что, несмотря на жару, у Али по спине пополз холодок.

– Может, и не пришло, – легко согласился дед. – Я, конечно, уже достаточно старый, но мне еще не сто лет. Мог и не застать сие замечательное явление. Господа, – он снял очки, устало потер глаза, – надеюсь, никто не станет возражать, если мы откроем окна. Душно, господа, очень душно.

– Никто не станет возражать, – Егор встал из-за стола, направился к окнам. – Подумаешь, гроза! Что мы здесь, дети малые, чтобы грозы бояться?! – Не без усилий он распахнул окна, и в комнату в тот же миг ворвался свежий, пахнущий озоном воздух. – Надо же, и в самом деле гроза! – Егор смахнул с лица дождевые капли, всмотрелся в густую темноту за окном.

– Эх, благодать! – Вадим Семенович расслабленно откинулся на спинку стула, многозначительно посмотрел на еще практически полную бутылку вина. – А может, без грозы как-нибудь обойдется?

– Не обойдется, – заверил его Егор, и в ту же секунду, словно в подтверждение его слов, ночное небо расколола надвое яркая вспышка.

Вслед за молнией ударил гром, да так сильно, что в окнах задребезжали стекла. Впечатлительная Эллочка испуганно взвизгнула, прижалась к мужу.

– Ребята, ну давайте не будем закрывать окна! – Егор подался вперед, всматриваясь в ночное небо. – Это же ненадолго, сейчас погремит-погремит да и перестанет.

За окном опять громыхнуло, на мгновение комнату залил ослепительный белый свет. Аля невольно зажмурилась.

– Красотища-то какая! – услышала она голос Егора. – Нет, вы только гляньте, что творится! Ну идите же скорее сюда, на это стоит посмотреть!

Он был так убедителен, что разомлевшие от выпитого вина и жары гости вдруг разом решили откликнуться на его призыв – сгрудились у распахнутого настежь окна.

Аля стояла за спиной Гришаева и не могла оторвать взгляд от разворачивающегося за окном действа. Светопреставление, по-другому и не скажешь! Молнии били не просто так, молнии били прицельно – в самый центр озера. И от ударов этих озеро содрогалось, стонало и ворочалось, точно живое существо. А небо над ним из-за следующих один за другим всполохов было белое-белое, как днем. Красиво и жутко одновременно.

– Разверзлись хляби небесные, – пробормотал стоящий рядом Вадим Семенович и торопливо перекрестился. – А в доме безопасно? – он посмотрел на Алиного деда. – Как вы думаете, Игнат Петрович, не шандарахнет?

– Не шандарахнет, – усмехнулся дед. Он зачем-то снял очки и теперь болезненно щурился от каждой вспышки. – Проводка хоть и не новая, но надежная, и громоотвод имеется.

– Может, хватит любоваться на эту грозу? – заныла Эллочка. – У меня уже ноги замерзли.

– Еще секундочку, – просительно улыбнулся ей Егор. – Никогда не видел ничего подобного. Это ж Армагеддон и Апокалипсис в одном флаконе.

– Тоже скажете – Армагеддон, – Эллочка от Егоровой улыбки подобрела и уходить от окна раздумала. – Самая обычная гроза, только сильная. Я вот думаю...

– Тихо! – вдруг неожиданно грубо оборвал ее Гришаев. – Вы это слышите?!

– Что именно мы должны услышать, Дима? – спросил Егор и на всякий случай распахнул створки окна пошире.

– Обычный гром, – фыркнула оскорбленная Эллочка, – ничего особенного.

– Да помолчите же вы наконец! – цыкнул на нее этнограф и подошел к окну вплотную. – Послушайте!

Сначала ничего, кроме раскатов грома, расслышать не удавалось, но потом Але почудилось что-то необычное, выбивающееся из общей какофонии звуков. Что-то гулкое, глубокое и, кажется, ритмичное.

– Что это? – спросила она шепотом, хотя на глубинном, подсознательном уровне уже понимала, что это.

– Колокол, – Гришаев посмотрел на нее поверх очков сияющим фанатичным блеском взглядом. – Это, Алевтина, церковный колокол.

– Не может быть, – Егор отступил от окна, обернулся. – Здесь поблизости нет ни одной церкви.

– Одна есть, – этнограф улыбнулся зловещей улыбкой, а потом сказал: – Ну вот, пришло его время.

– Чье время? – Эллочка, забыв об обидах, вцепилась в его руку. – О чем вы, Дима?!

– Насколько я понимаю, Дмитрий Сергеевич говорит о том, что мы с вами, господа, стали свидетелями того, как старинные легенды обретают плоть. – Голос деда сделался совсем хриплым, а лицо его, и без того бледное, стало пепельно-серым.

А колокольный звон тем временем все набирал силу, становился громче и увереннее, заглушал громовые раскаты.

– Этого не может быть, – послышался за Алиной спиной испуганный шепот Елены Александровны. – Легенда, она и есть легенда, при чем здесь колокольный звон?

– Теперь он проснулся окончательно, – так же шепотом сказал Гришаев. – Он проснулся, и завтра мы увидим доказательства.

– Доказательства чего? – Аля перебросила косу через плечо, и бусы ледяной плетью огрели спину.

– Доказательства его существования.

В воцарившейся после этих слов тишине колокольный звон стал еще громче, еще страшнее.

– Все, Дима, довольно! – Егор приобнял Алю за плечи, и у нее не возникло даже мимолетного желания отстраниться. Слишком уж жуткой, слишком правдоподобной казалась рассказанная этой ночью история о Василиске. – Видите, своими баснями вы до смерти напугали наших милых дам. Ну нельзя же так, честное слово! – он с мягким укором посмотрел на этнографа.

– Это не я, это все легенды, – развел тот руками, а потом немного помолчал и добавил: – Но теперь я бы на месте здешних жителей поостерегся.

– Чего бы вы поостереглись? – нахмурился Вадим Семенович.

– Поостерегся появляться на болотах и купаться в озерах.

– Почему?

– Потому что, пока Василиск не получит то, зачем пришел, он не успокоится и накажет всякого, кто посмеет нарушить его покой. Это легенды так говорят, – добавил он с лукавой усмешкой.

– Гроза кончается, – Вадим Семенович вытянул шею, всматриваясь в черноту за окном. – Видите, молний больше нет, и гром стих.

– Не только гром, – Егор чуть крепче прижал к себе Алю. – Колокола тоже больше не слышно.

– Может, это какой-то акустический феномен? – предположила она. От Егора вкусно пахло дорогим одеколоном, и в объятиях его было совсем не страшно. Даже россказни этнографа Димы не казались такими уж жуткими.

– Или чей-то розыгрыш, – Вадим Семенович многозначительно приподнял кустистые брови. – Дмитрий Сергеевич, признайтесь, голубчик, что это ваших рук дело. А что, очень ловко у вас получилось: сначала напугали нас байками о змее, а потом организовали это маленькое представление. Браво! – он несколько раз громко хлопнул в ладоши. – А теперь рассказывайте, где вы его спрятали?

– Что он спрятал, Вадик? – Эллочка вопросительно посмотрела на супруга.

– Как что?! – Вадим Семенович приосанился. – Магнитофон!

Магнитофон! Ну конечно! Аля вздохнула с облегчением. Ведь нет ничего проще, чем спрятать где-то поблизости от дома магнитофон, а в самый кульминационный момент включить его. Ай да Димочка! Ну кто бы мог подумать?!

– Прошу прощения, – Гришаев развел руками, – я бы и рад развлечь почтенную публику, но посудите сами, как я мог включить магнитофон, если все это время находился рядом с вами?

– С помощью пульта дистанционного управления, – усмехнулся Егор. – А ну-ка, Дмитрий Сергеевич, выворачивайте карманы! – он подмигнул Але. – Сейчас мы вас выведем на чистую воду, затейник вы наш!

Здесь Гришаеву стоило бы рассмеяться, покаяться в грехах и выложить на стол пульт, но вместо этого он набычился, отступил на шаг и хмуро сказал:

– Нет у меня никакого пульта!

– Ну, а раз нет, так вам и бояться нечего! – включилась в игру Эллочка. – Выворачивайте карманы! – она решительно шагнула вперед, протянула руку к одному из бесчисленных карманов Диминой жилетки.

От этакой наглости тот потерял дар речи, раздраженно шлепнул мадам Иванову по руке и резво отскочил в сторону.

– Прекратите немедленно! – В голосе его слышалось негодование и еще что-то неидентифицируемое, но наводящее на определенные размышления.

– Значит, все-таки это ваших рук дело! – сказала Эллочка и скосила глаза на Оленина. – Видите, Егор, раз наш доморощенный фольклорист не позволяет себя обыскать, значит, ему есть что скрывать.

– Нечего мне скрывать! – огрызнулся Гришаев и попятился к столу. – Просто я не люблю, когда со мной вот так, бесцеремонно. Я же вам уже сказал, что нет никакого магнитофона и пульта никакого тоже нет!

– Ну, нет так нет, – Егор в жесте примирения поднял вверх обе руки. – Давайте-ка лучше вернемся к столу. Вон и вино еще осталось, которое грех не допить.

Вино, безусловно вкусное, заслуживало самого пристального внимания, но ужин, увы, был безнадежно испорчен. Ни у кого из гостей не получалось расслабиться, каждый из них нет-нет да и всматривался в темноту за окнами, прислушивался, не зазвонит ли опять на Мертвом озере колокол. Колокол не звонил, темнота была самой обычной, все страшные истории уже рассказаны, и, как-то не сговариваясь, гости начали расходиться по своим комнатам.

* * *

Несмотря на хлопоты минувшего вечера и пережитое потрясение из-за выходки коварного Дмитрия Сергеевича, спать хотелось просто невероятно. Наверное, сказывалась усталость от проделанной дороги и четыре бокала вина. Аля даже не стала принимать душ, сил хватило лишь на то, чтобы расплести косу, переодеться в ночную сорочку, расстелить постель и проверить, хорошо ли заперто окно. Пусть рассказы про Василиска – это всего лишь легенда, но спать с открытым окном все равно как-то боязно. Она уснула сразу, едва только голова коснулась подушки, провалилась в глубокий сон...

...Звук был настойчивый и совершенно чуждый Алиному сну – скрипучий, отзывающийся надсадной болью в висках. Избавиться от него можно было лишь одним способом – проснувшись. Аля, не открывая глаз, села в кровати, прислушалась. Вдруг этого окажется достаточно, чтобы назойливый звук исчез. Тогда не придется открывать глаз, а можно будет снова с головой нырнуть в сон.

Полумеры не помогли – постукивание сделалось еще громче, еще настойчивее. Пришлось открыть глаза, встать с постели.

В комнате царил полумрак: уже не полуночная темнота, но еще и не полноценные предрассветные сумерки. Что-то среднее – серебристо-дымчатое, кисейное, размывающее очертания окружающих предметов, делающее знакомые вещи непривычными. Прогоняя остатки сна, Аля тряхнула головой, отбросила с лица волосы. От кровати прямо к окну стелилась яркая лунная дорожка. Вот почему свет такой серебристый – из-за луны. Аля ступила на дорожку, босым ногам тут же стало холодно. Странно, окно закрыто, а по полу тянет сыростью...

...Окно не было закрыто. Створки его, распахнутые настежь, ритмично постукивали на ветру. Вот откуда этот разрушивший ее сон звук. Все из-за открытого окна. С этой мыслью Аля проснулась окончательно. Как может быть открыто окно, которое она своими собственными руками запирала на ночь?.. Из-за ветра? Да не может такого быть! Она проверяла – задвижки на окне были основательными и надежными, открыться сами собой они не могли. Значит, не сами собой...

Холод, который до этого лишь слабо покусывал босые ноги, поднялся выше, забрался под сорочку, облапил горячее со сна тело. Окно открыто не потому, что она его плохо закрыла, оно открыто потому, что, пока она спала, кто-то его открыл и впустил в комнату этот пронизанный серебряным светом холод.

– Алевтина... – голос был тихий, едва различимый. – Алевти-и-ина...

От страха в глазах потемнело, лунный свет померк, и в комнате тут же сгустился мрак. Аля попятилась к двери, дернула за ручку – заперто. Конечно, заперто, она же сама и заперла дверь, точно так же, как окно...

– Алевтина...

А свет померк не сам по себе. Он померк оттого, что его заслонила женская фигура.

Женщина стояла по ту сторону окна, прижимала ладони к запотевшему стеклу и не решалась войти внутрь. Она была страшной – эта незваная ночная гостья. С лицом, бледным и застывшим, с огромными черными глазами, спутанными волосами, такими же длинными, как у Али, в насквозь мокрой, точно саван, обвивающей тонкое тело сорочке.

– Впусти меня... – Ладони с разрывающим барабанные перепонки скрипом заскользили по стеклу. – Впусти-и-и...

Аля затрясла головой, прогоняя наваждение прочь. Она еще не проснулась, она спит и видит сон во сне. Так иногда бывает, она о таком читала.

– Он придет за тобой... скоро. Берегись! – Ладони соскользнули со стекла, плетьми повисли вдоль тела. Наваждение не исчезло, оно смотрело на Алю черными дырами глазниц и скалилось в жуткой усмешке. – Я пообещала, и он придет, – наваждение отступило от окна, погрозило Але пальцем. – Договор нельзя нарушить... – Еще шаг – и белое платье-саван почти растворилось в лунном свете.

Это было жутко – наблюдать, как ночная гостья сизым туманом стелется над тропинкой, приближается к озеру, погружается в озеро, исчезает... Настолько жутко, что Аля смогла закричать, только когда призрак пропал окончательно... Она стояла перед неплотно закрытым окном, которое, однако, смогло стать непреодолимой преградой для призрака, хватала ртом холодный ночной воздух и уже не кричала, а, закрыв лицо руками, тихо всхлипывала.

В дверь постучались – громко и настойчиво.

– Алевтина, с вами все в порядке?! – Голос был знакомый, вот только она никак не могла вспомнить, чей он. – Аля, откройте дверь!

Да, дверь нужно открыть. Какой прок от запертой двери, если любой желающий может войти в окно? Или не может?..

– Алевтина, если вы не откроете, мы ее выломаем! – А это уже другой голос, тоже знакомый...

Дверь содрогнулась под мощным ударом.

– Алевтина!

Этот удар и этот требовательный крик вывели наконец ее из ступора. Прежде чем дверь слетела с петель, Аля успела повернуть ключ в замочной скважине и отскочить в сторону.

В коридоре стояли двое, те, чьи голоса с испугу она никак не могла идентифицировать. Егор Оленин впереди, Гришаев чуть поодаль. Оба смотрели на нее растерянно и испуганно.

– Алевтина, вы в порядке? Что тут у вас случилось? – Егор переступил порог, обнял трясущуюся Алю за плечи, развернул лицом к себе, сказал встревоженно: – Вы так кричали, даже у нас на втором этаже было слышно.

– Дурной сон? – В комнату заглянул всклокоченный Гришаев. В дурацкой полосатой пижаме выглядел он еще нелепее, чем за ужином.

– Дима, какой, к чертовой матери, дурной сон! – рявкнул Егор, внимательно всматриваясь в Алино лицо. – Где вы видели, чтобы со сна так кричали? Алевтина, вы не ушиблись? – убедившись, что с лицом у нее все в порядке, он развернул ее спиной, покрутил и так и этак, точно она не человек вовсе, а заводная кукла.

Эти его бесцеремонные прикосновения вдруг окончательно привели Алю в чувства. Да что же это такое? Да как же так можно? Она растрепанная, почти голая, в полупрозрачной ночной сорочке, а эти двое топчутся бесцеремонно в ее комнате, вертят ее, рассматривают...

Оттолкнуть Егора сразу не получилось, он крепко держал ее за плечи и выпускать из объятий не торопился.

– Пустите же! – она дернулась, оступилась и едва не упала.

– Осторожненько! – Оказывается, не упала она лишь потому, что из Егоровых объятий очутилась в лапах Гришаева. И как только подкрался!

– И вы пустите! – чувствуя, что еще чуть-чуть – и с ней случится самая настоящая истерика, Аля вырываться от Гришаева не стала, затаилась, крепко зажмурилась, собираясь с мыслями и силами, а потом тихо, но решительно сказала: – Господа-товарищи, я ценю вашу заботу, но не могли бы вы на минуточку выйти, чтобы я смогла одеться?

Получилось несколько витиевато, но зато действенно, потому что, когда она снова открыла глаза, то первое, что увидела, – это смущенное лицо Гришаева. Сейчас, вблизи, лицо его было вовсе не старым, как показалось ей при первой встрече. Горе-этнографу было лет тридцать—тридцать пять, а старили его эти дурацкие очочки и архаичные одежки.

– Простите, ради бога, – он разжал объятия и неловким, суетливым жестом поправил сползшие на кончик носа очки. – Вы так кричали, мы с Егором испугались, думали, что-то случилось. А кстати, что у вас случилось? – он повертел головой в поисках причины Алиной истерики. Заметил распахнутое окно и понимающе кивнул: – Опять сквозняк?

– Да уйдите же вы наконец! – Аля зло толкнула Гришаева в грудь.

– Дмитрий, в самом деле, давайте позволим девушке привести себя в порядок, – Егор задумчиво посмотрел на голые Алины ноги, поднял взгляд немногим выше, и она едва удержалась от желания врезать по его наглой морде. – Все, мы уходим! – он правильно понял ее красноречивое молчание. – Но вы не беспокойтесь, мы с Димой здесь, в коридоре. А дверь можете не закрывать.

Ага, дверь можете не закрывать! Аля зябко поежилась, завернулась в стянутое с кровати покрывало. Как же она закроет дверь, которая болтается на одной петле?!

Не успели Оленин с Гришаевым выйти, как в коридоре послышался возмущенный голос Эллочки:

– Да что же это такое происходит?! Сначала один своими страшилками голову дурил, теперь вторая орет – спать не дает! Вадик, я тебе говорила, что лучше бы нам остаться в деревне, а ты мне что сказал?

– Эллочка, дорогая, – голос Вадима Семеновича был тихий, извиняющийся, – но ведь Полозовы ворота – чудесное место, тебе же понравилась наша комната.

– Чудесным это место было до тех пор, пока здесь не поселились всякие... – Мадам Иванова не договорила, лишь многозначительно хмыкнула, а потом спросила уже совершенно другим, медовым голосом: – Егор, а что тут случилось? С чего весь этот сыр-бор?

– Не могу сказать, – Егор решил проявить деликатность, большое ему за это человеческое спасибо, – кажется, снова какие-то неприятности с оконными рамами. Дом старый, сами понимаете, всякое может случиться.

Аля влезла в джинсы, натянула свитер. Да, всякое может случиться: и окна могут сами собой распахнуться, и призрак Настасьи-утопленницы примерещиться. Или не примерещиться? Она осторожно, на цыпочках, подошла к окну, внимательно изучила раму. Никаких следов взлома нет, и на стекле, там, где были ладони призрака, никаких следов. Что же это такое, в самом деле? Выйти бы наружу, осмотреть тропинку, да боязно. Оно конечно, Егор и Гришаев несут боевую вахту в коридоре, но мало ли что – вдруг не успеют, и утащит ее Настасья на дно Мертвого озера. От этих невеселых и совершенно иррациональных мыслей по позвоночнику пробежала нервная дрожь, Аля со злостью посмотрела на неплотно прикрытую дверь. Во всем виноват этот гад Гришаев – нарассказывал на ночь глядя всяких ужасов, вот и получилось... Что получилось, додумать Аля не успела, потому что в дверь деликатно постучали.

– Алевтина, мы можем войти? – вежливо поинтересовался Егор.

Интересно, «мы» – это кто: он с Гришаевым или еще и чета Ивановых до кучи?

– Входите, – Аля тяжело вздохнула, отошла подальше от окна.

Дверь с протяжным скрипом отворилась, пропуская в комнату Егора и притихшего фольклориста.

– Можно? – Гришаев расстроенно втянул голову в плечи, замер на пороге, не решаясь войти внутрь.

– Можно, – Аля обреченно махнула рукой, одернула свитер.

Только сейчас она заметила, что в неглиже разгуливает не только этнограф Дима, но и Егор, на котором не было ничего, кроме впопыхах надетых задом наперед шортов. Егор проследил за ее взглядом и виновато улыбнулся:

– Торопился.

– Вы так кричали, – ввернул Гришаев.

– Я ее видела, – Аля вперила немигающий взгляд в фольклориста. – Кажется, видела, – добавила не слишком уверенно.

– Кого? – спросил тот.

– Настасью. Она ко мне приходила.

– В самом деле, что ли, приходила? – непонятно чему обрадовался этот ненормальный.

– Дима, да что вы такое говорите?! – возмутился Егор.

– Это не я говорю, это она говорит, – Гришаев невежливо ткнул в Алю пальцем, а потом спросил, понизив голос до едва различимого шепота: – Ну и как она вам?

– С ума сойти! – Аля устало опустилась на край кровати. – Я вам только что призналась, что видела призрака, а вы, вместо того чтобы поинтересоваться, все ли у меня нормально с головой, спрашиваете, как прошла встреча.

– Вы не похожи ни на сумасшедшую, ни на истеричку, – не спрашивая разрешения, Гришаев уселся рядом. – Вы производите впечатление вполне здравомыслящего человека.

– Ну спасибо, – она чуть отодвинулась.

– ...А значит, – он пропустил мимо ушей ее колкость, – а значит, вы в самом деле увидели что-то до крайности необычное. Настолько необычное, что своими воплями не побоялись перебудить всех соседей.

– Есть и другой вариант, – сказал Егор и уселся с другой стороны от Али. – Алевтине и в самом деле мог присниться кошмар. После вашего сегодняшнего выступления, – он бросил укоризненный взгляд на Гришаева, – в этом нет ничего удивительного. Мне самому снилась всякая абракадабра.

– Всякая абракадабра не открывает запертое на защелку окно и не просится к вам в гости на чашечку чаю, – горько усмехнулась Аля.

– А она просилась? – тут же оживился Гришаев.

– Она хотела, чтобы я ее впустила, – Аля закрыла лицо руками. – Говорила про какой-то договор, который нельзя нарушить, про то, что он скоро за мной придет.

– Кто – он? – уточнил дотошный фольклорист.

– Да не знаю я, кто он! – Аля сорвалась на крик. – Не успела, понимаете ли, уточнить!

– Плохо, – Гришаев ничуть не обиделся. – Если призрак желает с вами поболтать, то нужно слушать очень внимательно и запоминать буквально каждое слово.

– Почему? – от удивления она даже о страхе забыла.

– Потому что призраки просто так, без повода, на огонек к смертным не заглядывают.

– А с какой целью они заглядывают на огонек к смертным?

– Обычно с целью донести какое-нибудь важное сообщение, предупредить о грозящих неприятностях. Иногда просто напугать.

– Вот, это мой случай, – Аля невесело усмехнулась. – Я испугалась почти до смерти.

– Ну, для мертвой вы выглядите слишком хорошо, – Гришаев поерзал на кровати, устраиваясь поудобнее. – К тому же она ведь с вами разговаривала. А если бы хотела напугать, то уж поверьте мне, напугала бы именно до смерти, а не почти до смерти.

– И откуда у вас такая специфическая информация? – улыбнулся Егор и осторожно, как бы невзначай, положил ладонь на Алино плечо.

– Я же фольклорист, у меня работа такая – изучать всякие разные казуистические явления.

– И что мне теперь делать? – Аля растерянно посмотрела сначала на одного, потом на другого.

– Вам, Алевтина, ничего делать не нужно, – Егор решительно встал с кровати, подошел к окну. – А вот мы с Дмитрием кое-что можем предпринять. – Он посмотрел на Гришаева: – Ну как, пройдемся по свежему воздуху, поищем следы вашего призрака?

– Нет, – Гришаев отрицательно мотнул головой. – Пустое занятие, призраки следов не оставляют. Я лучше здесь посижу, поохраняю...

После этих словах Аля едва удержалась от саркастической усмешки. Он собирается ее охранять! Да его самого впору охранять, выискался защитник...

В отличие от Али, Егор сдерживаться не стал, посмотрел на фольклориста со смесью жалости и презрения, ободряюще улыбнулся Алевтине и шагнул в оконный проем. Какое-то время его белые шорты еще маячили в темноте, а потом истаяли в кисельном рассветном тумане. Сидеть рядом с трусом Гришаевым не хотелось, Аля встала, подошла к распахнутому настежь окну. Туман с каждой секундой становился все гуще и гуще, руку протянешь – не увидишь. И как только Егору не страшно!

– Смелый, – Гришаев точно прочел ее мысли. – Смелый и глупый.

– Почему это глупый? – Ей вдруг стало обидно за Егора. Человек от чистого сердца пытается ей помочь, рискует собственной жизнью, а этот очкарик расселся тут на ее кровати и еще имеет наглость критиковать.

– Потому что не зря говорят: не знавши броду, не суйся в воду. Ну куда он поперся?! Туман же, не видно ничегошеньки! Даже если призрак там, в чем я очень сильно сомневаюсь, то без собственного желания он постороннему не явится. Да и время уже неурочное для призраков – утро. А в тумане этом шею свернуть – раз плюнуть. Или, чего доброго, в озере утонуть. Тут озеро знаете какое коварное? Глубокое, с ледяными ключами и водоворотами. Попадешь в такую вот холодную струю, сведет ногу судорогой, и все – пиши пропало. А водовороты и того хуже...

– Не бывает в озерах водоворотов, – из чистого упрямства возразила Аля. – Глупости все это и бабушкины сказки. – Про бабушкины сказки это она со злым умыслом сказала, чтобы уесть этнографа с его чертовым фольклором.

– И ничего не бабушкины сказки! – Гришаев и в самом деле обиделся. – И вообще, если хотите знать, это товарищ Федор рассказывал про водовороты. Товарищ Федор для вас тоже не авторитет?! – он в сердцах сорвал с носа очки, принялся протирать их краем Алиной ночнушки. – А водоворот – это вам не шуточки! Это, может, еще хуже, чем холодные ключи! Как затянет на самое дно – все, конец.

– Егор в озеро не полезет, – Аля отобрала у Гришаева свою сорочку, сунула ее под подушку.

– Ну, кто ж его знает! – этнограф нацепил очки, посмотрел на нее поверх стекол. – Вдруг ему там что-нибудь подозрительное примерещится.

– Где – там?

– В озере. Я ж говорю, коварное озеро, с причудами.

– Егор плавает хорошо! – вообще-то она знать не знала, умеет ли Егор вообще держаться на воде, но не оставлять же последнее слово за этим выскочкой.

– А тут плавай – не плавай, – Гришаев хитро сощурился. – Тут силой ничего не сделаешь, по-другому нужно, по-умному.

– По-умному – это, простите, как?

– По-умному – это не бороться со стихией, а дождаться, когда водоворот утянет тебя на самое дно, а уж там, на дне, из водяного столба можно просто выйти, как из лифта. Ну, а дальше как повезет, – Гришаев состроил страшную рожу, – если хватит силенок и воздуха, чтобы выплыть на поверхность, – хвала тебе и честь, если не хватит – вечная память.

– Славная альтернатива, ничего не скажешь, – Аля поежилась.

– Зато есть хоть мизерная, но надежда на благоприятный исход, – Гришаев пожал плечами. – А если нахрапом да без ума – то финал может оказаться весьма печальным.

– Да что вы все каркаете! – разозлилась она. – Накаркали уже!

– А вот попрошу без обвинений! – Наконец-то она его уела! Вскочил на ноги, очами сверкает! – Я не каркал, я просто излагал факты.

– Вы сознательно нас всех пугали!

– Да, пугал! Потому что пуганые становятся более осторожными!

– А зачем нам быть более осторожными?! У нас здесь что – зона боевых действий?! Чего мы должны бояться?!

– У нас здесь не зона боевых действий. – Гришаев сбавил обороты, посмотрел на Алю как-то странно, она не успела разобраться, что же такое было в его взгляде, потому что он быстро отвернулся к окну. – Но, если верить преданиям, а не верить им у меня лично нет никаких оснований, очень скоро Мертвое озеро оправдает свое название. Вы, Алевтина, никогда не задумывались, почему оно Мертвое? – вдруг спросил он.

– Я здесь меньше суток, – буркнула она, – мне некогда было над этим задумываться. Мертвое, потому что не водится в нем ничего, – вспомнила она слова товарища Федора.

– Неправильно, – Гришаев покачал головой. – Мертвое оно потому, что народу в нем утонуло тьма. Причем люди не просто тонули, а исчезали бесследно. В стародавние времена утопленников никто особо не искал и учет специальный не вел, но вот позже, уже при советской власти, пытались утонувших со дна озера поднимать, водолазов посылали. И знаете что? Никого не нашли. За почти сто лет ни одного тела. В Великую Отечественную тут взвод немцев сгинул. Отправились фрицы на пленэр, свежим воздухом подышать да в озере искупаться – и все, кирдык! Ни один не вернулся. И уж можете мне поверить, искали их с пристрастием, прочесали весь берег – никого не нашли. А вы говорите – не водится в нем ничего. Может, оттого и не водится, что место настолько гиблое, что его даже зверье стороной обходит.

– Немцев могли партизаны уничтожить, – возразила Аля.

– Не могли. Потому что не было в этих краях партизан.

– Откуда знаете, что не было?

– Так из архивов и знаю. Не было здесь партизанского движения, а немцы все равно пропали. Вот и думайте, безопасное место Мертвое озеро или нет. А этот, – Гришаев махнул в сторону открытого окна, – поперся, не зная броду. Значит, дурак.

– А вы, стало быть, умный? – усмехнулась Аля.

– Я умный, я без особой надобности своей шкурой не рискую и необдуманные поступки в угоду хорошеньким дамочкам не совершаю.

Хорошенькая дамочка – это, стало быть, она. А любой, кто рискнет стать на ее защиту, стало быть, дурак. Замечательная логика, ничего не скажешь. А самое главное, как удобно собственную трусость оправдывать...

Общаться с Гришаевым расхотелось категорически. Никакого от него нет проку, только и умеет, что страху нагнать. А ей, может быть, и без того страшно. Она, может быть, после сегодняшней ночи последние жизненные ориентиры растеряла. Есть призраки – нет призраков? Опасно Мертвое озеро или все эти ужасы – всего лишь домыслы сбрендившего фольклориста?

Аля отвернулась от Гришаева, подошла к окну. Что-то Егора долго нет. Хоть бы и в самом деле не накаркал...

Точно в ответ на ее тревожные мысли, туман за окном ожил, сгустился и превратился в высокую фигуру.

– Ничего там нет, – Егор шагнул в комнату, озабоченно посмотрел на Алю, спросил: – С вами все в порядке, Алевтина?

– Конечно, со мной ведь Дмитрий Сергеевич, – она с неприязнью покосилась на этнографа.

– Я же говорил, что вы ничего не найдете, – Гришаев совсем не обиделся на ее выпад. – Бесполезное занятие. Чем за призраками гоняться, лучше бы помогли дверь на место установить, а то девушка даже уединиться не может.

– Так дверь, между прочим, не я ломал, – огрызнулся Егор. – Вы ломали, вам ее и чинить.

Кто ломал?! Аля в недоумении посмотрела на Гришаева. Этот ботаник недоделанный снес ее дверь? С ума сойти...

– В состоянии аффекта человек еще и не на такое способен, а вы так кричали... – Гришаев неспешно встал с кровати, подошел к двери. Несколько секунд он внимательно изучал дверной косяк, а потом заявил: – Нет, один я тут не справлюсь, и вообще, – он посмотрел на Алю, – лучше бы вам столяра вызвать. А еще лучше комнатку сменить. Как показала практика, эта не особенно надежна, хотя, – он взъерошил и без того дыбом стоящие волосы, – для призрака двери и окна – это сущий пустяк. Если она захочет, то найдет вас в любом месте. Оптимальным решением было бы уехать, потому что...

– Дмитрий! – уже не просто с укором, а с угрозой в голосе сказал Егор. – Еще одно слово – и я забуду о том, что слабых обижать нельзя. По мне, так это форменное скотство – пугать и без того уже смертельно напуганного человека. Алевтина, – он взял Алю за руку, – время еще очень раннее, ваша комната, сами видите, в каком состоянии, пойдемте ко мне, – он запнулся и тут же торопливо добавил: – Я уже все равно не усну, а вы, возможно, сможете немного подремать.

Скорее всего, Аля бы отказалась от этого, пусть и искреннего, но все же несколько двусмысленного предложения, если бы не многозначительное хмыканье Гришаева.

– Знаете, Егор, – она бросила быстрый взгляд на часы. – Если вас это не слишком затруднит, я, пожалуй, воспользуюсь вашим приглашением.

– Что вы?! – Егора, кажется, ее согласие обрадовало. – Я же сам предложил, от чистого сердца.

– Добрыми намерениями вымощена дорога в ад, – буркнул Гришаев.

– Еще одна легенда? – ехидно поинтересовалась Аля.

– Нет, всего лишь народная мудрость, – он неспешно встал, поддернул вытянутые на коленках штаны и, не говоря больше ни слова, вышел из Алиной комнаты.

– Чудак, – Егор улыбнулся с явным облегчением, чувствовалось, что гришаевские байки его уже изрядно вывели из себя, – не обращай внимания.

Переход с официального «вы» на неформальное «ты» произошел легко и неназойливо. Как успела заметить Аля, с Егором ей в принципе было легко. Даже странно, потому что после недавних событий подобного более чем лояльного отношения к представителям противоположного пола она от себя никак не ожидала. Может, у нее все-таки получится и новая жизнь не превратится в воспоминания о прошлом, не пойдет трещинами, точно разбитое зеркало?

Нет, еще рано об этом думать. Слишком мало времени прошло. Слишком многое пришлось пережить, чтобы вот так, запросто, отринуть прошлое и начать жизнь с чистого листа. То есть начинать новую жизнь придется в любом случае, но постепенно, не так стремительно, не форсируя событий. И еще неизвестно, какой она будет – эта ее новая жизнь. Начало не слишком оптимистичное. Аля вспомнила звук, с которым ладони незваной гостьи скользили по оконному стеклу, и от воспоминаний этих ей стало не по себе. Возможно, Гришаев кое в чем и прав. В свете недавних событий самым разумным и самым правильным решением было бы уехать из Полозовых ворот, потому что, как ни крути, а что-то здесь и в самом деле нечисто. Но вот беда – некуда ей ехать! И если сравнивать опасность реальную, которая гонится за ней по пятам, и опасность потенциальную, которая еще только дала о себе знать, то неизвестно, какое из двух зол большее. Нет, пока не стоит торопиться, надо дождаться развития событий. Лучше бы, конечно, события никак не развивались, но чует ее душенька – это всего лишь начало.

На сборы ушло не больше пяти минут. Аля наспех побросала вещи в дорожную сумку, застелила кровать и, как могла, прикрыла дверь. Вряд ли в Полозовых озерах можно будет так уж быстро найти столяра, значит, придется попросить Елену Александровну, чтобы выделила ей новую комнату и желательно на втором этаже, поближе к остальным гостям. В этом случае, даже если призрак Настасьи снова надумает нанести ей визит, будет не так страшно, как сегодня.

Обдумывая планы на утро, Аля вдруг поймала себя на мысли, что уже почти смирилась с существованием призраков и прочей чертовщины. Может, прав фольклорист Дима, и эти места и в самом деле особенные, притупляющие чувство самосохранения, затягивающие в нереальный, чуждый здравомыслящему человеку мир?

Аля бросила прощальный взгляд на свою комнату. Ну уж нет! Она больше не собирается быть безропотной жертвой, с нее довольно! А с призраком она как-нибудь договорится. Как-никак они с Настасьей родственницы...

Комната Егора оказалась почти точной копией ее собственной. Разве что обои были другого оттенка, мебель чуть более современной, а на туалетном столике вместо косметики лежал ноутбук.

– Располагайся, – Егор поставил на стул Алину сумку, немного смущенно посмотрел на разобранную, измятую со сна постель. – Там в комоде, кажется, есть сменное белье, ты пока раздевайся, а я перестелю.

– Не надо, – от мысли, что придется спать в чужой постели, загорелись уши. – Я так, в одежде, поверх покрывала.

– Да ты не стесняйся, – Егор улыбнулся, и неловкость как-то сама собой прошла. – Если хочешь спать в одежде – спи, а я пока посижу поработаю, – он кивнул на ноутбук. – И поохраняю заодно твой сон.

– Я недолго, часик, не больше, – несмотря на все волнения и переживания, спать хотелось очень сильно. В свете этого желания даже нормы морали отходили на второй план. Сначала сон, а с остальным она разберется как-нибудь потом...

* * *

...Когда Аля открыла глаза, комнату заливал яркий солнечный свет. Кресло, которое облюбовал Егор, пустовало, выключенный ноутбук сиротливо стоял на туалетном столике. Обещал охранять, а сам ушел. Сердце испуганно сжалось. Ну что же он так... оставил ее совсем одну. Страх этот, впрочем, развеялся, стоило только Але посмотреть на часы. Что такое страшное может случиться в половине десятого утра? Разоспалась она, однако, а Егор, наверное, просто устал сидеть на одном месте, вот и ушел по каким-то своим неотложным делам.

Стоило только Але об этом подумать, как дверь с тихим скрипом отворилась. На пороге стоял Егор. С мокрых волос по голому торсу стекали капельки воды, через плечо было переброшено полотенце, а в руке он сжимал букет из кувшинок.

– С добрым утром! – Егор присел на край кровати, положил на покрывало перед Алей цветы. – Это тебе. Плыть за ними пришлось чуть ли не к противоположному берегу озера, но оно того стоило. Красивые, правда?

Кувшинки были самыми обыкновенными: с длинными стеблями, с глянцевыми желтыми листочками, но Аля обрадовалась им так, как давно уже не радовалась никаким цветам.

– Красивые. Только не надо было за ними... на противоположный берег.

– Почему? – он улыбался озорной мальчишеской улыбкой. – Наслушалась страшилок нашего Мити-сказителя? Так ты это зря – нормальное здесь озеро, самое обыкновенное, я в нем сегодня даже лягушку видел. Ерунда все это, Алевтина, фольклор.

– А призрак? – спросила она и, несмотря на жаркое июньское солнце, поежилась.

– А с призраком мы еще разберемся, – пообещал он, и сжимавшие сердце тиски как-то сразу разжались. Жизнь становится на порядок легче, когда разбираться с проблемами приходится не в одиночку. – Аля, ну что? Если ты выспалась, так, может, давай спустимся вниз и чего-нибудь перекусим. На кухне со вчерашнего дня должно еще много всяких вкусностей остаться. Марья Карповна обычно готовит про запас, знает, сколько тут, в доме, народу ошивается. А я, признаться, уже порядком проголодался. Ну как, идем?

– Сейчас, только переоденусь, – Аля одернула измятый со сна свитерок.

– Значит, давай ты первая в душ, а я пока здесь приберусь.

Егор говорил таким будничным тоном, что Аля даже не подумала стесняться. В душ так в душ!

В отличие от ее собственной ванной комнаты, ванная Егора была оборудована по последнему слову техники: выложена новым кафелем, укомплектована импортной сантехникой. Аля взяла из лежащей на полке стопки полотенец одно – изумрудно-зеленое, шагнула в душевую кабинку. Понежиться под прохладными струями хотелось подольше, но, памятуя, что Егор ждет своей очереди, она управилась в рекордно короткие сроки: сполоснулась, вытерлась, завязала волосы в хвост, надела сарафан. Все, она почти готова. Осталось только подготовиться морально, наверняка мадам Иванова уже поведала всем желающим о ночном происшествии. Теперь расспросов и косых взглядов не избежать. Еще чего доброго решат, что у нее не все в порядке с головой.

Егор встретил ее восхищенным взглядом, и от взгляда этого жить сразу стало как-то легче. И плевать на то, что там подумают Эллочка и ей подобные!

– Я быстро, всего минуточку. – Егор скрылся за дверью ванной и, как и обещал, едва ли не через минуту вышел обратно: переодетый в джинсы и белую тенниску, с еще влажными, но аккуратно расчесанными волосами. – Прошу! – он галантно распахнул перед Алей дверь.

На кухне, залитой ярким светом и наполненной аппетитными ароматами, царило оживление. У плиты хлопотала полная пожилая женщина в низко повязанной цветастой косынке. Наверное, та самая Марья Карповна, о которой упоминали экономка и Егор. За большим дубовым столом уплетали свежеиспеченные оладьи два парня. Одеты парни были одинаково: в брюки и куртки цвета хаки, какие носят охотники или рыбаки. Но на этом сходство заканчивалось. Во всем остальном они были полными противоположностями. Первый, высокий, широкоплечий, бритый наголо, с флегматичным видом поливал оладьи сметаной и лишь изредка поглядывал на своего товарища, который, несмотря на маленький рост и щуплое, едва ли не детское телосложение, умудрился заполнить собой практически все свободное пространство. Он вертелся на стуле, точно уж на сковородке, размахивал руками и болтал без умолку.

– И вот представляете, мы, уставшие и злые, тащимся с товарищем Федором на этом чертовом тарантасе, – коротышка взмахнул наколотой на вилку оладушкой, и брызги сметаны веером разлетелись по кухне, частью осев на столе, а частью на носу его товарища.

– Полегче, Толик, – тот посмотрел на приятеля с укором и стер с носа сметану.

Вот, значит, кто это! Экологи: Толик и, кажется, Николай.

– А что я?! – возмутился Толик. – Я, может, от стресса до сих пор не отошел!

– Для человека, находящегося в стрессе, у тебя слишком хороший аппетит, – усмехнулся Егор и, увлекая Алю за собой, вошел в кухню. – Всем здравствуйте! – он обвел присутствующих веселым взглядом. – Что случилось? По какому поводу митинг?

– Доброго утречка, – сидящий тут же, за столом, Вадим Семенович улыбнулся Але, слегка привстал со стула.

– Егор Ильич, – Марья Карповна оторвалась от скворчащей на плите сковородки, бросила на Алю любопытный взгляд и тут же с тревогой в голосе сказала: – Тут у нас такое творится, такое... – она тяжко вздохнула.

– Мы сегодня с Коляном труп нашли! – перебил ее Толик. При этом он успел сунуть оладушку в рот, рассмотреть Алю с ног до головы и зачем-то толкнуть ни в чем не повинного Николая локтем в бок. – Вчера в городе замотались, на рейсовый автобус опоздали.

– Замотались, – хмыкнул Николай. – Ты бы поменьше обнимался с игровым автоматом, так и не опоздали бы.

– Зато я триста рублей выиграл, – возразил Толик.

– Ага, триста выиграл, а тысячу проиграл, – тут же осадил его товарищ.

– Ладно, не в том суть, – сказал Толик и подмигнул Але. – Значит, опоздали мы по не зависящим от нас причинам на рейсовый автобус, думали попутками добираться, а тут видим – гроза собирается. Решили не рисковать, заночевать в гостинице. Не гостиница, я вам скажу, а самый настоящий клоповник! Уж до чего я человек неприхотливый, и то всю ночь промаялся в этих крайне антисанитарных условиях.

– Короче, Склифосовский, – одернул его Николай и неожиданно тоже подмигнул Але.

– Ну, кое-как мы переночевали, утром ни свет ни заря решили трогаться в путь, а автобуса-то нетути! – Толик развел руками. – По расписанию он только в обед! Хорошо, что товарища Федора вовремя заприметили.

– Это товарищ Федор нас заприметил, – усмехнулся Николай. – Его Игнат Петрович специально за нами в город послал.

– Ну да, заприметили мы товарища Федора, – отмахнулся Толик, – обрадовались, словно дети малые, погрузили все свое оборудование в колымагу и тронулись в путь.

– Ой, да что ж вы в пороге-то стоите?! – запоздало всполошилась Марья Карповна. – Егор Ильич, ведите девушку к столу, – она бросила еще один любопытный взгляд на Алю, а потом поинтересовалась: – Это ты, что ли, Игната Петровича внучка?

– Я. – Аля кивнула, присела за стол между Вадимом Семеновичем и Егором, подальше от импульсивного Толика.

– Красивая, на мать свою очень похожая, – женщина сняла на глубокое блюдо очередную порцию оладий, а потом добавила: – Только худенькая уж больно. Ну ничего, – оладьи из блюда перекочевали на две тарелки, – я тебя тут откормлю. А то куда ж это годится?! Небось на ветру шатаешься, милая.

– Марья Карповна, ну не томите, давайте уже свой кулинарный шедевр! – Егор просительно посмотрел на домработницу. – Запах такой, что аж слюнки текут.

– Да, от оладушек моих фирменных еще никто не отказывался, – отозвалась та и тут же нахмурилась: – Только вот супружница ваша одна все носом крутит, – она с укором посмотрела на Вадима Семеновича. – Не ест она, видите ли, нездоровую пищу! А что ж тут нездорового-то?! Тут же все продукты самые что ни на есть натуральные: сметанка, яички, маслице – все свое, домашнее...

– Мария Карповна, – Вадим Семенович испуганно втянул голову в плечи, – уважаемая, вы неправильно поняли Эллочку. Она просто всю жизнь на диетах сидит, для нее ваши расчудесные оладушки – непозволительная роскошь.

– Ну так и нечего обзываться, если непозволительная роскошь! А то стала тут, понимаешь, носом воротит. И то ей не так, и это не этак. Ты-то, надеюсь, на диетах не сидишь? – Женщина бухнула на стол перед Алей тарелку.

– Не сижу, – она с тоской посмотрела на гору оладий. Столько одному человеку ни за что не съесть.

– Вот и хорошо, а то фигуры они тут блюдут – воблы сушеные! – домработница вернулась к плите.

– Так вот, значит, едем мы себе, едем, – продолжил прерванный рассказ Толик, – Настасьину топь миновали, к Мертвому озеру выехали, видим – на самом бережку мужик сидит. Тихонько так сидит, точно спит. Поначалу-то мы, грешным делом, решили, что это рыбак, а потом вспомнили, что в Мертвом озере рыбы нет. Ну, подумали, мужик просто так сидит – отдыхает. А товарищ Федор чего-то разволновался. Вот, что ни говори, а у этих прибабахнутых ребят какое-то особое звериное чутье, – он сунул в рот последнюю оладушку, многозначительно посмотрел на Алину тарелку.

– Хотите? – спросила она шепотом.

Вместо ответа Толик подцепил вилкой сразу три оладьи, перебросил к себе на тарелку и как ни в чем не бывало продолжил:

– Посмотрел товарищ Федор, посмотрел, да как сиганет с брички прямиком к этому мужику. А кобылка эта ненормальная за ним следом, как привязанная.

– Так у Федьки ж дар, – не оборачиваясь, сказала Марья Карповна, – он с любой животиной общий язык найти может. Вон, давеча у Курпатовых псина сбесилась, не то что на чужих людей, на самого хозяина бросаться начала. Воет, в дом никого не пускает. Хоть ты ее пристрели, чтобы чего не вышло. Васька Курпатов уже к соседу за ружьем сходил, уже и прицелился. Да жалко же, что ни говори, псину-то. Она им, почитай, десять лет верой и правдой служила, рука ж не поднимается пристрелить, а тут Федька. Дай, говорит, я с твоей собачкой погуторю. Васька его и отговаривал, и со двора гнал от греха подальше, а тот, поганец, с другой стороны через забор перелез и шасть – прямиком к псине. Ваську чуть кондратий не хватил, думал, что все, не спасет хлопца. А тут смотрит, Федька псину руками за шею обнял, что-то ей на ухо шепчет, а та, главное, слушает и смотрит так внимательно, точно понимает человеческую речь. А может, он с ней по-собачьи разговаривал, кто ж его знает, дурачка-то? Только через пять минут таких разговоров псина на землю легла и вроде как заснула, а Федька Курпатову и говорит: «Все, не станет она тебя больше обижать, дядька Василь. Это у ней в лапе кусок стекла застрял, аккурат под когтем, больно ей уже давно, вот и бесится от бессилия, потому как сама вынуть никак не может, а стекло я выковырял, надо только лапу какой тряпицей перевязать». Представляете?! А псина с того времени шелковая стала, Васька говорит, все время ему теперь в глаза заглядывает, точно прощения просит.

– В общем, получается картина маслом. – Толик, похоже, едва дождался, когда домработница замолчит. – Товарищ Федор на всех парах мчится к озеру. Кобылка, не разбирая дороги, следом. Ну и мы с Коляном на бричке, как Чапай с Петькой. Чуть в озеро не свалились. Смотрим, а товарищ Федор перед мужичком на корточках сидит и что-то бормочет. Слезли с брички, пригляделись получше, а мужик-то того, совсем неживой. То есть выглядит-то он как живой, сидит себе, на озеро любуется, а пульса и прочих жизненно важных функций не наблюдается. И товарищ Федор хорош! Нет бы нас, городских, непутевых, успокоить, сказать, что мужичок естественной смертью помер, не выдержал красоты пейзажа. Так он затрясся весь, от озера отскочил и к трупу больше ни ногой, сколько ни звали. Даже когда участковый подъехал, отказался к воде приближаться, все бормотал, что озерный змей проснулся и первую душу невинную на дно уволок.

– Озерный змей? – переспросил Егор.

– Ну, этот их монстр доморощенный – Василиск, – пояснил Толик.

– А с чего товарищ Федор взял, что мужика Василиск прикончил?

– Так кто ж поймет этого ненормального?! Сидит посреди дороги, лицо руками закрывает и голосит: «Ой, беда! Ой, начинаются Василисковы дни». А что за дни такие, кто знает? – Толик обвел присутствующих вопросительным взглядом.

– Праздник такой есть старинный, называется Василисков день, – пояснил Вадим Сергеевич. – Начало приходится на четвертое июня.

– А вчера у нас какое число было? – Толик посмотрел на Николая.

– Так четвертое и было, – ответил тот. – Только фигня все эти разговоры про озерного змея. Мужик водкой упился, вот и окочурился. Возле тела пустая бутылка из-под водки лежала.

– И ничего это не фигня! – обиделся Толик. – Если бы человек от водки откинулся, он бы откинулся со счастливым и полностью умиротворенным лицом, а ты рожу этого жмурика видал? Да ее ж от страха всю перекосило! И вообще, весь он какой-то твердый, как окаменевший. А еще до смерти он был чернявым, а тут вдруг ни с того ни с сего сделался седым как лунь. От водки, скажешь?

– А откуда ты знаешь, что он чернявым был? – сощурившись, спросил Николай.

– А оттуда! Мне товарищ Федор сказал. Сказал, что это тракторист здешний. Мужик, конечно, не шибко здоровый образ жизни вел, выпить был не дурак да и по бабам ходок еще тот, но крепкий, чертяка! Такого несчастная пол-литра водки с ног бы ни за что не сбила.

– Это Григорий-то? Покойник, царствие ему небесное? – вмешалась в спор Марья Карповна. – Так все правильно Федька про него сказал: и выпить любил, и ни одной бабы мимо себя не пропускал, и чернявый был, что тот цыган, – все верно.

– Так вот, мать, не чернявый больше Григорий-то, – понизив голос до доверительного шепота, сообщил Толик. – Седой и страшный, как смерть. Ой, блин! – он махнул рукой. – Я ж о главном рассказать забыл! Когда участковый его осматривал, то нашел в ладони нательный крестик. Этот Григорий, выходит, так чего-то испугался, что крест с груди сорвал, защититься пытался.

– Толик, ну что ты несешь?! – одернул его Николай. – Вроде ж интеллигентный человек, младший научный сотрудник известного на всю страну НИИ, а тебя послушаешь, так получается, что в здешних местах черт знает что творится.

– Так и творится, – Вадим Семенович отодвинул от себя пустую тарелку. – Вон вчера на Мертвом озере колокол церковный звонил.

– Вадим Семенович, – не удержалась Аля, – вы же сами вчера нас всех пытались убедить, что это происки Дмитрия Сергеевича!

– А сегодня, Алечка, я в этом уже не так уверен. Видите, что на озере делается-то, а Дмитрий Сергеевич нас вчера предупреждал, что начнутся всякие... – Вадим Семенович помолчал, подбирая нужное слово, – всякие пакости. Вот ведь и вы, Алевтина, этой ночью спали крайне беспокойно, кричали громко. Отчего кричали, а? – он вопросительно сощурился.

– ...Обычное дело, – послышался за их спинами голос Гришаева. Легок на помине... – Мышку увидала и раскричалась, а мы с Егором из-за этой дамской истерики покой и сон потеряли. Правда, Егор?

Гришаев вошел на кухню, широко улыбнулся домработнице, кивком поздоровался с экологами, поклонился Вадиму Семеновичу и уселся напротив Али с Егором. Выглядел он этим утром точно так же, как на званом ужине: все та же рубашка в клеточку и жилетка с карманами. Из одного, самого большого кармана торчала свернутая в трубочку газета. В руках этнограф сжимал картуз, старомодный до безобразия. Хоть Аля и не испытывала к Гришаеву никаких теплых чувств, но вынуждена была признать, что идея с мышкой очень даже неплоха. Не придется рассказывать о встрече с призраком, компрометировать себя перед честной компанией. Похоже, Егору подброшенная идея тоже пришлась по вкусу, потому что он не преминул за нее ухватиться:

– Ваша правда, Дмитрий Сергеевич, – он озорно подмигнул этнографу, – была мышка. Только стоит принять к сведению факт, что это для нас с вами она не представляет никакой опасности, а девушку, да еще непривычную к сельской жизни, мышка эта могла напугать до полусмерти.

– Эллочка тоже грызунов до ужаса боится, – поддакнул Вадим Семенович и тут же с тревогой в голосе спросил: – А мышка большая?

– Ну, – Гришаев перевел взгляд на Алю, – не знаю, насколько большая, но, наверное, очень страшная, потому как наша городская девушка так испугалась, что предпочла провести ночь в комнате Егора Ильича.

Вот ведь урод! Под устремленными на нее любопытными взглядами Аля почувствовала, как стремительно заливается краской стыда. Она-то, наивная, думала, что Гришаев решил прийти ей на помощь, а он вот как все перевернул с ног на голову. И получается она теперь не просто испуганной девушкой, а испуганной девушкой легкого поведения.

– А с вашей стороны, Дмитрий Сергеевич, – Егор успокаивающе положил ладонь ей на плечо и хмуро посмотрел на этнографа, – было форменным скотством интерпретировать сложившуюся ситуацию подобным образом.

– Помилуйте, – Гришаев если угрозу в голосе Егора и расслышал, то виду не подал, как сидел с гаденькой улыбочкой, так и остался сидеть, – а что ж я такого плохого сказал?! Я же всем сердцем на вашей стороне! В свете недавних событий да еще в этаком неоднозначном месте беспомощная девушка обязательно должна находиться под защитой бесстрашного рыцаря, коим, безусловно, и является Егор Ильич.

– Это вы, Дмитрий Сергеевич, наверное, оттого так ерничаете, что вашу помощь Алевтина отвергла, – усмехнулся Егор.

– Да я как-то и не настаивал. Я ж человек творческой профессии, тихий, мирный. Мне сияющим мечом размахивать недосуг, я больше по ораторской части.

– Оно и заметно, что вы больше по ораторской части, – Аля бросила на Гришаева уничтожающий взгляд и, извинившись, встала из-за стола.

– Алевтина! – Егор было дернулся следом, но она остановила его раздраженным взмахом руки. Достаточно с нее на сегодня защитников.

Тяжелая дубовая дверь отсекла гул возбужденных голосов, Аля прижалась спиной к стене, закрыла глаза. Что ж ей так не везет-то?! Мало ей призраков, так еще вот, пожалуйста, мерзкие разговоры в самый первый день ее пребывания в Полозовых воротах. Хорошо же она будет выглядеть в дедовых глазах. Кто-нибудь из присутствовавших при этой гадкой сцене непременно донесет ему об аморальном поведении внучки. Кто знает, может, дед – человек несокрушимых моральных устоев. Вдруг он, наслушавшись всех этих россказней, решит, что не нужна ему такая внучка, и выставит ее за дверь. А ей за дверь никак нельзя, Полозовы ворота – ее последняя надежда и последний бастион. А Гришаев какая все-таки беспринципная скотина! Ничего, предупреждена – значит, вооружена, теперь она так просто впросак не попадет. Нужно как можно быстрее попросить Елену Александровну, чтобы та выделила ей новую комнату на втором этаже, желательно подальше от комнат Егора и этого провокатора. Вот так! Вот с этого и нужно начать день, с решения квартирного вопроса. Аля открыла глаза, отлепилась от стены и решительно направилась в хозяйское крыло.

Экономки на месте не оказалось, комната, в которой она обитала, была заперта на ключ. Аля остановилась в холле, сквозь толстое стекло наблюдая, как товарищ Федор возится в зимнем саду. Вид у парня был растерянный, гимнастерка выбилась из-под армейского ремня, а фуражка сползла набок и грозила вот-вот свалиться на пол. Занятие он себе нашел странное: переставлял с места на место большущую кадку с каким-то двухметровым кустом. По пятам за товарищем Федором ходил упитанный рыжий кот. Из-за стеклянной стены Але не было слышно, но, кажется, товарищ Федор что-то рассказывал коту, а тот мяукал в ответ. На память тут же пришли слова Марьи Карповны о том, что парень умеет разговаривать с животными. Похоже, и в самом деле умеет.

Стоило только Але так подумать, как товарищ Федор резко обернулся и уставился на нее испуганным, немигающим взглядом. Впрочем, испуганным он был всего лишь мгновение, а потом простоватое веснушчатое лицо расплылось в широкой улыбке, и товарищ Федор призывно помахал Але рукой. Она улыбнулась в ответ и вошла в зимний сад.

Внутри парило, вкусно пахло какими-то незнакомыми цветами, а под ногами тихо поскрипывал щебень.

– Доброе утро! – товарищ Федор вынырнул из-за высокой, в два человеческих роста, пальмы, сорвал с головы фуражку. – Гуляете? А я вот тут решил... перестановку сделать. А Мурзик, – он кивнул в сторону притаившегося среди горшков кота, – мне помогает, говорит, куда нужно фикус поставить, чтобы тому хорошо рослось.

Аля кивнула. Похоже, из Мурзика еще тот помощник, если они на пару с товарищем Федором до сих пор не пристроили несчастный фикус.

– Мне когда плохо, то лучше не головой, а руками работать, – сообщил товарищ Федор громким шепотом. – Я когда руками работаю, то думать забываю и отдыхаю от мыслей. А сегодня у меня слишком много всяких плохих мыслей в голове, надо много руками работать.

Памятуя о рассказе Толика, Аля не стала удивляться такому странному заявлению. Бедный парень сегодня утром нашел труп. Это, что ни говори, серьезное испытание даже для человека со стабильной психикой, а такому, как товарищ Федор, чтобы успокоиться, приходится переставлять с места на место фикус.

– Он проснулся, – товарищ Федор бросил на Алю затравленный взгляд. – Я его сегодня слышал.

Она не стала спрашивать, кто именно проснулся. В этом странном месте, похоже, все разговоры только об одном – о Василиске, озерном змее.

– Как ты его слышал, товарищ Федор?

– Он там был, когда мы Григория нашли, он лежал на дне и все видел, а когда понял, что я могу его слышать, позвал меня. Я не послушался, утек, – он виновато посмотрел на Алю. – И так мне страшно стало, что аж коленки задрожали. Я, наверное, трус, да?

– Ну что ты! – Аля успокаивающе погладила парня по вихрастой голове. – Любой бы на твоем месте испугался.

– Если бы я послушался, он бы, наверное, всплыл и посмотрел на нас... так, как посмотрел на Григория... – Товарищ Федор закрыл лицо руками и вот так, не отрывая ладоней от лица, продолжил: – Он и раньше просыпался. Мне бабушка рассказывала, как он во время войны немцев на дно уволок, но тогда он почти сразу успокоился, уснул, а теперь проснулся совсем, – он немного помолчал, а потом посмотрел на Алю в упор своими ясными васильковыми глазами: – Плохое это место. Уехать бы вам отсюдова, пока не поздно.

– Не могу, некуда мне уезжать, – врать этому наивному и удивительно искреннему человеку Аля не могла. Да и зачем ей врать?

– Так всегда бывает, – он кивнул. – Бабушка говорила, что его зов достанет и за сто верст. Он всех зовет, кто ему нужен. Вот и вас позвал...

– А как он их зовет? Ну, тех, кто ему нужен? – спросила Аля.

– Не знаю, – товарищ Федор пожал плечами. – Как-то зовет... Я просто понял, точно у меня в голове начали картинки всякие яркие появляться...

Он хотел еще что-то сказать, но тут в зимний сад вошла Елена Александровна.

– Алевтина! – экономка помахала рукой. – Не могли бы вы подойти ко мне на пару слов?

– Одну минуту, – Аля вплотную приблизилась к товарищу Федору, спросила торопливым шепотом: – Скажи, а Настасья-утопленница только на топи появляется или еще где-нибудь?

– Настасья? – парень взъерошил волосы. – Нет, ее только на болотах видели. Ну, еще иногда на озерах.

– А здесь, в доме?

– В доме она не появляется. Не любит она дом-то. Да и дорога сюда для нее накрепко запечатана.

– Чем запечатана? – Аля вспомнила, как томилась у открытого окна и не могла войти внутрь ее ночная гостья, и по позвоночнику опять побежал привычный уже холодок.

– Печатью Василисковой – вот чем! – сказал товарищ Федор и испуганно втянул голову в плечи.

– А что это за печать такая?

– Печать? – взгляд товарища Федора сделался вдруг непонимающим и совершенно пустым, точно в комнате, где горел яркий свет, выключили рубильник, даже глаза потемнели. – Какая печать, хозяйка?

Аля тяжело вздохнула, ласково потрепала парня по голове.

– Пора мне, товарищ Федор. Вон Елена Александровна уже сердится.

Елена Александровна не сердилась, но, похоже, начинала нервничать.

– Не понимаю, о чем можно так долго говорить с этим дурачком? – она неодобрительно покосилась на обнимающегося с котом товарища Федора.

– Мне кажется, он славный мальчик, – Аля пожала плечами, на прощание махнула товарищу Федору рукой.

– Из-за этого славного мальчика сплошные хлопоты, – экономка раздраженно покачала головой. – Слыхали, что сегодня утром на озере случилось?

Аля молча кивнула.

– И вот, поди ж ты, и тут без нашего юродивого не обошлось!

– Елена Александровна, вы меня зачем звали? – спросила Аля. Обсуждать товарища Федора с этой грымзой ей не хотелось.

– Это не я, это Игнат Петрович, – экономка, похоже, почувствовала ее неприязнь, обиженно поджала тонкие губы. – Он просил передать, что ждет вас на причале, – она кивнула в сторону озера, а потом, после многозначительной паузы, добавила: – Давно уже ждет. А ему тяжело находиться на свету, вы же знаете.

– Уже иду, – Аля направилась было к выходу, но тут вспомнила, что так и не поговорила с экономкой о новой комнате. – Елена Александровна, в моей спальне сломана дверь, – сказала она тоном, не подразумевающим дальнейших расспросов, – не могли бы вы дать мне ключ от одной из пустующих гостевых комнат на втором этаже?

Похоже, ночное происшествие уже не было тайной для обитателей Полозовых ворот, потому что экономка саркастически усмехнулась и сказала нарочито официальным тоном:

– Конечно, Алевтина. После разговора с дедом найдите меня, я выдам вам ключ от новой комнаты. Спальня по соседству с Дмитрием Сергеевичем вас устроит?

По правде сказать, будь ее воля, с этим гадом Аля и в одном доме жить не стала бы, не то что в соседней комнате.

– А других вариантов нет? – спросила она.

– Других нет, – экономка покачала головой, – остальные комнаты еще не приведены в надлежащий порядок.

– Хорошо, – Аля вздохнула, – я зайду к вам за ключом.

– Буду ждать, – не говоря больше ни слова, Елена Александровна выплыла из зимнего сада.

Аля секунду постояла в раздумьях, а потом вышла следом.

* * *

Дощатый настил тихо поскрипывал под ногами, вода в озере была черной и неподвижной, а на площадке, которой заканчивался настил, в плетеном кресле спиной к Але сидел дед.

– Доброе утро, – она обошла кресло, остановилась перед дедом.

Несмотря на уже начинающуюся жару, на нем была рубашка с длинными рукавами и высоким, полностью закрывающим шею, воротником-стойкой. Руки, обтянутые тонкими перчатками, неподвижно лежали на подлокотнике кресла.

– Доброе, – дед поправил солнцезащитные очки, с трудом, опираясь на трость, встал, шагнул к Але.

Сейчас, в безжалостном свете солнечных лучей, лицо его выглядело еще более жутко, чем раньше. Как называла Елена Александровна эту болезнь? Ихтиоз, кажется. Страшная болезнь, медленно, но неуклонно превращающая человеческую кожу в змеиную шкуру.

– Вы меня звали? – Аля старалась не смотреть деду в лицо.

– Звал, – он улыбнулся, и по чешуйчатой коже, точно по воде, пошла мелкая рябь. – Вот, решил немного прогуляться по свежему воздуху, пока жара еще не стала невыносимой. Составь старику компанию, сделай одолжение.

Он стоял напротив Али и, кажется, не собирался возвращаться обратно в кресло. Странное место выбрал дед для разговоров. Видно же, что солнечный свет его тяготит. И жара, опять же. Но это его право: он хозяин, а она всего лишь гостья. А может, сердце кольнуло недоброй догадкой, деду уже рассказали о ее аморальном поведении, и он хочет тут, вдали от посторонних глаз и ушей, распрощаться с ней и отправить восвояси...

– Красивое место, – дед подошел к самому краю настила, тяжело оперся на набалдашник трости. – Что бы там ни рассказывали про озеро, а я люблю его и надеюсь, что ты тоже когда-нибудь полюбишь.

Выходит, не донесли. Или донесли, но дед решил не принимать поспешных решений, решил дать ей испытательный срок. Аля украдкой вздохнула, посмотрела на глянцево-черную гладь Мертвого озера. Да, место красивое, умиротворенное. Ну никак не вяжутся с ним все эти жуткие разговоры. И Егор видел в озере лягушку, а значит, не такое уж оно и мертвое.

– Алевтина, мне нужно тебе кое-что сказать, – дед жестом поманил ее к себе. – Ты знаешь, – из-за черных очков Аля не могла видеть, куда он смотрит, и от этого чувствовала себя неуверенно, – у меня нет родственников, кроме тебя.

– А мама? – она не хотела спрашивать, но вопрос сам сорвался с языка.

– Мама? – дед болезненно поморщился, а потом сказал с горькой усмешкой: – Не знаю, жива ли она. Для меня она умерла в тот самый день, когда сбежала из Полозовых ворот и забрала тебя с собой. Ладно, если бы просто забрала, я бы, наверное, смирился, но она ведь от тебя отказалась, бросила на произвол судьбы. Этого я ей никогда не прощу. Так что давай договоримся, Алевтина, твоей мамы не существует.

Аля молча кивнула, негодование деда она понимала как никто другой. И негодование, и осуждение, и нежелание ничего слышать о блудной дочери.

– Но я не о том, – дед нетерпеливо взмахнул рукой. – Я о другом. Девочка, ты теперь единственная продолжательница древнего рода Бежицких, моя наследница и преемница. Я не настаиваю, – он чуть заметно улыбнулся, – но мне очень хотелось бы, чтобы ты подумала и осталась здесь, в Полозовых озерах, навсегда. Я понимаю, после той жизни, к которой ты привыкла, сделать это достаточно сложно, но, поверь мне, Полозовы озера – никакое не захолустье. Видишь, я уже начал реконструкцию поместья. При разумном подходе дом может стать великолепным частным отелем, модным и фешенебельным. И даже все эти легенды, – дед махнул рукой в сторону озера, – могут пойти на пользу семейному бизнесу. Люди в большинстве своем чужды глупых суеверий, но неравнодушны к страшным историям. В чем-то я согласен с Эллой: если упаковать историю о Василиске в красочную обертку да вдобавок провести грамотную рекламную кампанию, то из моей на первый взгляд очень смелой затеи может выйти толк. Как ты думаешь?

По правде сказать, она не знала, что и думать. Пожить в Полозовых воротах какое-то время – это да. И даже не потому, что ей так уж нравится в здешних местах, а потому, что у нее просто нет другого выбора. Но жить здесь постоянно, вот так, как дед, общаясь только со зловредной экономкой, товарищем Федором и случайными гостями, она бы, наверное, не смогла.

– Я понимаю, – дед ласково погладил набалдашник трости, – для юной девушки мое предложение может показаться неприемлемым, но обещай хотя бы подумать, не говори сразу «нет».

– Я подумаю, – Аля рассеянно отбросила со лба выбившуюся прядь волос. – Честно говоря, я еще не определилась окончательно с тем, как мне дальше жить. Если вы позволите, я бы с удовольствием провела лето в Полозовых воротах.

– Буду несказанно рад, – дед улыбнулся, кажется, с явным облегчением, помолчал секунду, а потом добавил: – Алевтина, каким бы ни было твое окончательное решение, я хотел бы сделать тебе подарок.

Ладонь, затянутая в лайковую перчатку, разжалась, являя миру и потрясенной Але перстень. Перстень был старинный и, наверное, очень дорогой. Огромный кроваво-красный рубин искрящимися на солнце кольцами обвивала золотая змейка. Змеиная кожа переливалась россыпью бриллиантов и была сделана так искусно, что змейка казалась живой. Маленькая треугольная голова покоилась на рубине, а черные глаза смотрели внимательно и настороженно, словно змея была не просто украшением, а еще и неусыпным стражем.

– Красиво, – Аля смотрела на перстень, не решаясь взять его в руки. Слишком красиво и слишком дорого для подарка.

– Это печать Василиска, – дед улыбнулся, – фамильная реликвия, передаваемая из поколения в поколение вот уже на протяжении трех сотен лет. Алевтина, ты последняя в роду, ты графиня Бежицкая, и печать по праву принадлежит тебе, – он ласково, но крепко сжал Алино запястье.

...Алмазная змейка скользнула на палец, обжигая холодом, сжимая кольца, устраиваясь поудобнее, до крови царапая кожу...

Аля поднесла руку, которую теперь украшала печать Василиска, к лицу. На ладони деда перстень казался громоздким, в большей мере мужским, чем женским, но неожиданно оказалось, что он пришелся ей впору. Пальцу с непривычки было даже немного больно от змеиных объятий, а по оцарапанной коже медленно стекала капля крови, такого же густого красного цвета, как и венчающий перстень рубин. Она с недоумением посмотрела на деда.

– Старинный механизм, – тот осторожно, словно теперь и Алина рука являлась бесценной драгоценностью, коснулся ее пальцев. – Печать носили как мужчины, так и женщины рода, поэтому перстень подстраивается под своего владельца.

– Больно, – Аля, точно загипнотизированная, наблюдала, как ее кровь просачивается сквозь змеиные кольца, стекает по пальцу, падает вниз, в черную воду Мертвого озера.

– Это только сначала. – Она не могла видеть дедовых глаз, но была уверена, что он тоже смотрит на кровь. – Сейчас все пройдет.

Пройдет... но почему так много крови? От какой-то несчастной царапины...

Аля присела на корточки, опустила руку в воду. И тут же, точно в ответ на ее прикосновение, озерная гладь пошла рябью, заволновалась, вздыбилась высокой волной. Она испуганно отдернула руку, отступила от края площадки, но возникшая из ниоткуда волна успела-таки лизнуть ноги холодным языком.

– Господи... – Аля испуганно посмотрела на деда.

– Не бойся, Алевтина, – дед улыбался, но улыбка его была напряженной и какой-то вымученной.

– Что это было? – она попятилась к стоящему в центре площадки креслу.

– Это? – дед неспешно, словно нехотя, отступил следом. – Это всего лишь газ. Знаешь, почему озеро называется Мертвым?

В который уже раз ей задают один и тот же вопрос...

– Потому что в нем нет ничего живого.

– Правильно, – дед кивнул. – А почему нет ничего живого, ты знаешь?

Аля отрицательно мотнула головой. Еще секунду назад беспокойное и тревожное, сейчас озеро являло собой идеально ровную, блестящую, как зеркало, поверхность. Будто и не было никаких волн, будто и не вибрировал под их с дедом ногами дощатый настил.

– Это из-за сероводорода, – дед говорил тихо, успокаивающе. – Здесь, на дне озера, по всей вероятности, есть трещины, из которых время от времени выходит газ. В больших количествах он смертелен, вот и не живет в озере рыба.

– А люди? – спросила Аля. – Людям купаться в озере не опасно?

– Не знаю, – дед пожал плечами. – На моей памяти ни один человек от газа не погиб. Хотя, вполне вероятно, что все эти истории с исчезновениями людей на Мертвом озере имеют под собой реальную почву, только никакую не мистическую, а вот такую – научно объяснимую. Если боишься, не купайся, – он улыбнулся, теперь уже вполне искренней улыбкой. – Тем, кто находится на берегу, ничто не угрожает.

– А Василиск? – Она должна была задать этот вопрос. Ну неспроста же здесь все, буквально все связано с этим мифическим озерным змеем: Полозовы озера, Полозовы ворота, фонтан этот жуткий, вот теперь перстень – «Печать Василиска». Ну не бывает же дыма без огня!

– А Василиск – это всего лишь старинная легенда, – дед устало опустился в кресло, сцепил ладони на набалдашнике трости. Набалдашнике в виде змеиной головы... – Легенда, щедро подпитываемая фантазиями простых людей и россказнями таких вот ученых, – он чуть заметно поморщился, – как наш Дмитрий Сергеевич. Нет, Алевтина, ни озерного змея, ни какой другой чудом сохранившейся в здешних озерах реликтовой твари, а есть самая обыкновенная человеческая дремучесть. Не уподобляйся им, девочка, будь выше суеверий. А теперь иди, – он махнул рукой, – позволь старику побыть в одиночестве.

Аля не стала спорить. Желание побыстрее уйти с озера было очень сильным, едва ли не сильнее желания немедленно, сию же секунду, избавиться от перстня. Кровь остановилась, но боль так до конца и не прошла, и ощущение, что змея у нее на пальце не простое украшение, а реальная тварь, становилось с каждой минутой все сильнее. Аля попыталась снять перстень и не смогла. Может, тот старинный механизм, о котором говорил дед, сломался? Ладно, она попробует снять перстень дома, намылит палец и попробует...

У парадного входа, сидя на бортике фонтана, ее поджидал Егор.

– Аля, где ты была? Я весь дом обыскал! – он сорвался с места, подошел к ней, с тревогой заглянул в глаза.

– Гуляла. – Пересказывать Егору разговор с дедом и в особенности показывать дедов необычный подарок не хотелось, поэтому Аля торопливо спрятала руку за спину.

Наверное, Егор решил, что она на него обиделась, потому что спросил с мрачной решимостью:

– Хочешь, я набью этому козлу морду? Чтобы неповадно было... и вообще, чтобы не лез, куда не просят!

Она посмотрела на сосредоточенное и в этой своей сосредоточенности какое-то совершенно мальчишеское лицо Егора и улыбнулась:

– Не нужно никому бить морду. Просто впредь я буду умнее и не дам ему повод.

– То есть ты больше никогда не переступишь порог моей комнаты? – Егор нахмурился, не то в шутку, не то всерьез.

– В темное время суток, – уточнила она.

– Ну слава богу! – он вздохнул с облегчением. – А то я уже испугался, что ты откажешься выпить со мной чашечку кофе. Знаешь, я варю очень вкусный кофе.

Вот еще один любитель кофе. И отказать ему как-то неловко. Видно же, что человек предлагает от чистого сердца. Ладно, от одной-единственной чашки с ней ничего не случится.

– Не откажусь, Егор, только чуть позже. Сейчас мне нужно отыскать Елену Александровну, чтобы взять у нее ключ от своей новой комнаты.

– И где будет располагаться твоя новая комната?

– На втором этаже, по соседству с комнатой Гришаева.

– Славное соседство, – хмыкнул Егор и тут же расплылся в довольной улыбке: – А, ничего! Моя спальня напротив. Если что, я тебя от нашего баснописца защитю, – он помолчал и добавил уже другим, куда более серьезным тоном: – Не бойся, я тебя в обиду не дам: ни этому козлу, ни вообще...

За расплывчатым «вообще» скрывалось то, о чем здравомыслящие люди всерьез говорить не должны. Современные рыцари не защищают современных дам от привидений. От сорвавшегося с катушек фольклориста еще куда ни шло, а вот от призраков... Но Егор пообещал, а значит, так оно и будет. По крайней мере, Але очень хотелось в это верить.

– Спасибо, – она улыбнулась. – Будем надеяться, что больше мне защита не понадобится. Ну, я пойду?

– Иди, отвоевывай себе жизненное пространство у нашей железной леди, – Егор распахнул перед ней дверь, – а я тоже пойду, кофе варить.

На сей раз Елена Александровна была на месте. Аля, коротко постучавшись, вошла в комнату, которая, по всей видимости, служила экономке кабинетом.

– Быстро вы, – Елена Александровна окинула ее внимательным взглядом. – Вот ключи от комнаты в гостевом крыле, – она выложила на стол связку ключей. Брелок в виде стальной змейки Алю уже не удивил.

– Спасибо, – она забрала со стола связку, и в этот момент Елена Александровна заметила перстень. По тому, как изменилось ее холеное лицо, стало ясно, что печать Василиска экономка видит не впервые и наверняка знает, что это за кольцо.

– Игнат Петрович за этим вас звал? – она не могла оторвать взгляд от Алиной руки.

– Да, – Аля решила в подробности не вдаваться, экономка нравилась ей с каждой минутой все меньше и меньше.

– Это очень ценный перстень... и старинный. Хозяин никогда с ним не расставался. Я не понимаю, почему именно сейчас, почему именно вам.

– Не знаю, – Аля пожала плечами. – Спасибо за ключи.

Она уже шла по длинному гулкому коридору приватного крыла, а между лопатками все еще свербело от пристального взгляда Елены Александровны. Похоже, в Полозовых воротах есть уже как минимум два человека, которых ее присутствие раздражает до крайности. С Гришаевым все более или менее понятно, он по натуре своей мелкий пакостник и провокатор, а вот почему экономка относится к ней с таким явным неодобрением, еще предстоит выяснить. Кое-какие догадки на этот счет у Али имелись, но пока догадки не стали фактами, думать об этом рано. Ей и без того есть о чем подумать.

Перед тем как заглянуть на чашечку кофе к Егору, Аля зашла в свою новую комнату. Да, похоже, второй этаж и в самом деле предназначался исключительно для гостей, потому что расположенные здесь комнаты не отличались особой индивидуальностью и были похожи друг на дружку, как номера в не слишком дорогом, но вполне приличном отеле. Первым делом Аля проверила окно. Оказалось, что оно выходит на длинный балкон, узкой лентой опоясывающий весь второй этаж. На балкон, помимо Алиной, выходили еще три двери: с одной стороны – гришаевская, с другой – две из пустующих комнат, которые экономка сочла непригодными для проживания. Интересно, действительно они такие уж непригодные или это всего лишь маленькая месть? Аля подошла к одному из окон, на всякий случай подергала за дверную ручку, а потом прижалась щекой к стеклу. Комната и в самом деле не производила впечатления жилой, во всяком случае, вся имеющаяся в ней мебель была зачехлена, а шторы отсутствовали напрочь. Вторая ничейная комната оказалась такой же унылой, из чего Аля сделала вывод, что Елена Александровна ее не обманула.

Она уже почти решилась вернуться к себе, но в самый последний момент передумала. Осталась еще одна неизученная комната – гришаевская. Она глянет на нее одним глазком и сразу же уберется восвояси.

Шторы в комнате фольклориста были задернуты, но недостаточно плотно: оставалась маленькая щелочка, через которую при особенном желании можно было увидеть, что творится внутри. Не то чтобы Але так уж сильно хотелось узнать, как поживает этот негодяй. Просто точно кто-то в спину толкнул, прижал носом к стеклу, аккурат напротив щелочки.

Поначалу в царящем внутри полумраке невозможно было рассмотреть ровным счетом ничего, но по мере того, как глаза привыкали к смене освещения, детали обстановки стали обретать четкость. Гришаевская спальня была точно такой же, как ее собственная, небольшой и в меру уютной. Единственное, что отличало ее от других комнат на этаже, – это присутствие жильца. Гришаев сидел на кровати спиной к окну и сосредоточенно рылся в дорожной сумке. Аля уже хотела уйти, когда увидела кое-что крайне необычное. Там же, на кровати, поверх вороха одежды лежала саперная лопата, топографическая карта и компас. Аля как раз раздумывала над тем, зачем фольклористу этот набор юного бойскаута, когда Гришаев сгреб свое барахлишко обратно в сумку и вышел из комнаты. Карту и компас он, похоже, спрятал, а саперная лопата так и осталась лежать на кровати. Любопытно, любопытно...

– ...Подсматриваете? – послышался знакомый и уже до боли неприятный голос.

Аля вздрогнула, резко обернулась. За ее спиной, опершись о балконные перила, стоял Гришаев.

– Вы?! – от неожиданности она совсем растерялась. – Что вы здесь делаете?

– Я?! – Гришаев поправил свое дурацкое кепи. – Вышел воздухом подышать. Простите, не хотел отвлекать вас от столь важного занятия, – он улыбнулся, обнажая на удивление белые зубы.

– От какого занятия? – переспросила она, чувствуя, как заливается краской стыда.

– Как от какого? От подглядывания за соседями. Знал бы, что вы тут обосновались, устроил бы маленький стриптиз вам на радость, – гришаевская улыбка сделалась убийственно вежливой.

Стриптиз – однако какое самомнение! Можно подумать, ее способен воодушевить стриптиз в его исполнении?!

– И ничего я не подглядываю! – Аля отошла от чужого окна, будь оно неладно, с вызовом посмотрела на фольклориста. – Я тоже вышла свежим воздухом подышать, если хотите знать!

– Да ну?! – удивился он. – И дышали вы, прижавшись носом к моему окну? Думаете, в моей комнате воздух свежее?

– Ничего я не думаю. – И как только этот гад здесь оказался?.. – Просто после того, как вы снесли с петель мою дверь, я переселилась на ваш этаж, в соседнюю комнату. Я всего лишь осматривалась, пока вы не подкрались! – она вперила негодующий взгляд в Гришаева. Оказалось, что этот мерзавец успел подойти на непозволительно близкое расстояние. Мало того, сам он оказался неожиданно высокого роста, так что взгляд уперся не в его наглую очкастую рожу, а чуть пониже наглухо застегнутого ворота клетчатой рубашки. Пришлось запрокидывать голову и смотреть на противника снизу вверх. – Как это вы так неслышно подкрались?! – Лучшая защита – это нападение. – Всего секунду назад были в своей комнате, и вот уже здесь.

Прежде чем ответить, Гришаев потянул носом воздух, поморщился и неожиданно спросил:

– Что это у вас за духи такие противно приторные?

– Духи?.. – Да не пользовалась она в такую жару духами, только дезодорантом. С чего он выдумал про духи?!

– Воняет от вас как-то, – Гришаев снова поморщился, демонстративно помахал перед носом рукой. – Что ж вы таким дешевым парфюмом пользуетесь? Ладно, я человек простой, неприхотливый, но ведь, помимо меня, в Полозовых воротах обитают куда более рафинированные господа. Вот учуют они это жуткое амбре и подумают о вас что-нибудь нехорошее.

Господи, да что же он такое унюхал, этот урод?.. Чем же от нее так пахнет?.. От этих неловких мыслей под пристальным и одновременно насмешливым взглядом Гришаева Аля уже не только покраснела, но и покрылась испариной.

Все, с нее довольно! Не станет она больше с ним разговаривать... Аля шагнула к своей двери и снова уперлась в гришаевскую грудь.

– Пропустите, – процедила она сквозь сцепленные зубы.

– А разве я вам мешаю?

Морду его нахальную она видеть не могла, но ей и голоса хватило. Издевается... И про запах он тоже издевается. Ничем от нее не пахнет, просто этот негодяй решил воспользоваться ее же тактикой: лучшая защита – это нападение. Вот и напал, гад такой...

– Дмитрий Сергеевич, не заставляйте меня просить дважды. Мне нужно идти. – А рубашка у него старая, ношеная-переношеная, уже изрядно полинявшая, и пуговицы пришиты разноцветными нитками. Сам похож на бомжа, а еще смеет упрекать ее в неопрятности!

– Да, конечно, – он и не подумал двинуться с места. – Только послушайтесь дружеского совета: примите душ перед тем, как решите нанести визит Егору Ильичу.

Что-то в последнее время не то творилось с чашей ее терпения, что-то слишком быстро эта чаша переполнялась. Вот и сейчас последняя капля упала с тихим и неотвратимым бульканьем, необратимо расплескав все Алино долготерпение. И в это же самое мгновение она с силой и невиданной для себя злостью носком сандалии врезала Гришаеву по ноге. Если судить по огласившим округу завываниям, удар получился знатный.

– Ах ты... – для этнографа Гришаев выражался крайне витиевато и нецензурно.

Слушать его возмущенные вопли Аля не стала, гордо расправив плечи, удалилась в свою комнату. Боевого запала хватило лишь на то, чтобы громко хлопнуть балконной дверью, а дальше все – копившаяся в душе обида вырвалась наружу потоком злых слез.

Выплакаться от души не получилось, потому что в дверь громко и настойчиво постучали. Неймется ему, пришел добить...

– Пошел к черту! – она вытерла зареванное лицо, решительно подошла к двери.

– Аля, это я, – голос был Егора, а вовсе не гришаевский. – Аля, все в порядке? Открой дверь!

Из-за своих страданий она совсем забыла, что приглашена на чашечку кофе.

– Егор, одну минуточку! Ты иди, я сейчас подойду.

– Аля, у тебя в самом деле все нормально? – в голосе Егора послышалась тревога.

– Нормально, просто я только что из душа. Дай мне еще пару минут.

– А, ну тогда ладно. Жду с нетерпением, – за дверью послышались удаляющиеся шаги.

Из душа... Аля прижалась горячим лбом к стене. Душ два раза за утро – это, пожалуй, перебор. Она бы на месте Егора удивилась такой чистоплотности.

На то, чтобы привести себя в относительный порядок и замаскировать следы недавних страданий, ушло минут пять. Еще десять ушло на то, чтобы понять, что перстень со змеей снять невозможно. Мыло не помогло, и масло, скорее всего, тоже не поможет. Похоже, печать Василиска можно снять лишь с помощью напильника, но это уже форменное кощунство. Все, теперь уже дедов подарок никак не скроешь, и расспросов наверняка не избежать. Как все это некстати! Хорошо хоть, что палец больше не болит.

В коридоре пахло свежесваренным кофе. Дверь в комнату Егора была гостеприимно приоткрыта, аромат кофе усилился.

– Можно? – Аля вежливо постучала.

– Входи! – дверь в ту же секунду распахнулась настежь. – А у меня как раз все готово! – Егор улыбался Але радостной и немного тревожной улыбкой и, кажется, не собирался расспрашивать о причинах ее опоздания. Галантный и добрый. Это хорошо. Такой парень не станет говорить ей гадости и вгонять в краску. Общаться с таким одно удовольствие. И еще он обещал защитить ее от свихнувшегося фольклориста. Самое время защищать. Может, пожаловаться на Гришаева?

Хоть идея эта была очень заманчивой, но Аля от нее отказалась. Не без сожаления, надо сказать. Если бы Гришаеву набили морду, она бы, пожалуй, забыла о человеколюбии и от души порадовалась, но втягивать в разгорающийся на пустом месте конфликт Егора не стоит. Не того масштаба военные действия, чтобы вводить в дело тяжелую артиллерию. Как-нибудь сама разберется. Чай, не маленькая.

Кофе, который, наверное, и в самом деле был вкусным, Аля оценить не смогла. Зато по достоинству оценила шоколадные конфеты, к нему прилагающиеся. Шоколад был, пожалуй, единственной ее гастрономической слабостью, и отказаться от него в свое время было очень и очень тяжело. Хорошо, что те времена прошли, и можно не думать о лишнем весе.

За разговорами ни о чем недавняя обида улеглась, утратила прежнюю актуальность. И про колечко вопреки опасениям Егор ничего не спросил, хотя колечко, безусловно, заметил. Разговоры в основном вертелись вокруг Полозовых озер, местных жителей, поместья и его обитателей. Наверное, памятуя о происшествии минувшей ночи и трагических утренних событиях, тему озерного змея Егор больше не затрагивал, наоборот, старался отвлечь Алю забавными историями и анекдотами. И уже в самом конце, когда кофе был давно выпит и добрая половина конфет уничтожена, предложил прогуляться по окрестностям. Идея была хорошей, потому что, как ни крути, а знакомиться с Полозовыми озерами ей придется, и лучше бы знакомиться не в одиночку, а в компании знающего и надежного человека. Такого, как Егор.

* * *

– Красивые здесь места, ничего не скажешь. Сто очков вперед дадут всяким там разрекламированным курортам, – Егор вел ее по дорожке вдоль Мертвого озера в сторону деревни.

– А дед собирается превратить Полозовы ворота в фешенебельный отель, – прутиком, отломанным от растущей у дома развесистой ивы, Аля на ходу сбивала былинки. – Собирается упаковать легенду о Василиске в яркую обертку и продавать всем желающим за умеренную плату.

– Плохо, – Егор нахмурился.

– Что плохо?

– Плохо, если твой дед воплотит свою затею в жизнь. Поток туристов тут же уничтожит здешнюю атмосферу тайны. Какой Василиск, находящийся в здравом уме и трезвой памяти, рискнет явить свой устрашающий лик такой толпе?! Попрячутся и змеи, и русалки, и призраки... – он осекся. – Прости, это я, не подумав, ляпнул.

– Про призраков? – Аля взмахнула прутиком, сказала не слишком уверенно: – Может, он мне всего лишь примерещился, этот призрак? Я ж выпила вчера много, а еще с дороги – уставшая. Спать легла с тяжелой головой, да еще после гришаевских баек, может, в самом деле привиделось? – она с надеждой посмотрела на Егора. – А то, что окно было настежь распахнуто, так, может, я сама его во сне и открыла?

– А за тобой раньше такое водилось? Я имею в виду снохождение? – уточнил Егор.

– Не знаю, – Аля постаралась вспомнить. – Может, в раннем детстве что-то и было.

– А если у родителей спросить?

– Не у кого спрашивать, – она отшвырнула прутик. – Я в детском доме росла.

– Прости, – Егор, казалось, смутился.

– Ничего страшного.

– А Игнат Петрович?

– А Игнат Петрович меня совсем недавно нашел.

– Хорошо, что нашел. Совсем без родных, наверное, тяжело?

– Я привыкла, да и сравнивать мне не с чем. – Аля улыбнулась и, чтобы перевести разговор в другое русло, спросила: – А ты чем занимаешься в свободное от безделья время?

– В свободное от безделья время я работаю в банке. Работа у меня, Аля, скучная и нудная, но один несомненный плюс все же имеется: я многое могу себе позволить. В том смысле, что могу поехать в любой уголок мира, какой захочу. Я люблю путешествовать и во многих местах уже побывал. Думаю, полученный от путешествий заряд с лихвой компенсирует тяжкий труд банковского клерка, – он широко улыбнулся и тоном заправского гида сообщил: – А теперь, многоуважаемая Алевтина, соблаговолите посмотреть налево. Перед вами Настасьина топь во всей своей жуткой красе, – и тут же добавил уже совершенно другим, серьезным тоном: – Никогда не видел ничего подобного. Ведь и не скажешь, что здесь топь. На первый взгляд лужайка лужайкой. Пришлому человеку тут сгинуть – раз плюнуть. А вон, видишь, тропиночка?

Аля присмотрелась – и вправду есть тропиночка, не слишком приметная, но все же мимо не пройдешь – увидишь.

– Так вот, это не что иное, как гать – настил поверх болота. Говорят, раньше настил был хлипкий, из хвороста, а лет тридцать назад, когда здешний колхоз еще числился в миллионерах, председатель не пожалел денег и сделал настил понадежнее, из бревен. Вот перед нами остатки былой роскоши.

– А зачем она вообще нужна, эта гать? – Аля с опаской покосилась на тропинку. – Есть же дорога.

– Дорога-то есть, да только она объездная, вокруг Мертвого озера, через усадьбу. Если ехать с Полозовых озер, тогда, конечно, дорогой лучше, но дело в том, что деревенек здесь тьма. Две хаты всего – а уже деревенька. И вот все эти деревеньки расположены как раз вокруг Настасьиной топи. Выходит, что если пешком или на лошади, то через топь и быстрее и сподручнее. Местные-то здесь каждый кустик знают. Да и не такая уж она страшная, эта Настасьина топь. Тут главное – с настила не сходить. Да что я рассказываю?! Пойдем, сама убедишься! – Егор взял Алю за руку потянул к тропинке.

Не хотела она убеждаться и испытывать гать на прочность тоже не хотела. Может, местные тут и знают каждый кустик, только она ведь не местная. А ну как оступится?..

– Аля, не бойся, – Егор улыбнулся широко и беззаботно. – Я же с тобой.

– Я не боюсь, – признаваться в трусости не хотелось даже ему, единственному человеку, которому она могла более или менее доверять.

– Тогда вперед!

...Никаких зыбких, качающихся под ногами настилов, которые успела себе нафантазировать Аля, не было и в помине. Если гать и выложена из бревен, то этого не чувствовалось. Под ногами ощущалась твердая почва, поросшая травой и кое-где даже невысокими кустиками.

– Видишь, ничего страшного! – для пущей убедительности Егор притопнул ногой. – Дорога как дорога. Так что, если тебе вдруг зачем-то понадобится сходить на Васильков луг или на Жабий хутор, то можешь запросто воспользоваться гатью.

– Жабий хутор, – усмехнулась Аля. – Милое название.

– Тут таких названий хоть пруд пруди – настоящее раздолье для нашего фольклориста.

– А там, – Аля кивнула на лужайку, над которой беззаботно порхала пара мотыльков, – там действительно топь? Что-то не очень похоже.

Егор огляделся, сломал росшую здесь же молодую березку, ободрал ветки.

– Смотри! – он воткнул получившийся посох в самый центр веселой цветочной кочки. Та поддалась с неожиданной легкостью и с тихим чавканьем проглотила двухметровый посох. – Видала?! – похоже, Егор проделывал этот трюк не единожды, такой ловкой и наглядной оказалась демонстрация.

– С ума сойти, – Аля попятилась подальше от коварной кочки.

– Осторожно, – Егор поймал ее за локоть, прижал к себе. – Гать не слишком широкая.

– Да, я понимаю.

По-хорошему, ей бы проявить гордость, руку отнять, из объятий едва знакомого мужчины высвободиться, да вот как-то не хотелось. Может, из-за того, что окружала их с Егором среда до крайности враждебная, полная неразгаданных загадок и опасных тайн. Хотелось хоть на время побыть слабой, не принимать решений, довериться тому, кто сильнее и умнее. Мысль эта, отрезвляющая, как ушат ледяной воды, вернула Алю на землю. Однажды она уже доверилась тому, кто сильнее и умнее, и горькие плоды своей доверчивости пожинает до сих пор. Нельзя вот так... без разбору. Как там говорил гад Гришаев? Не знавши броду, не суйся в воду! Мужчины – это та же вода, мутная и опасная.

– Пойдем уже к дому, – она решительно высвободилась.

Остаток дня Аля провела в своей комнате, разбирала вещи, осваивалась. Вышла из нее лишь однажды, чтобы выпить чаю. На кухне, к ее огромному облегчению, кроме Марьи Карповны, никого не оказалось. Домработница была занята подготовкой снеди для намеченных на вечер шашлыков и разговорами Алю особо не донимала, лишь посетовала, что хорошего мяса нынче днем с огнем не сыщешь, приходится довольствоваться тем, что есть. А вот раньше, еще когда хозяин был в силе и относительном здравии, она такие знатные шашлыки мариновала – пальчики оближешь.

– Ну ничего, – бубнила она себе под нос, нанизывая куски мяса на шампур, – эти-то молодые небось правильных шашлыков в жизни своей не ели, им и моя стряпня сгодится.

Тут пришлось немного домработницу поуговаривать, поубеждать, что готовит она просто изумительно. Марья Карповна долго с высокой оценкой своих кулинарных талантов не соглашалась, а потом, когда Аля уже исчерпала аргументы, с хитрой улыбкой сообщила, что для такой славной девочки у нее припасено специальное лакомство. Лакомство выглядело и пахло как пирог с капустой, но от тех пирогов, которые доводилось пробовать Але раньше, отличалось радикально. Вкуснее пирога она еще в жизни своей не ела. Ломоть весьма внушительных размеров был уничтожен в считаные минуты, а сердце Марьи Карповны завоевано и того раньше. Теперь при любом раскладе голодная смерть Але не грозила, домработница пообещала оставлять ей на завтрак что-нибудь вкусненькое.

– Специально для тебя припрячу, Алечка, – она заговорщицки подмигнула Але. – А то ж, если не припрятать, так налетят эти экологи окаянные, все подчистят, ни единой крошечки не оставят. Мне-то не жалко. Чего жалеть-то? Только хоть бы один из них спасибо сказал. Как добавки потребовать, так это непременно, а спасибам они не обучены. Еще учеными себя называют. Какие ж они ученые, если давеча я у того, что маленький и вертлявый, спрашиваю, что это за напасть такая наши липы точит и чем от нее избавляться, а он в ответ только плечами пожимает. Вот такие они ученые! Дипломы небось напокупали в своих столицах, а сами ничегошеньки не знают. А липы я, пожалуй, на днях побелю. Ну и что, что это липы, а не яблони! Дерево – оно и есть дерево, для жуков-червяков без разницы. А ты, красавица, сейчас сильно-то не наедайся, – домработница с одобрением посмотрела на уже несколько минут как пустую Алину тарелку. – Мне не жалко, не подумай плохого. Просто вечером на озере пикник намечается: шашлыки, вино, салатики – это замест ужина. Ужин я сегодня уже готовить не буду, мне и вчерашних хлопот хватило.

– Это Игнат Петрович пикник организует? – спросила Аля.

– Нет, хозяин велел мне все подготовить, но сам, похоже, из дому не выйдет. Нехорошо он что-то себя сегодня чувствует. Вон Елена Александровна целый день с лекарствами носится, злющая, как черт. Она завсегда такая, когда хозяину плохо, – Марья Карповна перешла на шепот: – Любит она его уже давно.

– В каком смысле – любит? – уточнила Аля.

– А в таком и любит, в каком женщина может мужчину любить. Дед-то твой, хоть кожей и болезный, но в остальном мужик еще хоть куда, да и жених завидный. Тут многие хотели бы его к рукам прибрать, да только Игнат Петрович никого до себя не допускает. Вот только Елену Александровну, потому как она ему верой и правдой уже почитай двадцать лет служит, а это, согласись, срок. За такой срок уже можно разобраться, чего человек стоит и чего от него можно ожидать. А мужику ж одному никак нельзя, он же без женской ласки дичает и дурным становится. Вот наша Елена Александровна и старается, чтобы...

Договорить Марья Карповна не успела, потому что в кухню вошла экономка – легка на помине. Она окинула Алю и домработницу внимательным взглядом и тут же ледяным тоном поинтересовалась:

– Мария Карповна, что там с шашлыками? Молодые люди спрашивают, зажигать им мангал или еще повременить?

– Так пусть зажигают! – домработница засуетилась, загремела посудой. – А у меня готово все давно. Что ж тут готовить-то?!

– В таком случае на сегодня можете быть свободны, – экономка задержала взгляд на Алином перстне и, больше не говоря ни слова, вышла из комнаты.

– Вот ведь командирша! – злым шепотом сказала Марья Карповна. – Раскомандовалась тут! А у меня, между прочим, такие же права, как и у нее, и главной ее никто не назначал. И вообще, я хозяина с самого детства знаю, мы с ним вместе росли, если хочешь знать. А эта живет в Полозовых воротах без году неделю, а уже командует!

Аля сочувственно покивала головой. Похоже, она была более чем права – скрытых течений в поместье предостаточно. Скрытых течений и скрытых конфликтов...

Идти на пикник не хотелось, но как тут не пойдешь, когда сначала в ее комнату заглянул Егор, напомнить о вечеринке, а потом с интервалом в десять минут Толик и Николай.

– Алевтина, там танцульки намечаются! – Толик, похоже, просто ходить, просто стоять и просто говорить не умел. Он пританцовывал на пороге Алиной комнаты, размахивал руками и забавно таращил круглые, как пуговицы, глаза. – Сначала вдарим по шашлычкам, потом зашлифуем это дело шампусиком, а потом будут танцульки. Алевтина, ты это... ты запомни, первый танец мой! – он с такой же легкостью, как недавно Егор, перешел на «ты». – Сейчас к тебе Колян припрется, – Толик с опаской выглянул в коридор, а потом уставился на Алю своими глазами-пуговицами, – тоже станет клинья подбивать. Так ты ему скажи, что ему ничего не обломится, что я уже все танцы застолбил. Лады?

Обижаться на это чудо природы никак не получалось, точно так же не получалось воспринимать его всерьез.

– Лады, – Аля, пряча улыбку, кивнула, не стала расстраивать Толика известием, что по части танцев он вовсе даже не первый, что Егор его уже опередил.

– Ты, главное, не забудь Коляна отшить. А то как по болотам жаб да кузнечиков ловить, так Толик, а как амуры крутить, так Колян. Сегодня я буду амуры крутить, а он пусть с жабами целуется или с экономкой этой чокнутой!

Похоже, в том, что Аля не откажется крутить с ним амуры, Толик даже не сомневался. Просто поразительная самонадеянность! Аля едва успела перевести дух от такой напористости, как в дверь снова постучали.

На сей раз на пороге стоял Николай. Наверное, по случаю официального визита одет он был в наглаженные брюки и белоснежную рубашку. Признаться, наряд этот импозантности ему не добавлял. В камуфляже высокий и немного грубоватый Николай выглядел гораздо органичнее.

– Добрый вечер, Алевтина! – В отличие от своего импульсивного дружка Николай решил проявить вежливость, а не брать быка за рога. – Я тут это... проходил мимо и решил узнать, вы сегодня намерены присутствовать на пленэре?

Ишь ты, слово-то какое витиеватое – пленэр! Из одного ряда с променадом и моционом.

– Намерена.

– Это хорошо, – Николай расплылся в довольной улыбке, а потом после небольшой паузы добавил: – Там танцы будут. Мы с Егором вынесем во двор музыкальный центр, музыку включим хорошую. Вы какую музыку любите, Аля? Есть очень лиричные композиции... – он выжидающе замолчал.

– Я люблю всякую музыку, – Аля неопределенно махнула рукой, – и лиричную в том числе.

– В таком случае могу ли я рассчитывать на танец? – Николай расплылся в смущенной улыбке.

– Можете, только не на первый.

– А что случилось с первым, позвольте полюбопытствовать? – он озадаченно нахмурился, но Аля успела заметить, что в карих глазах его пляшут озорные чертики.

– А первый уже занят.

– И кто ж этот счастливчик?

– Ваш товарищ Анатолий.

– Наш пострел везде поспел! – густые брови Николая сошлись в одну сплошную линию. – Опередил-таки паршивец! – Он так же, как давеча Толик, выглянул в коридор и, убедившись, что их никто не подслушивает, сообщил: – Алевтина, считаю своим долгом предупредить, что Анатолий танцует просто отвратительно. Я знаю несколько случаев, когда после танцев с этим окаянным дамы попадали в травматологию с оттоптанными ногами. Алевтина, одумайтесь! Не совершайте непростительную ошибку!

Удержаться от смеха ей не удалось, уж больно забавной была эта парочка.

– Я подумаю, – пообещала она.

– Подумайте-подумайте! – Николай улыбался, и чертиков в его глазах стало на порядок больше. – Значит, не забыли? Пленэр в семь вечера, сбор у причала. Но советую ориентироваться по запаху, принимая во внимание кулинарные способности нашей Марьи Карповны, шашлык обещает быть просто потрясающим. Ну, я пойду, отгоню Толика от мангала, чтоб чего не испортил, – он махнул на прощание рукой и вежливо прикрыл за собой дверь.

* * *

Про запах Николай не соврал: шашлыками запахло еще в начале седьмого, причем запахло так, что аж слюнки потекли. А без пяти семь в Алину дверь снова постучались.

На сей раз визит вежливости ей нанес Егор. В руках он держал букет полевых цветов, и Аля запоздало вспомнила, что подаренные утром кувшинки из своей бывшей комнаты она так и не забрала.

– Готова? – он протянул Але букет и мимоходом заметил: – Там танцы намечаются, а ты в джинсах. Неромантично. Вот Эллочка, к примеру, вырядилась, как на парад – любо-дорого посмотреть.

– Ну так кто ж тебе не дает смотреть на Эллочку? – усмехнулась Аля и поставила цветы в вазу.

– Не, я на Эллочку не хочу, я на тебя хочу, – Егор вроде бы и дурачился, но в голосе его проскользнули напряженные нотки, даже не намекающие, а говорящие открытым текстом о том, что, будь его воля, он бы с радостью перевел их отношения из разряда дружеских в разряд более близких.

Рано, слишком рано об этом думать. Поэтому Аля и многозначительную фразу, и сопровождающий ее многозначительный взгляд предпочла проигнорировать.

На берегу озера жизнь била ключом. Толик и Николай о чем-то азартно спорили у мангала. Эллочка с томным видом возлежала чуть в сторонке, в шезлонге. Егор был прав, когда говорил, что наряд мадам Иванова подобрала на славу: ярко-красный топ на тоненьких бретельках выгодно подчеркивал пышную грудь, а короткая юбочка давала всем желающим возможность сполна насладиться видом длинных и стройных ног. Да, что ни говори, а Эллочка была в хорошей форме, можно сказать, на самом пике женской привлекательности. Грех прятать от благодарной публики такие роскошные формы. Благодарная публика в лице Вадима Семеновича была здесь же, обмахивала дражайшую супругу глянцевым журналом, что-то шептала на ушко. Впрочем, кроме Вадима Семеновича, на Эллочкины ноги поглядывал еще кое-кто. Этот «кое-кто» сидел на краю настила, свесив босые ноги в воду, укрывался от уже не такого жаркого, как днем, но еще довольно яркого солнца широкополой панамой и маскировал свой интерес к ногам мадам Ивановой разложенной на коленях книженцией. Гришаев, будь он неладен...

– Егор, ну куда же вы пропали?! – Эллочка смерила Алю презрительным взглядом, призывно улыбнулась Егору. – Вы же обещали рассказать мне о Галапагосских островах. Я жду-жду, а вы пропали, – она обиженно поджала накрашенные губы.

Егор бросил на Алю страдальческий взгляд, украдкой сжал ее руку и двинулся к мадам Ивановой. Завидев фаворита супруги, Вадим Семенович едва заметно поморщился, отложил журнал и отошел к мангалу. Странные у них, что ни говори, отношения. Эллочка вертит мужем, как хочет, а тот и слово поперек сказать боится, даже с фаворитами готов мириться.

Аля, оставшаяся по вине Эллочки без сопровождения, осмотрелась. В сторонке от мангала был накрыт стол, если судить по количеству столовых приборов, коренные обитатели Полозовых ворот пикник решили проигнорировать. Может, оно и к лучшему. Мало радости в том, чтобы каждую минуту натыкаться на колючий взгляд Елены Александровны. Да и общение с дедом Алю тяготило. Наверное, не привыкла она еще к его необычной болезни и не приучила себя к мысли, что теперь она не сама по себе, что у нее есть дед. Вот и чувствует себя неловко в его обществе, точно он не родной ей человек, а самозванец.

– Эй! Алевтина! – долго оставаться в одиночестве ей не пришлось, заприметивший ее Толик подпрыгивал на месте и размахивал бутылкой шампанского. – Шампусик, Алевтина! Шампусик, шашлычки, а потом сразу танцульки!

– Да уймись ты, балабол, – Николай дернул товарища за рукав, приветливо улыбнулся Алевтине. – Не желаете присоединиться? – он кивнул на мангал, от которого шел такой одуряющее вкусный дух, что присоединиться захотелось немедленно.

– С удовольствием! – Аля подошла к парням и тут же услышала за спиной презрительное фырканье Эллочки:

– Не боитесь, Алевтина, жиром провонять?

Ответить она не успела, за нее ответил Толик:

– Дамочка, да помилуйте, какой жир?! Запах исключительно благородный: березовых поленьев и свежайшего жареного мяса. Если бы от моей девушки так пахло, я бы ходил вокруг нее и облизывался. Скажи, Колян?

– Вынужден с тобой согласиться, – Николай подмигнул Але. – Ароматы просто божественные. А вы, Элла, можете шашлык не есть, там, – он кивнул в сторону накрытого стола, – всякой разной травы в достатке.

Оскорбленная Эллочка обиженно хмыкнула, обозвала парней плебеями и отгородилась от них журналом. Воспользовавшись временной передышкой, Егор не преминул покинуть мадам Иванову и присоединиться к более демократичной и более веселой компании. И даже Вадим Семенович проявил несвойственную ему решительность и не бросился утешать супругу, а остался у мангала. Только Гришаев, который в возникшей словесной перепалке умудрился сохранить нейтралитет, остался сидеть на прежнем месте. Теперь, когда Эллочку не окружали фавориты, вид на ее ноги открывался просто изумительный. Похоже, и ученым мужам ничто человеческое не чуждо...

Пока возились с шашлыками и раскладывали по тарелкам приготовленные Марьей Карповной всевозможные закуски, на берег вышел товарищ Федор и, не то стесняясь, не то опасаясь чего-то, уселся в сторонке, под раскидистой вербой.

– Эй, товарищ Федор! – завидев парня, Толик приветливо взмахнул рукой. – Как дела, служивый?

– Спасибо, хорошо, – товарищ Федор одернул портупею, поправил фуражку.

– Вишь, какой бравый вояка! – Толик подмигнул Але. – Документик его видала?

Аля кивнула.

– Моих рук дело! Пришлось в райцентр мотаться, чтобы фотку на принтере распечатать. Но получилось здорово, правда?

– Так это ты ему в пропуск фото Штирлица вклеил? – удивленно вскинул глаза на товарища Николай. – А я-то думаю, откуда у нашего товарища Федора этакая красота взялась.

– Я! – Толик подпрыгнул на месте от избытка чувств. – Теперь наш товарищ Федор истинный ариец. Эй, ну что ты там сидишь?! – он посмотрел в сторону притихшего парня. – Иди сюда, я тебя шашлыком угощу. Вкусный шашлык, пальчики оближешь.

По глазам было видно, что товарищу Федору страсть как хочется попробовать шашлыка, но вместо того чтобы подойти ближе, он отрицательно покачал головой.

– Ну иди же сюда! Чего боишься?! – Толик взмахнул шампуром. Аля едва успела уклониться от летящих во все стороны брызг.

– Толик, не буянь! – Николай отобрал у него шампур, позвал товарища Федора: – Эй, парень, да иди ж ты сюда. Чего ты там один сидишь? Тут у нас весело. Давай, присоединяйся.

– Нет, – товарищ Федор затряс головой.

– Боится, – констатировал Толик. – Наверное, после того как труп утром нашел, у него в башке что-то переклинило. Не подходит к озеру, и все тут! Даже помогать не пришел, а обычно хвостом вокруг нас с Коляном вертится.

– Надо ему шашлык отнести, – Аля потянулась за шампуром.

– Не надо, – Николай мягко, но решительно сжал ее запястье.

– Почему? – она с легким удивлением посмотрела на его руку, неожиданно ухоженную, с аккуратно постриженными ногтями.

– Потому, что нельзя всякие фобии и дурацкие страхи поощрять, – сказал он очень серьезным тоном. – Как же он станет жить, если будет бояться к воде подходить? Тут же кругом вода, куда не плюнь. Нет, пусть уж один раз себя пересилит, чем всю жизнь бояться.

Возможно, в словах Николая и был резон. Возможно, Аля бы даже согласилась с его доводами, если бы не вспомнила утренний разговор с товарищем Федором, его испуганные васильковые глаза.

– Нет, так нельзя! – она решительно стряхнула руку Николая, выложила шашлыки на пластиковую тарелочку и направилась к товарищу Федору.

Пока у мангала шел спор, парень топтался на месте, вытягивал тонкую шею, чтобы услышать, о чем речь, но с места так и не сдвинулся.

– Привет! – Аля протянула ему тарелку. – Пойдем перекусим! – она кивнула на накрытый стол.

– Не, мне за хозяйский стол нельзя, – товарищ Федор торопливо сунул за щеку кусок мяса. – Я тута постою. Можно?

– Так, может, еще чего-нибудь хочешь? Что тебе принести?

Парень сначала бросил быстрый взгляд в сторону причала, потом на стол, взъерошил волосы и сказал с застенчивой улыбкой:

– Я кетчуп люблю и салатик тети-Машин, который с кукурузой. А еще лимонад. Можно?

– Господи, да что ж ты все спрашиваешь?! Сейчас принесу.

Аля взяла со стола еще одну одноразовую тарелку, положила на нее «тети-Машин салатик с кукурузой», большой ломоть хлеба, пристроила с краю маринованный огурчик, плеснула в стакан фанты и, подумав, сунула в карман джинсов пригоршню шоколадных конфет.

Угощению товарищ Федор обрадовался, точно малый ребенок, особенно конфетам. Да что там говорить, по сути, он и был большим ребенком, с детскими желаниями и детскими же страхами.

– Я к дому пойду, можно? – Товарищ Федор прижимал к груди гостинцы и смотрел на Алю ясным, ничем не замутненным взглядом. – А конфетку одну я Звездочке отдам. Она очень любит конфеты, особенно шоколадные. Только мне их редко дают, и ей приходится без конфет...

– Я вам со Звездочкой потом еще конфет принесу, – пообещала Аля, у которой от откровений товарища Федора вдруг защемило сердце.

– Не, больше не надо, – он отрицательно мотнул головой. – Если Елена Александровна узнает, что я хозяйские конфеты ем, заругается.

– Она не узнает, – решительно сказал Аля. – Я их так возьму, что никто не заметит.

– ...Ну что, облагодетельствовали сирого и убогого? – оказывается, пока она разговаривала с товарищем Федором, Гришаев решил покинуть свой наблюдательный пост. Теперь он смотрел на нее с насмешливым прищуром и кривил губы в презрительной улыбке. – Сделали доброе дело: накормили сиротку, успокоили душеньку?

– Сами вы сирый и убогий, если можете так думать, – огрызнулась Аля и отошла подальше от этого пакостника. Ну что он за человек такой?! Ну ведь ни капли жалости в нем, ни капли снисхождения.

– Злой вы, Дмитрий Сергеевич, – поддержал ее Егор. – А как же так горячо вами любимый народный фольклор? Как же сказки, где вот таких вот сирых и убогих, – он кивнул в сторону спешащего к дому товарища Федора, – в цари выбирают да на девицах-красавицах женят?

– А знаете что, Егор Ильич! – Гришаев, кажется, нисколько не смутился. – Признаюсь вам, как на духу, не люблю я сказки про Иванушку-дурака, в корне противоречат они моему видению мира. Не может дурачок в одночасье стать распрекрасным удальцом, да еще в цари баллотироваться. Хотя, – он задумчиво почесал кончик носа, – вынужден признать, что подобные чудеса иногда случаются. Но, даже очутившись на троне, дурак не перестает быть дураком. А ментальность у нашего народа такова, что культ Ивана-дурачка поддерживается, холится и лелеется. Таких вот Иванов шашлыками прикармливают и по головке глядят все, кому не лень, – он бросил испытующий взгляд на Алю, и она едва удержалась от желания сказать этому выродку что-нибудь резкое, а еще лучше грубое. Впрочем, не стоит. Неблагодарное это занятие – доказывать таким вот типам, что они не правы, лучше их просто игнорировать.

– А может, уже к столу?! – вмешавшийся в разговор Толик разрядил обстановку. – Шашлычки-то остывают. А шампанское, наоборот, нагревается. Теплое шампанское – это ж бр-р-р... – он потряс головой, выражая свое отношение к теплому шампанскому.

За столом рассаживались долго и шумно. В итоге Аля оказалась между Егором и Николаем, а напротив нее примостился гад Гришаев. Эллочка оккупировала стул с другой стороны от Егора и сейчас с недовольным видом игнорировала все попытки супруга за ней поухаживать. Бедному Вадиму Семеновичу стула рядом со взбалмошной супругой не досталось, и он пристроился напротив, возле Гришаева и ужом вертящегося Толика.

Первый тост, как водится, подняли за гостеприимного хозяина, а дальше вечеринка пошла по накатанной, без тостов и здравиц. Николай просто молча разливал шампанское по пластиковым стаканчикам, и после лаконичного «Ну, вздрогнем!» все дружно вздрагивали. Шампанское, в отличие от вина, пилось легко и приятно, но Аля ни на секунду не забывала о событиях минувшей ночи, поэтому на уговоры Толика и Николая не поддавалась, пила очень мало и настороженно поглядывала на Егора. Не то чтобы она так уж сильно рассчитывала на его помощь, но было бы неплохо, чтобы тот оставался в здравом уме и трезвой памяти на случай непредвиденных обстоятельств. Думать о том, что этой ночью может произойти что-то непредвиденное, не хотелось, а не думать не получалось. Чем ближе к кромке озера оказывался красный диск закатного солнца, тем более тягостные думы ее одолевали, не позволяли расслабиться, прочувствовать атмосферу царящего на берегу беззаботного веселья.

К счастью, Егор пил мало. Аля видела, как пару раз он лишь пригублял шампанское и тут же отставлял свой стакан в сторону. А вот остальные участники вечеринки себя не ограничивали. Даже Эллочка после пятого по счету стакана заметно расслабилась, подобрела и начала флиртовать с изрядно подвыпившим Николаем. А Вадим Семенович, похоже, смирился с ветреностью супруги и сейчас о чем-то горячо спорил с Гришаевым. Гришаев пил много, Аля исподтишка за ним наблюдала и готова была поклясться, что он не пропустил ни одного стакана. Мало того что урод, так еще и алкоголик...

В разгар веселья на берегу появился товарищ Федор. Близко к гостям не подходил, присел в сторонке, жевал соломинку. Вид у него был растрепанный и немного настороженный, наверное, боялся, что Толик с Николаем опять станут зазывать его к озеру.

Когда большая часть шампанского была выпита, а солнце уже коснулось краем черной озерной воды, кто-то вспомнил про танцы. Из дома притащили музыкальный центр, подключили к пригнанной на бережок «Ауди». Оказалось, что Аля ошиблась в своих предположениях, дедова машина находилась на ремонте в райцентре, а виденная ею в гараже «Ауди» принадлежала Егору. Да, похоже, работа банковского клерка оплачивается и в самом деле очень хорошо, коль он может позволить себе такой недешевый автомобиль. Впрочем, материальное благосостояние Егора не должно волновать ее никоим образом. Скорее всего, он несколько лет работал, как каторжный, чтобы накопить денег на достойную машину.

Танцевать не хотелось. Хоть и выпила она шампанского совсем мало, а ноги почему-то были точно ватные, но, давши слово, держи... Первым на танец Алю пригласил Толик. К счастью, музыка оказалась не лирической, а очень живенькой, тесного контакта между партнерами не предполагающей, так что предостережениям Николая сбыться не довелось, Алины ноги остались в целости и сохранности. Сам же Николай оказался хитрее приятеля, дождался, когда музыкальный центр разродится лирической композицией, и лишь после этого пригласил Алю на танец. Егор к тому времени уж томился в страстных объятиях Эллочки и исподтишка бросал на Алю страдальческие взгляды. Да, тяжело в этом мире жить интеллигентному человеку, назойливую дамочку к чертям собачьим никак не послать, приходится тащить тяжкое бремя условностей.

В отличие от Толика, Николай танцевал очень хорошо, чувствовал ритм и вел Алю одновременно уверенно и мягко. Лучшего партнера для танцев и придумать невозможно. Аля знала это наверняка, она умела очень хорошо чувствовать такие вещи. Опять же, в отличие от своего болтливого дружка, во время танца Николай больше молчал, не отвлекал пустыми разговорами, поэтому, когда в прозрачном вечернем воздухе смолк последний аккорд, Аля даже немного расстроилась.

И с Егором ей потанцевать так и не удалось. Отчасти оттого, что мадам Иванова прилипла к нему банным листом, а отчасти из-за того, что возомнивший себя диджеем Толик музыку включал исключительно динамичную, раздражающе дерганную и громкую.

Аля уже не помнила, кто первым решил использовать площадку, которой заканчивался лодочный причал, в качестве танцпола: может, неугомонный Толик, а может, Эллочка. Танцевать едва ли не посреди озера в лучах закатного солнца – это же так романтично! Особенно, если правильно выбрать партнера. С выбором Эллочка определилась с первых часов своего пребывания в Полозовых воротах. Бедный, бедный Егор...

Сама Аля от танцев и безудержного веселья уже порядком устала, поэтому пристроилась на берегу под старой вербой рядом с Вадимом Семеновичем, который пребывал в лирическом настроении и наигрывал на отобранной у Толика гитаре что-то щемяще-красивое. Слушать его было одно удовольствие. Аля и слушала: прижавшись спиной к шершавому стволу, вытянув гудящие после танцев ноги и прикрыв глаза. Возможно, она даже задремала, потому что громкий смех и веселые голоса заставили ее вздрогнуть и открыть глаза.

Причина необычного оживления стала ясна, стоило только посмотреть в сторону озера. Уже изрядно подвыпившие Толик и Николай тащили по лодочному причалу упирающегося и заходящегося истошным криком товарища Федора.

– Какая жестокая выходка! – Вадим Семенович отложил гитару, проводил парней осуждающим взглядом. – Зачем же так с несчастным мальчиком?

Аля знала зачем, и от этого знания в сердце точно воткнулась острая игла. Николай решил-таки излечить товарища Федора от его страхов и метод лечения выбрал самый радикальный. Господи, только бы она ошиблась!

Она не ошиблась. Дотащив уже не орущего, а тихо поскуливающего товарища Федора до площадки, на которой в немом изумлении замерли Егор с Эллочкой, парни с радостным улюлюканьем столкнули его в черную озерную воду...

– Ну как же так можно?! – продолжал возмущаться Вадим Семенович. – Там же глубоко. Хоть бы поинтересовались, умеет ли бедный мальчик плавать.

Умеет ли бедный мальчик плавать...

К тому моменту, как Аля оказалась на площадке, товарищ Федор еще беспомощно барахтался на поверхности: не кричал, не звал на помощь, просто бил руками по воде. А остальные, все до единого, просто стояли и смотрели, как он тонет... Они не понимали, в хмельном своем веселье не могли допустить, что человек может не уметь плавать.

Аля сбросила босоножки в тот самый момент, когда голова товарища Федора исчезла под водой.

...Черная вода Мертвого озера ласковая, теплая, как парное молоко, и смертельно опасная из-за своей непрозрачной черноты. Лучи догорающего солнца прошивают ее острыми красными спицами – бесполезная красота, не помогающая, а мешающая. Ничего не видно, кроме этих лучей-спиц. И воздух в легких кончается...

Торопливый вдох, и снова расшитая лучами чернота. На сей раз глубже, много глубже...

Рука касается чего-то мягкого, уже почти хватает, но... воздуха больше нет, и перед глазами чернота реальная, от кислородного голодания...

Смотреть на тех, кто остался на причале, нет времени. Нет времени даже позвать на помощь. Не у нее нет времени – у товарища Федора...

А озеро глубокое, почти бездонное. Волосы, точно водоросли, липнут к лицу, легкие горят огнем. Еще чуть-чуть, последний рывок...

Под рукой что-то гладкое и узкое – портупея. Все – поймала! Теперь наверх, к воздуху. И не разжимать сведенных судорогой пальцев, ни в коем случае не разжимать...

Больно. Без воздуха больно, хочется сделать вдох. И тяжелое, неподвижное тело камнем тянет на дно. Сил нет, она не справится...

Пальцы разжимаются: медленно, один за другим. Прости, товарищ Федор... Уже почти разжались...

...Чья-то рука поверх ее ладони, сжимает, помогает... И вторая – вокруг талии, выжимает из легких остатки воздуха. Все, она больше не может...

...Воздух обжигает. Дышать не получается, получается только бестолково трясти головой и кашлять, прогоняя из легких остатки воды. Рядом кто-то есть, придерживает за плечи, не позволяет снова уйти под воду.

– Аля, ты как?! – голос знакомый, Егоров. – Аля!

Егор здесь же, в озере. Мокрые волосы прилипли ко лбу, а лицо испуганное.

– Где он? – кашель все еще разрывает легкие, но воздух больше не жжется. – Егор, где Федор?

– Там, – он кивает куда-то вверх, в сторону площадки. – Его уже вытащили. Аля, ты сама выберешься или тебе помочь?

– Алевтина, давайте руку! – А это Николай, судя по взгляду, уже совершенно трезвый, стоит на коленях на причале, тянет к ней обе руки. За его спиной маячит испуганный Толик.

– Он жив?!

– Аля, господи! Да дайте же вы руку! – Николай ложится животом на пирс, хватает ее за плечо, почти силой вытаскивает на площадку. Перед самым лицом чьи-то обутые в кеды ноги.

– Как ты? – и кеды, и голос принадлежат Толику, он присаживается перед ней на корточки, в глазах-пуговицах раскаяние пополам с каким-то другим, трудно дифференцируемым чувством. – Алечка, мы ж не хотели...

– Отвали!

Сейчас не до его извинений, и морду его печальную она видеть не может, она видит только одно – обтянутую мокрой рубашкой спину Гришаева. Гришаев стоит на коленях над распростертым на площадке телом, ругается вполголоса.

– ...Козлы, чуть пацана не угробили, – голос злой, но, помимо злости, в нем слышится облегчение. – Ну, давай же, товарищ Федор, открывай глаза. Труба зовет!

– Он дышит? – разговаривать с Гришаевым не хочется, но только он один знает, жив ли товарищ Федор.

Он долго не отвечает, то ли не слышит вопроса, то ли не знает, что сказать. Ну и хрен с ним! Она сама...

...Волосы у товарища Федора мягкие и от воды вьются мелкими кольцами, а лицо спокойное – неживое...

– Товарищ Федор! – она кричит и не узнает свой голос.

– Аля, тише! – на плечи ложатся тяжелые ладони, пытаются оттащить ее прочь. Егор.

– Пусти! – она вырывается, опять падает на колени. – Федор!

– Не ори, – Гришаев смотрит куда-то поверх ее головы, хмурится. – Все с ним в порядке. Сейчас очухается.

И, точно в подтверждение его слов, тело, еще секунду назад неподвижное и неживое, дергается, заходится кашлем. Гришаев подхватывает товарища Федора под мышки, поддерживает, не дает завалиться на спину.

– Видишь, живой твой товарищ Федор, – Егор обнимает ее за плечи, прижимает к себе.

Да, живой, но она должна убедиться...

Кашель переходит в хрип, потом в жалобные всхлипывания.

– Тише, тише, парень, все хорошо, – Гришаев ободряюще похлопывает товарища Федора по спине. – Открывай глаза, не бойся.

...У товарища Федора жуткий взгляд – неживой, застывший. От него мокрая футболка покрывается ледяной коркой, холодным панцирем льнет к спине.

– Что за черт?! – пальцы Егора на ее плечах судорожно сжимаются, делают больно. – Что у него с глазами?

– Это из-за зрачков, – голос Гришаева спокойный, уверенный. – Парень пережил острое кислородное голодание. Зрачки широкие, радужки не видно. Сейчас все пройдет. Она его вовремя вытащила, – он смотрит на Алю не с уважением, но с легкой тенью одобрения. Надо же, она заслужила его одобрение...

– Товарищ Федор? – она зачем-то переходит на шепот. Наверное, боится напугать его еще сильнее. – Товарищ Федор, все хорошо.

У него ледяные руки и дыхание со свистом, но взгляд уже обыкновенный, только испуганный. Прав был Гришаев...

– А я вас видел. Там, внизу, – товарищ Федор смотрит на нее и застенчиво улыбается. – Он звал меня, а вы не отпустили.

– Кто тебя звал? – она знает кто, но все равно спрашивает.

– Он. Разве вы его не видели?

– Где?

– Там, внизу. Он на меня смотрел... и на вас. Я уже сдался, а вы меня вытащили.

– Вытащила, – она кивает, оборачивается к Егору: – Спасибо, что помог нам с товарищем Федором.

Егор молчит, смущенно отводит глаза, а Гришаев улыбается, как всегда, ехидно...

* * *

Уснуть никак не получалось – слишком сильным был пережитый стресс. Аля смутно помнила, что происходило после того, как товарищ Федор пришел в себя. Кажется, ей пришлось выслушать извинения и покаяния Толика с Николаем. Кажется, Эллочка, которой дела не было до того, что человек едва не погиб, интересовалась, откуда у нее такое симпатичное колечко, а Вадим Семенович отчитывал парней за преступное разгильдяйство. А потом Егор увел ее в дом: сначала ждал, пока она примет душ и переоденется в сухую одежду, а потом отпаивал кофе с коньяком. От коньяка она наконец согрелась, перестала клацать зубами и захотела спать. Егор, краснея и смущаясь, предложил ей заночевать у него в комнате: «Аля, не подумай ничего дурного, я просто боюсь оставлять тебя одну в таком состоянии», но она отказалась. Утренних разговоров и косых взглядов ей хватило с лихвой. Да и Гришаев наверняка бродит где-то поблизости – шпионит... Нет, она как-нибудь одна. И не нужно за нее бояться. Теперь, когда она переселилась на второй этаж, уже можно ничего не бояться. Рядом, через стену, комната Гришаева, напротив – Егора, экологов и четы Ивановых. Только крикни – и кто-нибудь обязательно придет на помощь. Да и устала она очень сильно, ей теперь не до призраков, ей бы поскорее в теплую постель, закрыть глаза и ни о чем не думать. Егор не стал настаивать, лишь на прощание поцеловал ее в щеку. Кажется, она уснула, так и не удосужившись закрыть дверь на замок.

...Алю разбудил голос: не то стон, не то плач, жалобные причитания. Если бы она вспомнила о вчерашней гостье, то ни за что не подошла бы к окну, но она не вспомнила. Слишком крепкими были путы сна.

Окно распахнулось бесшумно, в комнату ворвался порыв свежего ветра, взъерошил Алины волосы, запутался в шторах. Не то плач, не то стон стал громче. Аля выглянула в окно, в окутавшей дом темноте пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь. И, кажется, рассмотрела...

Товарищ Федор сидел прямо на земле, в нескольких метрах от дома. Она не могла видеть его лица, только смутные очертания гимнастерки, но точно знала, что это именно он, точно маленький ребенок, заливается горючими слезами у нее под окном.

– Эй, – кутаясь в наброшенную на плечи кофту, она вышла на балкон, перегнулась через перила, – товарищ Федор?

Плач смолк, в наступившей тишине стало слышно, как оглушающее громко трещат неугомонные цикады.

– Товарищ Федор, ты что здесь делаешь? Почему ты не дома?

Едва различимая в скудном свете луны фигура шагнула под балкон.

– Хозяйка?.. – голос у товарища Федора был странный, точно это не она, а он только что выбрался из жарких объятий Морфея.

– Федор, ты плакал?

– Плакал... – он запрокинул голову, и Аля увидела его глаза, черные, бездонные. Вроде бы не должна была видеть в этой кромешной темноте никаких глаз, а увидела. И даже рассмотрела желтоватое свечение на их дне. – Хозяйка, он ждет тебя...

...Хозяйка, он ждет тебя...

...Аля вздрогнула, открыла глаза. Холодно, сыро и темно. И товарищ Федор куда-то пропал. А ногам мокро и скользко...

Она посмотрела вниз, на свои босые ноги, и, зажав рот рукой, тихо всхлипнула. Мокро и скользко, потому что под ногами у нее не плиточный пол балкона, а влажная от росы трава. А холодно, потому что она не дома, а на Мертвом озере, на самом краю высокого обрыва. Еще шаг – и все...

Как же так вышло? Последнее, что она помнит, это запрокинутое к небу лицо товарища Федора, а дальше память точно стерли, и кусок жизни заодно. Как она очутилась здесь, достаточно далеко от поместья, в одиночестве, в молчаливой темноте, почти над бездной?..

Одно неловкое движение, даже не шаг, а лишь взмах руки – и ноги заскользили на мокрой траве, в невидимую с обрыва озерную воду посыпались мелкие камешки. Озеро отозвалось недовольным ворчанием, а потом Аля услышала громкий всплеск. Может, рыба? Очень крупная рыба... Живая рыба в мертвом озере...

Назад, подальше от края! Туда, где земля не уходит коварно из-под ног и не слышен этот странный, на самой границе восприятия, звук, от которого кожа покрывается мурашками и кровь стынет в жилах. Назад к дому...

В плотной, какой-то совершенно нереальной темноте сориентироваться никак не получалось. Единственное, что Аля знала наверняка, это с какой стороны находится озеро. А еще теперь она могла не беспокоиться по поводу призрака Настасьи. Не было никакого призрака! Проблему нужно искать не вовне, а в себе самой. Похоже, она все-таки страдает лунатизмом. Раньше не страдала, а теперь вот, на старости лет, необычная болезнь проявилась во всей красе, занесла ее на ночь глядя бог весть куда.

Сейчас главное – не поддаваться панике. Поплакать и поистерить можно и дома, а пока надо до дома как-то добраться. Что осталось в памяти с той экскурсии по окрестностям, которую ей устроил утром Егор? Когда они шли от дома, озеро было справа, а Настасьина топь слева, а сейчас все наоборот. Значит, идет она в правильном направлении, и если держаться дороги и не сворачивать в сторону, то рано или поздно – лучше бы, конечно, рано – она выйдет к дому.

Побежать хотелось так, что аж пятки зачесались. Если бежать, то в Полозовых воротах можно оказаться намного раньше, чем если идти пешком. Но бежать в этой кромешной темноте никак не получится, тут и идти-то нужно осторожно, чтобы чего доброго не сбиться с пути. Ничего, тише едешь, дальше будешь...

Аля шла, кажется, уже целую вечность. Босые ноги, сбитые о невидимые в темноте камни, горели огнем, и с каждой минутой становилось все холоднее. А дорога все никак не заканчивалась, и рассвет все никак не наступал, точно идет она по замкнутому кругу в сплошном безвременье.

Это бы полбеды, нет таких дорог, которые никуда не ведут, выйдет она к дому, никуда не денется. Хуже другое, то, в чем Аля долго не решалась себе признаться.

Ощущение было острым и назойливым, как комариный писк, а еще страшным. Кто-то крался за ней в темноте. Крался и наблюдал. Она его не видела, а он ее видел. И вовсе это не игры воображения! У нее вообще нет никакого воображения! Зато со слухом все с порядке, и она его слышала, того, кто крался следом. Тихий шорох песка под ногами, тихий вздох, едва ощутимое движение воздуха. Тот, кто крался и наблюдал, был близко. Господи, кажется, слишком близко...

– Товарищ Федор?! – Глупый мальчишка! С него станется заманить ее в эту глушь. Он же странный, неправильный. Заманил, а потом растерялся, может, сам испугался и сейчас вот идет следом, шуршит, дышит... – Товарищ Федор, это ты?! Выходи! Хватит прятаться!

Вот, а теперь ничего не слышно, потому что тот, кто прячется в темноте, затаился и ждет.

– Кто здесь?!

Глупый вопрос. Если бы он хотел представиться, то давно бы уже вышел, а он прячется. И озеро совсем близко, с этим своим реликтовым змеем...

Точно почувствовав Алины мысли, кольца бриллиантовой змейки на ее пальце едва ощутимо сжались. Почудилось, это уж точно почудилось...

Все, нельзя стоять и ждать, когда эта невидимая тварь бросится на нее из темноты, надо идти вперед. Дом уже где-то совсем близко.

...Тварь бросилась. Больно сжала горло, зашарила по телу не то руками, не то щупальцами, задышала прямо в ухо громко и часто. Аля закричала, дернулась в сторону, прочь от рук-щупалец. Поскользнулась, растянулась на мокрой траве, забарахталась. Странная трава, неправильная – мягкая и податливая, а под травой холодная вода. Настасьина топь... Вот почему земля под ней качается и чавкает, потому что нет никакой земли, а есть трясина, похожая на цветущую лужайку.

Ну как же так?.. Ведь всего же шажок в сторону... Ночной твари нет, и рук-щупалец тоже нет, а трясина – вот она. Ноги дна не чувствуют, а руками не за что схватиться, все вокруг зыбкое, обманчивое. И вода заливается уже за шиворот, намокшая кофта камнем тянет ко дну, а сбросить ее нет никакой возможности. Остается барахтаться и кричать – громко, истошно, так, что в Полозовых воротах услышат. Услышать-то услышат, но спасти ее не успеют...

Как же не хочется умирать... да еще такой жуткой смертью, в темноте... Кричать больше нет сил и бороться тоже. Бесполезно бороться...

Она уже смирилась и теперь лихорадочно вспоминала слова молитвы, чтобы не сгинуть вот так – неправильно, когда что-то схватило ее за волосы. Схватило и больно потянуло: сначала за волосы, а потом за ворот мокрой кофты вверх, из трясины. Топь зло урчала и не отпускала, но тот, кто тянул Алю за волосы и за шиворот, был сильным. Рывок – и руки уже свободны, можно помогать ими своему нежданному спасителю. Еще рывок – и лопатки упираются во что-то твердое, надежное – гать. Ну и пусть кожа на голове горит огнем, и волосы она еще долго не сможет расчесывать без боли, зато живая... Да она руки готова целовать тому, кто ее за волосы вытащил из трясины, и сейчас не отпускает, держит крепко-крепко, куда-то несет...

Все, больше не несет, поставил на землю, самую настоящую, твердую, с мелким песочком.

– Спасибо, – голос она, оказывается, не сорвала, еще может поблагодарить своего спасителя. – Спасибо вам огромное.

А благодарить-то некого... Вокруг темнота и тишина, и лишь едва различимое шуршание удаляющихся шагов. Вот так...

Слишком много потрясений для одного человека. Силы как-то внезапно закончились: и физические, и психические. Даже страха почти не осталось. Аля плюхнулась на землю, зачерпнула в ладони горсть теплого песка, разревелась.

Слезами горю не поможешь – любила повторять нянечка Афанасьевна. Не права была нянечка, слезы иногда помогают, вымывают из души липкую черноту, позволяют собраться с духом. Аля плакала, размазывая по лицу грязь и слезы, а озеро тихо вибрировало, то ли сочувственно, то ли раздраженно. Когда она выревелась, оказалось, что тьма уже не такая кромешная, как прежде. Вдали у самого горизонта тонкой розовой полосой загорался рассвет. Света от новорожденного солнца было еще мало, но главное Аля увидела пологую крышу дедова дома. Дом был совсем близко, так близко, что сидеть посреди дороги и поливать слезами теплый песок расхотелось, а захотелось бежать без оглядки вперед, к черной громаде Полозовых ворот.

Аля вошла в дом с первыми, еще робкими лучами солнца, на цыпочках поднялась на второй этаж, в сизых сумерках пробралась к своей комнате. Пока шла, успела заметить, что не одна она не спит. Из-под двери Ивановых пробивалась полоска приглушенного света, за дверью экологов слышалась странная возня, но свет не горел. До своей спальни дойти Аля так и не успела, потому что дверь Егора внезапно распахнулась, выплескивая в коридор оранжевый электрический свет.

– Аля, господи! – Егор стоял на пороге полностью одетый и смотрел на нее встревоженным взглядом. – Где ты была? Я волновался, хотел узнать, как ты, а дверь заперта, и никто не открывает...

– Была, – она рассеянно понаблюдала, как с ночнушки на бежевую ковровую дорожку стекают ручейки грязной воды, а потом не удержалась – всхлипнула: – Егор, со мной, кажется, не все в порядке. Я, наверное, во сне хожу.

– Где ты ходишь во сне? – спросил он шепотом и осторожно, боясь испачкаться, потянул ее за рукав кофты. – Откуда ты вообще пришла?

– С озера.

– С Мертвого озера? – уточнил он.

Вместо ответа она лишь кивнула.

– А что ты делала на озере посреди ночи?

– Не знаю. – Лужа на ковер натекла большая. Наверное, завтра Елена Александровна будет сильно ругаться. – Я плохо помню, проснулась на озере, пошла обратно, попала в трясину.

– Какую трясину? – Егоровы глаза удивленно расширились, и он, теперь уже не опасаясь за чистоту своей одежды, прижал Алю к себе. – Ты почему вся мокрая?

– Настасьину трясину. – От Егоровых рук шли волны тепла, и могильный холод, которым она заразилась этой ночью, на время отступил. – Ту, которую ты мне вчера показывал. Я шла, а на меня кто-то напал в темноте, я побежала и стала тонуть.

– Так, не надо нам тут с тобой стоять, – Егор огляделся по сторонам. – Давай-ка пойдем в комнату, ты вымоешься, переоденешься и все мне по порядку расскажешь, – он мягко, но настойчиво подтолкнул Алю к дверям ее комнаты.

Там за время ее отсутствия ничего не изменилось, только дверь, ведущая на балкон, была приоткрыта.

– Ты ее сама открывала? – Егор кивнул на дверь.

– Да, мне послышалось, что кто-то плачет, и я вышла на балкон.

– И что?

– И ничего. – Нет смысла рассказывать о товарище Федоре. Скорее всего, не было никакого Федора, а все это лишь происки ее больного воображения. – Я вышла на балкон и больше ничего не помню. Егор, холодно. Я пойду переоденусь, хорошо?

Кое-как она отмылась от липкой болотной жижи, но на то, чтобы высушить длинные, ниже талии, волосы, сил уже не осталось. Аля связала их в тугой пучок на макушке, набросила банный халат, вышла из ванной.

Егор сидел на ее кровати и разглядывал узоры на обоях. Вид он имел безмятежный, но безмятежность эта была обманчивой.

– Согрелась? – он похлопал ладонью рядом с собой, приглашая Алю присесть. – А я вот тебе принес. – В Алиных ладонях оказалась плоская серебряная фляжка. – Здесь коньяк, пей.

Она невесело усмехнулась. Похоже, события в этом странном месте развиваются циклично: вчера она тонула, потом принимала ванну и пила коньяк, и вот сегодня все повторяется, только с единственной поправкой – вчера ее никто не пытался убить.

– Пей, тебе это на пользу, – Егор настойчиво протянул фляжку Але.

– Я уже пила.

– Это было вчера. Пей!

В спиртном Аля разбиралась так же плохо, как и в кофе, но один несомненный эффект от Егорова коньяка все же имелся: в голове зашумело, а телу стало даже не тепло, а жарко.

– Вот, а теперь рассказывай. – Голос у Егора был тихий, успокаивающий, и мягкие ладони ласково скользили по мокрому Алиному затылку.

Она послушалась. Хоть и нечего было особо рассказывать, хоть и не запомнила она толком ничего из того, что с ней случилось, но на душе как-то сразу полегчало, точно лежащую на груди бетонную плиту слегка приподняли.

Егор слушал очень внимательно, не перебивал, давал выговориться. Лишь поглаживал нежно, теперь уже не затылок, а шею и плечи. Отогревал дыханием ее холодные ладони. Дыхание у него было горячее, обжигающее. Сначала оно обжигало Алины руки, а потом, как-то незаметно, шею. Аля уже все давно рассказала и даже успела немного всплакнуть над своей едва не загубленной непутевой жизнью, а он все не уходил. Смотрел так, что жарко становилось теперь уже и без коньяка, шептал на ухо что-то успокаивающее, гладил так, как ее уже давно никто не гладил. Чем все закончится, она понимала. Да, слишком рано, да, она еще не готова, но оттолкнуть эти руки не было никаких сил. Банный халат уже сполз с плеча, и плечу теперь щекотно от Егоровых поцелуев, а позвоночнику холодно из-за стекающей с волос воды.

– Красивая родинка, и необычная, – жадные губы Егора едва касаются родимого пятна на плече.

Ничего в нем нет красивого: коричневая змейка на бледной коже. Еще одна змейка... до кучи.

– Алечка, девочка моя, – шпильки из волос он вынул ловко и быстро. Лучше бы не вынимал, волосы мокрым жгутом хлестнули по спине, прогоняя дремоту, приводя в чувство.

– Егор, пусти! – Первым делом оттолкнуть, увеличить расстояние с критического до приемлемого. Объясниться можно и позже, при свете дня.

– Аля, ну зачем ты так? Я же ничего плохого тебе не сделаю.

Такого сильного да разгоряченного еще попробуй оттолкни. Сама виновата...

– Егор, я прошу тебя.

И ведь не закричишь, потому что на крик сбегутся остальные, и репутации ее, и без того уже подмоченной, придет конец. Значит, нужно мягко, уговорами...

Уговаривать не пришлось. Ситуация разрешилась сама, да еще таким нелепым образом, что гаже не придумаешь. Балконная дверь, так и не закрытая, с бесцеремонным скрипом распахнулась, впуская в Алину комнату Гришаева.

– Ой, пардон! – Гришаев даже не подумал смутиться, зыркнул сначала на ее полуобнаженную грудь, потом на валяющуюся у кровати фляжку, сказал с мерзкой усмешкой: – Не хотел мешать, но вынужден. Вижу, у вас гость?

Многозначительный взгляд поверх очков заставил Егора покраснеть и отстраниться. Лучше бы не отстранялся, потому что теперь обзор Гришаеву открылся просто великолепный. Аля торопливо поправила халат, независимо вздернула подбородок. Все, теперь уже точно на репутации можно ставить жирный крест. Оправдываться бессмысленно. «Не виноватая я, он сам пришел» здесь не прокатит. Да, Егор сам пришел, но она все равно виноватая, что впустила и практически позволила себя соблазнить. А вот этого козла любопытного никто не звал. Еще смеет обвинять ее в шпионаже, когда сам вот так, без предупреждения...

– Слушай ты! – Егору хватило всего пары секунд, чтобы прийти в себя. – Да как ты смеешь!..

– Тише, – Аля успокаивающе положила ладонь ему на руку, с вызовом посмотрела на Гришаева, спросила с холодной улыбкой: – Дмитрий Сергеевич, вы случайно не ошиблись балконной дверью? – Акцент на «балконной» она сделала намеренно, чтобы этот хам наконец понял, как дико выглядит со стороны его выходка.

– Балконной? – Гришаев про акценты понял все правильно, но, как и следовало ожидать, нисколько не смутился. – Так я сначала традиционным путем пытался к вам попасть, даже стучался, но вы, наверное, были очень заняты и стук мой не услышали.

Врет ведь, урод! Ничего он не стучался, решил сразу через балкон, как тать. Еще хорошо, что Егор здесь, а то неизвестно, что этому гаду понадобилось.

– Я тебе сейчас постучу... – Егор попытался встать, но Аля повисла у него на руке, удерживая на кровати. – Я тебе сейчас по башке настучу, – добавил он уже чуть спокойнее.

– Да бросьте вы, Егор Ильич, – Гришаев совсем не испугался, наоборот, вошел в комнату, уселся в кресло, как раз напротив Алиной кровати. – Меня ваши амурные дела не касаются, я бы вас ни в коем случае не потревожил, если бы не одно очень досадное происшествие, требующее вашего немедленного внимания.

– Какое происшествие? – Сердце тревожно сжалось, Аля даже на «амурные дела» обижаться не стала, так ей вдруг сделалось неспокойно на душе.

Гришаев ответил не сразу, сначала задумчиво посмотрел в сторону окна. Аля проследила за его взглядом – надо же, а ведь уже полноценное утро, часов шесть, не меньше.

– Скажите, Алевтина, вы барышня очень впечатлительная? – спросил он вдруг.

– Не очень, – она раздраженно дернула плечом. – Да говорите уже!

– Это я не из праздного любопытства спрашиваю, а затем, чтобы определиться, как вам лучше случившееся преподнести: подготовить сначала или без подготовки, прямо в лоб.

– Давайте без подготовки. – Зря старался Егор, стоило ей только увидеть Гришаева, и холод опять вернулся, заструился по позвоночнику.

– Ну, без подготовки так без подготовки, – Гришаев развел руками. – Алевтина, похоже, что ваш дед скончался...

* * *

– ...Как скончался? – кажется, они с Егором задали этот вопрос в один голос. Спросили не испуганно, не встревоженно, а скорее с любопытством. Не потому, что такие черствые, а потому, что поверить в сказанное никак не получалось. А Гришаев, он такой: соврет – недорого возьмет. И еще эта страсть его ко всяким страшным историям. Заигрался фольклорист...

– Не знаю, как скончался, – он пожал плечами. – Может, от естественных причин, а может, еще от чего.

– А откуда ты знаешь, что скончался? – Егор все-таки встал с кровати. Аля не стала ему мешать, сидела, сцепив ледяные ладони в замок.

– Я его видел, совершенно недавно, и, признаюсь, впечатление живого человека он не производил. И в предвосхищении последующих вопросов, – Гришаев нетерпеливо махнул рукой, – позвольте мне договорить. Игната Петровича я видел мертвым минут пятнадцать назад на берегу озера в позе, в большей степени располагающей к любованию окрестностями, чем к смерти. Пульс и дыхание я на всякий случай проверил, так что никаких сомнений.

– А что вы делали ночью на озере? – Аля все-таки не удержалась от вопроса.

– Не ночью, Алевтина, а утром, пусть и ранним.

– Очень ранним, – Егор выразительно посмотрел на часы, которые показывали всего лишь половину шестого.

– Ну, это кому как, – Гришаев не стал спорить, продолжил: – Вообще-то, я люблю поспать и в такую рань обычно не встаю, но сегодня на рассвете ко мне постучался товарищ Федор. Это он нашел вашего деда. Я, разумеется, сразу не поверил, но парень вцепился в меня клещами, пришлось выйти. Исключительно, чтобы его успокоить.

– Вы ходили с товарищем Федором на Мертвое озеро? – спросила Аля.

– Ходил. Что ж мне оставалось делать, когда он уселся, как пес, на моем прикроватном коврике и с места его не сдвинуть никакими уговорами?! Да не в том суть, – Гришаев задумчиво посмотрел на носки своих мокрых сандалий. – Суть в том, что на бережке я и в самом деле обнаружил вашего, Алевтина, деда. Не соврал товарищ Федор.

– И где он сейчас? – спросила она голосом, севшим вдруг до едва различимого хрипа.

– Который: Игнат Петрович или товарищ Федор? – уточнил Гришаев.

Вообще-то ее интересовали оба. Потому что, раз товарищ Федор нашел деда, значит, он все-таки был на озере и, возможно, ей не привиделся. В таком случае нужно будет обязательно с ним поговорить. Но присутствующие в комнате мужчины явно ждут от нее другого ответа. Она же как-никак внучка, она должна думать в первую очередь о родном дедушке, а не о каком-то деревенском дурачке.

– Где мой дед? – Аля решительно встала с кровати, поплотнее запахнула халат, сверху вниз посмотрела на Гришаева.

– Ваш дед там же, где мы его с товарищем Федором и нашли, – на берегу. Вы же не думаете, что я настолько наивен, чтобы перетащить тело в дом и накликать тем самым гнев следственных органов?

– Почему следственных органов? – спросили они с Егором хором.

– Ну а как же иначе?! – Гришаев развел руками. – Никто ж толком не знает, отчего скончался ваш дедушка. Тем более что уже имеется прецедент.

– Это ты о том трактористе? – Егор тоже встал, попытался обнять Алю за талию, но она отстранилась. Хватит с нее на сегодня романтики.

– О нем.

– И что лично ты думаешь о случившемся? – Егор нахмурился. – Думаешь, это тоже происки озерного змея? – В его голосе отчетливо слышался сарказм.

– Вообще-то сдается мне, что к случившемуся Василиск не имеет никакого отношения, это происки человеческие, а не потусторонние.

– Или смерть от естественных причин, – отрезал Егор. – Игнат Петрович сильно болел. Он мог просто умереть, безо всякой помощи извне.

– Мог, – Гришаев согласно покивал, – но умер бы он в этом случае в своей постели, на худой конец, в своем кабинете. А как вы, Егор Ильич, можете объяснить, почему тело находилось вне дома?

– Мало ли почему? Может быть, у Игната Петровича была бессонница и он вышел прогуляться по окрестностям.

– Даже опуская тот факт, что время для прогулки совершенно неподходящее, остается еще один сомнительный момент. Игнат Петрович, как вы сами заметили, был очень больным человеком, для него даже передвижения по дому были проблемой, а тут не дом, тут берег озера, причем довольно далеко от поместья.

– Может, мы поговорим по пути? – вмешалась Аля в их спор.

– Вы собираетесь пойти с нами? – удивился Гришаев.

– Собираюсь.

– В таком случае настоятельно рекомендую вам переодеться во что-нибудь более теплое, потому что снаружи прохладно.

Аля молча кивнула, вытащила из шкафа джинсы и свитер, скрылась за дверью ванной.

К тому моменту как она, уже полностью одетая, вернулась в комнату, Гришаева там уже не было.

– А этот где? – она кивнула на пустующее кресло.

– Пошел звонить в милицию.

– В милицию надо было сразу позвонить, – она связала все еще мокрые волосы в хвост. – А кто с... телом? Товарищ Федор?

– Да, из товарища Федора еще тот охранник, – Егор невесело усмехнулся. – Гришаев сказал, что отправил на берег Толика с Николаем, чтобы присмотрели. Ты готова, Аля? – он посмотрел на нее внимательно и одновременно виновато, взял за руку, заглянул в глаза: – Аля, ты на этого урода не обращай внимания. Я с ним поговорю по-мужски, и он никому ничего не расскажет.

– А ничего и не было, – сказала она мягко, но решительно. – Егор, давай считать все это, – она бросила быстрый взгляд на смятую постель, – лишь досадным происшествием, умопомрачением. Хорошо?

– Умопомрачением? – повторил Егор и сжал Алину руку чуть сильнее. – У меня не было никакого умопомрачения, я все вполне отчетливо осознавал.

– А я нет! – отрезала она. – Я была не совсем адекватна и к тому же пьяна. Пойдем, Егор. Нас, наверное, уже заждались.

Они молча шли за Гришаевым: сначала по песчаной дороге, той самой, по которой Але уже довелось ходить этой ночью, а потом сошли в мокрую от росы траву. Вот почему у Гришаева промокли сандалии – от росы.

Злые голоса они услышали раньше, чем успели рассмотреть Николая и Толика. Кажется, в ожидании подкрепления парни о чем-то спорили, но не громко, до хрипоты, как привыкли, а приглушенным шепотом, наверное, из уважения к сидящему у старой вербы человеку. Аля не могла видеть лица деда, но, чтобы понять, что он мертв, ей этого и не нужно было. В неподвижном утреннем воздухе витало что-то едва уловимое, но явно относящееся уже не к миру живых.

– Не прошло и полгода! – Толик бросил на Гришаева злой взгляд. – Димыч, ну ты, блин, пошел за подмогой! Мы с Коляном, конечно, люди бывалые, но два трупа за сутки – это уже явный перебор даже для нас.

– Заткнись, – Николай дернул товарища за рукав, посмотрел на Алю внимательным и чуть тревожным взглядом, а потом вдруг сказал: – Зря вы пришли, Алевтина. Мы бы тут как-нибудь сами управились.

– И как ты собираешься тут управляться? – Толик нервно крутнулся вокруг своей оси. – Ты что, следак? Или, может, доктор? Я вообще не понимаю, на кой нам сдался весь этот геморрой, – он бросил испуганный взгляд на тело Алиного деда и перешел на злой шепот: – Мы с тобой, Николай, ученые. Повторяю, ученые! И не хрен тут в детективов играть! Я вообще считаю, что места здесь гиблые, – еще один взгляд, теперь уже в сторону озера, – и нечего нам с тобой тут делать!

– Вот именно потому, что мы с тобой ученые, мы и обязаны остаться, чтобы довести начатое до конца, – так же шепотом огрызнулся Николай.

– Начатое мы можем и в другом месте до конца довести, – буркнул Толик и отвернулся.

– Эй, фольклорист, иди-ка сюда! – Пока экологи препирались, Егор подошел к вербе и сейчас внимательно изучал что-то в высокой траве. – Глянь, что я нашел.

Аля тревожно замерла в нескольких метрах от неподвижного дедова тела, вытянула шею, чтобы лучше рассмотреть, что же такое нашел Егор.

– Видишь – трость! – Егор с легким превосходством посмотрел на Гришаева. – Как думаешь, что это может означать?

– И что это может означать? – в тон ему спросил фольклорист.

– Это, хоть косвенно, но все же свидетельствует о том, что Игнат Петрович пришел на берег озера самостоятельно.

– А дальше?

– А дальше всякое могло случиться: инфаркт, инсульт или...

– ...Василиска увидел, – зловещим шепотом оборвал его Толик. – Ну, как тот мужик, которого мы с Коляном вчера нашли. Или как там по легенде? А, Димыч? – он посмотрел на Гришаева. – Кто кого должен первым увидеть?

– Считается, что взгляд Василиска для человека смертелен, что от взгляда его человек каменеет и погибает в жутких мучениях.

– О, про мучения это ты точно заметил! – Толик невежливо ткнул пальцем в сторону тела. – Ты видал выражение его лица?

– Видал, – Гришаев кивнул.

– А мы с Коляном вчера еще одно похожее лицо видели. Не лицо, а каменная маска. Может, и в самом деле закаменели они от этого змея?

– Не говори глупостей! – Николай снова, на сей раз гораздо сильнее, дернул его за руку, виновато посмотрел на Алю: – Алевтина, простите, ради бога, этого балабола. У вас горе, а мы тут устроили балаган.

Аля не нашлась, что ответить, лишь рассеянно кивнула. По поводу случившегося она не испытывала никаких чувств, кроме страха, граничащего с паническим ужасом. Два человека погибли, да и сама она лишь чудом осталась жива, а конца и края этой жуткой истории про змея не видно. Ох, кажется, попала она из огня да в полымя. Бежать бы ей отсюда со всех ног. Вот только некуда. Да и неловко как-то, все-таки не чужой человек умер. Наверное, надо как-то помочь Елене Александровне с похоронами...

Подойти к телу деда Аля так и не решилась. Прав Николай, незачем ей было приходить, пользы от нее никакой, только хлопоты. Вон Егор то и дело посматривает в ее сторону, наверное, опасается, как бы она не бухнулась в обморок и не пришлось еще и с ней возиться. Она не бухнется, она сильная, но ведь остальные-то об этом не знают. Ничего, она постоит, подождет...

Ждать пришлось недолго, всего через каких-то полчаса на берегу сделалось очень многолюдно. На обшарпанном милицейском «уазике» приехал всклокоченный со сна молоденький участковый. Пошатываясь и вытирая батистовым платочком совершенно сухие глаза, прибыла Елена Александровна. За ней, скорбно причитая, прибежала домработница. Еще через минут пятнадцать к компании страдающих и любопытствующих присоединилась чета Ивановых. В отличие от расстроенного супруга, Эллочка выглядела совершенно спокойной, может, лишь самую малость раздосадованной. Понять ее можно было легко: отдых еще только начался, а гостеприимный хозяин так некстати умер. Самыми последними приехали криминалисты из райцентра, разогнали зевак, взяли в оборот свидетелей, то есть Гришаева, экологов и Алю с Егором. Старый, явно пенсионного возраста следователь с расспросами особо не усердствовал, то ли уже решил, что смерть хозяина Полозовых ворот произошла по естественным причинам, то ли приберег допрос с пристрастием для лучших времен. В любом случае Аля чувствовала к нему благодарность, потому что оставаться на озере не было никаких сил. Несмотря на все треволнения, а может, именно из-за этих треволнений спать хотелось так сильно, что один раз, чтобы не отключиться окончательно, ей даже пришлось умыться прохладной озерной водой, поэтому, когда следователь позволил свидетелям разойтись, вздохнула с облегчением.

Они с Егором уже шли в сторону поместья, когда увидели неспешно катящуюся вдоль озера бричку с запряженной в нее Звездочкой. На козлах сидел незнакомый Але мужик.

– Где покойник? – спросил он и размашисто перекрестился. – Куда ехать-то?

– Вы за Игнатом Петровичем? – Егор смерил мужика неприязненным взглядом.

– Ну дык, – тот кивнул патлатой головой, – участковый сказал, что машиной к тому месту не подъехать, вот и велел на лошади, – он неожиданно зло огрел Звездочку вожжами.

– Зачем вы ее бьете?! – возмутилась Аля.

– Так заслужила падлюка! С виду вроде как смирная, а сегодня утром знаете, что учинила? Федьку нашего чуть насмерть копытами не затоптала, гадина такая! Еле отбили пацаненка-то. Пришлось на ФАП его везти, голову перевязывать. Как она ему вообще череп не раскроила, диву даюсь! Скотина, она и есть скотина... – мужик взволнованно закурил вонючую папиросу, спросил: – Так куда ехать-то?

– Там это, прямо за поворотом, – Егор махнул в сторону озера и, когда бричка уже тронулась с места, сказал: – Вот и слушай после этого рассказы Марьи Карповны. По ее, выходит, товарищ Федор со зверьем всяким общий язык за пару секунд находит, а тут такое. Странно.

– Странно, – согласилась с ним Аля. – Звездочка ведь и в самом деле спокойная лошадка, я же на ней ездила. И товарища Федора она любила.

– Любила – разлюбила, – сказал Егор с невеселой улыбкой. – Вы, женщины, существа ветреные.

Она прекрасно понимала, на что он намекает, но вступать в полемику не стала. Слишком мало осталось сил, чтобы еще и с Егором спорить. Определенно, надо хоть часок поспать, а потом обязательно найти товарища Федора, справиться о его самочувствии, а заодно расспросить о событиях минувшей ночи.

* * *

Вопреки принятому решению, проспала Аля не часок, а до пяти вечера. Даже поначалу глазам своим не поверила, когда взглянула на часы. Но, если судить по уже не столь яркому, как днем, солнцу, так оно и есть. Просто что-то не то случилось с ее внутренними часами.

И ведь что интересно, столько времени проспала, а, кажется, совсем не выспалась. Перед глазами туман, и голова тяжелая, как чугунная. Собраться с силами помогло испытанное средство – контрастный душ. Из своей комнаты Аля вышла уже в более-менее бодром состоянии и буквально в ту же секунду напоролась на недобрый взгляд Елены Александровны.

– Это все вы! – экономка ткнула в нее пальцем, и золотая змейка, поддерживая хозяйку, недобро зыркнула глазами-камешками. – Вы приехали, и все это началось, – экономка говорила так тихо, что для того, чтобы ее понять, приходилось прислушиваться. – Он словно помешался, когда вас нашел, совершенно перестал себя беречь. А у него суставы больные и сердце совсем слабое. И ведь ни капли сомнения не допускал, уверен был, что это именно вы его внучка, даже от генетической экспертизы отказался. Что вы ему напели? Чем одурманили?

– Я?! – под напором экономки Аля отступила на шаг. – Елена Александровна, что вы такое говорите? Я же только позавчера приехала.

– Вот именно! Вы позавчера приехали, а сегодня он умер! – шепот перешел в шипение. – Вы, наверное, думаете, что он вам наследство оставил? Не дождетесь! Не для того я двадцать лет угробила, чтобы все отдать какой-то заезжей выскочке. Игнат... – экономка осеклась, – Игнат Петрович уже составил завещание. Я его видела своими собственными глазами... Догадываетесь, кто в нем указан основным наследником?

– Вы? – Аля невесело усмехнулась. Вот и стала ясна истинная причина вселенской скорби Елены Александровны. Не из-за дедовой смерти она так переживает, боится, что наследство уплывет в чужие руки, и тогда двадцать лет, проведенных в Полозовых воротах, можно будет и в самом деле считать угробленными зазря.

– Я! Все здесь мое! Слышите? И движимое, и недвижимое... – Экономка замолчала, посмотрела подозрительно. – И вы еще смеете улыбаться?! Он умер, а вам весело!

– Мне не весело, – Аля раздраженно повела плечом. – Наоборот, мне страшно от того, что происходит в этом месте.

– Страшно? – Елена Александровна подошла вплотную, обдала Алю волной приторно сладких духов. – Так, может, вы не зря боитесь? – глаза ее недобро сощурились, превратились в узкие щелочки. – Уезжайте отсюда, Алевтина. Пока еще не поздно, уезжайте. Потому что теперь он точно не успокоится.

– Кто – он?

– Сами знаете кто!

Вот и эта с виду совершенно здравомыслящая женщина заговорила о Василиске. С ума они здесь все посходили, что ли? Или не посходили?..

Аля подалась вперед, спросила доверительным шепотом:

– А если не уеду?

– А если не уедете, то он вас найдет, – экономка с неожиданной для такой хрупкой женщины силой сжала Алино запястье, многозначительно посмотрела на перстень. – Печать Василиска теперь у вас, и он это знает. Уезжайте!

– Уеду, – она неожиданно рассердилась, высвободила руку, отступила на шаг. – Вот дождусь оглашения завещания и уеду.

От этих слов экономка изменилась в лице, как-то сразу растеряла всю свою холеность и респектабельность, улыбнулась зловещей улыбкой и прошипела:

– Если дождетесь, Алевтина. Если дождетесь...

Не говоря больше ни слова, она ушла, оставив озадаченную Алю одну посреди полутемного коридора.

Уехать? При других обстоятельствах она бы уехала не задумываясь. Даже потенциальное наследство ее бы не остановило. Но, во-первых, ехать ей некуда, а во-вторых, следователь настоятельно просил гостей не покидать Полозовы ворота. Это, конечно, не домашний арест, но пренебрегать подобными просьбами, наверное, не стоит.

В животе громко заурчало, голодный желудок давал понять, что почти сутки питался исключительно коньяком. Аля спустилась на первый этаж. К ее огромному облегчению, на кухне никого не было. Дом точно умер вместе со своим хозяином. Аля пошарила в огромном холодильнике, соорудила себе бутерброд, прихватила пакет апельсинового сока и вышла на улицу. Общаться с остальными гостями не хотелось, а вот навестить товарища Федора – самое время.

Аля обошла дом по периметру, но так и не встретила ни единой живой души. С чего она, собственно говоря, решила, что товарищ Федор после полученной травмы будет оставаться в Полозовых воротах? Скорее всего, он сейчас дома, зализывает раны.

Съеденный бутерброд придал бодрости и решительности. От поместья до деревни всего минут двадцать быстрым шагом. Почему бы ей не прогуляться в сторону Полозовых озер? Время еще светлое, и стемнеет не скоро. Лучше уж пройтись по свежему воздуху, чем задыхаться в четырех стенах. А заодно, возможно, получится найти товарища Федора, разузнать, как он себя чувствует. Да и на деревню было бы нелишне глянуть, если она планирует здесь задержаться на какое-то время.

Дорога до Полозовых озер оказалась легкой и приятной, даже несмотря на близкое соседство Мертвого озера и Настасьиной топи. Аля бодро шагала по проселочной дороге и время от времени ловила себя на мысли, что не испытывает совершенно никакой скорби из-за смерти деда. Может, это оттого, что они так и не успели узнать друг друга получше, не успели подружиться. Да и, что говорить, дед ее был очень странным человеком, в его присутствии она чувствовала себя неловко и как-то неуверенно. И даже перстень этот, дедов подарок, хоть дорогой и красивый, но тоже какой-то странный. С перстнем ей неуютно. Надо будет сегодня же попытаться его снять. А если не получится, то, наверное, придется обратиться в ювелирную мастерскую. Может быть, там ей смогут помочь.

Долго искать дом товарища Федора Але не пришлось, первый же встреченный ею деревенский мальчишка подробно рассказал, где живет Федька-дурачок с Агафьей Сидоровной, и даже начертил прутиком на пыльной земле что-то вроде плана. Руководствуясь этим планом, Аля пересекла всю деревню, а потом еще минут пятнадцать блуждала в заброшенном яблоневом саду. Когда-то, еще в те времена, когда здешний колхоз считался миллионером, сад был огромным и наверняка ухоженным, но те счастливые времена канули в Лету, старые яблони одичали и теперь по самые ветви тонули в разросшемся бурьяне. Там же, в бурьяне, притаилась и маленькая покосившаяся избушка.

Товарищ Федор сидел на пороге, плел венок из одуванчиков и что-то бормотал себе под нос. Если не считать пластыря на лбу, выглядел он вполне здоровым. Честно говоря, Аля боялась, что травмы будут куда более тяжелыми.

Точно почувствовав ее присутствие, парень отложил практически готовый венок, поднял на Алю васильковые глаза.

– Хозяйка! – На лице его застыло странное выражение: радость пополам с безмерной скорбью. Наверное, переживает из-за смерти Игната Петровича.

– Здравствуй, – Аля присела рядом с товарищем Федором, осторожно погладила пушистые головки одуванчиков. – Красивый венок.

– Нравится? – На бледных щеках парня загорелся румянец смущения. – Так вы это... – он смутился еще сильнее, потупил глаза, – так вы себе возьмите. Да? У вас волосы красивые, такие белые и длинные, вам с веночком будет очень хорошо. Возьмете? – Он смотрел на Алю едва ли не с мольбой, точно от ее ответа зависела вся его будущая жизнь.

– Конечно, возьму, – Аля надела венок.

– Красивая, – выдохнул товарищ Федор и потер заклеенный пластырем лоб.

– Болит?

– Не, уже не болит. Бабушка травку специальную дала попить, и все прошло. Только в голове шумит немного и спать хочется.

– Спать, наверное, хочется оттого, что ты ночью не спал? – осторожно поинтересовалась Аля.

– Я спал! – горячо возразил товарищ Федор. – Я только в самом конце, уже под утро, не спал, когда хозяина нашел... – он тихо всхлипнул. – Шел-шел, а он сидит весь каменный. Я сразу понял, что он мертвый уже, но все равно позвал. Думал, что если позвать, то он отзовется. А он не проснулся, потому что мертвый. Тогда я того, другого позвал, хотел, чтобы он мне помог, но он тоже не отозвался.

– Кого – другого? – сердце вдруг забилось часто-часто. Получается, что товарищ Федор кого-то видел на озере этим утром. Возможно, даже того человека, который напал на нее. – Там еще кто-то был, да?

– Кто там был? – васильковые глаза из небесно-прозрачных вдруг сделались мутными, как вода в Настасьиной топи. Аля едва удержалась, чтобы не отшатнуться, таким жутким стал взгляд товарища Федора.

– Ты же сам только что сказал, что звал кого-то, но он не отозвался, – шепотом сказала она. – Кого ты звал?

– Не помню, – парень виновато улыбнулся, и наваждение рассеялось, как предрассветный туман. – Со мной так часто бывает: я то помню, то не помню. Бабушка говорит, что я бедовый и что в голове у меня решето. А Игнат Петрович вправду умер? – спросил он без перехода.

– Умер, – Аля погладила товарища Федора по вихрастой голове. – Ты его очень любил, да?

– Любил, – парень кивнул. – Он меня никогда не обижал, говорил, что я особенный. Это он специально так говорил, чтобы я не расстраивался. Я же знаю, что никакой я не особенный – просто дурень деревенский. Меня, наверное, теперь из Полозовых ворот прогонят, – товарищ Федор достал из кармана галифе свой «документик», любовно погладил фотографию Штирлица. – Без хозяина я никому не нужен. Елена Александровна меня не любит, а она ж теперь главная стала. Или не она, а вы? – В васильковых глазах зажегся огонек надежды. – Вы же Игната Петровича внучка, а внучка – это же главнее, чем экономка, правда?

– Не знаю. – Аля пожала плечами, спросила: – Товарищ Федор, так ты совсем-совсем не помнишь, что делал этой ночью?

– Не помню, – он мотнул головой.

– И кого видел у озера, тоже не помнишь?

Ответить товарищ Федор не успел – сонную тишину заброшенного сада нарушил резкий окрик:

– Федор!

Они оба, и Аля, и товарищ Федор, вздрогнули от неожиданности.

– Федор, я же тебе велела лежать и не вставать! А ты что сделал, неслух?!

За разговорами Аля не заметила, как возле избушки появилась женщина. Лет ей, несомненно, было уже очень много, но назвать ее старухой не поворачивался язык. С виду еще крепкая, некогда статная и высокая, женщина опиралась на трость. Не какую-нибудь самодельную клюку, а элегантную, черного дерева, с инкрустированным серебром набалдашником. Трость эта никак не сочеталась с простой деревенской одеждой и низко повязанным черным платком, в искореженных артритом руках казалась чем-то чужеродным. Но впечатление чужеродности и неорганичности рассеивалось, стоило только посмотреть в лицо незнакомке. Лицо было волевое, несмотря на сеть глубоких морщин, все еще красивое – породистое. А синие, точно молодые васильки, глаза выдавали несомненное родство с товарищем Федором.

Аля торопливо встала, поздоровалась. Женщина осмотрела ее с ног до головы, задержала взгляд на перстне и только потом сказала:

– Значит, вот ты какая – Игнатова внучка. На мать свою похожа, такая же... – она нахмурилась, подбирая сравнение, – такая же неприкаянная.

Аля неприкаянной себя не считала, поэтому на такой вот нелестный отзыв отреагировала сдержанно, лишь чуть удивленно приподняла бровь.

– Красивая, что та русалка, – женщина подошла поближе, и теперь стало ясно, что хоть глаза у нее синие, как у товарища Федора, но синева эта другая: холодная и даже жестокая. – Красивая и опасная.

– Для кого опасная? – спросила Аля, вздернув подбородок.

– Для мужчин... для себя самой.

Интересный у них получался разговор – сплошные загадки да полунамеки.

– Как тебя зовут? – женщина вздохнула, устало оперлась на трость.

– Алевтина.

– Алевтина. Теперь понятно, почему он тебя так долго искал. Значит, Лидия имя-то поменяла.

– Кто такая Лидия? – несмотря на жаркий день, спине вдруг стало холодно.

– Ничегошеньки не знаешь, – женщина покачала головой. – Лидия – это мать твоя, Игнатова дочка.

– А почему имя другое? Чье имя?

– Твое. Тебя Анной звали. По крайней мере, Лидия всем так говорила. А теперь, оказывается, ты Алевтина. – По морщинистому лицу пробежала тень. – Значит, или обманула всех, или имя поменяла. Игнат, видно, поэтому тебя так долго найти не мог.

– Но ведь нашел. – Ох, не нравился ей этот разговор, и женщина тоже не нравилась. Странная она какая-то, недобрая. И мама странная. Получается, она ее не просто так бросила, она ее от деда прятала...

– Нашел. И печать Василискову, как посмотрю, передал, – женщина кивнула на перстень. – Только все равно опоздал, не сумел судьбу перехитрить. Нравится подарочек-то? – она улыбнулась, и от улыбки ее повеяло могильным холодом.

– Не нравится. – Точно обидевшись, змейка больно кольнула кожу. – Но снять не могу.

– И не сможешь. До тех пор, пока он сам свой подарочек не заберет, не снимешь.

– Кто – он?

Вопрос так и остался без ответа. Женщина резко отвернулась, склонилась над сидящим на крылечке товарищем Федором, погладила его по волосам, спросила:

– Болит, Феденька?

– Нет, – тот тряхнул головой. – Только спать хочется.

– Раз хочется, значит, поспи. Иди-ка в дом, а я тут с Алевтиной поговорю с глазу на глаз.

По тому, как изменилось лицо товарища Федора, стало понятно, что в дом ему не хочется, а хочется остаться и послушать.

– Баба Агафья...

– В дом! – Женщина нетерпеливо взмахнула тростью, и товарища Федора с крыльца как ветром сдуло. – Скаженный, – сказала она со смесью злости и нежности, в упор посмотрела на Алевтину, спросила: – Ты зачем приходила-то?

– Узнала, что товарища... – Аля осеклась, – что Федора Звездочка лягнула, пришла узнать, как он себя чувствует.

– Жалостливая, – Агафья Сидоровна вздохнула. – Все вы жалостливые. Только от жалости вашей одни беды. Сами в омуте барахтаетесь и остальных за собой тянете.

– Никого я никуда не тяну. Я вообще не понимаю...

– Оно и видно, что не понимаешь! – перебила ее Агафья Сидоровна. – А как поймешь, поздно уже будет.

– Что я должна понять? – не выдержав тяжелого взгляда собеседницы, Аля отступила на шаг.

Женщина очень долго молчала, барабанила по набалдашнику трости костлявыми пальцами, над чем-то думала, а потом сказала уже чуть мягче:

– Знаю ведь, что нет твоей вины ни в чем, что за чужие грехи платишь. Не уберегла тебя Лидия, как ни старалась. И я Феденьку не уберегла, – она опять надолго замолчала.

Аля тоже молчала, стояла и боялась шевельнуться, чтобы не спугнуть нечаянное откровение.

– Теперь-то уже, наверное, ничем беде не помочь. Он проснулся и свое все равно возьмет.

– Василиск проснулся? – Аля сглотнула горько-колючий ком.

– Знаешь уже, – Агафья Сидоровна кивнула. – А коли знаешь, так почему ж не бежишь отсюда? – спросила и тут же сама себе ответила: – Поздно уже бежать: он проснулся, и печать его уже на тебе, – она нахмурилась, посмотрела на Алино плечо, на родимое пятно в виде змейки, сказала устало: – Вот и еще один знак – меченая ты. Не зря, стало быть, Лидия тебя прятала... Но ты ведь Феденьку моего спасла. Никто не кинулся, а ты кинулась – не побоялась. Значит, долг у меня теперь перед тобой. Послушай меня, девонька, внимательно послушай. Еще четыре дня у тебя есть. По-хорошему, уехать бы тебе отсюда как можно дальше. Да только он свое не отпустит. Не знаю, поможет ли... Не подходи к воде, особенно как солнце сядет. Может, не дотянется он до тебя, так и уснет еще на триста лет.

Все понятно, к озеру ей подходить нельзя, потому что мифический Василиск имеет на нее виды. А как не подходить, если Полозовы ворота стоят на самом берегу? Перебраться в деревню?

– Не к озеру! – уж неведомо каким образом, но Агафья Сидоровна прочла ее мысли. – Вообще к воде не подходи. Здесь все: озера, Настасьина топь, даже колодцы деревенские – связано. Все это его царство. Если сможешь еще четыре дня продержаться, считай – повезло. Только не верю я в такое везение.

– А если попробовать уехать? – спросила Аля, уже почти веря в Василиска.

– Попробуй. Да только говорю я тебе, он не отпустит. Странно, что у Игната ничего не получилось. Я думала, получится, а оно вот как вышло... Где тело-то?

– В город увезли, на экспертизу.

– Это какую еще экспертизу?

– Решают, носила ли смерть естественный характер, – сказала Аля и поежилась.

– Естественный характер, – усмехнулась Агафья Сидоровна. – Ну-ну, пусть решают. За то им и зарплату платят, чтобы они решали... Устала я, – она потерла поясницу. – Старая совсем стала, немощная. Ты иди уже домой, Алевтина. Скоро темнеть начнет. И вот еще что. – На Алино запястье легла холодная, точно у утопленницы, ладонь. – Феденька мой хороший мальчик, никому дурного не желает, да только тебе с ним нынче знаться никак нельзя. Два запрета для тебя, Алевтина, – вода и Феденька. Может, даст бог, и убережешься. А теперь иди, недосуг мне тут с тобой... – не говоря больше ни слова, Агафья Сидоровна скрылась в избушке.

Обратная дорога к Полозовым воротам показалась Але раз в десять длиннее. Может, от невеселых дум, а может, еще от чего. Легко сказать – берегись воды. А как ее беречься, когда она повсюду – эта вода. С одной стороны Мертвое озеро, с другой – Настасьина топь, попробуй уберегись! И солнце уже садится. Нет, время до заката у нее еще есть, но все равно как-то жутко. Тишина кругом, даже цикады не стрекочут. И на озере полный штиль: ни рыбешка не всплеснет, ни мошкара не вьется. Озеро точно нарисованное.

Аля поравнялась со старой вербой, росшей на обрыве над озером, когда услышала странный плеск. Вода Мертвого озера больше не была гладкой, совсем близко от берега она расходилась концентрическими кругами и пузырилась. Что-то всплывало со дна, что-то большое, гораздо большее, чем самая большая рыба...

Слишком уж свежи в памяти были слова Агафьи Сидоровны, чтобы просто стоять столбом и смотреть. Аля метнулась за вербу, прижалась щекой к шершавой коре, затаила дыхание. Вот оно и начинается... даже заката ждать не пришлось. Плеск стал громче и, кажется, даже приблизился.

Ну глупо же прятаться за деревом, как неразумный ребенок! Глупо, и посмотреть хочется хоть одним глазком, как же он выглядит – озерный змей. Ветви у вербы развесистые, листва густая, почти до самой земли, если выдвинуться чуть-чуть, самую малость, то можно и посмотреть...

...Озерный змей был похож на человека. Да что там, озерный змей и был человеком в полном аквалангистском снаряжении. Вот тебе и круги по воде, вот тебе и пузырьки воздуха. А озеро-то, оказывается, вовсе не мертвое, вон, какая живность в нем водится. Интересно, кто это?

Аквалангист тем временем выбрался из воды, не снимая маски и ласт, прошлепал к притулившейся у берега старой коряге, сунул под нее какой-то сверток и опять ушел под воду. Аля подождала, пока поверхность озера снова сделается полировано-зеркальной, и только после этого вышла из укрытия.

Старая коряга наполовину вросла в землю, чтобы найти тайник, Але пришлось стать на колени. Вот он – сверток! В непрозрачном полиэтиленовом пакете лежало что-то тяжелое с острыми краями. Когда Аля разворачивала сверток, руки предательски дрожали.

Внутри пакета оказался старинный крест: большой, кажется, золотой, украшенный красными камнями. Камни сверкали в лучах солнца, разбрызгивали вокруг кровавые блики. На память тут же пришел рассказ Гришаева о затонувшей церкви. Значит, все-таки церковь существовала, и сейчас кто-то отыскал ее руины на дне Мертвого озера. Причем отыскал не случайно, если судить по аквалангистскому снаряжению, готовился к поискам долго и тщательно, знал, где именно нужно искать.

Прятать крест под корягой Аля не стала, сунула за пояс джинсов, сверху прикрыла футболкой. Дома, в более спокойной обстановке, можно будет повнимательнее рассмотреть находку, а заодно понаблюдать за реакцией гостей. Потому что аквалангист наверняка один из них. А гости-то все сплошь добропорядочные граждане: туристы, экологи, фольклористы, финансисты. Никого из них в дурных наклонностях не заподозришь. Зато в свете увиденного кое-что становится понятным и объяснимым. Нет никакого озерного змея! Есть старинная легенда, и только-то. А все остальное – дело рук человеческих. Ведь разумно предположить, что если некто ищет в Мертвом озере клад – а чем не клад старинный крест?! – то этот «некто» будет всеми силами стараться отвадить от озера любопытствующих. А как отвадить? Лучше всего рассказать страшилку про озерного змея, утопленницу Настасью, пропавших прямо с пленэра немцев. А для пущей убедительности поплавать с аквалангом, организовать круги на воде и загадочное волнение, включить магнитофонную запись с колокольным звоном, убить парочку аборигенов...

От последней мысли Алю затошнило. Получается, что человек, организовавший всю эту мистификацию, причастен к смерти деревенского тракториста и ее деда. Может, и не убивал он их нарочно. Но тут ведь места такие особенные – жуткие. Если, к примеру, наслушается человек об озерном змее, присядет на бережке отдохнуть, а тут раз – всплывет перед ним какое-то неведомое чудище, о чем такой человек подумает в первую очередь? О том, что это и есть Василиск. И если человек впечатлительный, или пьяный, или очень старый, то до разрыва сердца недалеко. Вот так-то...

А чудище соорудить при желании и сноровке ничего не стоит, даже из подручных материалов. И уж если задаться целью, то можно сделать змея, неотличимого от живого... Очень все получается складно и логично, и старинная история, подпитанная людскими страхами, запросто может сработать. Вот на озере нет ни единой живой души, ни местных жителей, ни отдыхающих. Потому что, может, и не верят до конца в озерного змея, но где-то в глубине души все равно боятся. И тот, кто всю эту мистификацию затеял, может спокойно заниматься своим делом. Знать бы еще, кто это...

Ничего, она посмотрит, понаблюдает, глядишь, и вычислит Василиска среди дедовых гостей. Все равно делать ей больше ничего не остается. Уезжать некуда, да и как-то не слишком прилично – деда ведь еще даже не похоронили. Вот и будет чем заняться.

От мыслей, что творящаяся на озере чертовщина – дело рук человеческих, стало как-то полегче. Не нужно больше бояться воды и старинного проклятия, о котором толком никто и рассказать не может. Опасаться нужно человека, но, как говорится, предупрежден, значит, вооружен. Теперь ее врасплох никто не застанет, главное – по ночам из дому не выходить.

* * *

В Полозовы ворота Аля вернулась в половине восьмого вечера и едва успела спрятать крест и переодеться к ужину. Стол был накрыт в каминном зале. Здесь же, на круглом венском столике, горела свеча и стояла фотография Алиного деда, перевязанная траурной лентой.

В строгом черном платье с длинными рукавами и глухим воротом было жарко и неловко, но ничего более подобающего случаю в Алином гардеробе не нашлось. В отличие от нее, у Елены Александровны в выборе костюма проблем не возникло – классическое маленькое черное платье сидело на ней идеально, движений не сковывало, от скорби не отвлекало.

Зато Эллочка рядиться в траурные одежды не посчитала нужным. А может, и не было у нее никаких траурных одежд, а был ярко-красный брючный костюм с глубоким вырезом и ненароком расстегнувшейся верхней пуговкой. В наряде этом Эллочка выглядела столь же ослепительно, сколь и несуразно. Супруг ее оказался более чутким к царящей в поместье торжественно-печальной атмосфере, к ужину вышел в наглухо застегнутом темно-сером костюме и сейчас, так же как и Аля, страдал от жары.

Николай и Толик по случаю установленного в поместье траура сменили камуфляж на джинсы и тенниски. Гришаев снял наконец свою безобразную жилетку и влез в темно-синий хлопковый свитерок, отчего тут же сделался похож на школьника-переростка. Егор остался верен себе: в идеально отутюженных брюках и крахмальной сорочке он походил на английского денди и в картину сдержанной скорби вписывался как нельзя лучше.

Помимо гостей, за столом присутствовал еще один, незнакомый Але, мужчина. В черном костюме в белую полоску, с тонкими щегольскими усиками, он сильно смахивал на героя гангстерских боевиков, и Аля очень удивилась, когда узнала, что никакой он не гангстер, а самый обыкновенный нотариус. Елена Александровна представила нотариуса как Евгения Викторовича и относилась к нему с видимым пиететом. Чувствовалось, что экономка нервничает и с нетерпением ждет, когда ужин закончится и можно будет наконец перейти к официальной части с оглашением завещания. Во взгляде, который она время от времени бросала на Алю, читалось раздражение и плохо скрываемый триумф, из чего Аля сделала вывод, что после оглашения завещания ей не останется ничего другого, как собираться в дорогу. Новая хозяйка Полозовых ворот не потерпит в своем доме наглых самозванок. Возможно, паковать вещички придется не только ей одной, но и всем остальным. Наверняка статус обслуги Елену Александровну уже очень сильно утомил.

Кстати, как успела заметить Аля, нервничала не только экономка. Несмотря на разухабисто-сексуальный вид, Эллочка явно была не в духе, то и дело порыкивала на несчастного Вадима Семеновича, нервно барабанила пальчиками по столешнице.

Ни упитанный Вадим Семенович, ни, уж тем более, Эллочка, на роль озерного злоумышленника не годились. Человек, которого Аля видела на озере, был высок и хорошо сложен. Среди присутствующих подходящее телосложение было только у двоих: Егора и Николая. Егор хорошо плавал и увлекался экстремальными видами спорта. Зато Николай опоздал к ужину. Оба они сидели за столом с сосредоточенными, непроницаемыми лицами, и оба были Але симпатичны, поэтому верить, что один из них может оказаться злодеем, не хотелось.

Впрочем, помимо этих двоих, был еще и третий. Рано она сбросила со счетов Гришаева. Он высокий, ничуть не ниже Егора. А о ладности его фигуры судить сложно из-за сутулости и безобразной одежды. К тому же это именно Гришаев завел разговор о Василиске, это он рассказал жуткую историю о затонувшей церкви, и именно его Вадим Семенович подозревал в мистификации с колокольным звоном, и вообще он отвратительный тип...

Наверное, все эти мысли, особенно последняя, слишком уж отчетливо читались на Алином лице, потому что Гришаев ответил на ее взгляд гаденькой усмешкой и отсалютовал ей бокалом с вином, точно они сидели за свадебным, а не за поминальным столом. Отвечать на этот наглый жест Аля не стала, демонстративно отвернулась. Да, надо бы к фольклористу присмотреться повнимательнее, уж больно он мутный. С такого станется совершить любую пакость, даже человека убить...

Оглашение завещания закончилось неожиданно: скандалом и истерикой. Ничего удивительного, если принять во внимание тот факт, что все свое движимое и недвижимое имущество, которого, кстати, оказалось не так и мало, дед оставил не Елене Александровне, а товарищу Федору, точнее, человеку, представляющему его интересы, – Агафье Сидоровне. Экономке же в благодарность за верную службу были пожалованы двадцать тысяч долларов, по тысяче за каждый год верной службы, а единственной внучке Алевтине семейная реликвия – перстень «Печать Василиска». Вот тогда-то Елена Александровна и показала свое истинное лицо. Лицо это оказалось очень несимпатичным, напрочь лишенным светского лоска и сдержанного аристократизма. Из-под облезшей позолоты враз проступила тронутая ржавчиной суть. Разошедшуюся экономку пришлось очень долго успокаивать, уговаривать и отпаивать сердечными каплями, а когда она наконец удалилась в свою комнату, в каминном зале остался стойкий дух корвалола и всеобщая растерянность.

– И что теперь? – Толик первым озвучил волновавший всех вопрос. – Как думаете, товарищ Федор турнет нас отсюда к чертовой матери или позволит еще немного пожить?

– А при чем тут товарищ Федор? – пожал плечами Егор. – Ты же слышал, решать будет его опекунша.

– А кто-нибудь видел эту опекуншу? – Николай отложил в сторону скрученную в тугой жгут салфетку. – Она тетка добрая? Удастся с ней договориться о постое?

Аля вспомнила строгое лицо Агафьи Сидоровны. Доброй назвать ее никак не получалось, но, вполне вероятно, что выгонять из поместья гостей она не станет.

– Тетка странная, но интеллигентная, – краем скатерти Гришаев протер очки. – Бывшая школьная учительница.

– Учительница?! – удивился Егор. – А я слышал, что она что-то вроде местной ведьмы.

– Одно другому не мешает, – Гришаев пожал плечами. – В моей школе каждая вторая учительница была ведьмой.

В ответ на его тираду Эллочка хихикнула, наверное, вспомнила свою молодость.

– К тому же деньги лишними никому не бывают, – Гришаев водрузил очки на переносицу.

– О чем ты, сказочник?! – Толик нервно подпрыгнул на месте. – Ты что, не слышал, что нотариус сказал? У этого чокнутого теперь в руках целое состояние. Да он запросто может эту хибару продать и поселиться где-нибудь в Швейцарии. На кой хрен ему постояльцы?!

– А на кой хрен они были нужны прежнему хозяину? – Гришаев, похоже, на «сказочника» совсем не обиделся. – В любом случае бесполезно строить предположения. Будет день – будет пища.

– Ага, и еще один труп, – буркнул Толик. – Не знаю, как вам, а мне уже порядком надоело каждое утро на берегу жмуриков находить.

– Так, может, уедешь? – спросил Гришаев и подкрепил вопрос своей коронной ухмылкой. – Что ж мучиться-то?

– Уеду, когда сам решу! – тут же взвился Толик, стряхивая с плеча руку Николая. – Мне еще всякие Оле-Лукойе указывать будут, когда уезжать!

Разговор грозил перерасти в банальную перебранку, поэтому Аля, которой участвовать во всех этих дрязгах совсем не хотелось, молча встала из-за стола.

– Ты куда? – Егор посмотрел на нее со смесью тревоги и заботы.

– Спать. Поздно уже, – она виновато улыбнулась.

– Ну и правильно! Чего ей тут ловить? Обломалась наша внучка-то с завещанием! – Эллочка, которая к этому моменту уже успела изрядно напиться, расплылась в радостной улыбке и даже от переизбытка чувств показала Але язык.

Отвечать на глупую провокацию Аля не стала, пожелала всем доброй ночи и вышла из каминного зала. Егор догнал ее уже в коридоре второго этажа, поймал за руку.

– Аля, не обращай внимания на этих уродов. Ты же видишь, тут у каждого свой интерес.

Да, тут у каждого свой интерес. Неплохо было бы узнать, какой именно. А обижаться она не собирается и уж тем более расстраиваться из-за не доставшегося ей наследства. Как-то не успела она еще вжиться в роль наследницы. Значит, и переживать особо не о чем. Сейчас намного важнее, чтобы Агафья Сидоровна не погнала их всех поганой метлой из поместья.

– Егор, все нормально, – она устало улыбнулась. – Просто день такой был... ну, сам понимаешь.

– Если тебе страшно оставаться одной...

– Не страшно, – она не дала ему договорить, нетерпеливо махнула рукой. – Я сейчас только одного хочу – лечь и заснуть.

– Так, может, давай я тебя поохраняю, – Егор смотрел на нее сверху вниз и хмурился. – Аля, я просто посижу в кресле и ничего больше, честное слово. Ты же сама видишь, что творится.

У него был такой взгляд и такая улыбка, что Аля едва не согласилась, отказалась в самую последнюю секунду. Даже если Егор просто посидит в ее комнате, даже если не будет претендовать на что-то большее, расслабиться все равно не получится, потому что теперь он тоже в списке подо-зреваемых, и вычеркнуть его из этого списка она не сможет при всем своем желании. Жизнь уже научила Алю не доверять даже самым близким, самым любимым, а Егор пока еще всего лишь случайный знакомый.

Если он и обиделся, то виду не подал, погладил по волосам, чмокнул в щеку и сказал:

– Хорошо, это твое право. Но если что, я всегда готов прийти на выручку прекрасной даме. Ты только позови.

Ей очень хотелось, чтобы не пришлось никого звать на помощь, чтобы предстоящая ночь была тихой и беспроблемной, но Егор был так искренен в своем желании помочь, что Аля помимо воли улыбнулась.

– Если что, позову.

– И просто так зови, без «если что». – На сей раз, за дурашливым тоном слышалось что-то гораздо более серьезное, чем желание помочь ближнему, и Аля мысленно порадовалась, что не позволила Егору себя охранять.

Она твердо решила, что не будет этой ночью спать. И даже не потому, что боится какого-то неведомого злоумышленника, скорее уж из-за неожиданно проявившегося лунатизма. Мало приятного в том, чтобы снова очнуться посреди ночи где-нибудь на краю обрыва или посреди Настасьиной топи. Нет уж, отоспаться можно и днем, а ночью нужно потерпеть. Тут и терпеть-то осталось недолго, сейчас первый час ночи, а в пятом уже светает.

Лучший способ не уснуть – это что-нибудь почитать. Книг у Али с собой не было, слишком уж поспешно она собиралась в дорогу, но в прикроватной тумбочке обнаружился кем-то забытый прошлогодний номер «Гео». Журнал был толстый, до утра должно хватить...

Журнал оказался не только толстым, но еще и очень занимательным. Читаешь, к примеру, статью о фьордах и прямо чувствуешь, как босые ноги лижут волны сурового Норвежского моря, а ночную сорочку треплет ледяной ветер. А сами норвежцы – люди гостеприимные, но немного назойливые: в порыве гостеприимства трясут за плечи, панибратски треплют за щеки...

– ...Эй, красавица! Открой глазки... – и голос у одного из норвежцев знакомый, противный такой голос, ехидный. – Ну не бить же мне тебя, честное слово! – И ведь ударил – по щеке, не больно, но как-то оскорбительно.

Аля вздрогнула, отпихнула чужие настырные руки, открыла глаза...

Вот тебе и журнал «Гео», вот тебе фьорды и норвежцы! Нет никаких фьордов, и норвежцев никаких нет, а есть чужая комната и наглая гришаевская морда. Морда без очков, поэтому узнать ее сразу трудно. А еще трудно, потому что сама она спросонья и ровным счетом ничего не понимает. Что она делает в гришаевской комнате, что делает с ней Гришаев, почему так холодно и почему на ней насквозь мокрая ночнушка?..

– Оклемалась? – Гришаев точно в тисках сжал ее подбородок, повертел голову сначала в одну сторону, потом в другую, сказал удовлетворенно: – Похоже, оклемалась.

– Пусти! – Аля дернулась, оттолкнула гришаевские лапы, сама отодвинулась подальше, спросила срывающимся шепотом: – Что ты тут делаешь?

– Где – тут? – кажется, он удивился. – Тут – это в своей собственной комнате? Странный вопрос.

Действительно странный. Тогда второй вопрос:

– А что я делаю в твоей комнате?

– Ну, ты пришла, – Гришаев взъерошил и без того растрепанные волосы, поскреб щетину. – Видишь ли, я дверь на ночь забыл закрыть. Просыпаюсь оттого, что холодно и мокро и кто-то лезет целоваться. Открываю глаза – а это ты. Так что позволь встречный вопрос, что ты делаешь в постели едва знакомого мужчины?

А ведь и правда в постели, и мужик чужой, да еще такой, что и в страшном сне не приснится. А на ней ночнушка мокрая, а под ночнушкой практически ничего нет. И этот урод пялится как раз туда, куда пялиться не следует, и ухмыляется своей мерзкой ухмылкой, и смеет врать...

– Я к тебе не лезла! – Целоваться с этим негодяем – да боже упаси! Она лучше жабу болотную поцелует, чем Гришаева!

– Лезла, лезла! Всю постель мне замочила, ненормальная! – Гришаев кивнул на мокрые простыни.

А сам он, кстати, тоже голый. Ну, не совсем голый, а так же, как она, – почти. Трусы – это ж не одежда...

– Ты что напилась с горя, что наследство не досталось? Решила искупаться, а потом дверью ошиблась?

Ну сколько же можно пялиться! Аля выдернула из-под Гришаева простыню, натянула до самого подбородка, и только потом до нее окончательно дошел смысл сказанного.

– Я к тебе сама пришла?

Гришаев не ответил, лишь молча кивнул.

– Пришла вот в таком виде и начала приставать?

– Начала, – он снова кивнул, а потом добавил: – Горячая ты штучка, хоть и холодная. Еле отбился от ласк твоих русалочьих, уже хотел на помощь звать. Слушай, – он с силой сжал ее плечо, всмотрелся в лицо, – а ты случайно наркотиками не балуешься? Уж больно поведение у тебя странное. Нет, моему мужскому самолюбию, конечно, льстит, что меня домогается такая красавица, но было бы намного приятнее, если бы ты домогалась меня на трезвую голову.

– На трезвую голову с тобой нельзя, – буркнула Аля, кутаясь в простыню.

Удивительно, но Гришаев совсем не обиделся. Наоборот, кажется, даже развеселился.

– А что же так? – спросил с ехидной улыбкой. – Не любишь фольклористов?

– Я негодяев не люблю, – чтобы не клацать зубами, приходилось группироваться, – и провокаторов.

Нельзя вот так сидеть на чужой кровати, в чужой комнате. Надо идти к себе и уже там, на месте, разбираться, как же так вышло, что журнал «Гео» не помог и она очутилась там, где очутилась.

– А я в большей степени негодяй или провокатор? – Гришаев продолжал развлекаться и, развлекаясь, тянуть простыню на себя.

– Ты удачное сочетание первого со вторым. – Аля вцепилась в свой край простыни. – И если у тебя есть хоть капля совести, ты сейчас позволишь мне уйти.

– Так иди, кто ж тебя держит?!

– Ты меня держишь, за простыню!

– Заметь, это моя простыня, – Гришаев потянул сильнее.

– Я тебе ее непременно верну.

– Знаешь, жизнь научила меня не доверять обещаниям.

Резкий рывок – и простыня, последний оплот целомудрия, выскользнула из рук, а Аля, не удержав равновесия, бухнулась на пол.

Под гришаевской кроватью было пыльно. Как же это Елена Александровна недосмотрела? А еще под гришаевской кроватью валялось что-то грязное и мокрое. Аля протянула руку, осторожно коснулась бесформенной кучи. Одежда: брюки, рубашка – все насквозь мокрое. А вот и сандалии, тоже мокрые...

– Ну что ж ты такая неловкая? – чужие руки сжали Алины плечи, поставили на ноги.

– Там твоя одежда, – сказала она шепотом. – Она мокрая.

– Неужели?! – Гришаев наклонился, заглянул под кровать. – И вправду мокрая. Ночью дождь прошел, вот все и намокло.

– А что ты делал ночью на улице? – больше она не заботилась о том, что стоит полуголая перед едва знакомым мужиком, теперь ее намного больше волновало другое, что он от нее скрывает.

– Ничего я не делал ночью на улице, – Гришаев пожал плечами. – В отличие от некоторых, я по ночам привык спать.

– Тогда почему твоя одежда мокрая?

– Потому что она висела на балконе, начался дождь, и одежда промокла. Устраивает тебя такое объяснение?

Алю объяснение не устраивало.

– А сандалии? Что делали на балконе твои сандалии?

– Проветривались! – в голосе Гришаева послышалось раздражение. – У меня, видишь ли, ноги сильно потеют, вот я и выставляю обувь на ночь на свежий воздух. А ты что подумала? – Его глаза недобро сузились.

А ведь без очков и без этих своих дурацких одежек он совершенно другой, не имеющий ничего общего с ботаником и сказочником. И если представить его в аквалангистском костюме... В горле вдруг стало сухо и колко, а от мокрой сорочки по телу тут же расползся самый настоящий могильный холод.

– Я пойду, – Аля попятилась к двери, больно ударилась бедром об угол комода.

– Да уж будь добра, – босой ногой Гришаев зашвырнул свои шмотки обратно под кровать. Странная привычка – складывать мокрую одежду под кровать... – Хочется наконец выспаться.

– Прости, что потревожила, – она нашарила дверную ручку. – Как-то некрасиво получилось.

– Ну, это ты зря, – Гришаев нацепил очки и снова стал похож на ботаника. – Фигура у тебя красивая: и в целом, и в частностях. Я уже даже немного жалею, что не позволил тебе себя соблазнить. Иногда добродетель – это вовсе не благо. Не находишь?

Аля ничего не ответила, пулей вылетела в коридор.

Оказавшись в своей комнате, она первым делом заперла дверь на замок и только потом вышла на балкон. Воздух снаружи был свежим и влажным, значит, насчет дождя этот гад не соврал. Но, кроме мокрой гришаевской одежды, дождь ничего больше не объясняет. Не объясняет, почему у нее все ноги в царапинах и водоросли в волосах. Не объясняет, где она была и что там делала. Не объясняет, почему оказалась не в своей постели, а в гришаевской. Оставалось утешаться тем, что гришаевская постель – это все же лучше, чем Настасьина топь, и, как ни крути, а сегодняшняя ночная прогулка закончилась малой кровью – всего лишь перебранкой с чокнутым фольклористом. А впрочем, не совсем уж и чокнутым. Люди так устроены, что видят только то, что им показывают. Гришаев транслировал образ чудаковатого этнографа в идиотской панамке, и все ему сразу поверили. А сними с него очки, панамку и жилеточку с кармашками, и что тогда получится? Пока еще не совсем понятно что, но уж точно не безобидный ботаник.

Аля стояла на балконе, вдыхала прохладный воздух, размышляла над странностями поведения Гришаева и совсем не замечала, что продрогла до косточек. А когда заметила, оказалось, что ночная чернота как-то плавно перетекла в утренние сумерки, еще густые, непрозрачные, но уже не такие кромешные, как пятнадцать минут назад. Она уже собралась уходить, когда услышала приглушенные голоса, вытянула шею, перегнулась через перила, чтобы лучше видеть.

Оказывается, не только ей не спится, оказывается, бессонница мучает еще и чету Ивановых. Вот этот визгливый, хоть и приглушенный, голос точно Эллочкин, а второй, успокаивающий, – Вадима Семеновича. Плохо, не разобрать, из-за чего они спорят, но сам факт, что вместо того чтобы спать в теплой постели и видеть сны, они прогуливаются вокруг озера, уже настораживает и наводит на размышления.

Ох, похоже, и в самом деле у каждого из обитателей Полозовых ворот есть свой скелет в шкафу. Да что там говорить, если у нее самой такой скелет имеется. И, не будь этого скелета, она бы уже давным-давно воспользовалась советом Агафьи Сидоровны и убралась подальше от этих гиблых мест...

* * *

Следующий день начался для Али в одиннадцатом часу утра. Да и то, чтобы встать с постели, пришлось сделать над собою усилие. Минувшей ночью очень долго не получалось уснуть, Аля все думала, анализировала, раскладывала в уме пазлы, пытаясь воссоздать из них стройную картинку. Картинка никак не получалась. Скорее всего, оттого, что у Али просто не хватало кусочков пазла, но с этим уже ничего не поделаешь. Надо ждать и наблюдать, ничего другого ей пока не остается.

Оказалось, что разоспалась не она одна. Когда Аля спустилась на кухню, то, кроме Марьи Карповны, там еще никого не было.

– Дрыхнут еще все, ироды, – Марья Карповна то и дело вытирала опухшие от слез глаза уголком черной, по случаю траура, косынки. – Такой человек помер, а они все дрыхнут! Только Александровна ни свет ни заря прибегала, вся такая злая, возбужденная. Гавкнула на меня, вскочила в машину и в город умчалась. Наверное, к нотариусу – ругаться. И ведь змеюка такая, бедного Егора Ильича не пожалела, разбудила с самого утречка, чтобы он ее в город отвез. А Егор Ильич ты же сама знаешь какой. Он же безотказный, о чем ни попросишь, все исполнит.

– А чего ж ей теперь с нотариусом-то ругаться? – спросила Аля, присаживаясь за стол. – Завещание ведь уже оглашено и обжалованию не подлежит.

– Так мало ли чего?! – Марья Карповна взмахнула полотенцем. – Может, думает, что можно завещание как-нибудь переделать, Федька ж наш – скаженный. Какой из него наследник-то?!

Вот ведь как быстро в деревнях распространяются новости. Кажется, вчера во время выступления нотариуса не было никого постороннего, а домработница уже все знает.

– Федор, может, и скаженный, – Аля поморщилась от этого неприятного, колючего слова, – зато Агафья Сидоровна уж точно не скаженная. Думаю, она наследством распорядиться сумеет.

– Да уж, Агафье палец в рот не клади, откусит по локоть! – согласилась Марья Карповна. – Значит, уговорила-таки она хозяина, царствие ему небесное. – Женщина торопливо перекрестилась, пошуровала поварешкой в большой кастрюле.

– В каком смысле уговорила? – спросила Аля.

– А ты не знаешь? – домработница оживилась, даже про скорбь забыла. – В деревне давно поговаривали, что Федька – это Игната Петровича незаконный сын. Маменька Федькина, Зойка, первой красавицей на деревне была. Да и Агафья в свое время многим мужикам головы кружила, даже мой муж, покойник, к ней бывало захаживал. Уж не знаю, привечала она их или отваживала, да только Зойку она неведомо от кого родила. А Зойка одно время в Полозовых воротах горничной работала, ну и забрюхатела тоже неведомо от кого. Хозяин, как об этом узнал, так Зойку из дому и выставил, даже слышать о ней не хотел. Да она и сама не больно в поместье рвалась, все больше дома отсиживалась, носу на двор не казала. Никто толком и не знает, когда она Федьку-то родила. Родила, а сама в Мертвое озеро сиганула.

– Утонула? – шепотом спросила Аля.

– Потопла, как раз на Василисков день. Может, рассудком помутилась, а может, еще отчего жить не захотела. А Федька видишь какой уродился – скаженный. Агафья его к себе забрала, в школу не отдавала. И куда ж такого дурачка в школу-то? Сама, чему могла, научила. Да только многому ли такого научишь! В деревне всякое говорили, кто считал, что Зойка от заезжего молодца Федьку родила, кто на Игната Петровича кивал. Я в то время уже в поместье работала, видела как-то, что Агафья к хозяину приходила. О чем они говорили, не знаю, нет у меня такой привычки – подслушивать, да только хозяин после того разговора очень долго смурной ходил, ни с кем не разговаривал, а как Федьке пятнадцать лет исполнилось, взял его в поместье, вроде как помощником своим. И всегда ласково так с ним обращался, никогда не обижал, подарки дарил, а теперь вот, оказывается, и завещание на него отписал. Вот и получается, что люди не просто так судачили, получается, что Федька-то и в самом деле Игната Петровича сын. – Марья Карповна помолчала, а потом добавила с нескрываемым злорадством: – А Александровна, стало быть, ни с чем осталась. И поделом! Нечего задаваться на пустом месте. Бог, он все видит, всем воздает по заслугам.

Домработница собиралась еще что-то сказать, но в этот момент в кухню ввалились Николай и Толик.

– Карповна, что у нас сегодня на завтрак? – спросил Толик и плюхнулся на соседний с Алей стул.

– Доброе утро, дамы! – Николай вежливо кивнул Але, поклонился домработнице.

– Доброе! Да какое ж оно доброе?! – возмутилась та. – Игнат Петрович преставился, а вам все доброе!

– Ну так все там будем, – Толик зевнул.

– Зевает он! – Марья Карповна осуждающе покачала головой. – Ночь шастали неведомо где, домой только под утро приперлись, а теперь он зевает!

Только под утро?.. Аля бросила быстрый взгляд на Толика. Оказывается, этой ночью в поместье вообще никто не спал. Вот и Толика где-то черти носили.

– Так дело ж молодое, – Николай виновато улыбнулся, – а у вас в Полозовых озерах такие барышни красивые имеются.

– Имеются, – домработница кивнула, – да только не про вашу честь те барышни! Ишь, моду взяли: приедут, девок попортят и обратно в город.

– Да не портили мы никого! Что ты, мать, такое говоришь?! – усмехнулся Толик. – Мы, можно сказать, наоборот – породу улучшали.

– Вот язык без костей! – Марья Карповна незло перетянула парня полотенцем по спине. – Что есть-то будете, породистые?!

– Нам бы яишенки, – попросил тот. – Уж больно знатная у вас яишенка получается.

– И с сальцем, – добавил Николай и подмигнул Але.

Аля яишенку есть не стала – это ж с ума сойти, сколько калорий! – ограничилась овсяной кашей и чашкой зеленого чая. Когда она выходила из кухни, по лестнице спускались и привычно переругивались Вадим Семенович с Эллочкой. Тоже, значит, выспались.

Оставаться в доме не хотелось, Аля вышла во двор, к фонтану. Умытая ночным дождем мраморная шкура змея сыто лоснилась на солнце, а у несчастной девушки недоставало второй руки. Аля вздрогнула, отвела взгляд. Ну что же за мерзость такая прямо перед парадным входом! Хоть бы Агафья Сидоровна распорядилась снести это безобразие. Стараясь не смотреть в сторону змея, Аля обошла фонтан, направилась к хозпостройкам. В кармане джинсов лежали стянутые со стола кусочки рафинада – угощение для Звездочки.

– Хозяйка! – знакомый голос заставил ее остановиться. Товарищ Федор сидел на завалинке, в нескольких метрах от дома. – А вы куда, хозяйка?!

– Да какая ж я тебе хозяйка?! Это ты теперь здесь всему хозяин! – Аля подошла к парню и, увидев его разбитое в кровь лицо, нахмурилась. – Товарищ Федор, что случилось? – она осторожно коснулась ссадины на Федоровой щеке. – Кто тебя так?

Детская радость в васильковых глазах сменилась мрачной решимостью.

– Никто! Сам! – товарищ Федор независимо вздернул подбородок.

– Не мог ты сам. Кто тебя избил? За что? – Аля присела рядом, взяла парня за руку, спросила ласково: – Ну скажи мне, кто тебя обидел?

– Неважно! – товарищ Федор сжал ее ладонь. – Он думает, что я его боюсь, а я не боюсь! Я просто не знаю еще, как мне правильно поступить. Если бы он только мне угрожал, я бы не побоялся, честное слово! Но он сказал, что если я не буду молчать, то другому человеку будет очень плохо.

– Кто – он? О ком ты?

– Не могу сказать. Вы вчера спрашивали, кого я видел, а я все никак вспомнить не мог. Это от бабушкиной травы. А сегодня вспомнил, но он меня ночью поймал и побил.

О господи, сплошные загадки!

– Где он тебя ночью поймал?

– Тут, у озера.

– А что ты делал ночью у озера?

– Не помню, – синие глаза в обрамлении белесых, выгоревших на солнце ресниц, потемнели. – Я спать лег, а проснулся на озере. И этот рядом...

– Ну кто он? – Аля перешла на шепот. – Товарищ Федор, честное слово, я никому не расскажу.

– Не могу, – парень упрямо мотнул головой. – Он сказал, что если я стану болтать, то с вами может что-нибудь плохое случиться, а я не хочу, чтобы с вами случалось плохое. Вы хорошая, вы мне очень нравитесь, – он сказал это и покраснел.

Бедный мальчик... А может, и не просто мальчик, а ее родной дядюшка... как все запутано...

– А это правда, что я теперь в Полозовых воротах самый главный? – Взгляд товарища Федора снова сделался прозрачным. – Правда, да?

– Правда, – Аля кивнула.

– И теперь я тут даже жить смогу?

– Сможешь. А ты хочешь тут жить?

– Не знаю, – он пожал плечами и вдруг снова покраснел: – Я бы вас охранял.

Он бы ее охранял... Вот такой у нее замечательный защитник. Какая-то тварь избивает его, а он молчит, потому что боится, что тварь эта может ее, Алю, обидеть.

– А баба Агафья говорит, что нельзя мне в поместье. Даже сейчас, когда оно все равно мое. Баба Агафья много всякого говорит, я не всегда понимаю... – Товарищ Федор нахмурился, а потом расплылся в беззаботной улыбке и спросил: – Вы, наверное, к Звездочке идете?

– К Звездочке, – Аля достала из кармана рафинад. – Вот, у меня для нее угощение.

– Я с вами, – он решительно встал с завалинки. – Мне надо со Звездочкой помириться.

Аля спорить не стала, может, и получится у товарища Федора помириться с лошадкой. Не зря же Марья Карповна говорит, что у него дар – животных понимать.

Звездочка мириться не хотела. При виде товарища Федора лошадка словно с ума сошла, заметалась в стойле, захрапела. Не помогали ни уговоры, ни даже рафинад. Стоило только товарищу Федору приблизиться, как Звездочка с жалобным ржанием взвивалась на дыбы.

А парень расстроился до слез. Вышел из конюшни, прижался спиной к скрипучим воротам, сорвал с головы фуражку, сжал виски ладонями, точно в приступе головой боли. И в глазах его васильковых тоже была боль, боль и какая-то детская обида.

– За что она меня так? – спросил он Алю. – Я же ее люблю. Я ж за ней ухаживал всегда, а она брыкается.

– Может, заболела? – предположила Аля.

– И кот Мурзик на меня шипит. Всегда ластился, на колени лез, а сейчас шипит и в руки не дается, – товарищ Федор всхлипнул. – И дядь-Витин Мухтар теперь на меня брешет, чуть за руку не укусил, когда я его погладить захотел. Они меня теперь все боятся и не любят.

– Неправда, – Аля провела ладонью по веснушчатой щеке. – Я тебя люблю и ни капельки не боюсь. Видишь?

Этой малости, невинной ласки хватило, чтобы товарищ Федор расплылся в счастливой улыбке и думать забыл о своих горестях и обидах.

Они шли обратно к дому, когда их окликнули Николай с Толиком.

– Давайте не будем их ждать, – товарищ Федор посмотрел на Алю умоляюще. – Они плохие.

– Они не плохие, – Аля покачала головой, – просто глупые. Они не хотели тогда тебе плохо сделать, просто не подумали, что ты плавать не умеешь.

– Я же им говорил, что не хочу купаться, а они не послушались.

– Вот я и говорю – глупые. Прости их.

Пока Аля уговаривала товарища Федора, парни успели их догнать.

– Привет, начальник! – Толик протянул товарищу Федору руку. – Что-то вид у тебя не очень. Подрался, что ли, с кем?

– Не подрался, упал просто, – товарищ Федор опасливо покосился на протянутую ладонь и осторожно, точно ожидал подвоха, ответил на рукопожатие.

– То-то я и вижу, что сам упал. Вся морда в синяках, – хмыкнул Толик.

– А мы вот извиниться хотели, – сказал Николай, глядя товарищу Федору в глаза, – за тот случай, на озере. Мы ж так и не извинились тогда. Ты прости нас, хорошо?

– Хорошо, – товарищ Федор в растерянности переминался с ноги на ногу, посматривал то на Толика, то на Николая.

– Вот и молодец! – Толик дружески хлопнул его по плечу. – А я, знаешь что, я тебе новый документик справлю. Ты же теперь не дворецкий, ты ж теперь хозяин Полозовых ворот. Тебе теперь другой документик нужен. Хочешь?

– Хочу! – товарищ Федор расплылся в счастливой улыбке. – А можно другую фотографию наклеить? Мне теперь Человек-паук больше нравится.

– Ну, пошли обсудим! – Толик легонько подтолкнул его в спину. – А может, лучше Бэтмена или кого-нибудь из великолепной четверки?..

Николай со снисходительной улыбкой посмотрел на увлеченно обсуждающих оформление «документика» парней, перевел взгляд на Алю, сказал:

– Алевтина, я ведь перед вами тоже так и не извинился.

– За что? – она удивленно выгнула бровь.

– Все за то же – за товарища Федора. Вы же тогда по нашей глупости едва не утонули.

– Но не утонула же.

– Чуть не утонули, – сказал он с нажимом. – Вы тогда так надолго под воду ушли, что я не на шутку за вас испугался. И растерялся совсем, честное слово. Стоял тупым истуканом. Это еще счастье, что Димыч за вами нырнул, вытащил обоих.

– Димыч? – от неожиданности Аля остановилась. – Вы, наверное, хотели сказать Егор? Меня же Егор из воды вытащил.

– Не Егор, – Николай покачал головой. – Егор уже потом в воду прыгнул, когда вы с товарищем Федором на поверхности оказались. Димыч вас ему оставил, а сам пацана на берег потащил – спасать.

Значит, Гришаев... Нырнул, вытащил, передал Егору на поруки, бросился реанимировать товарища Федора и даже словом не обмолвился, что это он их спаситель. Что же он за человек такой?! С одной стороны – сволочь сволочью, а с другой – почти герой... И плавает он хорошо. Ничуть не хуже, а может, даже и лучше, чем она сама. А она, между прочим, мастер спорта по синхронному плаванию, она полжизни в воде провела, и задерживать надолго дыхание для нее не проблема.

Что же это получается? С одной стороны, выходит, что Гришаев жизнью своей рисковал, чтобы вытащить их с товарищем Федором на берег, а с другой – может, и не рисковал вовсе, если держится на воде достаточно уверенно. А если держится уверенно, то и навыками подводного погружения может владеть. И фигура у него подходящая, и знает он о здешних местах получше многих, и вообще... противный он. Плохо, что это не Егора, а Гришаева надо благодарить за чудесное вызволение со дна озерного.

А вот не станет она его благодарить, больно много чести! И со счетов сбрасывать Гришаева теперь ни в коем случае нельзя, даже несмотря на его неожиданное благородство. Знает она такой тип людей: сегодня они благородные, а завтра их переклинит, и они тебя по стенке размажут, просто так, мимоходом. Интересно, где он сейчас? Еще дрыхнет или уже прочесывает озеро в поисках затонувших сокровищ?

Вслед за товарищем Федором и Толиком они обогнули дом, вышли к парадному крыльцу. В это же время со стороны дороги послышался рев мотора, на подъездную аллейку резво выскочила Егорова «Ауди», замерла у фонтана. Егор вышел первым, приветственно помахал им с Николаем рукой, обошел машину, распахнул дверцу со стороны пассажирского сиденья, помог выбраться Елене Александровне. Сегодня экономка выглядела гораздо сдержаннее, на холеном лице не отражалось совершенно никаких эмоций, поэтому понять, удался ли ее визит к нотариусу, было очень сложно. Сухо кивнув присутствующим и поблагодарив Егора за помощь, она с видом вдовствующей королевы скрылась в доме.

– Ну что там? – Толик дернул Егора за рукав. – Куда ты нашу грымзу возил? Правда, что ли, что к нотариусу?

– Честно, не знаю, – Егор пожал плечами, внимательно посмотрел на Алю. – Елена Александровна попросила высадить ее в центре. Дальше она все свои вопросы уже без меня решала, я ее только в оговоренное время забрал.

– Добрый ты, Егор, – Толик осуждающе покачал головой, – тратишь драгоценное время и не менее драгоценный бензин на развлечение вредных старух.

– Я не добрый, я воспитанный, – усмехнулся Егор. – Если дама просит, то отказать я ей никак не могу. К тому же Елена Александровна вовсе не старуха, это ты, Толик, с высоты своих двадцати пяти лет всех женщин старше тридцати считаешь старухами.

Возразить Толик ничего не успел, потому что со стороны дороги снова послышался рев мотора.

– Похоже, это место становится очень популярным, – проворчал Николай себе под нос. – Кого еще нелегкая принесла?

Аля еще не видела машину, но уже знала, шкурой чувствовала, кого принесла нелегкая... Сердце пропустило один удар, потом другой.

Нашел... Как она ни старалась, а он все равно ее нашел. Глупо было надеяться, что можно спрятаться от такого человека...

Огромный черный «Лендровер» лихо притормозил рядом с Егоровой «Ауди», едва не задев ее кенгурятником. Он всегда так водит: лихо, неосторожно. Он и живет точно так же...

– Твою мать! – Егор нахмурился, шагнул навстречу спрыгнувшему на гравийную дорожку мужчине.

– Всем доброго времени суток! – мужчина улыбался беззаботной, открытой улыбкой. Черные глаза лучились добродушием. Симпатяга и очаровашка...

– Это еще что за хрен? – шепотом спросил Толик.

– Это не хрен, – Аля едва поборола острое желание спрятаться за спину Николая, а еще лучше бежать куда глаза глядят, – это мой муж...

– Муж?.. – В голосе Егора послышалось недоумение пополам с обидой. – Ты не говорила, что замужем.

Да, она не говорила. Не говорила, потому что больше всего на свете хотела, чтобы не было никакого мужа и кошмарных лет замужества тоже не было. Но теперь уж что... Теперь, когда Тимур ее нашел, нужно готовиться к самому страшному...

* * *

...Они познакомились, когда Але было семнадцать. К тому времени она уже жила не в детдоме, а в школе олимпийского резерва. Ей, наверное, повезло больше других: когда она была еще совсем несмышленой, тренер по синхронному плаванию посчитал ее «перспективным материалом». Алиным желанием никто в то время не интересовался, да она и не возражала. В бассейне, на тренировках, было многим лучше, чем в душных детдомовских корпусах. Возникала иллюзия, что она не детдомовка, не трава подзаборная, как любила называть своих подопечных воспиталка Елизавета Григорьевна, а самая обычная девочка. Нет, не обычная, а перспективная, одна из самых перспективных в их группе.

Об Алином переводе в спортшколу тоже договаривался тренер, только уже не тот, первый, который счел ее перспективным материалом, а другой – уже московский. Взрослая жизнь началась для Али очень рано, гораздо раньше, чем у большинства ее сверстников, но она и не знала, как оно бывает – у сверстников. Жила сегодняшним днем, тренировалась до седьмого пота, моталась по соревнованиям и заграницам, мечтала об олимпийском «золоте»...

Травма казалась незначительной. Ну поскользнулась, ну упала, ударилась поясницей. С кем не бывает? Спина сначала немного поболела, а потом вроде бы все прошло, и только через месяц во время тренировки Алю скрутило так, что, нырнув в бассейн, выбраться обратно самостоятельно она уже не смогла.

Вот тогда-то она и познакомилась с Тимуром. Тимур Ралифович Юсупов был спортивным врачом. Не просто врачом, а врачом от бога. Он умел, кажется, все. Массаж, мануальная терапия, акупунктура, психотерапия – всем этим Тимур владел в совершенстве. И все это понадобилось Але. Врачевать пришлось не только тело, но и душу, потому что из-за травмы в олимпийскую сборную она не попала, и неизвестно, попадет ли в следующий раз. Сколько ей тогда будет – двадцать два? Конечно, еще не старуха, но потенциал уже не тот. Так обидно!

Тимур Ралифович возился с ней очень долго. Але было уже семнадцать, а он опекал ее, как несмышленого ребенка, лечил травмированную спину, успокаивал, заботился, втайне от тренера подкармливал шоколадными конфетами.

У них была большая разница в возрасте – целых пятнадцать лет, но разве такие мелочи могут иметь значение, когда тебе самой всего лишь семнадцать и ты влюблена впервые в жизни?! А она влюбилась, безоглядно, до звона в ушах, до помрачения рассудка. Шла на прием к Тимуру Ралифовичу, а сердце замирало от радости, а еще от страха, что вот он уже почти вылечил ее, и осталось еще каких-то пару сеансов, а потом придется расстаться, забыть лучистые черные глаза и сильные, но такие ласковые руки. Может, снова стукнуться спиной или, еще лучше, сломать себе что-нибудь, чтобы иметь возможность оставаться рядом с Тимуром Ралифовичем как можно дольше? Она бы сломала, честное слово, сломала! Наплевала бы и на спортивную карьеру, и на олимпийское «золото», если бы это могло помочь.

Оказалось, что ломать ничего не нужно. Оказалось, что Тимур тоже не хочет с ней расставаться. Не хочет и не собирается.

Тимур стал ее первым мужчиной в день ее совершеннолетия, а на следующее утро Аля переехала к нему жить. После тесных детдомовских спален и узких школьных коридоров ей было трудно привыкнуть к его огромной гулкой квартире. Слишком много пространства, слишком мало людей. Тимур любил, чтобы воздуха было много, а людей мало. Он считал себя индивидуалистом и Алю тоже учил здоровому эгоизму. Он задаривал ее красивой одеждой и дорогими подарками, подвозил на тренировки, он был самым строгим ее судьей и самым страстным болельщиком.

Они поженились, когда Але исполнилось девятнадцать. Дорогой ресторан, роскошное подвенечное платье, букет эдельвейсов в середине января, обручальное кольцо с желтым бриллиантом, гости все сплошь уважаемые люди, шампанское рекой, здравицы в честь молодоженов, незабываемая брачная ночь. Единственное, чего у них не было, – это свадебного путешествия, на следующий день после свадьбы Аля улетела на сборы.

Беременность стала для нее неожиданностью, но не трагедией. Ну и что, что Олимпиада не за горами и после родов набрать форму она уже никак не успеет. Ребенок дороже – их с Тимуром ребенок.

Тимур думал иначе. Аля даже представить себе не могла, что он так разозлится. Ведь речь шла о самом важном – о ребенке. А он сказал, что ей еще рано думать о детях, что карьера должна быть на первом месте. А дети у них еще будут, потом, когда Аля уйдет из большого спорта.

Она слушала мужа и не понимала. Ну как же так?! Что значит – будут? Вот он уже есть, восемь недель, как есть. И что же с ним теперь делать?..

Тимур знал, что делать. Тимур сказал, что нужно сделать аборт. Даже не сказал, а приказал, таким тоном, что Аля впервые в жизни испугалась. Она выходила замуж за доброго и чуткого, готового поддержать, подставить плечо и защитить от всего на свете, а не за этого страшного человека с недобрым прищуром черных глаз.

Тимур учил ее здоровому эгоизму. Вот и пришло время его проявить. К черту олимпийское «золото»! Если вопрос стоит так категорично, то и мужа тоже к черту! Родная мать предала ее, отдала в детдом – это очень плохо. Но то, что предлагает Тимур, еще хуже – это убийство. Не станет она убивать своего ребенка, она его уже любит.

Аля так Тимуру и сказала: и про «золото», и про свое решение, которое окончательное и бесповоротное. Тимур слушал молча, не перебивал, позволял высказаться, выпустить пар. А когда она высказалась, нежно так погладил по голове, а потом неуловимо быстрым движением намотал Алину косу на кулак...

Алю никогда не били, даже в детдоме, – бог миловал. А сейчас не помиловал. Тимур избивал ее молча, сосредоточенно, каждый удар был математически выверенным, чтобы не осталось следов. Он знал, как бить, чтобы было очень больно, но не оставалось синяков. И знал точки, на которые нужно было нажать, чтобы в голове взрывались огненные шары, а тело корчилось в судорогах боли. Он был профессионален во всем, даже к избиению своей беременной жены он подходил с основательным профессионализмом.

Аля не помнила, сколько все это длилось. Ей повезло, она потеряла сознание почти сразу. А когда пришла в себя, казалось, что не было никакого избиения, и китайских пыток тоже не было. Ее голова лежала на коленях у мужа, и он ласково-ласково гладил ее по волосам, напевал что-то непонятное, успокаивающее, может, даже колыбельную. Аля очнулась, а Тимур улыбнулся, сказал, что не хотел делать ей больно, просто она должна раз и навсегда усвоить, что перечить ему не нужно, а нужно быть хорошей девочкой и прилежной женой. И вообще, хватит разлеживаться, а пора собираться, потому что сегодня вечером они идут в ресторан на романтический ужин.

После романтического ужина была романтическая ночь. Тимур уже давно крепко спал, а Аля все никак не могла выйти из ванной. Ее рвало, и было непонятно, то ли от ласк мужа, то ли от внезапно начавшегося токсикоза.

До самого утра она не сомкнула глаз: прокручивала в голове план побега. С Тимуром она больше жить не сможет. Да и прежняя жизнь теперь не для нее, беременной женщины.

Утром после завтрака Тимур положил на стол пачку денег и записку с адресом клиники, в которую Але следовало подъехать к полудню, «чтобы урегулировать проблему», поцеловал нежно в губы, пообещал звонить и уехал на работу.

Деньги Аля забрала, потому что ей и в самом деле предстояло урегулировать проблему, только не так, как хотелось Тимуру. Теперь Тимур и был ее основной проблемой, и мириться со случившимся она никак не могла.

Аля не знала, можно ли спрятаться в Москве. Да, Москва очень большая, но у Тимура здесь связи, друзья, полезные знакомства. Значит, нужно уезжать. Она уехала в родной город. Тот самый, где провела детство. Заработанных денег, а еще тех, что дал Тимур на урегулирование проблемы, хватило, чтобы снять приличную квартиру и какое-то время не беспокоиться о хлебе насущном. Ей сейчас вообще нельзя беспокоиться, ей нужно думать о своем ребенке.

Тимур нашел ее через полтора месяца, избил до полусмерти, уже не опасаясь, что останутся синяки, а потом забросил едва живую в свой джип, увез обратно в Москву. Аля надеялась, что аборт делать поздно, все сроки уже вышли, но у Тимура было много полезных связей...

Из элитной частной клиники Аля вышла уже наполовину мертвой, без ребенка и без души, примерной женой, послушной куклой. Тимур ее почти не бил, а если и бил, то скорее для острастки, чтобы не забывала, кто в их крепкой семье главный, кого нужно бояться и уважать. Она и боялась: вздрагивала от прикосновений, покрывалась испариной, если маслено-черные глаза мужа вдруг недобро щурились, затравленно забивалась в угол, когда видела в руках мужа плетку-семихвостку с инкрустированной перламутром рукоятью.

Последнее время Тимур полюбил эту плетку. Слава богу, в ход пускал ее не очень часто, боялся попортить Алину шкуру. Он так и говорил – попортить шкуру. У нее была очень дорогая шкура, едва ли не дороже той, которую Тимур подарил ей на годовщину свадьбы, серо-пепельной шиншилловой. И «золото» олимпийское она все-таки завоевала – кровью, потом, слезами, страхом перед плеткой-семихвосткой...

Тимур устроил в ее честь настоящий пир: с цыганами, медведями, реками шампанского и разухабистыми в своем хмельном угаре гостями. На пиру Аля получила в подарок бриллиантовое колье, машину и еще одну шубу, на сей раз норковую. Тимур умел быть не только жестоким, но и очень щедрым. Особенно когда Аля вела себя хорошо и была примерной девочкой.

Спустя год муж решил, что с нее довольно спорта и самое время подумать о наследнике. Думать о наследнике им предстояло на Мальдивах, по этому случаю Тимур даже взял отпуск на целых три недели. «Малыш, у нас ведь так и не было свадебного путешествия...»

Свадебное путешествие закончилось через неделю, когда Тимур к любимой плетке-семихвостке прикупил наручники и строгий ошейник... Наверное, с окончанием спортивной карьеры Алина шкура резко упала в цене, потому что муж уже особо не переживал по поводу синяков. Да и что переживать, если в Москве сейчас глубокая зима и под одеждой с длинными рукавами ни синяков, ни содранной кожи не видно?! Тимур развлекался и не забывал думать о наследнике. «Малыш, это в последний раз, честное слово. Когда ты забеременеешь, я больше не буду. Я же не зверь какой...»

Он считал свои садистские забавы всего лишь невинной мужской слабостью. Он легко прощал себе слабости и в то же время не прощал Але ни единой, даже самой маленькой провинности. «Малыш, примерную жену нужно воспитывать...» Он и воспитывал – плеткой-семихвосткой... Ничего удивительного, что примерная жена больше не хотела от него детей.

Тимур нашел противозачаточные таблетки спустя год безуспешных попыток обзавестись наследником. На сей раз он потерял самоконтроль... Сотрясение мозга, переломы ребер, разрыв селезенки... а потом два месяца реабилитации в частной клинке, где врачуют, не задавая лишних вопросов.

Поверенный деда нашел Алю через неделю после ее выхода из клиники, еще через неделю она получила от деда письмо с приглашением погостить в Полозовых воротах, а еще через две приняла решение о побеге. На сей раз Аля тщательно все продумала, разработала план, дождалась, когда Тимур уедет с командой на сборы, пожертвовала любимой машинкой, чтобы замести следы.

Не вышло...

* * *

– Малыш, как же я соскучился! – не обращая внимания на присутствующих, Тимур заключил ее в объятья, впился в губы долгим поцелуем и уже потом, когда в легких у Али почти не осталось воздуха, а в голове тревожно зазвенели колокольчики, шепотом, едва слышно сказал: – Вот ты и допрыгалась, сука...

Да, она допрыгалась, и никто ей больше не сможет помочь. Да и не станет ей никто помогать, вмешиваться в их маленькие семейные разборки. Интересно, Тимур увезет ее сразу же или задержится в Полозовых озерах? Он любит новые места и общество интересных людей тоже любит, значит, может и задержаться, отложить наказание на потом. Или не станет ничего откладывать, есть много разных способов сделать так, чтобы она не могла кричать. И разных китайских точек тоже много. И места здесь глухие, ведь совсем не обязательно избивать ее дома, при свидетелях, можно вдали от посторонних глаз – на лоне природы.

Аля думала о предстоящем обреченно, даже как-то отстраненно, точно это не по ее шкуре плачет в багажнике Тимурова «Лендровера» плетка-семихвостка. Она боролась, как могла, сделала все, что от нее зависело, – не получилось... Теперь ей остается только одно. Интересно, какой грех страшнее: убийство или самоубийство? А если два греха одновременно, сначала первый, потом второй...

– Малыш, ты выбрала просто чудесное место для отдыха, – Тимур разжал стальные объятья, но продолжал крепко держать Алю за руку, точно она могла опять от него убежать. – Здесь так уединенно, так спокойно. Господа, разрешите представиться! – он обернулся к застывшим в немом удивлении парням. – Юсупов Тимур Ралифович, супруг Алевтины. Вижу, она забыла предупредить вас о моем прибытии. Женщины такие ветреницы, они всегда забывают о таких мелочах, как муж, – он чмокнул Алю в щеку, и от поцелуя этого позвоночник натянулся, словно струна, вспоминая о страстных ласках плетки-семихвостки.

– Приятно познакомиться, – Николай пришел в себя первым, протянул Тимуру руку.

– А ты и вправду ветреница, – прежде чем ответить на рукопожатие Тимура, Толик озорно подмигнул Але. – Мы тут все из шкуры выпрыгиваем, чтобы произвести на тебя впечатление, а ты, оказывается, замужем! Ох, как Эллочка обрадуется. Теперь она вне конкуренции.

– Нет ничего удивительного, молодой человек, что вы выпрыгиваете из шкуры, чтобы понравиться Алевтине, – Тимур хитро сощурился, пальцы его на Алином запястье сжались с такой силой, что она едва не вскрикнула. – Моя супруга всегда производила на мужчин очень сильное впечатление. Дорогая, у меня ведь нет повода для беспокойства? Надеюсь, ты вела себя достойно?

– Более чем, господин Юсупов, – Егор вовремя вступил в игру, улыбнулся Тимуру широко и открыто, как лучшему другу. – Ваша жена – сама добродетель.

В его голосе Але послышалась горькая ирония. Хорошо, если послышалась только ей. Хотя чего уж теперь, светские разговоры и заверения, что она была примерной женой, ничего не изменят, Тимур от своего не отступится.

– Знаете, молодой человек, – Тимур привлек к себе Алю, опалил ее шею горячим дыханием, – я считаю, что добродетель, как и примерную жену, нужно воспитывать. Женщины порочны в самой своей сути, еще со времен Адама и Евы. Не находите? – он вперил внимательный взгляд в Егора.

– Никогда не смотрел на это под таким углом.

– Это потому, что вы еще слишком молоды и плохо знаете жизнь...

– Аля никакая не порочная! И вовсе она не Ева, – молчавший все это время товарищ Федор вдруг выступил вперед, вперил в Тимура настороженный взгляд. – Она хорошая и добрая, а вас я сюда не звал. Вот!

Аля вздохнула. Товарищ Федор единственный, кто если и не понял, то почувствовал, что творится неладное. Единственный среди этих молодых и крепких мужчин, кто отважился вступиться за нее. Ее храбрый рыцарь...

Тимур окинул товарища Федора долгим внимательным взглядом и только после этого вежливо поинтересовался:

– А вы, молодой человек, простите, кто такой?

– Я хозяин... – товарищ Федор запнулся, – хозяин Полозовых ворот. Я всего здесь хозяин! – добавил с вызовом.

– Значит, хозяин? – Тимур задумчиво покачал головой. – Тогда позвольте попросить разрешения переночевать под крышей вашего дома. Всего одну ночь, если можно. Я полдня провел за рулем, устал, как собака. А завтра, обещаю, мы с Алевтиной уедем обратно в Москву.

– Я не могу завтра, – она не узнала свой собственный голос, такой он сделался тихий и бесцветный. – Мой дедушка умер, я должна присутствовать на похоронах.

Глупая, детская попытка отсрочить неизбежное. Даже если Тимур согласится остаться, потом будет только хуже. Каждый день промедления утроит его ярость.

– Дедушка? – Тимур удивленно приподнял густые брови. – Дорогая, не знал, что у тебя есть дедушка.

– Был, – она сглотнула колючий ком. – Он умер два дня назад.

– Какое несчастье! Соболезную, – в глазах цвета чернослива не было никакого сочувствия, а была лишь глухая ярость. – Конечно, мы останемся на похороны. Но ты должна была меня предупредить...

– Я хотела, но не успела.

– Вполне вероятно, что остаться придется и после похорон, – Николай задумчиво пожевал сорванную травинку. – Следователь настоятельно просил нас не разъезжаться.

– Следователь?! – Изумление Тимура на сей раз было вполне искренним.

– Видите ли, в здешних краях творятся странные вещи, погибают люди. У следственных органов есть основания думать, что смерть деда Алевтины не случайна.

– Господи, какой ужас! Малыш, почему ты мне не позвонила?! – сказал Тимур с укором. – Если бы я знал, какой опасности ты здесь подвергаешься...

– Может, пройдем в дом? – предложил Егор. Во взгляде, который он бросил на Алю, читались недоумение и тревога.

Кажется, не только товарищ Федор почувствовал в Тимуре опасность. Пустое, никто из них не сможет ей помочь. Товарищ Федор слишком слаб, а Егор слишком обижен...

После полуденной жары в доме было прохладно и сумрачно. Они не сразу заметили сидящего в глубоком кресле Гришаева. На коленях у фольклориста обложкой кверху лежала какая-то изрядно потрепанная книга, а сам он, похоже, дремал. Заслышав голоса, Гришаев вскочил на ноги, суетливо протер стекла очков, окинул вошедших рассеянным взглядом.

– Еще один гость? – спросил, глядя поверх очков на Тимура. – Не слишком удачное время для визита, уважаемый. Похоже, Полозовы ворота нынче пользуются вниманием не только добропорядочных буржуа, но и злоумышленников. Кстати о злоумышленниках, – не дожидаясь ответа, он шагнул навстречу вошедшим, сообщил: – Ребята, вынужден вас расстроить. Полчаса назад звонил следователь и настоятельно просил всю нашу честную компанию прибыть к нему для задушевной беседы.

– Когда прибыть? – уточнил Егор, болезненно морщась.

Гришаев посмотрел на наручные часы.

– У нас осталось полтора часа.

– А раньше сказать не мог? – возмутился Толик. – У меня, между прочим, на сегодняшний день были планы.

– Мог и раньше, – Гришаев виновато пожал плечами, – но, каюсь, задремал. У меня, видите ли, минувшая ночка выдалась очень неспокойной, – он бросил выразительный взгляд на Алю, и под взглядом этим сердце испуганно сжалось. Предатель и провокатор...

– Димыч, покажи мне хоть одного человека, которому в свете нынешних событий спалось бы крепко и сладко, – усмехнулся Николай. – Ну что, предлагаю выдвигаться. Не будем злить товарища следователя! Кстати, надо бы предупредить Эллочку с Вадим Семенычем. Сейчас схожу обрадую. Егор, ты как, согласен еще раз смотаться в город?

– А у меня есть выбор? – буркнул Егор, направляясь обратно к выходу. – Жду вас у машины.

– Дорогая, я с тобой, – Тимур больно сжал Алин локоть.

– Дорогая?! – уже было тронувшийся вслед за Егором, Гришаев от удивления едва не налетел на одну из колонн.

Тимур нахмурился:

– А что вас так удивляет, э... простите, не знаю вашего имени-отчества?

– Дмитрий Сергеевич я. Гришаев Дмитрий Сергеевич. Считайте, что я нечто среднее между Миклухо-Маклаем и Шарлем Перро. А удивляет меня ваше несколько фамильярное отношение к Алевтине. Поверьте, доселе никому не было позволено называть нашу прекрасную нимфу дорогой.

– Ваша прекрасная нимфа, – Тимур холодно улыбнулся, – по совместительству является моей законной супругой, так что, мне кажется, я волен называть ее как угодно.

– Супругой... – Гришаев громко присвистнул.

– А сейчас что не так? – с угрозой в голосе спросил Тимур и даже замедлил шаг.

– Да все так! Искренне завидую. Повезло вам с супругой, она у вас настоящая красавица. Только очень скрытная. Надо же, ни словом не обмолвилась, что замужем.

– А должна была? – Аля вперила в Гришаева полный ненависти взгляд.

– Ну, конечно, воля ваша. Просто мне казалось, что замужние дамы должны вести себя несколько более... – он сделал многозначительную паузу, – сдержанно.

– Думаю, нам не стоит задерживать остальных, – Тимур привлек Алю к себе, сказал срывающимся от бешенства шепотом: – Убью... сука...

Убьет. Теперь уже точно убьет. Если раньше оставалась слабая надежда, что только покалечит, то после выступления Гришаева надежда эта истаяла как дым.

– Убивай! – она высвободила свою руку, шагнула на подъездную дорожку.

Николай, Толик и товарищ Федор уже стояли возле Егоровой машины, но Гришаев вопреки ожиданиям направился не к «Ауди», а к «Лендроверу», сказал восхищенно:

– Роскошная машинка! Не возражаете, если я до города с вами прокачусь? Никогда не ездил на подобных монстрах.

Тимур возражал, но виду не подал, вежливо улыбнулся в ответ на бесцеремонную просьбу, распахнул заднюю дверцу.

– И я хочу на монстре покататься! – товарищ Федор сорвался с места, вцепился в полу гришаевской жилетки. – Я с вами!

Аля грустно улыбнулась. Защитник, не хочет оставлять ее наедине с двумя этими стервятниками. Спасибо тебе, товарищ Федор, огромное спасибо...

Пока они рассаживались в джипе, Аля на переднем сиденье, Гришаев с товарищем Федором на заднем, из дому вышла чета Ивановых. Эллочка выглядела раздраженной, несмотря на жару, зябко куталась в вязаный кардиган, а Вадим Семенович с привычной безропотностью утешал вечно недовольную супругу. Егор дождался, пока Ивановы погрузятся в «Ауди», а потом, раздраженно посигналив, тронул машину с места.

По дороге в город большей частью молчали. Даже скотина Гришаев предпочитал пялиться в окошко и лишь время от времени комментировать открывающиеся из салона «Лендровера» живописные пейзажи. Аля комментарии не слушала, сосредоточенно смотрела прямо перед собой. Сделанный выбор придал ей решимости. Раз уж все равно умирать, то можно больше не бояться...

На разговоры со следователем ушел остаток дня. Пока допросили всех свидетелей, пока составили протокол, пока урегулировали непонятные Але, но очень важные для следствия формальности, как-то незаметно наступил вечер. Осталось загадкой, помогли ли их показания. Следователь на все вопросы о том, как продвигается расследование, отвечал уклончиво, мол, расследование продвигается, о результатах будет сообщено дополнительно, а пока господам отдыхающим лучше бы поберечься и, ясное дело, не покидать без надобности пределы Полозовых озер. Тимур попробовал было возмутиться произволом властей, на что следователь любезно предложил товарищу Юсупову не чинить препятствий следствию, а написать официальную жалобу, которая непременно будет рассмотрена в официальном же порядке. В общем, в поместье возвращались уставшими и раздраженными, даже Гришаев, которого происходящее до недавних пор, кажется, забавляло, начал проявлять признаки недовольства.

В Полозовых воротах их ожидал настоящий сюрприз: в каминном зале снова был накрыт стол, а Елена Александровна вдруг нацепила личину радушной хозяйки и едва ли не с порога потащила «дорогих ребяток» ужинать. Особо дорогим для экономки вдруг стал товарищ Федор, из чего Аля сделала вывод, что у нотариуса Елену Александровну постигло жестокое разочарование и она решила сменить тактику. В конце концов, управлять простодушным товарищем Федором много проще, чем умным и проницательным Игнатом Петровичем, и при определенном везении и удачном раскладе от сложившейся ситуации можно выгадать очень многое. Но, к огромному разочарованию экономки, завоевать любовь и доверие нового хозяина Полозовых ворот этим вечером так и не удалось. Стоило только Елене Александровне со всевозможными почестями и реверансами усадить смущающегося товарища Федора во главу стола, как дверь каминного зала распахнулась, впуская внутрь Агафью Сидоровну.

– Федор, я тебе что велела?! – не здороваясь и не обращая никакого внимания на присутствующих, она подошла к внуку, положила искореженную артритом ладонь ему на плечо. – Я тебе велела вернуться домой засветло, а ты что делаешь, неслух?

– Агафья Сидоровна, – экономка поднялась навстречу незваной гостье. – Это моя вина. Я подумала, что Федору будет полезно...

– Нечего за других думать! – Агафья Сидоровна раздраженно взмахнула тростью, скомандовала: – Федор, домой!

Аля видела, что товарищу Федору очень не хочется выходить из-за стола, но ослушаться бабушку он, привыкший к робкому повиновению, тоже не может. Бедный парень, ее бесстрашный рыцарь. Как же она теперь без рыцаря?..

Товарищ Федор все-таки ушел, обвел гостей виноватым взглядом, выбрался из-за стола и, понурив голову, побрел к выходу. Уже на пороге Агафья Сидоровна вдруг остановилась, исподлобья посмотрела на Алю, спросила:

– Не забыла наш вчерашний разговор?

Аля молча кивнула – забудешь такое.

– Вот и хорошо. Три дня всего осталось... – старуха покачала головой в такт каким-то ей одной ведомым мыслям и, не прощаясь, вышла из комнаты.

– Это еще что за ведьма? – Тимур сжал Алино запястье.

Отвечать она не стала, высвободила руку, отвернулась от мужа. Теперь, когда можно больше не бояться, не нужно притворяться и играть роль примерной жены. Хотя бы несколько часов можно побыть самой собой. Нож, перед самым ужином стянутый из кухни и спрятанный в кармане юбки, через тонкий шелк холодил бедро. Нож очень острый, с изящным стальным лезвием. Только бы у нее хватило решимости...

После ухода товарища Федора ужин не заладился. Елена Александровна молчала, наверное, обдумывала дальнейшую стратегию по завоеванию сердца и, в большей мере, кошелька нового хозяина. Гришаев и Вадим Семенович о чем-то лениво переговаривались. Эллочка, которая в самом начале ужина попробовала было заигрывать с Тимуром, но неожиданно натолкнулась на стену холодного равнодушия, кокетничала с Егором. Егор был мрачен, на Эллочкины домогательства отвечал скорее по инерции, думал о чем-то своем. Николай и Толик вяло переругивались, не забывая при этом уничтожать выставленные на столе разносолы и запивать их изрядным количеством спиртного. Тимур почти ничего не ел, время от времени бросал на Алю многозначительные взгляды, давал понять, что на сей раз непослушание ей с рук не сойдет.

Они покинули каминный зал самыми первыми. Тимур больше не мог ждать. Ему не терпелось пустить в ход плетку-семихвостку или еще что пострашнее. Аля почти не боялась, выпитые за ужином три бокала вина придали ей смелости и решительности. Главное, подпустить его поближе, усыпить бдительность. Сразу поближе не получится, Тимур привык растягивать удовольствие, смаковать ее боль, как дорогой коньяк, выпивать аккуратно, каплю за каплей. Сначала будет разминка с плеткой, а потом, когда у нее не останется сил кричать и шкура, теперь уже обесцененная окончательно, покроется кровавой росой, наступит время для других, уже более утонченных пыток. Ничего, она потерпит, ей не привыкать.

– Прогуляемся, дорогая, – твердые пальцы тисками сжали локоть. – Места тут изумительные, давай-ка подышим свежим воздухом перед сном.

Значит, бить он ее сегодня будет. Только не в доме, где слишком много ненужных свидетелей, а на свежем воздухе. Убить не убьет, Тимур слишком осторожен, но накажет примерно так, чтобы неповадно было в следующий раз...

Не будет никакого следующего раза! Только бы хватило сил потерпеть, дождаться, пока все закончится, воспользоваться ножом...

Тимур шел быстрым, широким шагом, волоком волок за собой упирающуюся Алю, бормотал себе под нос что-то неразборчивое. Сумасшедший, ее муж сумасшедший. Интересно, он всегда таким был или стал с годами? Как же она не разглядела, не почувствовала, что выходит замуж за монстра?!

А может, не ждать наказания? Может, воспользоваться ножом прямо сейчас? Нет, сейчас ничего не получится. Не сможет она убить человека, даже такого гада, как Тимур, вот так, ни с того ни с сего. Для того чтобы решиться, ей нужна боль, такая сильная, чтобы внутренности наизнанку и набатный звон в голове. Тогда она точно сможет, тогда уж точно не дрогнет, не пожалеет...

Верба была старой, раскидистой, с узловатыми, искореженными неумолимым временем ветвями, шершавой, еще не отдавшей полуденное тепло корой. Кора пахла горечью и немного озером, небольно царапала кожу. Тимуру верба понравилась: и ее массивная основательность, и низкие, до самой земли ветви. Тимур сказал, что место подходящее, и профессиональными отточенными движениями вывернул Алины руки, прикрутил к кряжистому стволу. Одежду, юбку и блузку он снимал неторопливо, аккуратно расстегивал пуговку за пуговкой, разглаживал складочки. Раз снял одежду, значит, не хочет, чтобы она испачкалась, значит, будет бить до крови. Это ладно, хуже другое, много хуже. Он нашел спрятанный нож. Нашел и, кажется, даже обрадовался, с выверенным нажимом провел острием по голому Алиному животу. Было больно и страшно – и еще обидно, что осуществить задуманное не получится теперь, наверное, уже никогда. Тимур ошибок не прощает, а она ошиблась...

От Тимуровых ласк на коже выступила кровь. Аля не видела, просто чувствовала, как горячие ручейки стекают по животу, падают на босые ноги. Она не кричала. Пока можно терпеть, кричать она не станет и смотреть в узкие, с сумасшедшей искрой, глаза мужа тоже не станет. Она будет смотреть на озеро, на лунную дорожку, делящую черное отполированное зеркало на две равные половины, на звезды, отражающиеся в этом зеркале, яркие, словно ненастоящие.

Тимур вырезал на ее животе розу – он так сказал. Сказал – сначала роза, потом наказание. Он был романтиком – ее сумасшедший муж. Роза не получалась, Тимур злился, острие ножа нервно вздрагивало, и каждый новый штрих получался глубже, чем предыдущий.

Тимуру надоело рисовать в тишине, Тимуру захотелось, чтобы она закричала. А Але не хотелось кричать, не получалось – в горло точно ваты набили, ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни крикнуть, остается только смотреть: не на Тимура, не на его кровавую розу – на озеро. Агафья Сидоровна говорила – бойся воды. Вот она, вода, совсем близко. Черное зеркало больше не гладкое, идет крупной рябью. Странно, ветра нет, а рябь есть. Здесь все странно, в этом месте.

Нож не помог, и Тимур взялся за плетку, давнюю Алину знакомую. Ударил не сразу, несколько раз, наверное, для острастки со свистом рассек густой от озерных испарений воздух. Звук получился звонкий, тревожный, а Тимур засмеялся. Он смеялся долго, уперся ладонями в колени, дышал с присвистом и смеялся. Пусть бы подольше, он не может смеяться и бить одновременно, он слишком обстоятелен и профессионален, чтобы смешивать одно с другим.

– Красивая, правда? – отсмеявшись, Тимур провел инкрустированной рукоятью по Алиной щеке. – Такая же красивая, как ты. Но, в отличие от тебя, послушная. Знаешь, я ведь ее немного усовершенствовал, пока тебя, сука, искал. Смотри!

Усовершенствовал... на каждом из семи хвостов – свинцовая бусина, тяжелая, гладкая, хищно поблескивающая в лунном свете.

– Тебе понравится, обещаю.

Он ударил резко, без замаха. Свинцовые бусины впечатались в живот, размазали кровью нарисованную розу, выбили из глотки крик и остатки воздуха.

Ей бы упасть, подтянуть колени к подбородку, вцепиться пальцами и зубами в пожухлую траву. Не получится, руки привязаны к ветке, и шершавая кора в кровь царапает кожу. А озеро волнуется, сквозь розовую пелену боли лунная дорожка тоже кажется розовой, точно подкрашенной кровью. И не дорожка это вовсе, а лесенка, спускающаяся с неба прямо в озеро, или наоборот, поднимающаяся в небо... Вот ей бы по этой лесенке, хоть вверх, хоть вниз, лишь бы подальше от этого зверя...

– Видишь, как здорово! – Голос Тимура вибрирует от возбуждения, и озерная вода вибрирует ему в такт. – Я же говорил, что тебе понравится...

Плетка-семихвостка, украшенная свинцовыми бусинами, взлетает, зависает в воздухе, Аля зажмуривается. Сейчас снова будет больно...

Сгруппироваться, хоть на чуть-чуть попытаться ослабить удар.

Ничего не происходит: мгновения складываются в секунды, секунды смешиваются с капельками ее крови, скатываются по животу и ногам, а боли нет. Есть отголоски той, прежней, но это ведь только отголоски... И есть голос, насмешливый, смутно знакомый:

– Я дико извиняюсь, что стал невольным свидетелем вашей ролевой игры, но дама так громко кричала, вот я и подумал, не нужна ли ей помощь.

Гришаев... пришел оказать даме помощь. Как мило...

– Вы совершенно правы, – голос Тимура вибрирует от злости, а еще от нетерпения. – Игра ролевая, семейная. Мы давно не виделись... а вы нам мешаете. Дорогая, ну скажи ты ему, что мешает...

Сказать не получается, в горле снова ком ваты. Получается кивнуть. Пусть он уходит. Все равно ведь не поможет...

– Вы знаете, – Гришаев не собирается уходить, Гришаеву хочется поболтать, – я человек старомодных взглядов, в подобных прогрессивных забавах ничегошеньки не понимаю, но все же... уж больно громко ваша супруга кричала. Может быть, ей не очень нравится, когда ее вот так... плеточкой?

– Ей нравится, – Тимур приближается к Гришаеву, не подходит, а подкрадывается, как тигр, нет, как тать. И голос у него теперь вкрадчивый, недобрый. Обычно, когда голос мужа делается таким, в ход идет плетка-семихвостка. Тимур опасный и стремительный, Тимур больше не хочет казаться обаятельным. Это плохо. И для Гришаева плохо, и для нее... А Гришаев – дурак. Не понимает, с кем связался, смотрит с интересом, сначала на зажатую в Тимуровом кулаке плеть, потом на ее, Алин, живот. Интересно, роза еще видна?..

– Алевтина, – в гришаевском голосе недоумение пополам с осуждением, – неужели вам нравится это безобразие? – Осторожно, указательным пальцем, он проводит по ее животу. От его прикосновений не больно, только немного щекотно. – Нет, я, конечно, понимаю, что все это очень пикантно, что вы девушка прогрессивных взглядов, но не до такой же степени. Что ж, вам без адреналина совсем никак? – Его лицо близко-близко, в стеклах очков отражается полная луна, а глаз не видно, и по голосу не понять, издевается он или говорит серьезно.

– Убирайся, немедленно... – говорить больно, слова выползают из горла со змеиным шипением.

Пусть он уйдет. Не надо на нее смотреть, вот такую. Стыдно... И вообще, нельзя ему тут, когда Тимур за спиной, а в руке у него плетка. Нет, не плетка – нож, тот самый, кухонный... В отполированном острие, как и в стеклах гришаевских очков, отражается луна, только не круглая, а вытянутая, точно огурец.

– Осторожно... – крикнуть не получается, а нож с луной-огурцом уже сорвался со своей орбиты, вниз, к беззащитной, обтянутой нелепой жилеткой гришаевской спине.

...Миклуха-Маклай и Шарль Перро позавидовали бы его реакции, и звериной грации, наверное, тоже бы позавидовали. Фольклористу-сказочнику-ботанику не положено двигаться с такой стремительностью. Носить нелепые панамки, прятать глаза за стеклами давно вышедших из моды очков, а изгрызенные шариковые ручки – в бесчисленных карманах уродливой жилетки можно. Ерничать, рассказывать страшные истории и читать истрепанные, пахнущие пылью книги можно, а вести себя так, неожиданно и неправильно, нельзя. Поворот корпуса, не резкий, а какой-то нарочито плавный, медленный, такой же плавный, точно нехотя, взмах рукой – и нож падает в траву. Еще один взмах, теперь уже едва различимый в своей стремительности – и Тимур тоже падает, некрасиво, с воплями, стонами и проклятьями. Она не хочет этого видеть, ей вообще больно смотреть, что-то не то у нее с головой. Лунная дорожка двоится, и озерное зеркало больше не рябит, идет высокой морской волной – прямо к берегу. И со слухом тоже что-то не то. В ушах – мерный вибрирующий звук, от которого черепная коробка тоже вибрирует, входит в резонанс, грозит расколоться на две равные половинки, как озерное зеркало. И избавиться от этого звука никак не получается, зажать уши руками нельзя, потому что руки привязаны. Остается только кричать, как можно громче, чтобы заглушить этот жуткий, вибрирующий звук...

– ...Тихо-тихо, – щеки касается что-то прохладное. – Все, успокойся, открой глаза.

Открывать глаза страшно, звук коварный, он проникает даже через кожу, а что будет, если она откроет глаза?..

– Алевтина, – голос настойчивый, едва ли не более настойчивый, чем звук. Жужжит назойливой мухой, не дает провалиться в спасительное забытье. – Ну открой же ты глаза наконец!

Открыла... Гришаевское лицо, бледное в лунном свете, а глаза черные. Теперь она видит его глаза, потому что очки с отражающимися в них лунами сдвинуты на макушку.

– Вот и умница... – А прохладное – это его ладонь. – Потерпи секундочку, я тебя развяжу.

Не развязал, просто рассек ножом любовно затянутые Тимуром узлы, подхватил Алю под мышки, помог сесть. Галантный...

Сидеть хорошо. И все равно, что она почти без одежды. Теперь, когда звук исчез, вслед за высокой волной откатился к центру озера, ей вообще на все плевать. Хорошо. Сидела бы так, ни о чем не думала. Только живот болит, и спине неловко, потому что внизу кора грубая, похожая на чешую древнего змея, – царапается, впивается в кожу.

– Ты как? – Гришаев не оставляет в покое, лезет со своей галантностью и неискренней заботой.

– Нормально. – Вот, и говорить она теперь может. – Где он?

– Там, – Гришаев кивает куда-то в темноту, морщится, говорит с укором: – Ну и падла же у тебя муженек.

Падла, она с этим полностью согласна. Падла, садист и потенциальный убийца. Теперь уж точно убьет, их обоих. Не потерпит такого оскорбления, потому что гордый и обидчивый.

– Ничего он тебе больше не сделает, – Гришаев читает мысли. Еще один странный дар сказочника-фольклориста-ботаника?.. – Я позабочусь.

Наверное, так и будет. Пока они здесь, в поместье, он и в самом деле позаботится, а потом придется позаботиться самой...

– Больно? – на живот ложится тяжелая ладонь.

– Больно, убери.

Убирает. С неохотой, после раздумий, но все-таки убирает.

– Давай помогу тебе одеться.

– Сама.

Одеться долго не получается: онемевшие руки никак не могут справиться с пуговицами. Гришаев стоит в сторонке, не помогает, потому что она сказала, что справится сама. Справилась.

– Готова?

Говорить тяжело, проще кивнуть.

– Тогда пошли домой. Тебе помочь?

– Сама.

– Кто бы сомневался...

Дом уже спит. Ни одно окно не горит, только фонарь над крыльцом нервно подмигивает, раскачивается и поскрипывает на ветру. Ветра раньше не было, а теперь вот появился...

* * *

Гришаев отвел ее к себе. Аля не сопротивлялась, чувствовала своей истерзанной шкурой, что спорить бесполезно. Лучше уж так, лучше с ним. Многим лучше, чем сидеть в пустой комнате и ждать, когда Тимур придет в себя и вернется, чтобы отомстить. А он вернется, Гришаев плохо знает ее упрямого и смертельно опасного мужа. Но на одну ночь она все-таки получила передышку. Может быть, ей даже удастся уснуть, если Гришаев проявит хоть чуточку понимания.

Не проявил, зря надеялась. Усадил на кровать, сам присел напротив, уставился немигающим взглядом, точно она не человек вовсе, а какое-то диковинное существо. И глаза у него не черные, а темно-синие, а ресницы густые, девчоночьи. Смотрел долго, у Али аж в затылке заломило от этого его взгляда. В очках ему было лучше, очки очень удачно маскировали этот его внимательный, ничего общего не имеющий с привычной рассеянностью взгляд.

– Раздевайся, – сказал, насмотревшись. – И не дергайся, больно ты мне нужна. Раны нужно обработать.

Раны обработать – во рту стало горько и солоно, как от крови. Тимур тоже обрабатывал ее раны, когда все заканчивалось, даже дул на них, чтобы не щипало после зеленки.

У Гришаева не было зеленки, зато была початая бутылка водки. Не жалеючи, он плеснул водки на угол полотенца и так же, не жалеючи, приложил полотенце к Алиному животу. Аля взвыла...

– Больно? – Гришаев усмехнулся. – Все-таки странные вы, бабы, существа. Когда тот урод тебя на ремни резал, молчала, а сейчас кричишь. Что ж ты, дуреха, молчала-то? – синие глаза приблизились, осуждающе сощурились. – Что ж ты раньше-то не заорала?

– Зачем? – Боль от водки почти прошла, трансформировалась в успокаивающее тепло.

– Затем, что я сначала и в самом деле думал, что вы просто так... забавляетесь.

– Подсматривал?..

– Не подсматривал, просто мимо проходил.

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Хорошо, что не прошел мимо.

– Пройдешь тут, когда прекрасную даму негодяи всякие обижают.

– Про прекрасных дам – это, наверное, в твоих умных книжках написано?

А лицо у него красивое. Нет, не такое идеально-красивое, как у Егора, по-другому. Скулы высокие, азиатские. Сизая щетина на щеках и подбородке, наверное, колючая, если рукой провести. И брови вразлет, черные, как и ресницы. А волосы светлые, выгоревшие на солнце, давно не стриженные, взъерошенные. Что же она раньше-то ничего не видела? Панаму видела, жилетку, рубашечки пионерские, очочки безобразные видела, а лица не видела. Хорошо маскировался, умело. Сказочник-фольклорист-ботаник...

– В умных книжках много чего интересного написано, – Гришаев перевел взгляд с Алиного лица на полотенце. Белая махровая ткань пропиталась кровью, пошла некрасивыми разводами. А ведь руку он с живота так до сих пор и не убрал. – Болит еще?

– Нет, – Аля тряхнула головой, отодвинулась подальше от руки и от полотенца. Хотела было прикрыть живот покрывалом, но передумала – жалко портить хорошую вещь, хватит, что полотенце испортила.

– Я тебе свою рубашку дам. Хочешь? – Гришаев все правильно понял. – Не бойся, она чистая, даже ни разу не надеванная. Ну так что, дать?

– Дай, – в рубашке оно, конечно, удобнее, – если не жалко.

– А чего жалеть? – Гришаев встал, кроватные пружины тихо скрипнули. – У меня такого добра целый запас. Тебе какую, розовую или голубую? – он извлек из дорожной сумки разноцветную стопу.

– Мне любую. Спасибо.

– Тогда голубую, она тебе как раз под цвет глаз. У тебя глаза красивые. Знаешь?

Красивые? Глаза как глаза, самые обыкновенные, серо-зеленые, невыразительные, не то что у товарища Федора или вот даже у самого Гришаева.

– Я в ванную. Можно?

– Иди. Полотенце там на вешалке чистое. Марья Карповна как раз сегодня поменяла. И рубашку не забудь, – он сунул ей в руки голубой сверток.

Оказывается, она замерзла, оказывается, у нее зуб на зуб не попадает, то ли от холода, то ли от пережитого. А роза у Тимура не получилась, плохой из него художник, никудышный. От воспоминаний о муже холод опять вернулся, даже горячая вода не помогала. Что же ей теперь делать? Как же ей теперь дальше-то жить? Гришаев – он, конечно, защитник и рыцарь в сияющих доспехах, но надолго ли?.. Ладно, этой ночью ей бояться нечего, а дальше...

Гришаевская рубашка была длинной, доходила до колен и пахла на удивление вкусно, не дешевым «Тройным одеколоном», как она себе нафантазировала, а чем-то сдержанно-дорогим. Еще один парадокс.

– Ну, успокоилась? – он сидел на кровати, взъерошенный, без очков больше похожий не на ученого мужа, а на мальчишку.

– Почти, – в подтверждение своих слов она кивнула, аккуратно расправила завернувшийся подол рубашки.

– Я же говорил, что тебе пойдет, – он тоже кивнул, спрыгнул с кровати, протянул Але ту самую початую бутылку. – Пей!

– Зачем? – она отступила на шаг.

– Чтобы напиться. Зачем же еще? Пей, иногда водка с успехом заменяет успокоительные.

– Я спокойна.

– Я вижу. Пей!

Водка была горькой, и обжигающей, и вышибающей слезу. Водка в самом деле помогла. Тиски страха не разжались окончательно, но хотя бы ослабли. Теперь можно было дышать полной грудью, смотреть в глаза Гришаеву и даже не бояться задушевных разговоров.

Задушевные разговоры начались после третьей рюмки. Под натиском водки холод отступил, уступая место настороженной расслабленности.

– За что он тебя? – Гришаев не стал ходить вокруг да около. Гришаев хотел знать, во что ввязался.

– Не знаю.

– И давно у вас так?

– Давно. Раньше было не так плохо, – Аля поежилась. – Раньше он без ножа... только руками и плеткой.

– Значит, плеткой? – По его лицу было не понять, о чем он думает, жалеет ее или осуждает за бесхребетность и неспособность дать отпор. Рассказать ему, что она пыталась, даже нож взяла?.. Нет, не стоит. Нож – это слишком личное, почти такое же личное, как роза на ее животе. Роза, точно почувствовав ее внимание, полыхнула болью, Аля поморщилась.

– Болит? – Гришаев смотрел куда-то поверх ее головы и спрашивал скорее из вежливости. Фольклористы – они ведь вежливые, у них работа такая.

– Не болит. Почти.

– А чего не разведешься? Если он такая скотина, бросила бы его, и все дела.

– Я уже пробовала бросить.

– И что?

– Нашел. – Захотелось задрать рубашку и показать Гришаеву шрамы, старые и еще совсем свежие, и следы от сигаретных ожогов тоже показать. Не нужно все это, он и так уже видел розу.

– И сегодня тоже нашел, – он не спрашивал, он утверждал.

– Может, мне еще раз попробовать? – она тоже не спрашивала. Или спрашивала, но не у него, а у себя. – Если уехать прямо сейчас...

– Ничего не выйдет, – Гришаев покачал головой.

– Почему? – Ей вдруг стало обидно. Что же он так категоричен? Почему уверен, что она слабая и беспомощная?

– Пока не закончится следствие, никто отсюда не уедет, – Гришаев подсел поближе, поскреб бицепс. – Слышала, что следователь сказал?

– А если наплевать на следователя?

– Алевтина, ты еще не в курсе, но твоего деда убили, – Гришаев нахмурился. – В его крови нашли остатки яда. Сложного яда, курареподобного.

– Какого? – спросила она растерянно.

– Курареподобного. Есть такие яды, парализующие гладкую мускулатуру, вызывающие остановку дыхания и мучительную смерть. Вот таким твоего деда и убили. Его бы ни за что не нашли, если бы здешним криминалистам из области недавно не подбросили крутейший набор реактивов. Вот они на радостях и оторвались, проверили все, что только можно. И нашли...

– А Василиск? – У нее в крови, наверное, тоже этот загадочный яд, потому что дышать сразу стало тяжело и мучительно.

– Ты что, маленькая? – Гришаев неодобрительно покачал головой. – До сих пор веришь в сказки? Нет никакого Василиска.

– А кто есть? – спросила она шепотом.

– Человек есть, вот кто. Человек, которому выгодно, чтобы твой дед побыстрее отправился на тот свет. Как думаешь, кому это выгодно?

Она не знала кому. То есть предполагала, но предположение это ей очень не нравилось. Все немалое наследство досталось одному-единственному человеку – товарищу Федору, но представить, что он хладнокровный убийца, разбирающийся в экзотических ядах, никак не получалось. А больше никому не выгодно, кажется. Или выгодно? Она окончательно запуталась. А еще выпитая водка мешает думать, растекается по венам, кружит голову.

– Товарищ Федор не годится, – Гришаев махнул рукой, отметая Алино еще не высказанное предположение. – Не тот типаж, и вообще...

Аля не стала спрашивать, что вообще, просто с легким сердцем согласилась с тем, что товарищ Федор ни при чем. Она спросила о другом, как ей казалось, не менее важном:

– А тот второй, тракторист, он тоже от яда умер?

– Тракторист не от яда. Тракторист от естественных причин – разрыв сердца или что-то вроде того.

– Его тоже проверяли, ну, на те яды?

– Проверяли – все чисто. Это всего лишь совпадение. Нашему отравителю просто повезло.

– Ты же не этнограф? – она осторожно коснулась гришаевской руки. – Мне следователь про деда ничего такого не говорил, а тебе почему сказал? Ты не этнограф. Кто же ты тогда?

– А ты много видела этнографов? – он усмехнулся своей коронной кривой ухмылкой.

– У тебя взгляд совсем не близорукий.

– Близорукий. Минус полторы диоптрии. Без очков тоже нормально, но в очках солиднее. Не находишь?

Она не находила, но спорить не стала.

– Ты дерешься.

– Этнографы тоже люди, – Гришаев пожал плечами. – Я рос в очень неблагополучном районе. Мои товарищи не любили сказки, зато любили бить друг другу морды. Пришлось соответствовать.

– И плаваешь ты хорошо. – Пусть он знает, что она в курсе того, что это именно он спас их с товарищем Федором.

– Ты тоже.

– Я полжизни занималась синхронным плаванием.

– А я полжизни купался в речке с ранней весны до поздней осени. Люблю, понимаешь ли, воду. Еще вопросы будут?

Вопросы были, вот только у Али никак не получалось их сформулировать. Наверное, из-за водки.

Разговор зашел в тупик. Это тяжело, когда двум незнакомым людям приходится существовать в замкнутом пространстве. Разговаривать вроде бы уже не о чем, а молчать как-то неловко. И нужно что-то делать, как-то приспосабливаться, преодолевать неизбежную неловкость...

Самое время поблагодарить Гришаева за гостеприимство, пожелать спокойной ночи и уйти к себе. Только вот она не может, не находит в себе сил уйти. Лучше говорить ни о чем или просто молчать, чем оказаться наедине со своими страхами. Рано или поздно Тимур вернется, и тогда ей несдобровать...

– Что-то я устал, – Гришаев зевнул. – Давай спать, а?

Как понимать это «давай спать»? Как намек, что пора уходить, или как приглашение остаться?

– Только предупреждаю сразу, я, может быть, и гостеприимный, но не до такой степени, чтобы уступить прекрасной даме постель, а самому спать на коврике. Кровать широкая, так что, если у тебя нет особых возражений, спать будем вдвоем. Ты как предпочитаешь: с краю или у стенки?

Она предпочитала в одиночестве, но если нет альтернативы...

– У стенки.

– Вот и хорошо, – Гришаев широко улыбнулся, пропел: – Не люблю я спать у стенки, упираются коленки. Я люблю, когда простор и никаких ограничений. Значит, устраивайся, а я сейчас...

...Женский крик, такой громкий, что в окнах, кажется, задрожали стекла, заставил их обоих вздрогнуть.

– Что за черт! – Гришаев выскочил на балкон, Аля выбежала следом. – Что-нибудь видишь? – спросил он, всматриваясь в кромешную темноту. – Это Эллочка орала, что ли?

– Кажется, она.

– А где?

– Где-то близко. Может, возле озера?

– Надо бы посмотреть. Что-то сегодняшняя ночь не особо благоприятствует прекрасным дамам, – Гришаев вернулся обратно в комнату.

– Я с тобой, – Аля ухватила его за рукав рубашки.

– Ты в неглиже, – он окинул многозначительным взглядом ее голые коленки.

– Дай мне минуту, чтобы одеться. Ну пожалуйста!

– Тридцать секунд, – Гришаев вытолкал ее из комнаты. – Время пошло.

Тридцати секунд хватило на то, чтобы достать из шкафа и натянуть джинсы. Аля выскочила из своей комнаты, когда гришаевская спина уже маячила в конце коридора. Пришлось догонять и, точно малое дите, хватать его за руку. Не стыдно. Потому что страшно.

Эллочкин крик всполошил весь дом, они были уже на лестнице, когда наверху хлопнули двери и послышались торопливые шаги. Наверное, это Толик с Николаем. Или Егор.

Им не пришлось бестолково метаться в темноте. Эллочка орала и не собиралась замолкать. Разве что крик ее стал чуть глуше, временами захлебывался и срывался на придушенный хрип.

Гришаев шел очень быстро, тащил за собой оскальзывающуюся и спотыкающуюся Алю, тихо чертыхался. Позади слышались возбужденные мужские голоса: Николай и Толик не отставали.

Эллочка стояла на берегу, у самой кромки воды. Эллочка всматривалась в темноту и жалобно всхлипывала. Рядом суетился Вадим Семенович, тщетно пытался успокоить супругу.

– Что тут у вас? – Гришаев отпустил Алину руку, шагнул на берег.

– Там... – Эллочка икнула, махнула рукой в сторону лодочного причала. – Мы с Вадиком идем, а он там стоит, на самом краю. Я хотела мимо пройти, а этот решил посмотреть, – она со злостью врезала кулачком в грудь Вадима Семеновича, – Посмотрел, да?! Насмотрелся, козел вонючий?!

Гришаев опасливо обошел бьющуюся в истерике Эллочку, спросил у Вадима Семеновича:

– Кто стоит? О чем она?

Ответить Вадим Семенович не успел, потому что по крутому склону на берег скатились экологи и Егор.

– Что за шум, а драки нету?! – Толик подпрыгивал на месте, рвался в бой. – Дамочка, да не орите вы так! Всех василисков нам здесь распугаете!

Эллочка не ответила, Эллочке было не до обид, потому что было очень страшно. И страх этот был не придуманный, чтобы привлечь мужское внимание, а самый что ни на есть настоящий – первобытный.

– И вы здесь? – Вадим Семенович осуждающе уставился на Алю. – Почему вы здесь, когда он там?

– Кто – он? – хором спросили Гришаев и Николай.

– Муж ее, вот кто! – Вадим Семенович точно так же, как до этого Эллочка, кивнул в сторону причала. – Видите, плавает! Он плавает, супругу мою пугает, а вы тем временем с совершенно посторонним мужчиной... прохлаждаетесь.

Наверное, это должно было прозвучать обидно, про постороннего мужчину, но Аля не обиделась, она смотрела в ту сторону, куда показывал Вадим Семенович, туда, где в черной воде что-то белело. И не что-то, а Тимурова рубашка...

– Приплыли, – Николай зло присвистнул, шагнул на причал. Следом направились Толик с Егором. Гришаев уходить не спешил, стоял на берегу, задумчиво ковырял носком сандалии влажный песок.

– Кто приплыл, а кто и уплыл, – Вадим Семенович сорвал с головы панаму – зачем ему панама посреди ночи? – утер ею влажное от пота лицо, зачастил, точно опасаясь, что его перебьют: – Мы с Эллочкой прогуливаемся, никого не трогаем, а он стоит на причале, руки раскинул и поет что-то странное, не по-русски. Почему не по-русски, а?

Не по-русски, потому что татарин... Как же здесь холодно, от озера тянет сыростью и пахнет как-то... жутко пахнет.

– Эллочка моя говорит: «Не трогай его, Вадик. Видишь, человек не в себе». А я, дурак старый, сунулся, – Вадим Семенович жалобно всхлипнул, достал из кармана носовой платок, шумно высморкался. – Думаю, мало ли что, думаю, может, человеку помощь какая нужна. Ну и окликнул. Вежливо так, чтобы не нарушить, так сказать, уединение. Кто ж думал, что он ненормальный, что возьмет и такое сотворит?..

Со стороны причала послышался громкий всплеск: кто-то из мужчин, с берега было не разобрать, кто именно, спрыгнул в воду. Вадим Семенович замер, вытянул шею, даже Эллочка перестала причитать.

– Точно приплыли! – Голос был злой и растерянный одновременно. Кто это? Кажется, Николай. – Принимайте еще один труп, господа хорошие! Получите и распишитесь!

Не успели слова Николая раствориться в стелющемся над озером тумане, как округу огласил забористый мат. Толик в выражениях не стеснялся, Толик желал поведать миру все, что он думает об этом гребаном озере и этом гребаном Василиске, а заодно об этом гребаном утопленнике...

Утопленник... белая рубашка, песни на непонятном языке – Тимур?..

Берег под ногами качнулся, чтобы не упасть, Аля вцепилась в Гришаева.

– Вот видите?! Видите?! – Вадим Семенович сделал маленький шажок в сторону причала. – Утонул, гад такой! И мы с Эллочкой теперь виноватыми будем. А ведь могли пройти мимо и горя бы не знали, – он вздохнул, сказал с неожиданным пафосом: – Не делай людям добра, не будет зла. Я ж как лучше хотел, а оно вот как вышло.

– А как оно вышло? – вежливо поинтересовался Гришаев.

– А так и вышло, что этот, который муж, – Вадим Семенович метнул в Алю испепеляющий взгляд, – стоял-стоял, пел-пел, а потом как сиганет в озеро. Я сначала подумал, что он просто искупаться решил. Но ведь в одежде же! Кто же купается в одежде-то? Я еще понимаю, совсем без одежды...

– Сиганул, и что дальше? – Гришаев тронул его за локоть, направляя поток причитаний в нужное русло.

– А то дальше, что я вспомнил, как давеча наш Федор тонул, и испугался. Думаю, вдруг человек выпивши, я ж не следил, сколько он за ужином выпил. Ну вот, думаю, выпивши, а пьяным, сами знаете, и море по колено. Бросился на причал, добежал до площадки, а его не видать. То есть тьма вокруг кромешная, в метре ничего не видно. Я бы, может, спрыгнул за ним, но плаваю как топор, а тут еще темнота эта. Эллочка тоже подошла, – Вадим Семенович осторожно приобнял всхлипывающую супругу. – Мы долго стояли, все ждали, что ему купаться надоест. Кто ж думал-то, что оно вот так...

– Он внезапно из воды выпрыгнул, – вдруг почти нормальным голосом заговорила Эллочка, – прямо возле лодок. Вода забурлила сильно-сильно и кругами пошла, причал даже пошатнулся. Или мне показалось? – она вопросительно посмотрела на мужа.

– Не показалось, – тот старательно закивал, соглашаясь. – Вот видишь, у меня ноги мокрые, и брюки тоже. Это потому, что волна пошла и их замочила.

– Да, волна пошла, причал зашатался, а потом он выпрыгнул, словно чертик из табакерки, – Эллочка поежилась. – Как будто даже не сам выпрыгнул, а вытолкнуло его что-то. Я сначала подумала, что этот урод специально нас напугать решил, а потом смотрю – а он вниз лицом лежит и не шевелится. А озеро все вздыбилось, и звук такой... – она на секунду задумалась. – Как будто на дне трансформаторная будка – вот какой.

– Вы, наверное, очень сильно испугались? – сказал Гришаев сочувственно.

– Еще бы мы не испугались, когда тут такое творится! – Эллочка нервно дернула плечиком. – Муженек у тебя козел припадочный! – она с ненавистью посмотрела на Алю. – Только приехал, а уже успел отдых всем испортить. Сейчас точно менты понаедут, начнут расспрашивать-допрашивать...

– Эллочка, солнышко, мы же с тобой не виноваты! – Вадим Семенович нерешительно переступил с ноги на ногу, оставляя на влажном песке следы от сандалий.

– Это ты ментам будешь рассказывать, что не виноваты! – Эллочка зло оттолкнула супруга. – А менты скажут, что это мы с тобой его утопили!

Ответить Вадим Семенович не успел, из предрассветного тумана, который с каждой минутой становился все гуще, выплыла высокая фигура.

– В общем, не доставали мы его. Спасать там уже некого, а вытащи на берег, так следак нам потом головы пооткручивает, что место преступления изгадили, – сказала фигура голосом Николая.

– И что там с ним? – спросил Гришаев.

– А ты бы сам пошел и посмотрел! – из тумана вынырнула вторая фигура. – Или ты только страшные истории рассказывать умеешь, а как до дела доходит, так кишка тонка?

Егор злился. Не на утонувшего Тимура, не на всполошившую всех Эллочку, Егор злился именно на Гришаева. И злость его была такой же призрачно-неоформленной, как этот предрассветный туман, который пушистым облаком накрыл озеро и дом.

Ответить Гришаев не успел, Николай его опередил, сказал устало:

– Хватит собачиться! Толик, эй, Толик! Что ты там завис?! Сюда иди! Надо ментам позвонить, – и добавил совсем тихо: – Ох, блин, веселуха начнется... Третий жмурик за неделю.

– Алевтина, а позвольте полюбопытствовать, – в присутствии Егора и Николая Вадим Семенович осмелел, даже голос его сделался звонким, обличающим, – как это вышло, что ваш супруг оказался на озере в полнейшем одиночестве? Что ж вы его одного-то отпустили? Человек ведь с дороги, уставший, выпивший – мало ли что. Неужто сердце не дрогнуло?

Не дрогнуло... Потому что устало дрожать. Сил не осталось даже на то, чтобы бояться. В голове пусто и гулко, и вместо мыслей ошметки тумана. Тимура больше нет, Тимур утонул, и плетка-семихвостка осиротела...

Руки вдруг задрожали, и губы тоже. И дышать стало тяжело. На плечо легла горячая ладонь, не то успокаивающе, не то предупреждающе.

– А позвольте в таком случае и мне полюбопытствовать? – Голос Гришаева звучал спокойно, точно разговор носил исключительно светский характер и никаким боком не касался Алиного мертвого мужа. – Что вы делали на озере среди ночи? Согласитесь, время для прогулок не самое подходящее.

– Подходящее, если прогулка романтическая! – Вадим Семенович подбоченился, с вызовом вздернул подбородок. – Если хотите знать, у нас с Эллочкой второй медовый месяц. Вот!

– И в самом деле романтично. – Ладонь с плеча сместилась к затылку, запуталась в распущенных волосах. – Наверное, поэтому вы каждый день ровно в полночь уходите из поместья и возвращаетесь только под утро?

– Не твое собачье дело! – вдруг вызверилась Эллочка. – Когда хочу, тогда и гуляю! Кстати, гуляю с собственным мужем, а не с каким-то там подозрительным типом. Думаешь, мы тут все слепые? Думаешь, не видели, как ты с этой шалавой, – она ткнула пальцем в Алю, – прошлой ночью развлекался? Так что у самих рыльце в пушку! Так что не надо нас дешевыми понтами пугать! Может, это вы его и порешили, муженька-то! Чтобы не мешал!

– Эллочка, душа моя, – Гришаев говорил спокойно, но в голосе его отчетливо слышалась угроза, – вы, по всей вероятности, что-то путаете. Вы же сами всего каких-то пять минут назад говорили, что видели, как господин Юсупов совершил самоубийство.

– А вот ничего я не видела! Ясно тебе, очкарик недоделанный?! – Эллочка помахала перед гришаевским носом кулаком. – Может, он не сам в воду сиганул. Может, его столкнул кто. Может, ты и столкнул. Или вот любовница твоя! Пусть менты сами разбираются, отчего он коньки отбросил, а я им в этом деле не помощник. Темно было и туман! Мы с Вадиком подбежали, а он уже в воде – мертвый. И как он в воде оказался, мы не видели!

– Вадим Семенович, можно вас на пару слов? – Гришаевская ладонь соскользнула с Алиного затылка, и унявшаяся было дрожь снова вернулась.

– Не о чем мне с вами разговаривать, молодой человек! – Вадим Семенович раздраженно взмахнул рукой.

– Ребята, ну кончайте вы этот базар, – подал голос спрыгнувший с причала Толик. – Противно слушать, честное слово! Там человек мертвый, а вы тут отношения выясняете.

– Я же сказал, всего на пару слов, – Гришаев шагнул к Вадиму Семеновичу, аккуратно ухватил за ворот рубашки, притянул к себе, что-то шепнул на ухо и почти сразу же отпустил.

После этого Вадим Семенович сделался точно сам не свой, задышал часто-часто, утерся панамой и, подхватив сопротивляющуюся Эллочку под руку, потащил в сторону дома.

– Пригрозил его утопить, если не заткнется? – усмехнулся Толик, усаживаясь прямо на влажный песок.

– Что-то вроде того, – Гришаев кивнул, а потом спросил: – Ну что, звоним в милицию?

* * *

Милиция приехала на рассвете, когда солнце уже выбралось из-за горизонта, но еще не яркое, а лениво-сонное, зябко кутающееся в обрывки тумана.

Тело Тимура доставали из воды долго, матерясь и переругиваясь. Долго, потому что Тимур не просто так утонул, Тимур запутался в бог весть откуда взявшейся у причала сети. Сеть была старой, наполовину сгнившей, но еще достаточно крепкой, чтобы не выпустить человека из своего плена. Тимур зацепился за нее пряжкой ремня и еще рукоятью плетки, засунутой за пояс. И ноги Тимуровы, кажется, тоже были стреножены этой непонятно откуда взявшейся старой сетью.

А следователь, все тот же, который вел дело Алиного деда, похоже, обрадовался, потому что выходило, что не было никакого убийства, и даже самоубийства не было, а был несчастный случай. Мужчина, находясь в нетрезвом состоянии, решил искупаться да и запутался в прибившейся к причалу сети. Если бы был трезв, если бы не темнота, то уж как-нибудь выпутался бы, а так случилось то, что случилось – роковое стечение обстоятельств. А то, что дамочка рассказывает про бурление и дрожание, так это исключительно из-за расстроенных дамочкиных нервов, с перепугу и не такое могло почудиться. Тем более что места здешние странные, ко всякого рода природным аномалиям располагающие. А может, и было какое бурление, кто ж его знает? Говорят, что со дна озера иногда газ подымается. Вот, может, и поднялся, а дамочка напридумывала себе всякого. Утопленника они, конечно, в город заберут, для порядку, чтобы эксперты на него внимательнее посмотрели, но тут и без экспертов ясно – несчастный случай и роковое стечение обстоятельств...

Аля в несчастный случай и роковое стечение обстоятельств не верила, а во что верила, и сама не знала. Да, этой ночью Тимур выпил много, но он умел пить, не пьянея. И плавал он хорошо. Странно все и страшно...

Их отпустили в седьмом часу утра, когда разбитый милицейский «уазик», постанывая и погромыхивая, увез тело Тимура в город. Гришаев с Николаем и Толиком остались на берегу, о чем-то спорили, что-то жарко обсуждали. Ивановы и Егор ушли сразу, как только следователь позволил уйти. А Аля вот стояла, не знала, что делать. Кажется, озеро освободило ее от мужа-садиста. Кажется, живи и радуйся. Не нужно больше бояться, и плетка-семихвостка больше по ее шкуре не заплачет, и роз больше никто не станет у нее на животе вырезать, а оно жутко – до озноба, до дрожи в коленках, до кровавого тумана перед глазами. И озеро ее не отпускает, лижет ноги, что-то шепчет едва различимое, ластится...

Сумасшествие... или стресс. Просто нужно отдохнуть, поспать хоть немножко, попробовать забыться.

Взбираться в гору было тяжело, словно всю прошлую ночь Аля разгружала вагоны, а вверху, у старой липы, ее уже ждал товарищ Федор.

– Хозяйка, – голос у него был одновременно испуганный и радостный. – Он умер, правда? Тот нехороший человек, он больше не будет вас обижать?

– Не будет, – разговаривать с товарищем Федором не хотелось, а хотелось поскорее с головой забраться под одеяло. – А что ты тут делаешь в такую рань? Ты же домой ушел.

– Ушел, – он моргнул. – Баба Агафья долго на меня ругалась, говорила, что я больше не должен в поместье ходить и с вами видеться тоже больше не должен. А как же я без поместья и... – он опять засмущался. – И без вас, а? Я, наверное, из дому ночью сбег.

– Наверное?

– Не помню. У меня с головой что-то, я же скаженный. Помню, что хотел сбечь, а потом ничего не помню, – он пожал худыми плечами, поправил портупею. – А теперь вот снова помню: как машины из города приехали, как плохого человека из воды доставали. Это он его к себе забрал, – товарищ Федор перешел на шепот, – чтобы вас больше не обижал. Он вас любит, а тех, кто вас обидеть хочет, к себе забирает.

– Кто – он? – Але и без того было нехорошо, а теперь стало и вовсе муторно.

– Он, – товарищ Федор кивнул в сторону озера. – Баба Агафья говорит, что послезавтра он совсем-совсем проснется и тогда вас с собой заберет, потому что у вас его печать и вообще, вы красивая, как невеста. А ему невеста нужна новая, потому что уговор с Настасьей уже заканчивается.

Аля тяжело вздохнула, смахнула с мятого рукава Федоровой гимнастерки прилипшую былинку, сказала:

– Товарищ Федор, шел бы ты домой, отдохнул бы. Я вот тоже устала очень, спать хочу. Не надо больше про Василиска, хорошо?

– Хорошо, – он отступил на шаг, уступая ей дорогу. – Только я за вами все равно присматривать буду. Должен же вас кто-то защищать.

Товарищ Федор еще долго смотрел ей вслед, Аля кожей чувствовала его внимательный васильковый взгляд. Рыцарь... бестолковый, наивный, добрый. Повезло ей с защитником...

В комнате было пусто и гулко. Аля задвинула дорожную сумку Тимура поглубже в шкаф, не раздеваясь, рухнула в постель. Сны ей снились вязкие и мутные, как предрассветный туман. Кажется, ей снилось Мертвое озеро и колокольный звон, кажется, товарищ Федор, а еще Тимур и Гришаев. Все они от нее чего-то хотели, что-то говорили одновременно, а она ничего не могла разобрать, потому что колокольный звон все заглушал. Она проснулась резко, точно вынырнула на поверхность из своего туманно-колокольного сна, и тут же зажмурилась от яркого солнца и головной боли. Роза на животе пожухла, на неровных лепестках запеклись капельки крови. Надо в душ, смыть поскорее эту кровавую росу и липкий пот заодно.

После душа и таблетки аспирина стало немного легче. Мысли больше не причиняли смертельных страданий, не бились о черепную коробку, как мухи о стекло. А умытая роза на розу больше совсем не походила, лишь напоминала о себе время от времени глухой болью, когда ткань футболки случайно касалась кожи. Ей бы переодеться во что-нибудь более легкое, шелковое, но сил нет. Силы, несмотря на сон, а может, из-за сна совсем закончились. И ведь еще какое-то дело она не сделала, собиралась и забыла. Вспомнить бы только, что именно.

Аля вспомнила, правда, не сразу. Посидела на кровати, вышла на балкон, заглянула в окно гришаевской комнаты. Комната была пуста, кровать застелена с армейской аккуратностью, точно на ней и не спали вовсе. А может, и не спали. С Гришаева станется, он вообще странный и непонятный. Вроде и помогает ей, но как-то с неохотой, словно из-под палки. А не нужно ей больше помогать! Теперь, когда Тимура больше нет, она в помощи не нуждается. Дождаться бы разрешения следователя, да уехать подальше от этих гиблых мест с их жуткими легендами и загадками.

Загадки! Вот о чем она пыталась вспомнить. Загадки, аквалангист, старинный крест. Может, показать крест Гришаеву, да рассказать ему все, что она видела на озере? Или не Гришаеву рассказать, а сразу следователю? И если деда отравили, то теперь уж точно убийца среди гостей. Никто другой не смог бы подсыпать ему яду. А как подсыпал? Когда? Тоже сплошные загадки. Ладно, сначала крест.

Крест пропал, и вещи в сумке, на дне которой Аля его прятала, лежали в беспорядке, не так, как она их складывала. Это что же получается? Получается, что тот человек, аквалангист, приходил к ней в комнату и крест забрал? А когда забрал? Да когда угодно! Отведенных Гришаевым тридцати секунд хватило на то, чтобы одеться, но не хватило на то, чтобы закрыть дверь на замок. А ночью тут такое творилось, любой мог зайти в комнату и устроить обыск. Может, не дожидаться разрешения следователя, а уехать прямо сегодня? От греха подальше? Да, так она и сделает, хватит с нее приключений! Рейсовый автобус до райцентра будет через два часа, как раз есть время, чтобы собраться.

Уходила Аля по-английски, не прощаясь. Так проще и безопаснее, потому что неизвестно, кто за всем этим стоит. Никому нельзя доверять. Никому! Главное, чтобы не заметили, не окликнули и не остановили. Может, хоть разочек повезет?

Ей повезло: никто не заметил и не остановил. Обитатели Полозовых ворот то ли еще спали, то ли занимались своими делами. Вот и хорошо.

Сумка была легкой, потому что половину вещей Аля оставила в своей комнате. С одной стороны, для конспирации, а с другой – как раз для того, чтобы нести не тяжело. Идти налегке было приятно, сейчас главное – по сторонам посматривать, чтобы никому на глаза не попасться. Ну и в деревне нужно поосторожнее, не светиться особо, подождать автобус где-нибудь в засаде.

Аля запрокинула лицо к небу, вдохнула медово-пряный воздух. Все-таки места здесь красивые, если бы не было всех этих ужасов и разговоров этих муторных про Василиска, то живи – не хочу. Покой, тишина...

Нога наступила на что-то сколькое и живое. Аля глянула на землю и закричала. Скользкое и живое было змеей. Она свивалась тугой спиралью, угрожающе шипела, смотрела на Алю желтыми бусинами глаз и, кажется, собиралась напасть. Аля отскочила в сторону, поскользнулась и едва не упала. Змея осталась лежать посреди дороги. И как же теперь? Может, обойти эту гадину по траве?

Обойти по траве не получилось, потому что трава, до этого совершенно неподвижная, вдруг зашевелилась, выпуская на дорогу целое полчище змей. Змеи были разные, большие и маленькие, с графитово-черными, лоснящимися на солнце спинами, невзрачные землисто-серые и изумрудно-зеленые, точно вырезанные из драгоценного камня. Все они, как одна, шипели и извивались и смотрели прямо на Алю. А трава вокруг дороги, со стороны озера и особенно со стороны Настасьиной топи продолжала шевелиться...

«Он тебя не отпустит...» – зазвенел в голове голос бабы Агафьи. Вот он и не отпускает, перегородил дорогу живой извивающейся лентой...

Никогда раньше Аля так быстро не бегала. Она бежала, а в ушах слышалось змеиное шипение, и трава по бокам от дороги шла волной от шныряющих в ней тварей. Алин конвой отстал, лишь когда она выбежала на подъездную дорожку, как-то враз шуршание и шипение прекратились, точно оборвались, а она еще очень долго не могла отдышаться, стояла, согнувшись в три погибели, упершись ладонями в бедра, роняла на усыпанную гравием дорожку злые слезы.

Не получится! Не врут легенды, и старуха не врет! Он ее не отпустит, он ее уже не отпустил! И не выбраться из этого гиблого места никак, потому что вокруг его царство – озера да топи, и охраняет он свое царство очень ревностно... Сколько ей осталось продержаться до того, как он снова уснет? Еще два дня? Может, получится? Если к озеру близко не подходить и душ не принимать для пущей надежности...

Вернуться так же незаметно, как уйти, у Али не получилось. У парадного входа стояли трое: Гришаев, Николай и Толик. Правда, смотрели они не на Алю, а на фонтан. Фонтан работал. Из пасти мраморного змея била в небо струя воды. Цвет у воды был странный, не прозрачный, а кирпично-красный, вызывающий такие мерзкие ассоциации, от которых к горлу подкатывает тошнота.

– Как погуляла? – Гришаев оторвал взгляд от фонтана, многозначительно посмотрел на Алину дорожную сумку.

– Нормально, – она швырнула сумку на землю, превозмогая отвращение, подошла поближе к фонтану, спросила: – Зачем вы его включили?

– А никто и не включал! – Толик забрался на выщербленный мраморный бортик, задрал голову. – Прикинь, мы тут стоим, болтаем, а он возьми да и включись! Я от неожиданности чуть не обделался! Он же не сразу включился, он же сначала заревел, падла.

– Не он заревел, а трубы, – поправил товарища Николай. – Трубы тут старые.

– А с водой что? – стараясь, чтобы розовые брызги не попали на одежду, Аля обошла фонтан, остановилась так, чтобы не видеть разверстую змеиную пасть. – Почему она такого странного цвета?

– Трубы старые, – повторил Николай задумчиво, – наверное, это все из-за ржавчины. Фонтан же уже лет сто никто не включал. Я, честно говоря, очень удивился, что насос еще работает.

– А где насос? – спросила Аля, поежившись.

– Так никто не знает, – усмехнулся Гришаев. – Вот Егор пошел за планом дома, попробуем насос найти и обезвредить.

– Егора только за смертью посылать, – Толик спрыгнул с бортика. – Уже полчаса ждем, а он все не идет.

Точно в ответ на его возмущение мраморный змей зашипел, поперхнулся кровавой струей. Аля взвизгнула и спряталась за широкой спиной Николая.

– Спокойно, мадам, все под контролем, – в голосе Николая слышался смех. – Похоже, враг найден и успешно обезврежен.

Змей пошипел еще пару секунд, а потом струя воды в последний раз взметнулась в небо и просыпалась кровавым дождем в мраморную чашу фонтана.

– Отключил! – на крыльцо вышел Егор. Завидев Алю, он сдержанно кивнул, а потом взмахнул над головой какой-то бумажкой. – В подвал пришлось лезть, чтобы насос этот найти. Там, оказывается, генератор установлен, старинный, наверное, еще при царе Горохе сделанный. Кто-то генератор включил, вот насос и заработал.

– И кто же это генератор включил, когда мы во дворе были, Ивановы в деревне, Елена Александровна с Марьей Карповной вон до сих пор в зимнем саду копошатся, а Алевтина совершала променад? – удивился Гришаев.

– Ну, не знаю, – Егор пожал плечами. – Там особого ума не надо, чтобы его включить. Нажал на кнопочку – и готово! Может, крыса какая пробежала, хвостиком махнула...

«Или змея проползла...» – вдруг некстати подумала Аля.

– Нет, вы мне скажите, на хрена во дворе этого монстра держать?! – Толик подобрал с земли камешек, со злостью швырнул в скульптуру. Змеиный бок обиженно вздрогнул, пошел рябью, и зажатое в черных кольцах девичье тело вдруг рассыпалось на мелкие кусочки, обрушилось в кроваво-красную воду каскадом мраморной крошки.

– Молодец, Толик! – с укором сказал Николай и отвесил товарищу подзатыльник. – Вот сейчас явится законный хозяин и выставит тебе счет за порчу имущества.

– Да законный хозяин, если хочешь знать, мне еще спасибо должен сказать, – огрызнулся Толик, опасливо косясь на теперь уже одинокую фигуру змея, – что я его от пакости такой избавил.

На шум из дома вышли экономка и Марья Карповна. Увидев, что случилось с фонтаном, домработница ахнула, торопливо перекрестилась и зачастила:

– И закончится срок любимой жены его, и просыплются слезы ее кровавым дождем, и поднимется он со дна, выбирая себе новую невесту...

– Мать, ты что такое бормочешь? – испуганно спросил Толик. – Ну подумаешь, композицию поломал! Так композиция ж совсем никудышная была. Девица вон без рук, без лица. Монстра, а не девица!

– Марья Карповна, да прекратите же вы причитать! – Елена Александровна обошла фонтан по периметру, остановилась в нескольких шагах от змеиной морды. – Право слово, стыдно вам всяким россказням верить и людей пугать!

– А что за россказни? – спросил Егор, пряча в карман джинсов план дома.

– Семейная легенда, – посмотрев на домработницу сочувственным взглядом, сказал Гришаев. – Тут где-то даже на барельефе это увековечено, – он мотнул головой в сторону дома. – Считается, что дочка прежнего хозяина Настасья заключила перед смертью договор с озерным змеем. Договор этот должен длиться триста лет и закончиться в день, когда на поместье просыплется кровавый дождь и последнее Настасьино изображение исчезнет с лица земли. Ну вот, обратите внимание, – он развернулся лицом к фонтану, – скульптура, изображающая Настасью, рассыпалась, а кровавый дождь – это, скорее всего, аллегория. Так что, если верить легенде, грядут великие перемены.

– Бред! – Елена Александровна скривила губы в презрительной усмешке. – Бред и суеверия! Нет никакого договора, нет никакого змея, а есть человеческая дремучесть. И вам, Дмитрий Сергеевич, как человеку образованному, должно быть стыдно, что вы подогреваете интерес ко всяким идиотским легендам.

– А если не бред? – в спор вмешался Николай. – Ведь не можете же вы отрицать тот факт, что в здешних местах творятся очень странные вещи? Наверное, уже каждый из нас столкнулся в Полозовых воротах с чем-то необъяснимым.

– Я ни с чем таким не сталкивалась! – экономка упрямо вздернула подбородок, и в ту же секунду, точно в ответ на ее упрямство, мраморный змей вздрогнул и выплюнул ей в лицо густую, кирпично-красную струю.

– Вот и столкнулись, – пробормотал Толик, на всякий случай отходя подальше от фонтана. – Егор, ты точно выключил насос?

– Выключил, – Егор выглядел растерянным и испуганным. – Елена Александровна, – он шагнул к экономке, – вам помочь?

– Сама! – Она смахнула с лица кровавые капли, развернулась на высоких каблуках, едва не налетела на крестящуюся и что-то бормочущую Марью Карповну, бросилась к дому.

– Ну и ничего особенного, – немного подумав, заключил Николай. – Может, остаточное давление в трубах? Типа лебединая песня.

– Тогда скорее уж змеиная, – усмехнулся Гришаев.

– А в чем состоял договор? – вдруг спросил Егор. – Ну, тот, который Настасья заключила с озерным змеем.

– Ну, об этом легенда умалчивает, – Гришаев пожал плечами. – Известно лишь, что Настасья согласилась на триста лет стать супругой Василиска.

– Ну, с Василиском ясно, получил на триста лет в личное пользование симпатичную утопленницу, – Егор нетерпеливо взмахнул рукой, – а Настасье-то что за прок был от договора? Не просто же так согласилась триста лет этакого монстра ублажать!

– Не знаю, – Гришаев выглядел растерянным и, кажется, немного расстроенным. Даже удивительно при его-то гипертрофированном самомнении. – В летописях тех лет о второй части договора ничего не сказано.

– Интересно, интересно, – Егор задумчиво взъерошил волосы. – А что там со сменой супруги? Что с Настасьей станется? Кого взамен?

– Ну, Настасья, скорее всего, прямиком в ад, за такой-то мезальянс, а взамен?.. – Гришаев, не мигая, уставился на Алю. – А взамен он себе точно выберет цыпочку молодую и красивую. Чего ж ему мелочиться-то?

Скотина! Бездушная скотина! Видит же, что ей и без того страшно, знает же, что тут творится, и смотрит...

Аля отвернулась, подняла с земли свою сумку.

– Уезжать собираешься? – вежливо поинтересовался Егор.

– Не уезжать, – она тряхнула головой. – В город хотела съездить, проветриться. Да, похоже, на рейсовый автобус уже опоздала.

А вот как бы было хорошо, если бы Егор сейчас предложил отвезти ее до города на своей машине. Уж в машине-то змей точно нечего бояться.

Егор не предложил. Егор был на нее обижен и зол. Из-за Тимура, а еще из-за Гришаева... А ведь ее с Гришаевым ничего не связывает, и ночное Эллочкино заявление – это не что иное, как грязная инсинуация. Но сообщать об этом Егору она точно не станет, потому что получится, что она вроде как оправдывается, просит прощения, набивается в сердечные подруги...

Возникшую неловкую паузу нарушил Толик. Он приобнял за плечи застывшую каменным изваянием Марью Карповну, сказал жалобно:

– Что-то кушать хочется. Мать, что у нас там с хавчиком?

Волшебная фраза «кушать хочется» вывела домработницу из транса, она сердито хлопнула Толика по руке и так же сердито сказала:

– Кушать ему хочется! Что ж ты малой такой, при таком-то аппетите? Куда все девается-то?

– Знамо дело – куда, – усмехнулся Николай и, бросив осторожный взгляд на Алю, торопливо добавил: – Все в энергию превращается. В чистейшую энергию!

– Ладно, некогда мне тут с вами! – Марья Карповна вытерла перепачканные в земле руки о подол длинной юбки и сказала: – Через полчаса жду вас всех на кухне. Кормить буду щами и картофельной запеканкой. Так что, если кому захочется марципанов, так пусть тот в город, в ресторан, езжает. А у меня марципанов нету!

* * *

День, заполненный бесцельными блужданиями по дому и тяжкими думами, тек медленно-медленно и все никак не перетекал в вечер. А когда наконец перетек, Але сделалось страшно и как-то маетно. Вдруг ни с того ни с сего потянуло на озеро. Так сильно потянуло, что хоть плачь или хоть приковывай себя к кровати. В Тимуровой сумке небось и наручники имеются... Нельзя ей на озеро, ей к воде вообще нельзя. Так баба Агафья сказала, а врать бабе Агафье незачем.

И хоть бы поговорить было с кем. Так ведь не с кем. Марья Карповна, переделав все свои дела в поместье, ушла домой. Товарища Федора тоже не видать, наверное, баба Агафья в Полозовы ворота не отпустила. Толик и Николай ускакали в деревню к барышням. Эллочка с Вадимом Семеновичем снова отправились в свое псевдоромантическое путешествие по окрестностям. Нет, ну интересно же, что они каждую ночь делают на озере? Тем более сейчас, когда уже столько людей погибло. Ладно, все равно ведь правду не скажут, начнут заливать про второй медовый месяц. А какой медовый месяц, если невооруженным взглядом видно, что Эллочка муженька на дух не переносит!

С Егором бы поболтать, с Егором болтать приятно и неутомительно, но он обиделся и заперся в своей комнате. А может, и не в комнате, а еще где в доме, она же за ним не следила. И Гришаев куда-то пропал. Хотя, если честно, Гришаев – последний человек, с которым Але хотелось бы общаться. Просто было бы спокойнее, знай она, что он у себя в комнате. А его в комнате нет, она специально заглядывала – проверяла. Ушел по каким-то своим этнографическим делам.

Бог с ним, с одиноким вечером, как-нибудь она бы вечер скоротала. Плохо другое, в доме что-то случилось с электричеством. Пока сумерки оставались еще прозрачными, подкрашенными розово-золотистым светом закатного солнца, было не так страшно. И найденная в прикроватной тумбочке наполовину оплавленная свеча горела ярко и бодро. А вот когда солнце село окончательно, стало по-настоящему страшно. И свеча вдруг начала мигать и потрескивать. А ведь известно же, свечи потрескивают, если нелады с энергетикой. В этом странном доме с энергетикой точно нелады: с энергетикой и электричеством. И еще тишина эта мертвая, тревожная. Неужели в доме нет никого?! Скорее всего нет, потому что, если бы кто-нибудь был, то уж точно разобрался бы с пробками, или проводкой, или из-за чего там случились проблемы... А может, дело в генераторе, который сегодня днем выключил Егор? Может, этот генератор не только фонтан запускал, а еще что-нибудь в доме поддерживал. Вот, к примеру, включался, когда электричество пропадало. Если бы генератор был не в подвале, Аля бы, наверное, рискнула, попробовала его включить, но в подвал она не полезет ни за что на свете. Нашли дурочку ночью по подвалам лазить...

От мыслей о подвале, наверняка старом, сыром и темном, по позвоночнику пробежал холодок. Сразу же вспомнились все виденные Алей фильмы ужасов. Оказывается, у нее жизнь ничем не хуже любого ужастика, такая же страшная и непредсказуемая.

Она сидела на кровати, подтянув к подбородку голые коленки, когда в комнате послышался едва различимый звон. Не звон даже, а дребезжание. Дергающегося света свечи хватило, чтобы увидеть, что звук идет от стоящей на туалетном столике хрустальной вазы с забытыми в ней, давно увядшими гроздьями сирени. Ваза дрожала, и вода в ней вот-вот грозилась расплескаться. Ваза дрожала, а столик нет. И пол не дрожал – только ваза. Или не сама ваза, а вода, в нее налитая.

Аля тихо всхлипнула, спрыгнула с кровати. От раскрытой балконной двери по босым ногам потянуло сыростью. А ваза в ту же секунду с громким, почти человеческим стоном лопнула, разлетелась на мелкие осколки. Гроздья сирени шлепнулись на пол, и туда же, на пол, прямо Але под ноги выплеснулась вода. Несмотря на жару, она была ледяной и пахла озером. Аля отшатнулась от расползающихся по полу водяных щупалец. Щупальца были точно живые: извивались, слепо шарили в темноте, пытаясь найти ее ноги. Все, она больше не может. Она с ума сойдет, если еще хоть на минуту останется в комнате!

Дверь открылась с тревожным скрипом. Аля выглянула наружу. Коридор тонул в кромешной темноте. Осилит ли она десять метров черноты? Хватит ли силы духа пройти по неосвещенной лестнице, а потом еще по гулким парадным комнатам первого этажа? Не хватит, потому что она трусиха и темноты боится с детства. А тут не просто темнота, тут живая темнота, осязаемая.

Нет, в коридор ей нельзя. Остается единственный путь – на балкон. А с балкона можно как-нибудь попытаться спрыгнуть. Второй этаж ведь всего. Может, не убьется...

На балконе чуть светлее, чем в комнате. Опять же, открытое пространство – уже не так страшно. И балясины перил маленькими белыми колоннами, шершавые на ощупь, теплые. Если к ним привязать простыни... Нет, за простынями нужно возвращаться в комнату. А вот виноград... насколько он крепкий, выдержит ли?

Звук был едва различимый, но в царящей в доме тишине не услышать его оказалось просто невозможно. Кто-то – или что-то – было в Алиной комнате...

Нет времени ни на простыни, ни на виноград. А там, внизу, бархатная чернота, земли не видно. Может, спрыгнуть?..

Она бы спрыгнула, она даже ногу перебросила через перила, но не успела. На плечо легла тяжелая ладонь, сжала, потянула назад, на балкон.

– Ты что, сдурела?! Решила ноги себе переломать?! – голос был злой, гришаевский.

А она обрадовалась: и голосу этому, и чужим грубым лапам, и жаркому, с присвистом, дыханию. Хорошо, что он пришел. Теперь не так страшно, и можно расслабиться, и поплакать на радостях тоже можно. Не может она больше с этим жить, когда кругом только тайны, страх и неизвестность. И уехать не получается, потому что Василиск ее не отпускает.

– Ну что ты плачешь? Как маленькая, честное слово! – руки больше не были грубыми, не сжимали, а гладили, ласково, успокаивающе. – Ты обиделась, что ли, что я за шиворот тебя? Так я же не со зла. Зашел посмотреть, как ты тут одна, в темноте. А в комнате никого, и осколки на полу валяются. Хорошо, что догадался на балконе проверить. Ну не реви ты, рубашку мне всю замочила.

В темноте Аля не могла видеть гришаевского лица. Впрочем, ей вполне хватало прикосновений и голоса. У него красивый голос, успокаивающий. Только вот успокоиться все равно никак не получается. А рубашку его она потом постирает. Или не постирает, ей же теперь к воде подходить нельзя. Вода теперь ведет себя с ней словно живая.

– Так, с меня хватит! – Наверное, ему надоело ее утешать. Убедился, что с ней все в порядке, и можно идти к себе. А вот ей к себе никак нельзя. Придется тут, на балконе, до самого утра... Теперь уже не так страшно, потому что Гришаев поблизости. Только бы он больше никуда не ушел.

Она не собиралась делать то, что сделала. Не собиралась цепляться за его рубашку и прижиматься к ней мокрой от слез щекой тоже не хотела. Она хотела быть гордой и независимой, но вот как-то не вышло...

А он разозлился. Точно разозлился, потому что весь подобрался, и мышцы под рубашкой стали каменными, а ладони, до этого момента прохладные, сделались горячими и тяжелыми, точно свинцом налитые. И голос изменился: слова стали глухими, а дыхание злым и частым.

– Ну что же ты за женщина такая... наказание, а не женщина...

Да, она наказание. Тимур тоже так считал и пытался ее переделать, чтобы не была наказанием, а была примерной. А Гришаеву переделывать ее не нужно, достаточно просто оттолкнуть и уйти к себе. Пусть бы ушел! Вот она уже и рубашку его драгоценную отпустила...

Гришаев не ушел, Гришаев вздохнул, коротко и зло, и так же зло впился в ее губы поцелуем. И руки не разжал, наоборот, обнял Алю так сильно, что на мгновение даже стало больно. И свет, кажется, включился, потому что перед глазами вдруг засверкало праздничным фейерверком, ярко, до рези.

Он отпустил ее всего лишь на секунду, чтобы отдышаться, перехватить поудобнее и еще раз сказать, что она наказание. А потом все повторилось: и поцелуй, и фейерверк. И жить вдруг сразу стало не страшно. То есть страшно, конечно, но не тем страхом, от которого гусиная кожа и электричество в волосах, а другим – приятно-колючим, как гришаевская небритая щека...

Ночевать Аля осталась у Гришаева. Хотя ночевать – это громко сказано. Ночь, подсвеченная фейерверками, сглаженная поцелуями и прикосновениями, пролетела незаметно, черной кляксой вылилась в молочно-дымный, припорошенный туманом рассвет. А поговорить им так и не удалось, все как-то не до разговоров было...

– Эй, – гришаевская ладонь легла на Алино плечо, только теперь уже не ласково, а настойчиво. – Ну-ка, давай рассказывай.

Она не хотела рассказывать, она хотела уткнуться носом в подушку, а еще лучше в гришаевский бицепс, и хоть немножечко поспать.

– Не мычи, а рассказывай, – ладонь сползла с плеча на спину, заскользила вниз, пересчитывая позвонки. – Аля, это же очень важно. Как ты не понимаешь!

Что важно? То, что вода теперь ведет себя с ней как живая? Так, может, показалось? А ваза просто так разбилась – старая была, вот и треснула. Ей бы подремать немного, а потом бы она ему все-все рассказала.

– Аля! – Гришаев рывком перевернул ее на спину, встряхнул за плечи, не больно, но обидно. Сам всю ночь спать не давал, а теперь пытает... – Аля, давай поговорим.

– Давай, – она села, до подбородка натянула простыню, спихнула с коленки наглую гришаевскую лапу. – Что ты хочешь услышать?

– Все по порядку. – Гришаев смотрел серьезно. Даже растрепанные волосы, даже отсутствие одежды не мешали ему выглядеть серьезным и сосредоточенным. А руку он так и не убрал, словно невзначай, примостил обратно на Алину коленку.

– Странное все, – она дернула плечом.

– Вижу, что странное. А ты расскажи, что именно тебе кажется странным.

Рассказать? А почему бы и нет?! Она же давно хотела кому-нибудь рассказать, поделиться наболевшим. Вот хоть бы даже и с ним.

– Знаешь, – она осторожно, словно опасаясь, что Гришаеву может не понравится, смахнула с его лба влажную прядь, пригладила взъерошенные волосы и только потом продолжила: – Я, наверное, и есть его невеста.

– Чья?

– Василиска. Мне напрямую никто об этом не говорил, но по всему выходит, что это именно я.

Гришаев тяжело вздохнул. Аля надеялась, что он начнет ругаться, убеждать ее, что никаких василисков не существует, а он вот не стал.

– Все, девочка, я тебя слушаю и не перебиваю.

И она рассказала. Все, от начала до конца. И про то, как дед ее нашел, и про перстень, дедов подарок, и про ночное нападение у Настасьиной топи, и про предупреждения бабы Агафьи, и про старинный крест, и про аквалангиста. Даже про визит Настасьи-утопленницы, змеиное воинство и треснувшую вазу рассказала. А чего уж теперь, когда все сказанное кажется сказкой, одной из легенд, которые Гришаеву положено собирать по долгу службы!

– Я понимаю, что тот аквалангист – это скорее всего и есть преступник, – она не удержалась, потерлась щекой о гришаевский подбородок. У него красивый подбородок, с ямочкой. – И скорее всего это он тут всех пугает, чтобы к озеру не совались. Но с озером тоже что-то неправильное творится. Я своими собственными глазами видела, как по нему ни с того ни с сего волна шла. Знаешь, такая, как будто там, на дне, что-то очень большое шевелится. И звук, про который Эллочка рассказывала, я тоже слышала. А еще этот колокольный звон... – она осеклась, заглянула в синие гришаевские глаза, спросила: – Колокольный звон – это правда твоих рук дело?

– Нет, – он отрицательно мотнул головой. – Веришь, сам удивился, когда услышал. Думал, легенда, а оно вон как вышло.

– Так, может быть, кто-то из гостей?

– Все гости были на месте.

– А пульт дистанционного управления?

– Глупости. Ты сама посуди, какой силы должен быть звук, чтобы заглушить даже громовые раскаты. Да чтобы такого эффекта добиться, нужны профессиональные усилители.

– Значит, и в самом деле церковь?

– Не знаю, – он раздраженно поскреб щетину. – Кое-что из того, что ты рассказала, только с виду кажется загадочным, а на самом деле имеет под собой вполне материальную базу, но не все, далеко не все.

– А что имеет базу? Расскажи.

– Расскажу, только чуть попозже. – Гришаев встал с кровати, настежь распахнул балконную дверь, а потом сказал: – Мне сегодня придется в город смотаться, хочу проверить кое-что. Но к вечеру вернусь, не волнуйся. – Он остановился напротив Али, чмокнул ее в кончик носа. – А ты, пожалуйста, из комнаты никуда не высовывайся и к озеру не подходи. Договорились?

– Дима, – называть его по имени было как-то неловко. Или непривычно, Аля еще не разобралась. – А ведь ты не этнограф.

– Не этнограф, – он не стал отпираться.

– А кто ты?

– Я? – он помолчал, разглядывая узор на покрывале. – В общем, наверное, я не слишком хороший человек.

Это он зря. Теперь она точно знала, что он хороший. Не может такой мужичина быть не слишком хорошим человеком.

– Не веришь? – он невесело усмехнулся.

– Не верю.

– Ладно, твое право. Считай, что я авантюрист.

– Авантюрист – красивое слово.

– Слово-то, может, и красивое, только смысл у него не слишком красивый.

– Больше ничего не расскажешь? – она уже знала, каким будет ответ, но попытаться ведь стоило.

– Как-нибудь в другой раз. Хорошо?

Сердце вдруг дернулось, сжалось до размера булавочной головки, потому что Аля как-то ясно и отчетливо поняла, что другого раза не будет. Она и так подобралась к Гришаеву слишком близко, а он не из тех людей, которые любят лишние вопросы. Он уже жалеет о случившемся. По глазам видно, что жалеет. Зря, она же все понимает: и про случайный душевный порыв, и про случайный секс. Такое с каждым может случиться, даже с авантюристом Гришаевым. Может, сказать ему, что она все понимает? Чтобы не нервничал, не терзался угрызениями совести? Не стоит, он уже думает о чем-то совершенно другом, натягивает одежду – интересно, одежда тоже ненастоящая, как и профессия? – а на лбу вертикальная морщинка, значит, мысли невеселые. Не нужно его отвлекать. К чему лишние разговоры, когда и так все ясно. Главное, что он обещал за ней присмотреть. И присматривать-то недолго осталось, всего одну ночь, а потом все закончится. Если баба Агафья не ошибается. Пусть бы она не ошибалась...

– Эй, ты чего? – Аля и не заметила, что Гришаев больше не кружит по комнате, а стоит напротив и всматривается в ее лицо. – Боишься?

Ничего она не боится. Днем не страшно, а к ночи он вернется.

– Не бойся, – Гришаев ее поцеловал. Опять в нос, а хотелось, чтобы в губы... – Ну, я пошел?

– Иди. Нет, подожди! – Все-таки на один вопрос можно получить ответ и сейчас. – В тот раз, помнишь, когда я за тобой... подсматривала, как ты тогда на балконе оказался?

Гришаев усмехнулся.

– Это просто, я же видел, что ты любопытствуешь. Решил припугнуть, а на балкон зашел через одну из пустующих комнат, она на замок не закрывается.

Вот, значит, как все просто...

– А запах? – Аля нахмурилась. – Ты тогда мне про запах говорил...

– Не было никакого запаха. – Гришаевская улыбка сделалась хитрой. – Это такой специальный психологический маневр, чтобы сбить противника с толку. А вообще, от тебя всегда очень вкусно пахнет, честное пионерское. Ну, теперь я могу идти?

– Иди, – отпускать его не хотелось, но ведь уйдет в любом случае, потому что авантюрист, а авантюристам спрашивать разрешения у женщин не пристало...

День без Гришаева тянулся медленно-медленно. Даже спать расхотелось. Аля промучилась полчаса в постели, а потом решила, что с нее довольно. И душ она все-таки приняла, только не у себя, а в комнате Гришаева. Правда, пришлось долго настраиваться, уговаривать себя, что ничего с ней не случится. Ну не утонет же она в душе, честное слово!

Не утонула. Да и с чего бы ей, полжизни в воде проведшей, этой самой воды бояться? Пусть ее кто-нибудь другой боится! Воодушевленная этой маленькой победой, Аля решилась на большее – на уборку в своей комнате.

Осколки вазы были рассыпаны по всему полу, а вода за ночь высохла, точно и не было ее. Одолженным у Марьи Карповны веником Аля смела все осколки на совок, выбросила в мусор теперь уже окончательно мертвую сирень, застелила постель, постояла в задумчивости на балконе, а потом решилась-таки спуститься.

На первом этаже было тихо и безлюдно, пахло пылью и чуть-чуть полиролью, а сквозь неплотно задернутые шторы в комнаты пробивался яркий солнечный свет. На кухне суетилась Марья Карповна. Алиному появлению она обрадовалась и тут же принялась жаловаться на постояльцев:

– Совсем пообнаглели! Мальчишки эти, которые экологи, всю ночь по танцулькам шастают, потом дрыхнут до обеда, уже который день не могу в их комнате прибраться. Не пускают, понимаешь! Говорят, что сами будут убираться, потому что им меня, видите ли, жалко. А что меня жалеть, если у меня работа такая – убираться? Я вот как представлю, как они мне там наубираются сами-то, так мне сразу с сердцем плохо делается. Вот скажи, Алевтина, почему они меня в комнату не пускают? Может, они там что из мебели поломали?

Аля не знала, почему Николай и Толик не пускают Марью Карповну убираться, но эта их внезапная блажь ей тоже казалась странной. Раз не пускают в комнату, значит, боятся, что домработница может увидеть что-то лишнее. А что она у них может увидеть?

– И никакие они не экологи, я тебе говорю! Они ж ровным счетом ничего не смыслят в этой, как ее... биологии. И вообще, зачем экологам с собой сумки такие здоровенные таскать? Я однажды спросила этого, который здоровый, зачем сумки-то, а он посмотрел на меня так сверху вниз и говорит: «А в сумке, мать, образцы». Вот ты мне скажи, какие такие образцы? – Марья Карповна осуждающе посмотрела на Алю, точно это была ее сумка.

Образцы?.. Насчет образцов Аля ничего сказать не могла, но вот аквалангистское снаряжение в большую сумку спрятать можно запросто. И Николай роста подходящего, и в биологии они с Толиком ничего не смыслят, и по ночам из дому уходят. Всем говорят, что в деревню, к барышням, а кто проверял, куда на самом деле? И комнату ее они могли запросто обыскать. Даже при закрытой входной двери, потому что балконная-то дверь почти всегда открыта, значит, можно, как Гришаев, выйти на балкон из пустующей комнаты, а уже с балкона – к ней...

– И эта... Елена Александровна вчера точно с цепи сорвалась. Чаю ей захотелось непременно с рутой. Представляешь?

– Так пусть бы выпила, – пустые разговоры о какой-то там травке отвлекали от куда более серьезных мыслей о Толике и Николае.

– Ну ты, Алевтина, даешь! – Марья Карповна уперла кулаки в крутые бока, сказала с нескрываемым превосходством: – Сразу видать, что девка городская. Кто ж чай с рутой пьет?! Рута – это ж пряность, она горькая! Я ее, конечно, на огороде у себя выращиваю, но не для чаю, а для супчиков там разных, для соусов. Вот я так прямо ей и сказала, а она знаешь что? А она говорит: «Все равно давайте!» А Егор Ильич вообще к ужину не спустился, – продолжала жаловаться домработница. – Ведь знал же, что я специально для него отбивнушечек нажарила, очень он мои отбивнушечки уважает, а вот не спустился! Я даже сама к нему на второй этаж поднималась, чтобы к ужину позвать, а он дверь не открыл. Хотя точно знаю, что на месте был, слышала, как возится, – Марья Карповна горестно вздохнула, сказала: – Вот готовишь им готовишь, а они нос воротят и даже двери не открывают...

– Марья Карповна, а что с электричеством вчера было, вы не знаете? – спросила Аля.

– С электричеством? – домработница нахмурилась. – Так электричества не только в поместье не было, в деревне тоже. Это ж Митька Комарин, идиотина такая, напился и на комбайне прямо в электрический столб врезался. Это еще слава богу, – она размашисто перекрестилась, – что не убился, окаянный. Или нехай бы убился, – сказала, подумав, – я из-за этого гада последнюю серию «Роковой любви» посмотреть не смогла. Думала, приду сегодня на работу, буду завтрак готовить и повторение посмотрю, – она кивнула на стоящий на холодильнике телевизор, – так и тут же не дали! Приперлись эти... Ивановы и давай ныть. Краля эта крашеная все решала, что ей скушать, чтобы не поправиться. Она ж мое не кушает, она ж у нас на диетах сидит, кикимора сушеная! А муженек ее – Эллочка, скушай то, скушай это. Так всю серию из-за них и пропустила. И ведь что обидно-то, она ж так ничего есть и не стала, задрала кофтенку, посмотрела на свой живот уродский и ушла не жрамши.

– Почему уродский? – спросила Аля рассеянно.

– Да потому, что через весь живот у нее шрамище огромный, да еще такой некрасивый, развороченный. Вроде бы дамочка не из бедных, могла бы себе какую операцию косметическую сделать, чтобы это безобразие убрать, да, наверное, денег пожалела, лахудра!

Вообще-то Эллочка не походила на женщину, привыкшую на себе экономить, и представить ее с уродливым шрамом никак не получалось, но мало ли? Всякие чудеса случаются.

– Ой, да что ж я тебе рассказываю?! – Марья Карповна суетливо поправила черный платок, запричитала: – У тебя горе-то такое, а я с глупостями своими. Ты ж, Алевтина, сущей сиротинушкой осталась: без матери, без деда, а теперь вот еще и без мужа. – Она покачала головой и тут же добавила с легким укором: – А что ж ты не в трауре? Ладно, деда плохо знала, полюбить не успела, а тут же не чужой человек, муж родной! Алевтина, некрасиво это. Что люди подумают?

Аля сцепила пальцы в замок, выпрямила спину. Все равно ей, что люди подумают. Не станет она носить траур по Тимуру. Ни за что!

– Марья Карповна, мы с ним очень плохо жили, разводиться собирались, – сказала она, не глядя на домработницу.

– Ох ты, боже ж мой! – всплеснула та руками. – Разводиться! А с виду такой мужчина интересный, я его в окошко видела. Солидный такой, представительный. Ну да что уж теперь, когда все равно уже ничего не переделаешь. А траур ты, Алевтина, все равно надень, потому как положено. Хочешь, я тебе из дому черную косынку принесу? Она красивая, газовая. Нельзя же совсем без косынки-то. Или, если косынку не хочешь, городская все же, так давай я тебе в магазине ленту черную куплю. В косу вплетешь – вроде как не сильно заметно, а приличия соблюдены.

Спорить с Марьей Карповной не хотелось, и Аля молча кивнула. К счастью, домработница больше ни о чем не спрашивала, занялась готовкой, давая Але возможность подумать об услышанном. Наверное, Гришаеву будет интересно узнать про Николая с Толиком. То, что у Эллочки шрам на животе, – информация не особо важная, скорее уж из разряда сплетен. И то, что Елена Александровна вчера чудила, тоже не имеет большого значения. Чудила из-за вредности характера. Егор заперся у себя и не хотел никого видеть... Может, обиделся? Конечно, она не думает о себе как о центре вселенной, но ведь Егор оказывал ей знаки внимания, может быть, рассчитывал на взаимность, а тут сначала Эллочка со своей обличительной речью, потом Тимур... Вот он и обиделся, или, правильнее сказать, оскорбился. Скорее бы уже Гришаев вернулся, муторно без него, неуютно.

День клонился к закату, но солнце еще светило ярко и уверенно, когда в Алину дверь деликатно постучались.

– Кто там? – она на цыпочках подошла к двери, прислушалась.

– Хозяйка! Хозяйка, это я. Можно я войду?

Товарищ Федор! Значит, сбежал-таки от бабы Агафьи, пришел в поместье. Может, даже затем, чтобы ее, Алю, защитить. Ну, защитник из товарища Федора не особо хороший, так с ним хоть поговорить можно, а то извелась уже за день, честное слово.

– Привет, заходи! – Аля настежь распахнула дверь.

Выглядел товарищ Федор не очень хорошо, мял в руках фуражку, переминался с ноги на ногу, смотрел в пол. Но синяк, кажется, уже начал проходить.

– Ты как? – она хотела дотронуться до Федоровой щеки, но тот дернулся, уклоняясь от нечаянной ласки, и глаз так и не поднял.

– Мне бы это... мне бы поговорить... – и голос у него сдавленный, словно виноватый.

– Ну так давай поговорим, – Аля сделала приглашающий жест.

– Не здесь, – он отступил на шаг, точно испугался приглашения. – Давайте в зимний сад спустимся. Мне там думается лучше и вообще... не подслушает никто.

В сад так в сад, можно и в саду поговорить, хотя непонятно, что за тайны такие.

В зимнем саду было как-то по-особенному тихо, даже работающая система полива не нарушала этой тишины. Товарищ Федор, прихрамывая, шагал по узкой дорожке к дальнему концу сада, Аля шла следом, старательно обходя растекающиеся по дорожке лужи. Кажется, с поливом кто-то переборщил, кругом сыро и воздух вязкий, густой, как в парнике. А товарищ Федор совсем под ноги не смотрит, шлепает прямо по лужам, еще сапоги замочит. Надо бы ему сказать, пусть бы поаккуратнее...

– Товарищ Федор, подожди!

Он замер, резко обернулся. Похожая на опахало пальмовая ветвь ударила его по лицу, с острых листьев на гимнастерку просыпались капли воды, а он, кажется, ничего не заметил, он смотрел прямо на Алю, и глаза его больше не были васильковыми... Глаза переливались всеми оттенками золотого и, кажется, даже светились в полумраке зимнего сада...

– Хозяйка, – товарищ Федор сделал шаг ей навстречу, и Аля зажала рот рукой, чтобы не закричать.

В самом центре золотой радужки черными щелями выделялись зрачки... вертикальные... как у змеи...

* * *

Сначала им не везло. Категорически. То есть они думали, что ситуация под контролем, а потом явилась эта... наследница, и весь их стройный план рассыпался, словно карточный домик.

Старик смотрел на нее как-то по-особенному, так смотрят только на очень близкого, самого дорогого. Он ей даже перстень, тот, с которым никогда не расставался, подарил. Черт, красивый перстень, дорогущий. Тут и оценщик не нужен, чтобы понять – вещица старинная, раритетная, бешеных бабок стоящая. А он ее какой-то случайной девчонке! Даже не удосужился проверить, на самом ли деле она его внучка.

Вот тогда-то их карточный домик и зашатался, а планы пришлось спешным порядком менять. Сначала он хотел по-хорошему, припугнуть девчонку, чтобы свалила из поместья к чертовой матери, не мешала. Идея с утопленницей была неплохой. Длинный парик, побольше грима, запасной ключик от девчонкиной комнаты, резиновые перчатки, чтобы следов не осталось, ну и разговоры соответствующие, антуражные, чтобы девчонка, как только призрака увидела, сразу поверила, что это Настасья-утопленница по ее душеньку пришла. Девчонка-то поверила – они же не зря старались, разыграли все, как по нотам, – да вот только никуда не уехала. Жадная оказалась, или смелая, или дура...

А старик спешным порядком засобирался в город. Им это совсем не на руку, потому что непонятно, что он в городе станет делать. Еще возьмет и, чего доброго, к нотариусу завернет.

Он до последнего надеялся, что можно будет малой кровью, то есть совсем без крови. Он же не убийца какой, честное слово! Да только не получалось никак. Не хватало его одного сразу за двоими присматривать: за девчонкой и за стариком. А старик упертый, если решил в город ехать, то уж точно поедет, не посмотрит на то, что народ от его вида шарахается. Сам-то уже больше на древнего ящера похож, чем на человека. Чешуя со шкуры так и сыплется. Мерзость самая настоящая! Это ж надо болячку такую диковинную подцепить – ихтиоз!

Он специально в Интернете смотрел, что за болячка. По всему выходило, что старик и тут отличился, потому что ни на одной медицинской картинке он такого не видел, чтобы от человеческой кожи совсем ничего не осталось, чтобы все вот такое – чешуйчато-змеиное. Тут поневоле во все эти предания поверишь про Василиска и какой-то там договор. Знать бы еще, что за договор. Очень уж любопытно. Наверное, стоит к старику в ноутбук заглянуть, там пошарить? Кстати, хорошая идея, давно надо было дедовы документики перетрясти. Мало ли, вдруг там что-то интересное найдется?!

В ноутбуке он пошарил, да очень неудачно. Старику вдруг вздумалось в разгар веселья заглянуть к себе в кабинет. Скандал был страшный, ни уговоры, ни объяснения не помогали, разорался так, что еще чудо, что остальные ничего не услышали.

В общем, не хотел он никого убивать, но пришлось. Хорошо, что яд с собой привез, просто так, на всякий случай. Вот и представился случай. А еще очень удачно вышло, что за день до того алкаш деревенский на озере загнулся, и все местные тут же решили, что это из-за проснувшегося Василиска. Посмотрел змей озерный на человека, вот человек и помер в муках адовых.

Старик тоже в муках помирал. Ну так кто ж виноват! Сам напросился. И тяжелый, зараза, оказался. Пока его до берега дотащил, семь потов сошло. А на берегу – прокол! Юродивому, оказывается, не спится. То ли видел, то ли не видел, но с юродивым нужно будет что-то делать. Убивать, может, и не придется – кто ж ему, ненормальному, поверит? – но припугнуть стоит обязательно, чтобы держал язык за зубами.

Убийство ему с рук сошло, со стариком все получилось так, как он и предполагал, все списали на Василиска. То есть местные списали, а менты, ясное дело, сразу выводы делать не могут, но по глазам следака видно, что на хрен ему не нужен еще один висяк. Закроют дело, как пить дать, спишут на смерть от естественных причин. Старик-то ведь уже древний был, больной насквозь этим своим ихтиозом.

Кто ж знал, что старик, гад такой, их всех обдурил?! Завещание отписал на юродивого! И когда только успел, ведь даже в город не ездил, старый хрыч! Все обломались: и Елена Александровна, и наследница, и он... Все, можно собирать вещички и валить отсюда подальше, пока менты не решили поглубже копнуть. Ну разве что стоит на прощание стариков ноутбук повнимательнее изучить, не зря же он над ним так трясся, вдруг что-то интересное спрятал...

Спрятал! Да еще так спрятал, что сначала попробуй найди, а потом еще попробуй прочитай. Папочку с файлами закодировал, шельма старая, да так закодировал, что полдня пришлось разбираться. Ну да ничего, он разобрался, не дурак ведь. А оказалось, что в папочке все большей частью сканы газетных вырезок да архивных документов. И документы в основном касаются времен Второй мировой войны и того немецкого взвода, который в здешних местах обосновался. Взвод-то, оказывается, не простой, а конвойный. Конвоировала немчура обоз с золотыми слитками, которые везли из какого-то разграбленного прибалтийского банка. В записях даже название банка имелось, да только плевать ему на название, гораздо важнее другое – золота было не мерено, и все оно потонуло в Мертвом озере вместе с конвоем.

Вот так-то! Не было никакого пикника на бережочке, немчуре с таким грузом уж точно не до пикников было. Переправляли золото в лодках через озеро, и во время переправы что-то случилось. Что именно – непонятно, в документах написано – пропали без вести. И немцы, и лодки, и золото... После войны золото, ясное дело, искали, да вот только не нашли ничего. А старик, хитрый ящер, похоже, знал, где золотишко спрятано. По всему выходит, что знал, потому что всю жизнь свою никчемную жил кучеряво, открыто не шиковал, но не на пенсию же он такую домину содержал! И наследство, к слову, после него осталось немаленькое. Но наследство по сравнению с той суммой, в которую оценивалось потерянное золото, – это так, слезы. Где-то в доме наверняка должны быть какие-то карты или планы, а может, и сам тайник. Старик уже не в том возрасте был, чтобы клад далеко от поместья прятать. Значит, надо повременить с отъездом, а пошарить по дому, поприсматриваться, стены простучать, паркетины проверить. Работы, конечно, предстоит много, но ведь он не один. Вдвоем проще будет. И юродивого надо не забыть припугнуть, врезать пару раз по морде любопытной, а еще по почкам, чтобы молчал.

А на озере и в самом деле странные вещи творятся. Вот еще этот татарин заезжий потонул. Кстати, тип с виду скользкий, даже опасный, такой добровольно с жизнью ни за что не расстанется, зубами будет цепляться до последнего. А он раз – и в озеро сиганул, а в озере, как специально, уже и сеть приготовлена, чтобы его покрепче спеленать. Спрашивается, откуда сеть? Когда юродивого из воды доставали, вроде никакой сети не было. И звук этот странный: гул не гул, не то дрожание, не то подвывание. Ясно одно – источник на дне озера. И вот назревает резонный вопрос: что или кто этот звук издает. В озерного змея верится с трудом, не на тех сказках он, видать, воспитывался, не проникся уважением к местному фольклору. А остальные, похоже, прониклись. Видно, что боятся, во что-то такое необычное верят, но не уезжают – вот ведь что интересно! Ну понятно, следователь не велел поместье покидать. Так ведь, если по-настоящему страшно, на запреты можно и наплевать, сослаться на то, что в Полозовых воротах нынче небезопасно, люди мрут, как мухи, и свалить от греха подальше. А они сидят, значит, у каждого из них какой-то свой интерес имеется. Только одна внучка за шкуру свою испугалась по-настоящему, раз вещички упаковала. Упаковать-то упаковала, да что-то недалеко уехала, хотя по лицу видно было, что уехать ей ой как хочется. Лицо у нее красивое, и вся она такая, точеная, с ножками длинными, ровненькими, как у балеринки. В общем, красивая девчонка и, кажется, ровным счетом ничего не понимает в том, что тут творится. Потому что дура. Все бабы дуры. Ну или почти все...

Ему повезло! Вот что называется, свезло так свезло! На пустом месте обломилось такое счастье, что в руках не унести. Нет, клад он не нашел, зато нашел другое, может, даже поважнее клада.

Идея порыться в девчонкиных вещах была стихийной, здравым смыслом необъяснимой, но он привык доверять инстинкту. Не подводил его инстинкт ни разу. И на сей раз не подвел. Крест был старинный, золотой, с камнями драгоценными. Откуда, спрашивается, у девчонки такая вот необычная вещица? Где взяла? Ладно, где взяла, он потом как-нибудь выяснит, а крест себе заберет, так сказать, на память...

Но и крест – это еще не главная находка. В жестяной коробочке из-под печенья два дневника: один старый-престарый, пожелтевший, еще, кажется, гусиным пером писанный, с ятями и прочей древней хренотенью, а второй поновее, гораздо новее, в дорогом кожаном переплете, с белыми твердыми листочками и аккуратным каллиграфическим почерком. Неужто старика?

Он начал со старого дневника, потому что начинать всегда нужно с начала, а не с конца. Начал и не пожалел...

* * *

...Яшка, паскуда, нажрался квашеной капусты и заболел животом. Яшку нужно будет обязательно выпороть, чтобы следующий раз неповадно было капусту из хозяйского подвала таскать и хозяину препоны чинить своим пузом ненасытным. Теперь придется самому вожжи в руки брать, потому как никому, кроме Яшки-супостата, он в таком важном деле довериться не может.

Эх, это теперь он уважаемый человек, государев приспешник и хозяин всех здешних земель, граф Петр Игнатович Бежицкий, а когда-то, еще до того как батя на охоту за утками пошел да на болоте потонул, был он всего-навсего Петькой-огольцом и мог позволить себе любую блажь. Когда темной ночью, да на лихом скакуне, да с молодецким посвистом по хлипкой гати, не разбирая дороги. Когда любая крестьянская девка твоя по праву, и никто тебе слова поперек не скажет, потому как норовом лют и на расправу скор. Вот были времена-то...

А сейчас что от прежней удали осталось? А почитай ничего и не осталось! Скучно стало жить, потому как граф, уважаемый человек и государев приспешник. Вот и приходится тепереча все делать с оглядкой, доверять только самым проверенным, таким, как Яшка. Да и Яшке доверять уже боязно, слишком много знает, слишком крепко его, господина своего, за кадык держит. Специально-то, может, и не проболтается, а вот ежели на дыбе окажется, так не сдюжит. Точно, не сдюжит. Надо будет от Якова избавляться, да побыстрее. Вот решится полюбовно вопрос с Венькой Кутасовым, бесом болотным, и нужно Яшку-то вслед за Настасьей отправлять...

От мыслей о Настасье привычно заломило виски. Вот ведь негодница что удумала! Поперек отцовой воли пошла, не побоялась! А оно ведь уже все решено было, все просчитано до последней копеечки. У графа Егоршина сын хоть ни умом, ни рожей не вышел, зато единственный наследник, любимая кровиночка. Согласилась бы за него замуж пойти, жила бы сейчас королевной! Да и он бы выгоду знатную поимел от такого-то родства. Егоршины – род старинный, богатый, к царю-батюшке уж точно ближе, чем они, Бежицкие. Если бы эта вертихвостка тогда не взбрыкнула, не пришлось бы ему сейчас перед лихим человеком Венькой Кутасовым шапку ломать, точно он не граф, а лапотник какой.

Настасья с малолетства была норовистой. Уж сколько он ее лупил, сколько розг на ее спине пообломал, а не получилось из девки ничего путного вырастить. Как услышала про егоршинского сына, так прямо ему, отцу родному, в лоб и заявила, что не желает замуж за всяких юродивых выходить! Уж лучше в монастырь!

Да только не тот он, граф Бежицкий, человек, чтобы у бабы дозволения спрашивать. Скрутил Яшка по его приказу Настену, забросил в возок. Может, оно и не шибко красиво получается, что невеста с отцовой волей несогласная, да только Егоршиным без разницы, согласная или не согласная, и поп уже все для венчания подготовил. Осталось только Настену до церкви довезти...

Это все Яшка сплоховал, пожалел, подлец, хозяйскую дочку, руки скрутил, а ноги не стал. Вот она посреди дороги из возка-то и сиганула... прямо в топь. Барахтается в жиже болотной, воды ледяной нахлебалась, а все одно кричит: «Не пойду замуж за дурочка Егоршина, лучше тут, в болоте, сгину!»

Что на него тогда нашло?! Может, черт попутал, а может, устал от дочкиных выкрутасов, только когда Яшка березку топориком рубанул, да Настасье сунул, он березку ту из Яшкиных лап выбил. Хочет помирать – пусть помирает! Не ведает, дуреха, что за смерть себе выбрала. Или, может, думает, что он с ней цацкаться станет, пожалеет, из болота вытащит, облобызает да обратно в поместье отвезет? Зря думает, потому как могла бы уже за семнадцать своих годков понять, что за человек такой – ее батюшка.

Поняла, как водица болотная в глотку полилась, проситься стала: «Папенька, прости, родненький, я тепереча послушною буду!» Да только поздно! Он от своего слова не отступится! Так и стоял, на самом краю гати, смотрел, как дочка тонет, и Яшку спасать не пущал.

Она уже с головой под воду ушла, думал – потопла. Ан, нет! Упрямая девка! Вырвалась из трясины, да только не затем, чтобы прощения попросить, да покаяться, а затем, чтобы отцу родному пригрозить! Отдаю, говорит, тело и душу свою озерному змею, с ним, говорит, обвенчаюсь, как потопну. Да только и тебе, говорит, папенька, счастия не будет, попомнишь ты еще мои страдания... Сказала и все – потопла, только пузыри по воде. А Яшка, дурак, причитает, крестится, смотрит на него, словно на прокаженного. Пришлось Яшку для острастки кнутом огреть да упредить, чтобы о случившемся ни единой живой душе не сказывал.

Потопла Настена от резвости характера, захотела по гати ноженьками пробежаться, оступилась и в болото свалилась. Уж как они старались ее из трясины вытащить, да не вышло, прибрал Господь Настеньку-то, забрал на небеса к ангелам.

Яшка наказ выполнил, все, как велено, рассказал, да только Егоршины не поверили, что Настасья сама потопла. Испортились после того случая отношения с Егоршиными, и надежды на удачное родство прахом пошли. Младшую-то дочку, Малашку, егоршинский ублюдок в жены брать не захотел. Говорит, девка рожей уж больно немила, длинноноса да прыщава. Знамо дело, длинноноса! Потому как не в мать свою покойницу пошла, а в любимого папеньку, а прыщава, потому как молодая еще, только пятнадцать годков исполнилось. Да и бес с ними, с Егоршиными! На них одних свет клином не сошелся! Малашку он вон за Алексея Звонова сына пристроит. Тот хоть и не так родовит, как Егоршины, но золотишко у него тоже имеется...

А Настасьино проклятье не сбылось. Кишка тонка у нее с отцом бодаться! И чего добилась, дура?! Он вот живой и невредимый, а она на дне болотном гниет. Или сгнила уже, полгода-то уже, почитай, прошло. Одно только тревожно: церковь, та, в которой он дочку свою непутевую с Егоршиным обвенчать собирался, в ту же ночь на дно озера ушла вместе с попом. Вот людишки тогда насудачились! Чего только не говорили! Да ведь совпадение все, чистейшее совпадение...

Ох, что-то не о том он думает! Надо думать, как с Венькой разговор держать, чтобы не шибко стелиться перед этой бандитской рожей и свою собственную выгоду поиметь. А Яшку точно надо того... в топь. Для надежности.

Думы были тяжкие, невеселые, оттого, наверное, он не сразу путника заприметил. Да и не ожидал он, по правде сказать, в этих глухих разбойничьих местах путника встретить. Сюда ж даже местные соваться бояться. Кто поглупее, про озерного змея талдычит, ну, про того, за которого Настька замуж собиралась. А кто поумнее, тот знает, что Мертвое озеро – это Веньки Кутасова вольница, и озорует он тут ох как люто. А этот ничегошеньки, видать, не боится. Стоит себе на самом краю гати, не поймешь, то ли возок пропускает, то ли остановить хочет. А кнут от греха подальше лучше из рук не выпускать. От всяких лихих людей в дороге нету лучшего средства, чем кнут. Таким, умеючи, и хребет перешибить можно, а уж он-то умеет...

Путник был сивым стариком, одетым не по погоде, уже осенней, студеной, в дырявые лапти да какую-то рванину. И с дороги соступать не собирался. Да и куда ему соступать-то, когда кругом болото? А кобылка вдруг заволновалась, заметалась. Пришлось вожжи натянуть, да кнутом огреть, чтобы успокоить. Только и тогда не сильно-то успокоилась, косилась на старика испуганно, всхрапывала, подрагивала. Тоже дура, потому как баба, а бабы – они завсегда дуры.

Если бы кобылка не взбрыкнула, он бы, наверное, старика объехал, а может, и кнутом оходил бы. Просто так, от скуки. А так, пока с кобылкой разбирался, старик уже рядом с ним, на козлах, оказался. И когда только успел, пень старый?!

– Доброго здоровьечка! – А голос у него какой-то небывалый, как будто с трещинками. И лохматая кроличья шапка так низко надвинута, что глаз не видать. – А я к вам с подарочком, Петр Игнатович. Извольте взглянуть на подарочек-то.

От кого подарочек?! Да и что за гонец такой чудной?! Посмотреть, что ли, подивиться на подарок? Кнутом-то завсегда успеется.

На заскорузлой ладони лежал перстень. Золотая змея вокруг кровью налитого камня. Камень большой, кажись, самый настоящий рубин. Красивая побрякушка, ничего не скажешь.

– Это кто ж мне такой подарочек-то удружил? – Перстень сел, как влитой, чем-то острым до крови оцарапал кожу. Ничего, кровь мы вот в трясину стряхнем или о кафтан вытрем. Черт с ним, с кафтаном.

– От зятя подарочек, – старик низко кланялся, мел сивой бородой дно возка. – От любимого зятя.

Ишь, ты! А Звонов-то каков! Еще на Малашке не женился, а уже зятем себя называет, подарки дарит. Ну оно, может, и хорошо, что вот так уважительно к будущему-то тестю... Да, видать, не прогадал он, когда Малашке жениха выбирал. Водится у Звоновых золотишко, водится! Не стал бы он такие подарки делать, если бы не было с чего.

– Ну так ты это... дед, зятьку моему кланяйся, скажи, что угодил с подарком-то.

– Поклонюсь, всенепременно поклонюсь. Да только это еще не все. Велел он спросить, может, помощь какая нужна. Потому как по договору он тепереча тебе помогать обязан во всяких твоих финансовых начинаниях.

По какому такому договору?! А, неважно, главное, что Звонов помогать грозится. Вот ведь зятек, вот удружил! Еще бы золотишком своим поделился да с Венькой Кутасовым совладать помог, чтобы дельце выгорело.

– Передам я ему, Петр Игнатович, ваше пожелание, – старик продолжал кланяться, и бороденка его козлиная мелко вздрагивала. Схватить бы его за бороду, да в топь...

– Это еще какое такое пожелание ты ему передашь, хрен старый?! – Вот ведь не удержался, уцепился за бороденку, дернул вверх, так, что шапка на землю свалилась. – Я ж еще ничего не желал.

– Пожелал, барин! – старик улыбнулся гнилым ртом, из которого дохнуло смрадом, точно из разрытой могилы. – Я все твоему зятю передам, все до последнего слова. Да только и ты, уж будь добр, свою часть уговора исполни. – А глаза у старика желтые, ну аккурат змеиные и, кажется, даже светятся в темноте.

– Какой уговор? О чем ты, старый? – говорить тяжело, язык точно к нёбу присох, и рука, та, которой он старика за бороду ухватил, онемела.

– Так обыкновенный уговор, смертью мученической скрепленный. Доченька твоя, Настасьюшка, уж больно моему хозяину приглянулась. Он бы ее себе в жены насовсем взял, да только не может. Триста лет всего отмеряно их счастию, а потом Настасью надобно отпустить. Так ты уж позаботься, чтобы все по договору было. Хозяин тебе злата, сколько пожелаешь, а ты ему новую невесту присматривай.

– Ты о каком таком сейчас хозяине гутаришь? – бороду он отпустил, а вот за кнут никак ухватиться не может, рука онемела и совсем не слушается. А старик смотрит своими змеиными глазищами, улыбается.

– У меня только один хозяин имеется – Василиск, змеиный царь. Так не забудь про уговор-то. Твой род тепереча навроде стражников будет. Сначала ты, потом сын твой...

– Так нету ж у меня сына, – пробормотал и сам испугался, что перебивает.

– Нету, так будет. Какие твои, Петр Игнатыч, годы!

– А как определить, что время настало? – В животе что-то заворочалось, заквакало лягушкой. Страх это, вот что. Ну Настена, ну гадюка подколодная! И с того свету тятеньку любимого достала!

– Обижается она на вас сильно, хозяйка-то моя, – старик досадливо покачал головой. – Велела в договор одну поправочку внести.

– Какую такую поправочку?

– Сказала вот дословно, – старик поднял желтые глаза к полыхающему зарницами небу, – Я, сказала, свою часть уговора выполню, приму долю свою безропотно. Да только пущай и папенька узнает, каково оно.

– О чем ты, старый? – И откуда взяться зарницам в конце осени?

– Пометить она пожелала твой род. Так, чтобы сразу видно было, кому графья Бежицкие служат.

– Как пометить?

– А я того не ведаю, когда время придет, сам узнаешь. Давай, я тебе лучше про другое расскажу. Когда хозяйки моей срок истечет, Василиску новая невеста понадобится. Она в твоей семье родится – невеста-то. Будет собою пригожа, светлокожа, светловолоса, ну, как нынешняя моя хозяйка. А чтобы вы не ошиблись, хозяин ее клеймом пометит в виде змейки. Вот как родится в вашей семье девочка с родимым пятном вроде змейки, так считай все – вы свой уговор исполнили. Отдадите невесту Василиску, а он вас за то своей милостью пожалует.

– Какой милостью? – Про милость это интересно, многим лучше, чем про какие-то Настасьины угрозы. Жалко только, что не ему милость достанется, не проживет он столько лет-то.

– Ты, Петр Игнатыч, тепереча долго жить будешь. – Да что же этот аспид мысли его читает? – До ста лет точно доживешь, а может, и подольше протянешь. А милость... – желтые глаза сверкнули, точно кусок души выжгли. – Как выполните свою часть уговора, так хозяин любое ваше желание исполнит. Только вот что, слова надо будет сказать заветные, – старик наклонился, опять обдал могильным смрадом, зашептал на ухо заветные слова. – Не забудь, Петр Игнатыч. Как приедешь домой, все запиши и сыну своему передай, чтобы, когда время придет, никаких оплошек не вышло, – сказал да и спрыгнул с возка. С виду старик стариком, а спрыгнул лихо, как добрый молодец.

Он еще о многом спросить хотел, да только некого уже спрашивать – нет вокруг ни единой живой души, старик точно под землю провалился или в болото... Подумал бы, что приснилось все, да только вот он, перстень-то – Василискова печать, намертво на пальце сидит, захочешь, а не снимешь.

А с Венькой Кутасовым очень все удачно вышло. Сделался лихой человек Венька вдруг покладистым, хоть к ране прикладывай, и условия предложил даже лучшие, чем те, на которые он смел надеяться. Оно, конечно, грех с разбойниками и висельниками знаться, да только времена нынче такие настали, а Венька работенку предлагает легкую, необременительную. И делов-то, присматриваться на модных нынче балах, у какой бабенки цацки побогаче да покрасивше, у кого из господ мошна потолще, кареты с позолотой, да лошади заморские. Присматривать, а потом надежным человечком Веньку упреждать, когда и какой дорожкой господа по домам станут разъезжаться. Да, не время еще Яшку убивать, сгодится еще Яшка-то.

Как домой приехал, перво-наперво слова заветные в книжицу специальную записал и все остальное, что старик говорил, чтобы уж точно не забыть. Радовался, что с Венькой все так удачно вышло, а про метки там всякие да Настасьины выкрутасы и думать забыл. Баба, она и есть баба. Один толк с нее – зятька подбросила такого, что цены ему нет...

А метка уже на следующий день проявилась. Маленькое пятнышко, навроде как кожа чешуей покрылась. Зудело сильно, ну так это ж не беда, это и потерпеть можно. Через год, когда чешуей этой с ног до головы покрылся, он уже по-другому думал. Денег к тому времени у него было столько, что теперь впору Егоршиным перед ним стелиться, а радости никакой из-за коросты этой змеиной. Он и по аглицким докторам ездил, и по бабкам-ведуньям – ничего не помогало. Заработало Настасьино проклятье-то...

Но и другое, что сказано было, сбылось. Невесту он себе нашел красавицу-раскрасавицу из обедневшего шляхетского рода. Любил ее, голубушку. В жизни никого так не любил, как Милочку свою. Она ему и сыночка родила. Родила, а сама в Мертвое озеро кинулась, прямо у него на глазах. Он в озеро тогда нырнул, не раздумываючи, за Милочкой своей. А нету Милочки! Кругом вода черная, не видно ничего. Он глубже нырнул, ухватился за подол платья, дернул вверх, туда, где солнце и вода не такая черная. Глаза открыл, а это не Милочка вовсе... Настена, смотрит на него, улыбается, пальчиком грозит, а в голове голос звенит: «Не отдам я тебе твою Милочку. Мне тут одной скучно, мне подружки нужны... И Малашка пущай готовится...»

Так ведь и не отдала, даже похоронить не смог он голубушку свою. А Малашка на следующий год аккурат в Василисков день в Мертвом озере утопла. Тоже не нашли. С того времени людишки поговаривать стали, что в окрестных озерах русалки завелись, озоровать стали, на мужиков кидаться, да на дно утаскивать. Видел он одну из тех русалок – лицом ну точно Милочка его, только бледная, неживая. Он бы к ней и неживой пошел, если бы дождалась, если бы захотела его с собой забрать. Не дождалась, посмотрела грустно, слезу с лица утерла и нырнула обратно в озеро.

А озеро с тех пор Русалочьим звать стали...

* * *

...Вот такой любопытный он нашел дневничок. Правда, пришлось полночи попотеть, чтобы разобраться с каракулями этими старинными. Зато, когда разобрался, жить сразу стало интереснее и веселее. Дневник старика, кстати, всю эту на первый взгляд небывальщину подтвердил, и те заветные слова, которые вроде как от отца к сыну передавались, в дневнике были аккуратненько записаны и красным обведены, для надежности.

Конечно, на первый взгляд все это попахивало откровенным бредом, но если сопоставить факты, то выходило, что не такой уж это и бред. Старик никогда не бедствовал, да и все его предки жили неплохо, несколько войн пережили, революцию, раскулачивание, репрессии. Казалось бы, старинный графский род, его еще в лихие сталинские годы должны были под корень извести. Да вот не извели же! Мало того, поместье при них осталось и деньжата кое-какие. Выходит, было у Бежицких какое-то особое везение, и чутье на золото тоже было. А с чего бы ему быть – чутью этому? С того, что Василиск свое слово держал, способствовал финансовому благополучию рода. И Настасья свое слово держала. Вон старик каким крокодилом жил. Да и разве ж это жизнь, с такой болячкой? Сплошное мучение, а не жизнь.

Теперь следующее. На плече наследницы он собственными глазами видел родимое пятно в виде змейки. Совпадение? Слабо верится в такое совпадение! Зато становится понятно, чего старик к ней так благоволил, подлинность родства не устанавливал, печатку свою подарил. А печатка, выходит, не простая. Это что-то вроде клейма. Старик им девчонку пометил, да не просто так, а на озере, чтобы девчонкина кровь в воду упала, и Василиск, который к этому времени уже должен был из анабиоза выйти, сразу же свою зазнобу почувствовал. Вот по этой же причине старик ее в завещании и не указал. А на хрена указывать в завещании покойницу?! Девчонке жить оставалось совсем ничего. Если верить дневникам, старому и новому, то выходит, что Василиску на то, чтобы окончательно войти в силу, нужно шесть дней. Значит, до часа Х осталось ровно два дня. Да вот только жизнь внесла в этот расклад свои коррективы – старик помер, а Василиск рискует остаться без невесты еще лет на триста. А если попробовать деда заменить, выступить, так сказать, в сделке посредником? Оно, конечно, идея бредовая, попахивающая сумасшедшим домом, но чем черт не шутит! За спрос ведь не бьют. Вот он ночью и спросит...

Ночью на озере было как-то не слишком уютно. Да еще дельце это, которое, если выгорит, то может его озолотить или, наоборот, – угробить... Кто ж знает, что этому змею болотному в голову придет? Он же насчет невесты с Бежицкими договаривался, а тут явится какой-то посторонний хрен, станет условия диктовать. Но, с другой стороны, какая змею разница, кому желание исполнять, главное, чтобы девчонку ему принесли на блюдечке с голубой каемочкой. Девчонку немного жалко, с таким-то кавалером три века коротать, но тут уж ничего не поделаешь, больно уж ставки высоки, чтобы думать о сантиментах.

В мертвой тишине – ни тебе стрекота цикад, ни комариного писка – шелест пластикового пакета казался оглушительно громким. Значит, вот они, его магические атрибуты – сушеная веточка руты и самый обыкновенный кухонный нож. Увидел бы какой чернокнижник, умер бы со смеху, а ему вот что-то не до смеху. И мурашки по телу табунами носятся туда-сюда. Опять же рута сушеная. Может, свежая нужна, да только где ж ее взять? Ох, хоть бы не облажаться...

Рута упала в черную воду и вопреки законам физики камнем ушла на дно. Вот дела... Дальше нож... Резать руку было больно, да и жалко как-то, но уж коль назвался горшком – полезай в печь. А нож, собака, тупой, пришлось не резать, а пилить. Больно, аж искры из глаз...

Все, подготовительная фаза закончена. Теперь главное – стишок...

Руты горький сок, кровь чернее сажи.

Мертвая вода путь ко мне укажет.

Царственного Змея призываю в полночь.

Старый уговор я готов исполнить...

Прочел с чувством, с ритмом, с расстановкой. Три раза. Читал и чувствовал себя дурак дураком. Что это еще за «сим-сим, откройся»! Вызывалка какая-то детская, несерьезная. Вряд ли сработает.

Ладно, чего уж теперь! Еще неизвестно, нужно ли ему, чтобы сработала. Сейчас как вынырнет из озера образина, как посмотрит... Мурашки сгрудились где-то на загривке, а потом дружной толпой ринулись на макушку. Да так, что аж волосы зашевелились. Страшно, блин...

Он стоял на самом берегу, в любую секунду готовый дать деру, но ничего не происходило. Никаких тебе знаков, никакого таинственного бурления. Озеро как озеро – тихое, даже подозрительно тихое.

За спиной что-то хрустнуло, и он испуганно вскинулся, выматерился. Твою ж мать, принесла нелегкая!

Юродивый стоял, опершись плечом о вербу, всего в каких-то нескольких метрах от него. И подкрался же неслышно, скотина безмозглая!

– Звал? – А голос у него странный, сиплый какой-то, стариковский.

– На кой хрен ты мне сдался?! – От злости на то, что с вызовом Василиска ничего не вышло, зачесались кулаки. Ничего, он знает, об чью морду их почесать. Сейчас этому недоноску мало не покажется...

Юродивый, вопреки ожиданиям, убегать не стал, стоял себе, ручонки на груди скрестил. Так и захотелось ручонки эти из суставов повыдернуть. Он бы, наверное, и повыдергал, да только не получилось... Вроде дурачок и не шелохнулся даже, а его вдруг ни с того ни с сего отшвырнуло обратно к воде, больно шмякнуло головой о торчащую из мокрого песка корягу.

– Человечки... – сказал юродивый не то с жалостью, не то с раздражением, по голосу этому неживому не понять. – Устал я от вас... – он подошел совсем близко, присел на корточки, посмотрел сверху вниз.

Господи, какие же у него глаза! Жуткие, нечеловеческие. Золотая радужка и вертикальные зрачки... А раньше вроде бы глаза были голубые... Получилось, что ли?..

– Получилось, – юродивый или неюродивый? – вздохнул, уселся прямо на песок, спросил вполне миролюбиво: – Чего звал?

Охренеть! Значит, вот этот прыщ и есть Василиск?..

– Дурак... – похоже, собеседник читал его мысли. – Это, – он хлопнул себя по груди, – всего лишь гонец. Не самый лучший, но уж какой есть. Меня в основном вот такие, блаженные, слышат. С этим управляться тяжко, только ближе к закату слушаться начинает, а в остальное время противится. А ты что думал, сейчас озеро разверзнется, и я тебе явлюсь во всей своей красе?

– Ну, примерно так и думал. – Сработала призывалка-то...

– Я-то могу явиться, – юродивый затрясся от смеха. Смех был неприятный, визгливый. Хоть уши зажимай. – Да вот только разговор у нас с тобой получился бы короткий.

– Почему?

– Потому что сдох бы ты сразу от моего взгляда. Я же Василиск... Вот и приходится с такими, как ты... через гонца, чтобы не убить ненароком.

– Спасибо, что не убил.

– Еще успеется. Так чего звал? Откуда об уговоре знаешь?

– Из дневника... ну, того, что прежний хозяин поместья писал. Умер он...

– Умер, – юродивый кивнул, соглашаясь.

– А я могу уговор исполнить. – Все, теперь или пан или пропал! Назад дороги нет.

– А взамен что? – Золотые глаза блеснули в темноте, и озеро, до того спокойное, вдруг заволновалось, пошло волной. Вот черт! Сейчас этот змей еще чего доброго всплывет... – Не бойся, человечек. – Юродивый махнул рукой, и озеро тут же успокоилось.

– А взамен мне бы денег. Тут во время Великой Отечественной немцы с золотом утонули...

– Значит, золота хочешь?

– Слитков золотых. Там, на дне, должно быть много...

– Много. У меня вообще много всяких побрякушек, человечкам любых.

– Так это... договорились?

Юродивый смотрел на него долго, не мигая, и от его змеиного взгляда хребет сковало холодом, так что не шелохнуться.

– Завтра на закате. Ты мне невесту, я тебе – золотишко.

– А куда мне ее тебе доставить?

– Сейчас расскажу. – Юродивый наклонился близко-близко, зашипел на ухо.

А работенка-то получалась непыльная. Тут главное – девчонку из дома незаметно вывести, а дальше уже не его забота. Только бы змей с золотом не обману...

– Не обману. – Юродивый встал, потянулся. – Вот тебе за старания. Остальное потом... – На песок с гулким уханьем упал золотой слиток с печатью того самого прибалтийского банка. Аванс, значит...

Слиток был приятно тяжелым, весил килограмма три, не меньше. Интересно, много еще у этого... змея таких?

Ответа он так и не дождался, потому что некому было ответить. Юродивый исчез, как сквозь землю провалился, а озеро опять заволновалось, накатило на берег высокой волной, замочило одежду. Да хрен с ней, с одеждой! Главное, что выгорело все! Кому сказать – не поверят, что такое вообще возможно. А оно вот, оказывается, возможно, и трехкилограммовая тяжесть золотого слитка – лучшее тому доказательство...

* * *

...Голова гудела, а во рту отчетливо ощущался металлический привкус. Открывать глаза было страшно. Аля не помнила почему, но чувствовала этот страх кожей. Память возвращалась медленно.

Стук в дверь...

Товарищ Федор...

Хозяйка, поговорить надо...

Зимний сад...

Пальмовая ветка, похожая на опахало...

Змеиные глаза...

Кажется, она сначала закричала, а уж только потом очнулась окончательно...

Не было больше зимнего сада. И товарища Федора, слава богу, тоже не было. А было озеро и старая лодка, мерно покачивающаяся на волнах у самого берега.

Причудилось?..

– Очнулась? – Голос знакомый, сочувственно-заботливый. И лицо знакомое, красивое, улыбающееся. Егор...

Аля попробовала сесть – не вышло.

– Осторожнее, – Егор подался вперед, подхватил на руки. – Надолго он тебя отключил, дружок твой.

– Егор, у меня руки связаны. – И руки, и ноги – вот почему сесть не получилось. Что же такое произошло? Где товарищ Федор?

– Связаны, – Егор согласно кивнул. – Прости, но это вынужденная мера. Я тебя потом развяжу, обещаю.

– Потом?..

– Когда время придет, – не опасаясь замочить джинсы, он шагнул в воду, прямо к покачивающейся на волнах лодке. – Тут не очень удобно, но я одеяло на дно постелил, чтобы мягче было, и не так грязно.

Одеяло не помогло, лодка была грязной и пахла рыбой. Откуда в Мертвом озере рыба?.. И куда они?..

– Егор, что происходит? – Что-то длинное и твердое больно уперлось в бок.

– Погоди-ка, – Егор нагнулся, вытащил из-под нее весла, сказал чуть раздраженно: – Лучше бы было на моторке прокатиться, но моторка – это слишком шумно, еще услышат. Ты спрашиваешь, что происходит? – он улыбнулся ясной, безмятежной улыбкой. – Пока ничего, но скоро произойдет. Понимаешь, Алевтина, лично против тебя я ничего не имею, ты мне даже симпатична, я бы с тобой даже в любовь поиграл, но, – он вздохнул с почти искренним сожалением, – во-первых, тебе моя любовь не по вкусу пришлась, тебе ученые очкарики больше нравятся, а во-вторых, не про мою ты, оказывается, честь.

– А про чью я честь? – Металлический вкус во рту усилился, невыносимо сильно захотелось пить. Хоть воды из озера, лишь бы заглушить этот мерзкий вкус.

– Ты же сама все прекрасно знаешь. – Егор аккуратно расправил складки на Алином сарафане, смахнул прицепившуюся к подолу травинку. – Он решил, что ты его невеста, и с этим уже ничего не поделаешь. Тут сопротивляйся – не сопротивляйся... Судьба, ничего не попишешь. Вон на тебе и клеймо его, – он провел пальцем по обнаженному Алиному плечу, – и печать он тебе свою пожаловал.

Перстень на Егоровы слова отозвался болезненным уколом, красное нутро камня на глазах налилось багрянцем.

– Куда мы плывем? – Смотреть на этого предателя не хотелось, и Аля стала смотреть на воду. Вода была похожа на деготь, такая же черная и густая с виду.

– Пора нам, – Егор вставил весла в уключины, сказал: – Он и так слишком долго ждал. А на все вопросы я по пути отвечу, если ты не возражаешь.

Давно не смазываемые уключины громко скрипели, Егор недовольно морщился, не то от этого скрипа, не то из-за того, что приходится грести.

– Мы к противоположному берегу плывем, – наконец заговорил он. – Туда, где церковь под воду ушла. Он нас там будет ждать.

– Кто – он? – дышать вдруг стало больно, а вода, до этого черная, начала отливать багрянцем, как совсем недавно камень на перстне. Или это из-за солнца? Солнце садится, вот и вода от его лучей красная.

– Ты же сама знаешь кто, – Егор улыбнулся. – Василиск, озерный змей. Я теперь у него вроде как в услужении, вместо твоего покойного деда.

– Деда ты отравил?

– Откуда знаешь? – лоб Егора пересекла глубокая морщина.

– Догадалась.

– Догадливая. Только ты его не жалей, не за что его жалеть, уж поверь мне. Это ж он тебя Василиску в жены приготовил, как жертвенную овцу. Все согласно договору: змей – Бежицким денежки и прочие блага цивилизации, а Бежицкие – змею новую невесту, когда Настасьин срок выйдет. Срок вышел, и дед тебя нашел. Вот так-то!

Да, вот так-то. От судьбы не уйдешь... И никакая она не овца, она разменная монета в чужой игре. У деда не вышло, тогда Егор подсуетился. Он теперь не просто расхититель гробниц и убийца, он теперь в услужении у самого Василиска. Господи, как же страшно...

И Гришаев не сумел помочь, не успел. Они же думали, что ночи нужно бояться, а сейчас еще светло совсем. Кто ж знал?..

– А товарищ Федор? – от воспоминания о змеиных глазах – расплавленное золото, черная щель зрачка – к горлу подкатила тошнота. – Он кто?

– Дурачок-то? – Егор беззаботно махнул рукой. – Напугал он тебя, правда? Я когда в первый раз в его глаза заглянул, тоже сильно испугался. Только ты, Аля, не на того думаешь. Ты же думаешь, что это он Василиск, а он всего лишь василисковы глаза и уши. Такой же слуга, как и я, только невольный. Позвал его змей, а он устоять не смог. Выходит, не зря наш юродивый воды боялся, чуял, кто его там ждет.

Значит, невольный слуга. Бедный товарищ Федор. Что бы там не говорил Егор, а он чужой воле долго сопротивлялся, потому что ее, Алю, жалел. И Агафья Сидоровна предупреждала, чтобы держалась подальше от ее внука. Значит, предвидела что-то подобное или, может, даже знала наверняка. Только она одна ничего не знала, до последнего не понимала, что здесь творится.

Егор греб сосредоточенно, уключины мерно поскрипывали, берег удалялся медленно, но неотвратимо. И так же медленно и неотвратимо солнце катилось к горизонту. Сколько ей осталось? Минут пять-десять? А дальше что? Что с ней станется? Как Егор собирается производить обмен? Утром деньги, вечером стулья...

– Что он тебе пообещал? – Говорить больно, потому что в горле совсем пересохло. Ничего, скоро она напьется...

От мысли этой, совсем безысходной, захотелось завыть в голос.

– Что пообещал? Да что и всем тем, кто был до меня, – Егор пожал плечами. – Деньги, душа моя, денежки. Ну вот, кажется, мы на месте, – он сложил весла, в нерешительности посмотрел на Алю. – Приплыли...

– И что дальше? – Это она просто так спросила. На самом деле не хотела она знать, что будет дальше. Ей об этом даже думать страшно.

– А дальше наши пути, увы, расходятся, – Егор посмотрел куда-то поверх ее головы. – Я плыву к берегу, а ты – к алтарю. Дай-ка сюда руки.

– Зачем?

– Он так велел, чтобы никаких пут.

– Не боишься, что выплыву? Я же плаваю хорошо, – она невесело усмехнулась, протянула руки.

– Не обольщайся, Алевтина. От судьбы не уйдешь. Тут уж плавай – не плавай, – он черканул ножом по веревкам, связывающим запястья, скомандовал: – Ноги сама развязывай, там узлы только на честном слове держатся.

Узлы, может, и держались только на честном слове, но руки так сильно дрожали, что ничего у нее не получалось.

– Ты специально, да? – поинтересовался Егор, склоняясь над Алиными ногами и ловко перерезая веревку. – Время тянешь?

Не специально, но время сейчас на вес золота. И не потому, что есть надежда на спасение, а просто... оказывается, жизнь перед неизбежной смертью становится такой яркой, такой восхитительной. Еще бы одну минуточку...

– Все, пора! – Егор рывком поставил ее на ноги, лодка накренилась, едва не черпая бортом озерную воду. – Ну, не поминай лихом!

Ему и толкать-то ее не пришлось, хватило едва ощутимого касания, чтобы нарушить шаткое равновесие.

Вскрик, взмах руками и ласковые объятия нагретой солнцем воды. Совсем не страшно...

– Передавай привет жениху! – Егор взмахнул рукой на прощание, взялся за весла, снова заскрипели уключины, лодка тронулась в обратный путь.

Паника, накатившая было душной волной, отступила. Спокойно! Ведь ничего страшного с ней пока не происходит. Да, она далеко от берега. Да, под ней, вероятно, большая глубина. Но ей ли бояться глубины и расстояния?! Вслед за Егором она не поплывет, но что мешает ей плыть к другому берегу? Главное – не думать, что там, на дне озера. Нет там ничего! Нет! А пока босоножки нужно сбросить, чтобы не мешали.

Кожаные ремешки намокли, и на то, чтобы их расстегнуть, понадобилась сноровка и время. Время сейчас дорого как никогда. Солнце уже окунулось в воду, сколько там осталось до того момента, как стемнеет? В темноте ориентироваться тяжело, да и озеро большое, противоположный берег едва виден. Значит, хватит прохлаждаться, нужно плыть.

Плыть не получалось... Что-то не то творилось с озером, вода вдруг сделалась холодной, практически ледяной. Вспомнились слова Гришаева про ключи, бьющие со дна. Может, она попала в один из таких ключей? Тогда нужно барахтаться, как-то трепыхаться, потому что холодная вода коварна, может вызвать судороги, а если даже и не судороги, то гарантированную гипотермию и проблемы с сердцем.

Она барахталась, боролась изо всех сил, а вода становилась все холоднее, впивалась в кожу ледяными иглами. Нет, это не ключ, это что-то другое. И бороться с этим практически бесполезно...

Мысли в голове вдруг сделались вялыми, какими-то ленивыми. Аля не заметила, когда именно расхотелось бороться, а захотелось наконец расслабиться и отдаться в руки судьбы. А есть ли у ее судьбы руки?.. Есть ледяные объятия, есть глаза цвета расплавленного золота, и есть непоколебимая решимость подчинить себе ее волю. Уже в который раз... Сначала Тимур, теперь Василиск...

Ярость накатила так же внезапно, как совсем недавно паника, заставила сердце биться быстрее, разогнала застывшую кровь. Она не сдастся! Что бы ей там ни было уготовано, она будет бороться до последнего.

Озеро почувствовало ее ярость, вздохнуло, точно живое, и холод отступил. Аля запрокинула голову к темнеющему небу. Солнце еще не село, полоскало рыжие космы в черной воде, дразнилось. Не выйдет выбраться на берег засветло, придется в темноте. Она легла на спину, давая себе несколько секунд передышки, закрыла глаза.

Гулкое уханье церковного колокола заставило Алю вздрогнуть, перевернуться со спины на живот. Звук рождался в недрах озера, рябью расходился по озерной глади, просачивался в душу. Все, хватит отдыхать. Вперед!

...Водоворот был маленький – едва заметная воронка на поверхности воды. Ее нужно просто обогнуть.

Не вышло. По мере того как удары колокола становились все громче, воронка увеличивалась, и начало казаться, что звук исходит именно из нее. И не только звук, но еще и сила, сопротивляться которой никак не получалось. Черная вода бурлила, взбиваясь на поверхности в розовую пену, воронка расширялась, становясь похожей на разверстую пасть. Все, теперь уж барахтайся – не барахтайся. Судьба...

Пенное облако мазнуло по щеке, успокаивающе, ободряюще. И голос в голове:

– Не бойся, моя красавица. Ничего не бойся...

А потом вода сомкнулась над головой, и водоворот, точно скоростной лифт, потянул ее вниз.

...Внизу красиво. И почти не страшно. Внизу светло, кажется, даже светлее, чем на поверхности. Закатные лучи обретают плотность и яркость светящихся колонн. Внизу церковь: маленькая деревянная, подсвеченная красными лучами-колоннами. Ей предлагают остаться в этом призрачно-красивом мире, стать его хозяйкой. Для этого нужна самая малость – нужно перестать бороться, глотнуть мертвой воды и обрести наконец вечную жизнь. Или вечную смерть...

Босые ноги касаются дна. Все – конечная остановка...

Воздуха почти не осталось, если зажмуриться и сделать вдох...

А Гришаев что-то рассказывал про водовороты...

Рука упирается в упругую, ненадежную преграду из воды. Шаг, еще один...

Все, нет никакого скоростного лифта, и если со всей силы оттолкнуться, взмыть вверх...

Не выходит. Нет больше ни сил, ни воздуха. В легких пожар, и, чтобы загасить его, достаточно сделать вдох...

Умирать страшно и обидно, особенно когда свобода уже почти рядом. Из-за этого коварного «почти» обидно вдвойне. Запрокинуть голову, открыть глаза, напоследок посмотреть на едва различимое из-за воды солнце. А потом можно умирать...

Вдох... легким больно, а в голове звон. Боль – это ненадолго, надо чуть-чуть потерпеть...

Что-то черное перед глазами, черное и живое. Хватает за руку, тянет.

Ну, здравствуй, Василиск...

* * *

...Вот не хотел он браться за этот заказ! Но уж больно настырная ему попалась клиентка. Еще не старая, красивая, холеная, очевидно, богатая и со связями, коль смогла предоставить рекомендации и оплатить его очень недешевые услуги.

Да бог с ней, с клиенткой, заказ смущал Гришаева намного сильнее. Ему, специалисту экстра-класса, профессионалу, отводилась роль няньки при какой-то соплячке. Соплячка приходилась заказчице родственницей: не то дочкой, не то племянницей – Гришаев не стал уточнять, – и соплячке этой, видите ли, угрожала опасность. На резонный вопрос, какая именно опасность, клиентка ответить не удосужилась. Вместо этого выложила на стол перед Гришаевым адрес, по которому ему надлежало явится через неделю, и банковский чек. Сумма в чеке была проставлена солидная, раза в два больше той, которую он обычно требовал за свои услуги.

Не то чтобы Гришаев позарился на легкие деньги, бывали заказы, за которые он не брался ни при каких условиях, просто время выдалось какое-то затишное. Почти два месяца безделья выводили из душевного равновесия. А душевное равновесие в его работе – это едва ли не самое главное. Ну, после профессионализма, разумеется.

Прежде чем выдвигаться в дорогу, Гришаев навел кое-какие справки. Местечко, в котором ему предстояло коротать дни в ожидании подопечной, было не то чтобы странным, скорее уж захолустным. Старое поместье с диковинным названием Полозовы ворота, перестроенное под частный отель, с выжившим из ума хозяином, который ведет образ жизни затворника, но при этом мало того что организует в собственном поместье курорт, так еще и вывешивает об этом объявление в Интернете.

То, что поместье открыто для посторонней публики, многократно облегчало поставленную перед ним задачу. Оставалось придумать легенду. К легенде Гришаев подошел основательно, впрочем, как и ко всему, за что брался. Посидел в архивах, порылся в старых книгах и узнал о Полозовых воротах и его хозяевах много интересного. Вот, пожалуй, тогда, на предварительном этапе, задание его и зацепило, потому что картина вырисовывалась уж больно любопытная. Собственно говоря, архивы и подсказали Гришаеву план действий.

Почерпнутых сведений хватило, чтобы представиться этнографом. Оставалось лишь придумать соответствующий имидж. С имиджем возникли некоторые затруднения, потому что Гришаев в глаза не видел ни одного этнографа, и представление о том, как именно они должны выглядеть, имел весьма смутное. Пришлось проявить фантазию.

Гардеробчик он закупал частью на барахолке, частью в магазине «Секонд-хенд». Соответствующие имиджу очочки нашлись в ближайшей к дому оптике. Но особо порадовала Гришаева жилеточка с карманами. В карманах можно было спрятать много полезного: от мобильника до пистолета. А панамку, сшитую еще во времена развитого коммунизма, он прикупил исключительно из теплых ностальгических чувств, у деда некогда была точно такая же.

Поместье не разочаровало, скорее даже порадовало открывающимися перспективами. Места вокруг были тихие, сонные, насквозь пропитанные старинными легендами об озерном змее. В змея Гришаев не верил, но собственного удовольствия ради принялся пичкать рассказами о русалках, василисках и утопленницах всех желающих. В конце концов, на то он и этнограф.

Желающие послушать его байки нашлись тут же. Двое балбесов, которые представились экологами, но от экологии были так же далеки, как он сам от устного народного творчества, слушали его с вниманием прилежных учеников. Особенно их интересовала та часть легенды, в которой упоминалось о затонувшей церкви и пропавших во время Великой Отечественной немцах. Гришаеву понадобилось всего пару секунд, чтобы вскрыть их комнату и обнаружить спрятанное под одной из кроватей аквалангистское снаряжение. Все ясно, ребята – черные копатели, повелись на байки о потерянных кладах и сейчас обшаривают дно озера. Безобидны они или нет, это второй вопрос, надо будет понаблюдать.

Следующим человеком, привлекшим его внимание, был банковский служащий Оленин. С одной стороны, парень производил впечатление самое благоприятное, но было в нем что-то такое... настораживающее. Что делать экстремалу, привыкшему зажигать на крутых курортах, в этой глуши? Отдыхать от суетности жизни, как он заявляет? Бред! Рано ему еще отдыхать, да и не тот типаж...

Экономка тоже выглядела подозрительно. Дамочка вся из себя интеллигентная, рафинированная и вдруг, ни с того ни с сего, застряла на двадцать лет в российской глубинке в роли не то приживалки, не то сиделки при выжившем из ума старике.

Впрочем, про выжившего из ума – это он погорячился. Старик хоть и выглядел древней развалиной, но в здравомыслии и ясности ума ему никак нельзя было отказать. Не покидало Гришаева стойкое ощущение, что старик очень непрост. И при видимом своем радушии к постояльцам он относился весьма настороженно, с тщательно скрываемым раздражением.

Домработницу из числа подозреваемых Гришаев исключил сразу. Обычная деревенская баба, ничего, кроме Полозовых озер, в своей жизни не видевшая.

Оставался еще товарищ Федор, слабоумный, но на первый взгляд совершенно безобидный. За парнем он тоже присматривал, но не так внимательно, как за остальными.

Подопечная появилась в поместье через неделю. К тому времени Гришаев успел уже обжиться, освоиться и составить кое-какое представление о хозяине и постояльцах. Девчонка была красива той идеальной красотой, которая Гришаеву никогда не нравилась. Ладная фигурка, длинные ноги, натуральный блонд, смазливая мордашка – одним словом, ожившая кукла Барби. Мозги, скорее всего, тоже как у Барби. А как же иначе при таком-то типаже? Похоже, проблем с подопечной не избежать.

Он как в воду глядел, когда предсказывал проблемы. Неприятности начались в первую же ночь, сразу после званого ужина в честь новообретенной внучки. На ужине Гришаев расстарался, рассказал все страшилки, какие только знал о здешних местах. Преследовал он при этом одну конкретную цель, хотел, чтобы девчонка испугалась как следует и поменьше шастала по окрестностям. Выступление удалось, отчасти благодаря его ораторскому мастерству, отчасти из-за того, что рассказ удачно совпал с природными катаклизмами в виде небывалой грозы. А тут еще колокольный звон, который гости, с подачи господина Иванова, тут же приписали Гришаеву. Со звоном еще предстояло разобраться, но в остальном все вышло как нельзя кстати. По глазам подопечной было видно, что она впечатлена и напугана.

Ночь Гришаев провел на боевом посту, засев в кустах сирени поблизости от гостевого крыла. С мокрых веток ежесекундно капало за шиворот, поэтому риск заснуть от безделья сводился к нулю.

События начали развиваться ближе к утру. Окно девчонкиной комнаты, больше похожее на дверь, тихонечко распахнулось, выпуская наружу весьма колоритную особу. Поначалу Гришаев подумал, что это сама девчонка собралась на прогулку, но потом присмотрелся и от первоначального предположения отказался. Дамочка, выбравшаяся из окна, выглядела сущим привидением: развевающийся балахон, распушенные черные волосы, точно белилами подведенное лицо. Выйдя из комнаты, дамочка остановилась, прижалась руками к стеклу и завыла замогильным голосом. А потом раздался истошный девчонкин визг, и привидение резво так метнулось прочь от дома. Гришаев рванул следом, но в наползающем со стороны озера тумане ночную гостью упустил. Времени на розыски было мало, потому как ему еще предстояло заскочить к себе, спешным порядком переодеться в пижаму и спуститься на первый этаж к опочивальне подопечной.

У закрытых дверей опочивальни уже суетился верный рыцарь Оленин. Суетиться-то суетился, но открыть запертую дверь никак не решался. А девчонка тем временем замолчала, и тогда уже Гришаев не на шутку испугался. Еще не хватало в первый же день потерять клиентку. Дверь с петель он снес, вот только плечо после этого еще долго ныло.

Девчонка оказалась жива-здорова, только изрядно напугана. Ну так ничего удивительного, если принять во внимание, что ночная гостья представилась Настасьей-утопленницей. Вот оно, кажется, и начинается. Кто-то его подопечную пытается запугать. Знать бы еще, кто и с какой целью.

Оказалось, что его присутствие в опочивальне лишнее, оказалось, что Оленин готов прекрасную даму защищать собственными силами. Даже готов предоставить ей свою комнату. Даме бы отказаться, ведь приличная же с виду девушка, а она согласилась, оправдала загодя составленное о ней мнение. Кукла Барби, безмозглая, слыхом не слыхивавшая о морали... Ну да ладно, не таких доводилось опекать.

Мнение о девчонке изменилось на следующий день, когда эти отморозки, Колян с Толиком, зашвырнули в озеро несчастного товарища Федора. Гришаева тогда на причале не было, а когда подбежал, оказалось, что все стоят, точно стадо баранов, и наблюдают, как пацан тонет.

Все, да не все. Девчонка не стояла, как была в одежде, так и сиганула в воду. Пришлось следом, потому как он за ее охрану деньги получает, и немалые. А она, дуреха, глубоко ушла. Он тогда не на шутку за нее испугался, выловил из воды уже полудохлую. Его бы воля, собственноручно утопил за такую самодеятельность. Но, с другой стороны, сравнивать девчонку с куклой Барби расхотелось. Не всякий мужик отважится вот так, очертя голову, незнакомого пацаненка спасать...

Было и еще кое-что, одна маленькая деталь. После разговора с дедом на девчонкином пальце оказалось весьма любопытное колечко. Выглядело колечко очень солидно и наводило на размышления о том, что дед внучку решил приблизить и облагодетельствовать. И, возможно, все ее проблемы имеют под собой вполне материальную базу – финансовую.

В тот день Гришаев окончательно понял, что работа предстоит серьезная. Во-первых, угроза девчонкиной жизни была вполне реальной и исходила не от какого-нибудь призрака, а от кого-то из постояльцев, а во-вторых, сама она оказалась девка не промах. Такие умеют попадать в неприятности.

С неприятностями он не ошибся. Неприятности начались в ту же ночь. Гришаеву повезло, что новая девчонкина комната соседствовала с его собственной и не было нужды всю ночь сидеть в кустах, достаточно лишь немного приоткрыть балконную дверь.

Сначала он услышал что-то вроде плача и решил, что вчерашняя дамочка снова решила нанести его подопечной визит. Он уже сунулся было на балкон, да вовремя остановился, замер на пороге. Послышалось шлепанье босых ног, а потом на балкон вышла девчонка, свесилась через перила, с кем-то поговорила вполголоса. Гришаев, как ни старался, не мог расслышать, с кем именно. А потом случилось непредвиденное: девчонка, как была в наброшенной поверх ночной сорочки кофте, сиганула вниз. Вот просто взяла и спрыгнула...

Гришаев тихо выматерился, бросился за ней. Да куда ему, он же не человек-паук и не женщина-кошка, он по карнизам скакать не обучен! Нет, он, конечно, спустился, по водосточной трубе, но было уже поздно. Девчонки и след простыл.

Ох, как же ему тогда было паршиво, какими только словами он себя ни костерил, пока метался в темноте в поисках этой ненормальной. И ведь хрен бы нашел, если бы не случай.

Он стоял на дороге, зажатой между озером и Настасьиной топью, растерянный, точно он никакой не профессионал, а бестолковый мальчишка-новичок, весь мокрый от пота и от росы, когда всего в нескольких метрах от себя услышал крик. Кричала Алевтина, сначала испуганно, а потом как-то обреченно. Хорошо, что кричала – он хотя бы понял, в какую сторону бежать.

Девчонка барахталась в болоте. Теперь, когда их разделяло каких-то несколько метров, он мог ее видеть. Он, конечно, не кот, но в темноте видел получше многих людей. Девчонка тонула... Вытаскивать пришлось за волосы, грубо, без изяществ, зато наверняка. Вытащил, перенес на дорогу, развернул лицом к поместью. Все, пусть идет домой – путешественница.

А она не пошла, плюхнулась на землю, разревелась, как маленькая. В комнате у постороннего мужика ночевать не маленькая, со второго этажа прыгать не маленькая, и в болоте тонуть тоже не маленькая, а тут гляди ж ты! А он – козел! С такими делами справлялся, репутацию имел безупречную, специалист экстра-класса! А тут такой прокол! Какая-то соплячка едва не уделала. И сама едва на тот свет не отправилась. Вот так хорошо он ее охранял...

Девчонка выла минут десять, а потом, наконец успокоившись, побрела к поместью. Гришаев шел за ней почти по пятам, а потом, когда дверь парадного входа захлопнулась у нее за спиной, обошел дом по периметру. Есть у него еще одно дело, не терпящее отлагательств...

На второй этаж он забрался по водосточной трубе. Цепляясь за плети винограда, по узкому карнизу подполз к черному провалу открытого по случаю небывалой жары окна. Несмотря на царящую в комнате темноту, господа Ивановы не спали. Господа Ивановы ругались. Точнее, ругалась Эллочка, а муженек по большей части отмалчивался да, судя по характерному бульканью, запивал стресс спиртным.

А стресс у него был, да еще какой стресс! Своими собственными руками едва не отправил на тот свет человека. Эллочке, видите ли, понравился Алевтинин перстенек, Эллочке перстенек захотелось до зарезу. А тут такая удача: идут они с Русалочьего озера и буквально налетают на эту маленькую прошмандовку. Прошмандовака, стало быть, это Алевтина. То, что это она, а не кто-то другой, Эллочка носом почуяла – духи какие-то особенные унюхала. Вот ведь баба сволочная! У него, у Гришаева, зрение кошачье, а у этой, выходит, – собачий нюх. Сам-то он эту парочку заприметил, уже когда несся к Настасьиной топи, еще удивился мимоходом, чего это они посреди ночи разгуливают. Кстати, неплохо бы выяснить – чего...

Вадим Семенович, видать, жену свою очень любил, коль рискнул ради бабьей блажи пойти на преступление, напасть на беззащитную девушку. Убивать он ее не хотел – боже упаси! – просто собирался в темноте колечко умыкнуть. А девушка оказала сопротивление и как-то – ну совершенно без посторонней помощи! – очутилась в болоте.

Гришаев слушал этих двоих и скрипел зубами. Вот ведь уроды! Ну ладно, позарились на кольцо, ну не вышло, так будьте же людьми – помогите человеку из топи выбраться! Не помогли... Ладно, с этими двумя он разберется позже. Сейчас не мешало бы глянуть, чем его подопечная занимается.

Подопечная была не одна. Верный рыцарь Оленин уже вовсю старался, утешал прекрасную даму. А этот-то с какого перепугу не спит? Ну, вообще-то ясно, с какого перепугу: девчонка вон совсем невменяемая, такую бери голыми руками – сопротивляться не станет. Вообще-то в обязанности Гришаева блюсти душу подопечной от растления не входило, ему бы тело уберечь, но на сердце сделалось как-то паскудно. И вместо того чтобы уйти к себе, он засел на балконе...

В дверь постучали на рассвете. Товарищ Федор выглядел не просто испуганным, а смертельно испуганным, говорил, что нашел на берегу хозяина, совершенно мертвого. Гришаев ему почти сразу поверил, наверное, ждал от этого места какой-нибудь новой пакости. Дурачок не обманул, и у Гришаева появился повод на вполне законных основаниях побеспокоить влюбленную парочку.

Он успел к самому интересному: Оленин уже стаскивал с девчонки одежки, а девчонка вроде бы и не очень этого хотела. Пришлось вмешаться...

Завещание огласили вечером того же дня. И сразу же после оглашения началось представление, потому как оказалось, что с наследством дед перемудрил, оставил все движимое и недвижимое товарищу Федору. У Гришаева отлегло от сердца: если девчонке ничего от старика не перепало, значит, и со свету сживать ее уже незачем. А вообще как-то неожиданно все закончилось.

Но оказалось, что ничего еще не закончилось. Оказалось, все еще только начинается. Той же ночью девчонка еще раз решила совершить променад. К счастью, она воспользовалась дверью, а не окном, и Гришаеву не пришлось лазить по стенам. Настораживало другое: девчонка вышла из дому в одной ночной сорочке, странноватая экипировка для прогулки. Маршрут она выбрала привычный – к озеру. Шла быстро, но как-то неуверенно, пошатываясь. Напилась, что ли, с горя, что наследство не досталось? На бережку постояла секунду, точно к чему-то прислушиваясь, а потом шагнула в воду.

Гришаев не сразу врубился, что она не купается, а тонет. Бросился следом, только когда дуреха зашла в озеро по шею, схватил за шиворот, выволок. Не то чтобы она сопротивлялась, она вообще вела себя как-то странно, точно неживая или сонная. Уже там, на берегу, матерясь и тряся ее, словно тряпичную куклу, он понял, что девчонка и в самом деле спит. Вот дела! Только приступов лунатизма ему не хватало.

Гришаев как раз тащил подопечную вверх по склону, когда со стороны озера послышался звук, не то ворчание, не то вибрация, и затылок опалило чужой, физически ощутимой яростью. Он не был мистиком, он был прагматиком до кончиков волос, но здесь, в этом богом забытом месте, явно творилось что-то странное.

На сей раз рисковать и оставлять девчонку без присмотра он не стал, приволок в свою комнату. А то мало ли что, а ну как припрется рыцарь Оленин, да и воспользуется ее беспомощным состоянием. Он бы и сам, наверное, воспользовался, не будь у него жестких моральных установок, потому как мокрая, а оттого совершеннейшим образом прозрачная сорочка – это же разве оплот добродетели?! Это же самая настоящая провокация...

Он едва успел затолкать собственное мокрое барахлишко подальше под кровать, как девчонка пришла в себя и устроила истерику. Пришлось соврать, что она сама к нему явилась, без спросу. Пришла и давай приставать. Про приставать – это он уже исключительно из вредности сказал, чтобы дезориентировать ее окончательно. Ну, конечно, где это видано, чтобы такая красотка домогалась какого-то там этнографа! Такая красотка не про его честь. Да и на кой черт она ему сдалась!

А потом в поместье появился этот татарский хрен, Алевтинин муж, и Гришаев очень многое о себе узнал. Особенно когда понял, что новоявленный муж творит со своей молодой женой. Хрен оказался настоящим садистом, патологическим, неизлечимым. А эта дуреха вместо того, чтобы заорать, позвать на помощь, молчала, умывалась кровавыми слезами и молчала.

Наверное, впервые в жизни Гришаев потерял самоконтроль. А какой, к чертям собачьим, контроль, когда этот выродок ее на ремни резал?! Хрену досталось так, что следующий раз неповадно будет беспомощных женщин обижать, – это хорошо. Плохо другое – плохо, что Алевтина видела, каким именно, слишком уж радикальным для простого этнографа способом он расправлялся с ее муженьком. Ох, не избежать теперь ненужных расспросов...

Насчет расспросов он не ошибся. Выкручиваться пришлось на ходу, стараясь не смотреть на ее живот и голые ноги, вообще стараясь смотреть на нее поменьше – от греха подальше. Ошибся он с приоритетами. Оказывается, главное в его работе не профессионализм, а отсутствие личной заинтересованности, отстраненность от проблем клиента. С этой... с Алевтиной оставаться незаинтересованным никак не получалось. Как-то незаметно, исподволь, у нее получилось втянуть его в свой ближний круг, превратить в преданного сторожевого пса. То есть сторожевым псом он и до этого был, но исключительно по долгу службы, а теперь вот... не поймешь, что с ним творится.

От опасных вопросов его спасла Эллочка. Эллочке было страшно, потому что она увидела покойника. Покойником оказался Алевтинин муж...

Вот тогда-то, слушая бессвязные причитания Эллочки и Вадима Семеновича, Гришаев окончательно утвердился в мысли, что не только со здешними обитателями не все чисто, с озером тоже творится что-то неладное. Змей – не змей, но какая-то тварь в нем точно живет. И к Алевтине эта тварь имеет непосредственное отношение. В ту ночь у господина Иванова он выяснил еще кое-что. Припугнул, что знает о нападении, и Вадим Семенович раскололся.

Причина их с Эллочкой регулярных ночных прогулок была смешна и прозаична. Оказывается, ослепительная Эллочка боялась стареть. Страх усугублялся тем, что дорога к пластическим хирургам для нее была закрыта, потому как кожа ее имела повышенную склонность к образованию рубцов. При такой патологии даже невинная подтяжка грозила обернуться изуродованным лицом и личной трагедией. Эллочка не хотела сдаваться, Эллочка искала выход и, как ей казалось, нашла.

Русалочье озеро было маленьким, раз в десять меньше Мертвого. Зато, если верить молве, имелась у него одна любопытная особенность. Во время русалочьей недели вода его становилась в некотором смысле целебной. Стоило только барышне семь ночей подряд в ней искупаться, как биологические часы поворачивали вспять. Особых перемен в Эллочкиной внешности Гришаев не замечал, но Вадим Семенович уверял, что прогресс налицо. Вот по этой причине Ивановы, вместо того чтобы валить из Полозовых ворот без оглядки, продолжали совершать свои ночные вылазки. Да, по всему видать, красота – это страшная сила, способная сподвигнуть женщину на героические поступки.

Весь следующий день и частично вечер Гришаев посвятил осмотру дома. Осматривал осторожно, неспешно, начал с подвала и лишь к вечеру закончил чердаком. Что конкретно искал, и сам не знал. Просто как-то увлекся рассказами о Василиске, да и собственные соображения на этот счет имелись. Поиски его нельзя было назвать тщетными, потому что в одной из пустующих комнат он обнаружил балахон и черный парик – прощальный привет от донимавшего Алевтину призрака. Балахон пах духами, и тут уж не нужно было обладать Эллочкиным нюхом, чтобы в этом терпком запахе узнать духи экономки. Вот тебе и Настасья-утопленница! И даже мотивы экономкины ему теперь были ясны. Все, как он и предполагал: борьба за наследство, попытка вывести из игры конкурентку. А потом оказалось, что старый хрыч их всех обыграл, и маскарадный костюм больше не нужен. Славное местечко, ничего не скажешь. И ведь у каждого своя тайна...

Свет в доме пропал, когда Гришаев спускался с чердака. Может, ничего особенного, а может, и не просто так пропал. Надо бы глянуть, как там Алевтина.

Вовремя глянул, как раз успел, чтобы снять девчонку с балконных перил. Грешным делом подумал, что она снова в трансе, но она вдруг вцепилась в него мертвой хваткой, прижалась всем телом и расплакалась. Значит, не в трансе, скорее уж в истерике...

Странное дело, но истерика эта ему нравилась, и мертвая хватка, и горячее девичье тело, которое можно обнимать нагло и беззастенчиво, и горько-соленые слезы, и осознание, что защиты она ищет у него, простого этнографа, а не у рыцаря Оленина.

Той ночью Гришаев нарушил самое главное свое правило – не вступать в близкие отношения с клиентками. Не вышло у него ничего с отстраненностью и незаинтересованностью. Какая уж тут незаинтересованность, когда в твоих объятиях такая женщина! И только ты один ей нужен, и только ты один в силах ей помочь.

Гришаев понимал, что вся эта любовь-морковь всего лишь иллюзия, предрассветный туман. Что наступит утро, и девочка опомнится, а может, даже и ужаснется от осознания того, с кем провела ночь. А если даже не опомнится и не ужаснется – она же еще молодая, а оттого глупая и романтичная, – то он-то уж точно не молодой, третий десяток разменял. Он должен за двоих думать, понимать, что ничем хорошим такие отношения закончиться не могут. Подумает! Вот закончится эта шальная ночь, и он обо всем хорошенько подумает.

Утро Гришаев начал с допроса, хотел бы с чего-нибудь более приятного, но сам себе запретил. Все, ночь закончилась – баста! И времени, черт побери, почти не осталось. Сегодня, если верить легендам, Василиск Алевтину у него отнимет.

Ну, это еще бабка надвое гадала, кто у кого что отнимет! Пора бы ему наведаться в город к следователю, уточнить кое-какие детали. Еще хорошо, что следак – мужик понимающий, из тех, которые от бывших коллег по цеху нос не воротят и – чего уж там! – от скромных подношений в виде армянского коньяка не отказываются. А заодно неплохо бы сделать звонок своей работодательнице. Пусть наконец расскажет, от кого он на самом деле должен был защищать Алевтину.

Алевтина отпускать его не хотела – боялась одна оставаться в поместье. Ничего, он быстро, одна нога тут, другая там. А для скорости можно воспользоваться джипом Алевтининого усопшего муженька, вот и ключ в замке зажигания торчит...

Разговор с работодательницей получился тяжелый, пришлось надавить, рассказать обо всем, что творится в поместье, и о Василиске тоже упомянуть. Вот тогда она и сдалась.

Ее звали Лидией, и Алевтине она приходилась родной матерью. Ну вот, а Алевтина рассказывала, что провела детство в детском доме. Хорошая же у нее мама.

Хорошая не хорошая, но каяться и убиваться из-за того, что бросила родную кровиночку на произвол судьбы, она не стала.

...Вы, молодой человек, многого не знаете. Вы видели Алевтининого деда? Какое впечатление он на вас произвел? А как вам история с договором? Я всю свою жизнь считала, что разговоры о Василиске – это всего лишь семейная легенда, и даже в отцовской жуткой болезни не видела ничего мистического. До тех пор, пока не родилась Алевтина...

Она была особенной, моя девочка, и на ней было его клеймо. Мой отец души во внучке не чаял, даже простил мне, что родила ребенка вне брака, а через пару месяцев я нашла его дневник и узнала подлинную цену его любви. Он собирался принести ее в жертву, отдать змею за грехи своих предков. Он был сумасшедшим, и я испугалась, струсила. Теперь понимаю, что поступила подло, но, молодой человек, тогда мне было всего лишь восемнадцать. Молодость-глупость...

Я хорошо все продумала: уехала в другую область, в другой город, в записке указала не паспортное имя дочери, а имя, данное Алевтине при крещении. Сделала все, чтобы он не смог ее найти. Вы считаете, что я должна была оставить ребенка себе? Знаю – считаете! И что бы ее ждало с такой матерью, как я? Ни денег, ни образования, необходимость постоянно жить с оглядкой...

Я хотела ее забрать, честное слово. Но жизнь распорядилась иначе, я была вынуждена уехать за границу. Это долгая история, не имеющая к делу никакого отношения. И это моя нескончаемая боль.

Я нашла свою дочку, когда ей исполнилось двадцать лет. К тому времени она была замужем и, кажется, счастлива. Я успокоилась, присматривала за Алевтиной со стороны, а потом узнала, что мой сумасшедший отец все-таки до нее добрался. Вот тогда я и обратилась к вам. Нет, молодой человек, я не знаю, как можно исправить ситуацию, все, что я знала, я вам уже рассказала. Вы же профессионал, вы самый лучший. Присмотрите за моей девочкой, я прошу вас...

...Вот так-то – присмотрите за моей девочкой! Как, оказывается, все просто, переложил ответственность на чужие плечи, заплатил деньги и поглядывай себе со стороны!

Остается еще один шанс: Агафья Сидоровна, бабка Федора, похоже, тоже что-то знает. Знает, да вот только захочет ли говорить?..

Агафья Сидоровна захотела. Гришаеву вообще показалось, что она его ждала. Высокая, статная, с тростью этой эксклюзивной, совсем не старушечьей. Что ни говори, а от учительницы в ней было побольше, чем от ведьмы.

– Приехал? – Она коротко кивнула в ответ на его приветствие. – Ну, спрашивай, раз приехал.

И он спросил.

– Хочешь знать, существует ли Василиск на самом деле? – она задумчиво покачала головой. – Существует. Не знаю, что это или кто это. Знаю только, что это что-то очень древнее, вне понятий добра и зла. Когда он Зою мою, Федорову мать, к себе позвал, я постаралась побольше о нем узнать, потому что за Феденьку боялась. Все большей частью сказки да мифы, но в любой сказке есть доля истины. Сразу говорю, убить его нельзя. Можно ослабить. Если повезет, то надолго, но не навсегда, – она замолчала, а потом вдруг сказала: – Феденьку моего он забрал. Я сразу это поняла, как только увидела, что звери его стали бояться. Верный признак... одержимости. Я тебе скажу, как с ним бороться. Только пообещай, что Феденьку не убьешь. Он славный мальчик, добрый – грех такого убивать... А Алевтину свою в озере ищи, если успеешь. – Она так и сказала «в озере», махнула нетерпеливо тростью: – И поспеши, сегодня последний день, он уже почти в полную силу вошел, ему ночи больше дожидаться незачем...

* * *

Ему ночи больше дожидаться незачем...

Старухины слова занозой засели в сердце. Выходит, просчитались они. Нет, это он просчитался, оставил девочку совсем одну...

Комната Алевтины была пуста. И в доме ее тоже не оказалось. И не видел ее с обеда никто. Точнее, Марья Карповна видела, как Аля входила в зимний сад с товарищем Федором. А товарищ Федор одержим... Твою ж мать!

Экологи-кладоискатели были у себя, валялись на койках. Времени на объяснения не осталось, пришлось парней вырубить, сначала шустрого Толика, потом Николая. Акваланг он нашел все там же, под кроватью. Зачем, почему – понятия не имел. Старуха сказал – ищи в озере. А как в озере без акваланга?..

Весельной лодки не было, зато моторка оказалась на месте. Только бы работала! Гришаев забросил на дно лодки сначала акваланг, потом выданный бабой Агафьей мешок, собрался было спрыгнуть следом.

Движение за спиной он скорее почувствовал, чем услышал. Обернулся, выхватывая из-за пояса пистолет, и напоролся на нечеловеческий взгляд. Товарищ Федор – или тот, кто занял его тело, – раскинул руки в стороны, глядел, не мигая, гипнотизируя.

– Не стой на моем пути, человечек, – голос хриплый, надтреснутый.

Соблазн велик, всего один выстрел – и нет проблемы. Но старуха просила внука поберечь, дала другое оружие. Оружие смешное, да вот только Гришаеву не до смеха. Над черной водой уже плывет колокольный звон...

Зеркальце никакое не магическое, самое обыкновенное, из дамской пудреницы – вот такое у него оружие против Василиска. Баба Агафья сказала, что сработает.

Сработало. Увидев свое отражение, нечисть отшатнулась, заорала благим матом, закрыла лицо руками и рухнула на причал. Проверять, жив парень или нет, не было времени. Гришаев спрыгнул в лодку, завел мотор.

Баллоны нацепил на ходу и на ходу же заметил вторую лодку с Олениным.

– Где она?! – Не сбрасывая скорости, бортом моторки задел оленинскую развалюху, та накренилась, черпнула озерной воды.

– Опоздал, фольклорист! – Чтобы сохранить равновесие, Оленин схватился за борта. – Он ее к себе позвал! И ни я, ни ты ему не помеха!

– Где она?! – Еще один удар – и Оленин оказался в воде. – Утоплю, гада!

– Там! Но все равно поздно уже, – Оленин смотрел куда-то поверх его головы, и взгляд его был такой, что Гришаев помимо воли обернулся.

Мертвое озеро оживало, надувалось в центре огромным пузырем.

– Всплывает... – Оленин замотал головой, зажмурился. – Трындец нам...

Волосы на затылке зашевелились, и ладони вдруг вспотели.

К черту! Он еще посмотрит, кому трындец! Пора пускать в ход секретное оружие. Не глубинная бомба, не килограмм тротила, на худой конец. Черный семилетний петух – вот такое секретное оружие – курам на смех! Но другого у него нет...

Всю дорогу от деревни до поместья пернатая тварь металась в мешке, орала благим матом, а сейчас, когда от крика ее петушиного, который, оказывается, для Василиска почти смертелен, зависят их с Алевтиной жизни, заткнулась.

А пузырь все выше, удивительно, что еще не лопнул. И колокольный звон такой, что закладывает уши и челюсть сводит. И тварь пернатая, спасительница человечества, как назло, молчит...

Пришлось действовать жестко: петуху теперь придется ходить без хвоста. Зато сработало: заорал, как миленький, да еще так громко, что даже колокольный звон заглушил, а потом клюнул Гришаева в руку и сиганул в озеро. Все, теперь точно трындец – пропало секретное оружие.

Оказывается, не пропало, оказывается, сработал петушиный крик. Гигантский пузырь не лопнул, а медленно съежился, втянулся в образовавшуюся на его месте трехметровую воронку. И колокольный звон оборвался...

А Алевтины нигде нет, и старуха сказала – ищи в озере. Поздно...

Воронка схлопнулась в тот момент, когда Гришаев нырнул.

Вода студеная, точно не озерная, а колодезная. Долго в такой без гидрокостюма не продержишься. Хорошо, хоть внизу светло...

Где искать? Кого?..

Твою ж мать...

...Она была похожа на диковинный цветок: розовые лепестки сарафана, тело – стебелек, волосы по воде. Из-за волос лица не видно. Некогда смотреть, вдруг еще не поздно?! Схватить за руку, рвануть вверх, к спасительному воздуху, втащить на лодку...

Живая?.. Лиф сарафана он разорвал, потому что по-другому никак не получалось послушать сердце. Да, долго под водой, да, без воздуха, но вода-то ледяная! Это же хорошо... в смысле для мозга, если клиническая смерть...

Сердце не билось...

Не успел, обещал защищать и не защитил...

Может, воду из легких... Вот так, животом на колено, головой вниз, нажать осторожно, чтобы ничего не сломать... И не думать ни о чем, просто действовать – отстраненно, профессионально...

Вода в легких была. Как же без воды, когда девочка в озере бог знает сколько, без воздуха...

И вода, и хриплый, с надрывом, кашель. И сердце забилось, и кожа, кажется, порозовела, а глаза закрыты...

Все, теперь к берегу, к теплу.

На берегу Гришаева уже ждали экологи-копатели, наверное, хотели морду набить. Не набили, может, выражение его лица увидели, а может, Алевтину.

Что было дальше, Гришаев помнил смутно. Вот такой из него хреновый профессионал. Помнил, как Николай стаскивал с себя рубашку, кутал в нее Алю, а Толик матерился и бегал туда-сюда, как ненормальный. Помнил, как, точно во сне, сбрасывал акваланг, а на маску, кажется, даже наступил и сломал.

А потом озеро взорвалось, покатилось на берег огромной волной, дохлой рыбиной вышвырнуло на песок тело Оленина, а следом разбитую в щепки лодку. Тишина, которая наступила после этого, показалась оглушительной, нереальной. И таким же нереальным Гришаеву показался взгляд Алевтины – ясный и, слава тебе, господи, осмысленный...

* * *

С неба сыпал мелкий дождь, уже вторую неделю. Лето совсем не было похоже на лето. От нескончаемого дождя город раскис и потек. И внутри у Али тоже все раскисло.

Гришаев ушел, и она жила теперь по инерции, потому что нужно было как-то жить.

...Не получилось из нее невесты для Василиска. Гришаев отработал деньги, спас клиентку. Он ей все рассказал: и про мать, и про деньги, и про заказ. Той же ночью и рассказал.

Милиционеры уехали только под вечер, опросили свидетелей, осмотрели берег озера и полуразрушенный лодочный причал, забрали с собой тело Егора и бьющуюся в истерике Елену Александровну.

...Егор был ее племянником, любимым и единственным, а еще очень предприимчивым. Без Егора она бы ни за что не решилась на преступление, до последнего надеялась бы, что все устроится само собой, нужно только подождать. Но Егор ждать не хотел, и случилось то, что случилось: одно преступление потянуло за собой другое, а Егорушка, ее любимый мальчик, погиб.

Про Василиска милиционерам никто не сказал. Ивановы были в тот момент в городе. Аля толком ничего и не помнила. Николай с Толиком сделались непривычно малословными, все о чем-то шушукались с хмурым Гришаевым. Только товарищ Федор, слава богу, живой и невредимый, с глазами чистейшего василькового цвета, радовался, точно маленький, говорил всем, что змей уснул и что он его теперь совсем-совсем не слышит. Но кто ж поверит товарищу Федору? А случившееся списали на взрыв сероводорода. Вот такая трагическая случайность, Мертвое озеро в который уже раз оправдало свое название...

Тем вечером они сошлись в каминном зале в последний раз. Ужин был прощальный – все как-то сразу засобирались по домам – и оттого немного грустный. Даже привычно скандальная Эллочка вела себя удивительно пристойно, улыбалась мужу, да украдкой разглядывала свое вроде как помолодевшее отражение в глянцевой черноте за окном. Толик балагурил и развлекал Алю смешными, явно выдуманными историями. Николай отмалчивался, задумчиво потягивал вино.

К тому прощальному ужину Гришаев впервые вышел без очков, в джинсах и черной водолазке. Фигура легкоатлета, выверенные движения, холодные глаза, непроницаемый взгляд – ничего общего с тем неуклюжим Дмитрием Сергеевичем, которого она знала. Чужой человек – незнакомый.

После прощального ужина была прощальная ночь. Гришаев пришел, чтобы все рассказать, доходчиво объяснить, почему они не могут быть вместе. У нее еще все впереди, а он наемник, каждый день рискующий собственной шкурой. В общем, им не по пути...

Гришаев ушел под утро. Она надеялась, что после того, что между ними было, он передумает, а он натянул джинсы, сунул под мышку измятую водолазку и ушел. Не прощаясь...

Сложенную вчетверо записку Аля нашла уже позже, когда наревелась всласть. Размашистый почерк, незнакомые цифры и всего три слова: «Телефон твоей мамы». Прощальный подарок Гришаева...

Она долго не решалась позвонить – весь день. Выучила номер телефона наизусть, извелась, издергалась, а найти в себе сил никак не могла. Решимость окрепла ближе к ночи. Некуда больше тянуть, нужно раз и навсегда разрубить этот гордиев узел. Хуже уже все равно не станет... И, кажется, где-то должен был остаться коньяк. Ей много не нужно, совсем капельку – для смелости.

Коньяк помог: смелости, им дарованной, как раз хватило, чтобы набрать номер, поздороваться и сказать спасибо. Аля не знала, за что благодарит незнакомку, которой, наверное, уже никогда не стать для нее настоящей мамой. Может, за то, что, пусть с опозданием, спустя годы, но проявила интерес к судьбе своего ребенка. Может, за Гришаева, наемника, телохранителя, профессионала. А может, за то, что она все-таки существует – ее мама...

На том конце провода очень долго молчали, и пока длилось это тягостное молчание, Аля до крови искусала губы.

– ...Девочка моя, это ты... – в голосе ее мамы слышался едва уловимый акцент, а еще слезы. – Алечка моя...

Они разговаривали: тщательно подбирая каждое слово, опасаясь сказать что-то неправильное, способное разрушить зарождающееся хрупкое чувство. Уже не совсем чужие, но еще не родные. Может быть, со временем у них получится. Але хотелось верить...

Уезжала она тем же рейсовым автобусом, которым приехала неделю назад. Стояла на остановке, глядя себе под ноги, ни о чем не думала, когда услышала знакомый голос:

– Хозяйка, – товарищ Федор улыбался грустно и застенчиво. – Уезжаете?

– Уезжаю, – Аля привычным уже жестом поправила сбившуюся набок фуражку.

– А я тут это... вернуть хотел. На берегу нашел, ну, в тот день... Это ж ваше, правда?

На мозолистой ладони лежал перстень: кровавый камень, бриллиантовая змейка. В глазах потемнело, а во рту снова появился металлический привкус... Она-то думала, что уже конец, раз нет на пальце перстня, значит, Василиск отказался от договора...

– Это не мое...

– Красивое колечко, – Товарищ Федор вздохнул. – Я когда его на палец надел, змейка со мной разговаривала. Только я не понял, что она мне говорила, я по-змеиному плохо понимаю. А баба Агафья сказала, что если вы от него откажетесь, то я могу его себе забрать, потому что оно теперь безвредное, – в васильковых глазах зажегся невысказанный вопрос.

– Раз безвредное, то забирай. – От сердца отлегло. – Только на улицу не надевай.

– Не, я не буду на улицу! – Товарищ Федор сжал перстень в кулаке, а кулак для надежности сунул в карман. – Я его в коробочку положу и буду слушать, что мне змейка станет рассказывать...

В автобусе Аля разревелась, а водитель, тот самый вертлявый мужичок в тельняшке, принялся ее успокаивать, и реветь сразу стало как-то стыдно. У нее теперь начинается новая жизнь, свободная, другая. Нельзя плакать.

...Новая жизнь шла своим чередом, вот уже второй месяц. А плакать хотелось так же, как тогда, в старом рейсовом автобусе.

Черная громадина джипа затормозила в нескольких сантиметрах от нее. Аля не испугалась, она больше ничего не боялась. Она даже головы не подняла, обходя джип.

– Алевтина, – голос был знакомый, от голоса этого сердце перестало биться, а горло прихватила судорога. – Что ж ты на дорогу совсем не смотришь, наказание ты мое?

Гришаев спрыгнул прямо в лужу, намочил брюки и до блеска начищенные туфли. Гришаев смотрел внимательно, точно уже забыл, как она выглядит, улыбался одновременно нагло и виновато.

– Я смотрю на дорогу... – Кажется, она тоже улыбнулась. Может, даже впервые за два месяца своей новой жизни.

– А я тут подумал – как же ты без телохранителя? – Он по-прежнему улыбался, но взгляд сделался напряженным.

– Плохо я без телохранителя. – А костюм ему идет даже больше, чем водолазка. И короткие волосы, и строгий полосатый галстук.

– Тогда, может, обсудим условия нашей сделки? – он осторожно обнял ее за талию, притянул к себе. – Я тебя готов охранять днем и ночью. Можно сказать, только об этом и мечтаю каждый божий день. – И глаза красивые, а ямочка на подбородке несолидная, мальчишеская. – Только ты, знаешь что, ты ко мне переезжай насовсем, чтобы охранять было сподручнее...

Table of Contents

Татьяна Корсакова Печать Василиска