Annotation

«Самое сложное после воспоминаний — не думать о том, каким в них был её взгляд, как выворачивал он наружу своей абсолютной любовью вперемешку с дикой страстью.

Возможно, я всё ещё до хрена чего не помнил, возможно, ритуал Курда вернул мне не все воспоминания, но я понимал одно — так на меня ещё никто и никогда не смотрел.

Понимал, и тогда ножи вонзались в мою плоть с ещё большей силой и злостью. Из-за осознания, что это — не более, чем игра с её стороны. Но всё это длилось несколько часов и поглощалось чёрной, тягучей и вязкой ненавистью каждый раз, когда она открывала глаза. Стоило только увидеть её сиреневый взгляд, и мне сносило крышу. Потому что в нём я видел одно слово, агрессивно сверкавшее подобно неоновой рекламе. Ложь. Чёрными вспышками с ядовито-красными прожилками ярости, они впиваются в тело, алчно жаждая причинить боль».

Николас Мокану

- Ульяна Соболева и Вероника Орлова

- ГЛАВА 1. СЭМ. НИК

- ГЛАВΑ 2. КУРД

- ΓЛАВА 3. СЭМ

- ГЛАВА 4. НИМЕНИ. НИКОЛАС. ВЛАД

- ГЛАВА 5. МΑРИАННА

- ГЛАВА 6. НИК. МАРИАННΑ

- ГЛΑВА 7. МАРИАННА

- ГЛАВА 8. СЭМ.КУРД

- ГЛАВА 9. СЭМ. КАМИ

- ГЛАВА 10. ВЛАД. НИК

- ГЛΑВА 11. НИК. МАРИАННΑ

- ГЛАВΑ 12. НИК. НИМЕНИ

- ГЛАВА 13. МАРИАННΑ

- ГЛАВА 14. НИК. ЗОРИЧ

- ГЛΑВА 15. МАРИАННА

- ГЛАВА 16. НИК. СЭМ

- ГЛАВА 17. НИК. МΑРИАННΑ

- ГЛΑВА 18. НИК. МАРИАННΑ

- ГЛАВА 19. НИК. МАРИАННА

- ГЛАВА 20. СЭМ

- ГЛАВА 21. МΑРИАННА

- ГЛАВΑ 22. НИК

Ульяна Соболева и Вероника Орлова

Мертвая тишина. Любовь за гранью 13

ГЛАВА 1. СЭМ. НИК

Смерть в очередной раз дёрнулся на цепях и зашипел, когда острые металлические шипы, отравленные вербой, врезались в запястья. Наверняка, останутся шрамы, отстранённо отметил про себя Сэм. Хотя у носферату их было столько, что ещё парочка общей картины не меняла. Тело ублюдка было испещрено продольными линиями от ударов хлыстов. Сэм, конечно, был наслышан о прошлом хозяина Асфентуса, но только сейчас, впервые увидев того обнажённым по пояс, начал понимать, через что прошёл полукровка перед тем, как обрести свободу. Он не отрывал взгляда от странного рисунка, похожего на ошейник, вокруг шеи мужчины. Когда носферату бесцеремонно потащили по каменному полу и начали заковывать в кандалы, чтобы вздёрнуть резким движением вверх по стене, Сэм успел заметить, что от этого «ошейника» вниз по спине парня тянулись набитые звенья цепи. Да, глядя на то, как перекатывались они, словно живые, на коже мужчины, Сэм мог сказать однозначно, что не завидует тому, кто когда-то посадил на цепь саму Смерть.

О безбашенности Рино в мире бессмертных ходило столько легенд, что их смело можно было собрать в несколько томов и читать как страшную сказку взрослым. Но, наверное, стоило попасть в лапы к нейтралам, чтобы оценить в полной мере безумие этого идиота, матерившего своих мучителей, даже когда те творили что-то с его мозгом. По крайней мере, Сэм решил, что они измываются именно над сознанием носферату, так как того периодически выгибало в воздухе, но мерзавец прокусывал собственные губы и язык, но не издал ни одного стона.

Сэм подавил вспышку смеха, от улыбки снова начали кровоточить разбитые губы, но он не мог сдержаться, когда Смерть, обессиленно висевший на стене, вдруг рванулся к неосмотрительно приблизившемуся к нему стражнику и вгрызся тому в ухо. От неожиданности тот едва не заорал, но сдержался и, громко зарычав, развернулся к пленнику, с выражением абсолютного самодовольства жевавшему его плоть.

Каратель вонзился когтями в живот носферату, и того скрючило от боли. Сэм тихо зарычал, дёрнувшись вперёд и чувствуя, как его начало подташнивать от этой сцены. Но Рино даже и не думал выплёвывать ухо своего мучителя. Этот грёбаный придурок с выражением абсолютно больного удовольствия на своём изувеченном лице продолжал демонстративно жевать ухо нейтрала. А потом Смерть прогнулся в спине так сильно, что Мокану показалось, ещё немного — и позвоночник полукровки сломается пополам, его глаза закатились от боли, а из ушей тонкой струйкой потекла кровь.

— Рино…мать твою, — Сэм не сдержался, желая прекратить мучения кузена, — хватит играться.

Мужчина не отвечал. Никто в его состоянии не мог бы говорить, по большому счёту. Его тело начало колотить крупной дрожью…но этот придурок всё продолжал насмехаться над стражником

— Достаточно!

Громовой голос отца заставил вздрогнуть как Сэма, так и карателя, наверняка наматывавшего кишки Рино на свою ладонь.

Нейтрал резко отдёрнул руку, и Рино облегчённо выдохнул, повиснув на цепях. Он что-то прошептал пересохшими губами, и Сэм весь обратился в слух, продолжая тем не менее, сверлить взглядом отца.

-..зырь…пузырь…

Морт отвернулся, разорвав зрительный контакт с сыном, чтобы посмотреть на Рино. Склонил голову набок, прислушиваясь.

— Пузырь…

Голос носферату слабый настолько, что Сэм задумался, слышит его в голове или наяву. Нехило тому досталось всё же.

— …херня…не могу надуть пузырь, — полукровка резко распахнул глаза, в которых блестела откровенная издёвка над карателем.

Сэму показалось…конечно, показалось…такого не могло быть…но всё же ему показалось, что он увидел, как дрогнули уголки губ Ника после этих слов Ρино. Но он быстро взял себя в руки и, вздернув бровь, смотрел, как нейтралы один за другим покидают подвал.

Младший Мокану напрягся. Впервые за всё то время, что они с Рино находились в этой пыточной, он по-настоящему напрягся. Только что её покинули трое карателей, но он лишь сейчас ощутил, что здесь по-настоящему стало жутко.

Настолько жутко, что, казалось, изменился даже воздух. Стал более плотным, тяжёлым. Только сейчас у него появилось стойкое ощущение, что здесь завоняло самой смертью. Когда снова начало затягивать в пустоту взгляда отца. Никогда Сэм не думал, насколько может быть пропитан тьмой белый цвет.

Насколько может он пугать, вызывая желание скрыться, вызывая желание избавиться от невидимых щупалец, которые, он снова чувствовал это, тянулись к нему из глубины мёртвого взгляда Мокану, мастерски опутывая парня.

Сэм едва не задохнулся, ощущая, как энергия смерти забивается в его рот, зажимает нос, не позволяя вдохнуть, он зажмурился, инстинктивно скрывая свои глаза, не позволяя ей проникнуть в них. А затем встрепенулся от обрушившейся на позвоночник ударной волны ярости.

— Они убили моих друзей.

Прорычал, глядя исподлобья на нейтрала перед ним.

Олицетворение самого мрака во плоти: во всём чёрном с растрёпанными иссиня-чёрными волосами…и ярким контрастом белых глаз.

— Они выполняли свою работу.

Голос спокойный. Настолько, мать его, спокойный, что Сэм сжал кулаки, жалея, что не может вцепиться пальцами в идеально лежащий воротник пальто.

— Мучить вчерашних детей? В этом и состоит ваша работа…

Морт?

Если бы презрением можно было убить, Мокану бы свалился замертво. Хотя, Сэм одёрнул себя мысленно: зря надеется на это — уж к чему, к чему, а к презрению его отцу не привыкать.

Ник едва заметно пожал плечами, отворачиваясь от сына и подходя к Рино, трепыхавшемуся из последних сил в кандалах.

— Ты же знал их всех, — тихо, сквозь зубы. Видит Бог, Сэм не хотел унижаться, но останки тел его друзей, всё ещё валявшиеся ненужными кусками мяса под его ногами…Уилл.

Дьявол, что эти твари вытворяли с ним?! Крики лучшего друга до сих пор стояли в ушах, а стоило забыться и закрыть глаза, как перед ними возникало его тело со снятой кожей. Сэм вдохнул через рот, только чтобы не почувствовать смрад, царивший в их камере…смрад трупов его друзей. Эти мрази явно в насмешку сняли с парня кожу целиком, как охотники снимают шкуру с медведя. Сняли и уложили прямо под ногами Сэма. И сейчас, если бы ему удалось опустить ноги на пол, то он встал бы прямо на неё…на кожу своего друга.

— Ты, мать твою, знал их всех. Ты водил нас с Уиллом на скачки и футбол…

Сэм не говорит. Не может говорить — только рычать Озлобленно. С ненавистью. На подонков, сотворивших это. На отца. На его грёбаное молчание. На то, что сукин сын даже не пытается оправдаться, хоть и слышит каждое слово сына.

Только напряжённые плечи выдают его недовольство.

* * *

«— Мне нравится этот парень. Знаешь, милый, после всего я, возможно, подумаю о том, чтобы перебраться к нему.

Тварь со свойственным ей благоговением касается вспоротого живота Рино, пока я снимаю с него кандалы и опускаю вниз.

— После чего всего?

— После тебя, дорогой. После того, как тебя не станет.

Улыбаюсь ей, укладывая носферату на пол и закрывая его грудь ошмётками чьей-то рубашки, валявшимися неподалёку.

— Значит, ты такая же, как и все женщины. Предательница.

— Милый! — в её голосе настолько искреннее возмущение, что я невольно оглядываюсь назад, желая увидеть эту новую эмоцию на её безобразном лице. Сука хитро прищуривается, — А разве ты не знал, что женщина суть предательство? Самая первая из них, Εва, одним своим поступком предала обоих своих мужчин. Верность придумали мужчины, чтобы связать по рукам и ногам лживые похотливые натуры своих спутниц.

Но рано или поздно каждая из них изменяет, предает, оставляет…Тебе ли не знать, любовь моя?!»

Последние слова почти ласково, но я-то уже научился видеть лезвия бритвы, которыми они обрастают, вонзаясь в моё тело.

Не отвечать, позволяя этой твари наслаждаться своим триумфом. Одно время было чертовски важно победить её в наших словесных баталиях, со временем пришло понимание, насколько это лишено смысла. К чему побеждать, если дрянь всё равно сведёт моё чувство триумфа к нулю, щедро отыгрываясь на мне за своё поражение новой порцией боли?

Позвал одного из охранников, стоявших за стеной, чтобы забрали бессознательное тело полукровки.

Краем глаза заметить, как Сэм порывается что-то сказать, но тут же захлопывает рот, посмотрев на вошедшего карателя.

Сообразительный малый. Предпочитает дождаться, когда мы останемся с ним наедине. Впрочем, он никогда не отличался глупостью.

«— Пыыыффф….ты его знаешь-то год какой-то!»

Конечно, она не могла не съязвить.

— Что с ликаном? — глядя, как охранник с лёгкостью перебрасывает бесчувственное тело через плечо, подобно мешку с картошкой, и направляется к двери.

Он останавливается, поворачиваясь ко мне:

— Проходит допрос в соседней камере. Скорее всего, скоро лишится сознания.

Тихое рычание со стороны стены, где висит мой сын…

«— Сколько раз напоминать: не твой!»

— Сдвиги?

В глазах карателя вспыхнуло раздражение.

— Никакой информацией о месте нахождения объектов наших поисков не обладает.

Значит, сознание ему всё же вскрывали и ничего не нашли.

Отпустил стражника и медленно выдохнул. Мы остались с Сэмом одни.

* * *

— Ну, здравствуй, отец.

Сэм сплюнул кровь, появившуюся во рту от того, как сильно он прикусил собственный язык, пока слушал разговор нейтралов о брате. На мгновение показалось, что Мокану вздрогнул от этого жеста.

«Показалось» снова решил Сэм.

Он прищурился, вглядываясь в черты лица мужчины, стоявшего напротив. Знакомые до боли и в то же время настолько чужие, что ему хотелось закричать. Заорать из последних сил, заставить того дать ответы на вопросы, которые всё ещё предательски вертелись в его голове. Сэм ненавидел себя именно за это — за то, что продолжал адски жаждать этих ответов. Ему хотелось освободиться и, спрыгнув вниз, пригвоздить отца к стене, заставить его рассказать, поделиться всем тем дерьмом, что творилось в его голове. А там было полное дерьмо, парень был уверен в этом.

Он стиснул челюсти, вспоминая. Вспоминая, как едва не вырвался из цепкого захвата одного из приспешников Морта, когда тот хладнокровно отдал на расправу свою жену. Парень до сих понятия не имел, какая дьявольская сила помогла ему вскочить с земли и броситься в сторону отца, безучастно смотревшего, как повалили на высушенную, выжженную огнём землю остолбеневшую от шока Марианну и поволокли куда-то, Сэм мог только догадываться, что к замку нейтралов. Тогда у него снесло на хрен весь хвалёный контроль. Вскипевший от инъекции чистейшей ярости, он вырывался из захвата стражников, чтобы вцепиться руками в воротник пальто палача, отстранённо смотревшего вслед карателям. Сэм не помнил, что он кричал. Не помнил, какие проклятия посылал в адрес отца. Он помнил только, как вдруг остановился, осознав, что тот его даже не слышит. Ощущение, что ты кричишь что-то ветру…грозишь ему кулаками, можешь даже начать стрелять в него, но пули полетят обратно, в тебя. А ветер, бушевавший в хаотично подымавшейся груди отца, вырывался наружу только порывами эмоций, вспыхивавших в глубине его глаз, которые он по-прежнему не отводил от того места, где дематериализовались каратели с пленницей.

Сэм не был идиотом, чтобы не понимать — его не отшвырнули от отца только потому, что тот запретил трогать.

Что ж, в этом они однозначно были похожи. Мокану предпочитали сам приносить боль своим близким, не позволяя делать этого другим. Что старший и доказал через несколько растянувшихся в грёбаную бесконечность минут, когда растаял в воздухе, отбросив руки сына от себя.

И, чёрт бы его побрал…если бы он не сделал этого, Самуил бы лично вытряхнул из него чёрную душу и прошёлся по ней подошвами грязных сапог. Ведь он знал, куда тот направился.

* * *

— Здравствуй, — ответил машинально, почему-то вздрогнув, когда тот сплюнул после слова «отец». Такую ложь тяжело произносить, да, Сэм? Вот и мне тошно слышать отголоски предательства твоей матери в этом слове.

«Наконец-то, — моя девочка закатывает глаза, — хотя меня раздражает эта сука-жалость, которую я чувствую в тебе.

— Меня она тоже раздражает, детка.

— Давай убьём её? Давай напомним ей, что он не твой сын?

— Ну он мой брат…, — и почему бл**ь от каждого её напоминания больно будто в первый раз? Почему за каждое подобное замечание хочется тряхнуть тварь об стену и заставить заткнуться?

— О, Морт, ну давай откроем детдом имени Самуила Мокану и будем принимать в него всех его ублюдков? Устроишься, наконец, на нормальную «человеческую» работу, станешь уважаемым членом общества…Только нужно сразу искать здание побольше. У тебя, судя по всему, не отец был, а помесь вампира с мартовским котом».

Мысленно отмахнуться от её болтовни и подойти к Сэму. И на мгновение возненавидеть себя за боль. За его боль. За то, что сердце зашлось от желания стянуть его со стены, сняв кандалы. Ощущение, будто впиваются в мои запястья, а не в его. Будто это моё лицо испачкано в крови, и это на моих плечах и животе зияют раны. Он давно не питался, иначе регенерировал бы намного быстрее.

— Надеюсь, мне не нужно напоминать все твои права?

Потому что прав у тебя здесь никаких нет. Только одно — отвечать на мои вопросы добровольно. В противном случае я всё равно добьюсь твоих ответов, но мои методы тебе не понравятся.

Мальчишка рассмеялся потрескавшимися губами.

— Так попробуй «вскрыть» и меня, как остальных. Как твоего племянника. Как твоего брата. Вскрой и не будем тратить время на глупости, Морт. Потому что, — он оттолкнулся от стены, склоняясь ко мне, и цепи протестующе звякнули, натягиваясь, — я не скажу тебе ничего.

— Это твой выбор?

— А тебя он расстраивает?

Пожал плечами, чувствуя, как начинает подташнивать от мысли, что вряд ли придурок пойдёт на контакт…от мысли, каким образом я должен заставить его выложить правду.

— Мне безразлично. Это твой выбор. Тебе и отвечать за него.

Тихий смех сквозь явную боль.

— О, отец, ты научил меня отвечать не только за свой выбор, но и за твой. Каждый, — дёрнулся вперёд, — раз за твой, — ещё один рывок, гремя цепями, — грёбаный выбор отвечаю я. Я привык! Приступай!

Последние слова выкрикнул мне в лицо и сплюнул. В сторону, чтобы не попасть на кожу своего друга, растянутую на полу прямо под его ногами. Демонстративно встать прямо на неё, удовлетворённо ухмыльнувшись, когда он скривился от боли, но тут же скрыл вспышку страдания в глазах.

— Я сам решу, когда приступить, Сэм. Я предлагаю тебе в последний раз, расскажи сам.

— Конечно, предлагаешь, — усмехнулся и сразу скривился от боли, — ведь ты не можешь проникнуть в моё сознание, да, Морт? Ты же пытался. Или думаешь, я не чувствовал твоих попыток? Но вот сюрприз: самый грозный и беспощадный из нейтралов не так уж всесилен, когда дело касается собственного сына, так ведь?

* * *

«— А щенок прав, — тварь обнажила гнилые клыки в подобии улыбки, — ты не можешь проникнуть в его сознание, но кто запретит тебе сломать его по-другому? — она склоняется к моему уха, проводя кончиком пальца по предплечью.»

Отшвырнул ладонь костлявой от себя, зыркнув на неё глазами, и взбесился, увидев абсолютное безразличие на мою злость.

«— Они покромсали на куски всех его друзей, но при этом оставили в живых Смерть и выродка ликанов. Ублюдок твоего отца не настолько глуп, чтобы не понять очевидного — ты настолько жалок, что не можешь поставить на место предателей, организовавших твоё убийство.

— Закрой пасть! — процедил сквозь зубы, сатанея от бешенства, когда дрянь залилась хохотом.

— Могила — вот их место. Возле вонючего болота в проклятом лесу. Чтобы их продажные души никогда не вылезли оттуда.»

Отвернулся от неё, скривившись, когда она приблизилась настолько, что я почувствовал зловоние её дыхания. Силой воли заставить себя посмотреть в расширившиеся от удивления глаза пленника.

— С кем ты, отец?

Он прошелестел еле слышно, склонив голову набок.

Дьявол! Разговор с этим подонком словно разговор с собственным отражением!

— Кажется, я запретил тебе называть себя так.

Мне померещилось, или по его телу прошла судорога? Он повернулся влево, затем вправо, словно пытаясь увидеть кого-то.

— Ответь, с кем ты разговариваешь…папа?

Вот же сукин сын! Не сдержался. Кулаком по стене возле его головы, испытывая едкое желание врезать за то, что даже не вздрогнул, лишь прищурился в ожидании.

А я не могу. Права она. Настолько жалок, что не могу боль ему причинить. Не могу вонзиться за эту дерзость в его горло когтями и вырвать кадык, как сделал бы любому из тех, чьи куски тел сейчас валялись в этом подвале. И мерзавец пользуется этим. Понимает, что злит, и продолжает выводить из себя издевательским тоном. Οдним этим проклятым словом.

В очередной раз себе задать вопрос, знает ли он? И если знает, то как относится?

«Пыыыфф, — ненавистный голос откуда-то из-за моей спины, и я резко разворачиваюсь, чтобы наткнуться на иронично поднятую бровь над ошмётками кожи на её черепе, — очевидно же, что ему с самого начала всё было известно. Он ведь, в отличие от других детей твоей шлюхи, так и не принял тебя».

— Куда твоя мать спрятала моих детей?

«— Мы, кажется, уже говорили о том, что нельзя с уверенностью утверждать…, — мерзкий скрип твари раздается уже слева, и я оборачиваюсь, чтобы зарычать, взмахнуть рукой, пытаясь достать эту худосочную мразь, с отвратительной усмешкой растаявшую в воздухе.

— Заткнись!

Очередным рывком вокруг себя, ища взглядом спрятавшуюся суку.

— Заткнись, я тебе сказал!

Еще один поворот. Я её не вижу, но ощущаю присутствие, чувствую смрад её дыхания. Совсем рядом.

И острым кинжалом по венам тихий мужской голос, пробивающийся сквозь плотный тёмный воздух, в котором я потерял из виду циничную тварь.

— Скажи, кого ты ищешь, и я покажу тебе его, Ник.

Вскинул голову на звук этого голоса, продолжая сканировать помещение взглядом, пока наконец не увидел, как эта сволочь улыбается во все зубы в самом дальнем углу подвала.

— Вот же она. Разве ты её не видишь?

— Кого?

Настолько неслышно, что пришлось напрячься, чтобы разобрать слова.

— Мою Смерть.

* * *

Сэму казалось, он в какой-тo параллельной реальности. Он изумлённо смотрел, как мечется, словно обезумевший, взгляд его отца по стенам подвала, и чувствовал, как сжимается сердце от…жалости. Никогда он не думал, что будет испытывать это чувство по отношению к Николасу Мокану.

Поначалу — потому что тот внушал что угодно, но не жалость.

Страх, ужас, восхищение, уважение, любовь. Затем к этим эмоциям прибавились недоверие, презрение, ненависть. Но никогда — жалость. Никогда — желание освободиться от этих чёртовых кандалов и схватить за плечи крутящегося вокруг своей оси мужчину, который при каждом повороте цеплял глазами сына, но словно не видел его. Пo телу ознобом страх.

Но сейчас он боится не отца. И не того, что тот может сделать.

Сейчас ему до жути страшно за мужчину, странно улыбающегося чему-то или кому-то в пустом углу.

— Господи, — Сэм выдохнул, подаваясь вперёд и гремя цепями. Ещё один медленный выдох, чтобы не показать сочувствие, которое начало поедать его грудную клетку изнутри. Его отец сошёл с ума. В очередной раз мазнул взглядом по телу сына и снова напрягся, стискивая челюсти, выискивая кого-то невидимого.

— Отец, — сказал тихо, на этот раз не стремясь задеть.

Искренне. Οно само сорвалось с губ. Это беспокойство и понимание того, что нет никакого триумфа видеть таковым Николаса Мокану. Того, кто причинил столько зла ему и его семье. Того, кто всего несколько часов назад едва не отправил на смертную казнь его мать. Того, по чьему позволению друзья Сэма были растерзаны беспощадными псами Нейтралитета.

Нет никакого грёбаного триумфа. Только желание вцепиться в его шею и прижать к себе, ощущая, как успокаивается сбившееся дыхание, рвущееся из груди под чёрным пальто.

Сэм стиснул зубы…Можно казаться себе каким угодно крутым ублюдком, но только в такие минуты понимаешь, что ни хрена ты не сможешь убить источник всех твоих бед…если в твоих жилах течёт кровь этого источника, а сам ты носишь его фамилию.

Но прошло несколько секунд, и взгляд Ника сконцентрировался, стал осознанным. Мужчина остановился, распрямляя плечи, словно сбросив какой-то груз. Медленно повернул голову в сторону сына…и того затопило новой волной ненависти.

— Мне нужно местонахождение моих детей и Зорича. Прямо сейчас. В соседней камере без сознания лежит сын Кристины.

И если ты не хочешь, чтобы я обил его кожей стену за твоей стеной, ты расскажешь мне добровольно всё, что тебе известно.

Сукин сын! Почему Сэм забыл, что нельзя жалеть Николаса Мокану?! Почему забыл, что этого подонка можно либо беззаветно любить, либо люто ненавидеть?

ГЛАВΑ 2. КУРД

Курд смотрел на лица своих людей, проходя вдоль выстроенных в шеренгу воинов, стоящих перед Главой по стойке смирно и приподняв подбородки с застывшими взглядами. Их одинаковые длинные сараны с разрезами по бокам, достающие почти до пола, напоминали монашеские рясы из мира смертных. Сам Думитру был одет в точно такую же с бордовыми полосами по низу и тремя на плечах. Иначе одевалась только инквизиция во главе с вершителем, если шли на операцию по уничтожению.

Безупречные убийцы, на которых он смотрел, походили на манекены, и Курд думал о том, кому из них можно доверять, а кому нет. Точнее, он прекрасно знал, что доверять нельзя никому, даже собственному отражению. Мысленно ухмыльнулся, подумав о том, что с Мортом его отражение сыграло злую шутку. Наверное, поэтому безумец разбил все зеркала в своей келье, и тут же Думитру почувствовал, как в венах взорвалась ненависть. Впервые Глава Нейтралитета испытывал это чувство по отношению к кому-то, но его невозможно было не ощущать, особенно сейчас, когда все больше и больше приходило осознание, что дни правления Курда подходят к концу. Впрочем, не было ни одной ситуации, которая могла бы застать его врасплох. Он продумывал всевозможные варианты своего падения (намного реже, чем варианты своего взлета, разумеется), включая немилость тех, кто стояли над ним, и у него имелся козырь в рукаве. Такой козырь, от которого даже сами Высшие содрогнутся…особенно тот, что является Главе и терзает его картинами прошлого и будущего через своего бестелесного проводника в одеяниях, похожих на балахоны.

У Курда была только одна проблема — козырь временно не в его власти, но и этот вопрос он собирался решить быстро и жестоко. Его выкрали все те же лица, которые пора срезать с голов их обладателей. Он даже вспоминать не хотел, как это случилось, потому что приходил в ярость, а Курд не любил эмоции. Он их боялся. Они всегда его пугали как самая страшная слабость, ведущая к провалу.

Пришла пора действовать, времени совершенно не осталось.

Эти слабаки и плебеи уже признали своим хозяином Морта, и изменить сей факт на данном этапе невозможно, как и уничтожить чокнутого ублюдка…Но ведь даже у чокнутых ублюдков есть очень слабые места, и Курд знает каждое такое у Морта. Даже несмотря на то, в какую тварь он превратился, одно остается неизменным — вершитель все ещё привязан к своим родственникам из мира бессмертных. И неважно чем: любовью или ненавистью, иногда последняя намного сильнее и держит похлеще чего бы то ни было, лишает адекватности и контроля. Равнодушие — вот где истинная власть. Полное безразличие дает ту самую мощь, которую не свергнуть даже миллионным войском. Морт никогда не мог похвастаться этим, в отличие от Думитру. Может быть, когда-нибудь это и произойдёт, но даже то, в какую лютую тварь превратился вершитель, говорит лишь о силе той боли, что он продолжает испытывать. Пожалуй, это единственное истинное удовольствие, которое Морт доставляет Курду, — знать об адских муках последнего. Нескончаемых муках, от которых тот ломает пальцы о стены, дробит себе кости и режет себе горло хрусталем, считая, что никто об этом не знает, и о тех, которые ещё предстоят. У Курда много сюрпризов припасено для бывшего князя вампиров. Таких сюрпризов, от которых побелеют не только глаза вершителя, а, возможно, потеряют пигмент и его волосы. По крайней мере Курд на это очень рассчитывал, а если нет, он получит долю своего кайфа в любом случае. Когда будет убивать тварь, которую сам же и создал. Но перед казнью они поиграют в очень интересную игру, которую так любят смертные и в которую сам Курд любит играть со своими пленниками — «правда или вымысел».

Да, он ее переименовал. И если жертва угадывала и правильно либо же правдиво отвечала на вопросы, ей добавлялись месяцы жизни, а если нет, то отрезались части тела. Внизу в подвалах есть такие «огрызки» бессмертных, возомнивших себя хитрее и умнее своего Главы. Огрызки без ног, без рук, без ушей и без глаз. Ползают, жрут, испражняются, но в основном кормят Курда своей кровью, ведь их боль нескончаема, а кровь, взятая в момент наивысшего страдания, — самая вкусная. Любимое лакомство Главы. Особенно в часы понижения настроения.

Γлава прошел возле последней шеренги и мысленно отметил, кого возьмет с собой, когда будет покидать нейтральные земли. Кто был бы недоволен переменами и поддержал бы переворот Думитру, а ещё тех, кто был ему должен и каким-либо образом висел на крючке. Всегда найдутся сообщники на любое безумие, а Курд умел быть убедительным. Его ораторские способности не раз спасали ему место и даже жизнь. Пора самому вершить правосудие и менять весь образ правления в этом мире смертных. Курду слишком мало быть тем, кем он есть — пусть Морт занимает его место, пока тот будет подниматься намного выше проклятого вершителя.

Глава отдал воинам приказ разойтись и спустился в подвалы инквизиции Нейтралитета. Его ждали два узника. И оба были для Думитру бесценны. Οба должны сыграть свою роль в падении Братства клыкастых выскочек, создавших государство в государстве и возомнивших себя всесильными. Οсобенно короля, который посмел выдрать из рук Думитру нечто бесценное, то, что Глава пытался вернуть себе веками, то, что сделает самого Курда всемогущим в полном смысле этого слова. Бросил взгляд на двух стражников, стоящих по обе стороны от камеры, и те, молча ретировались вглубь коридора, давая Главе возможность самому набрать комбинацию на замке камеры и войти внутрь, прикрывая за собой дверь.

Его пленник тут же дернулся на цепях, и глаза округлились в удивлении и заблестели надеждой.

«Идиот, к тебе пришла твоя смерть. Но ты слишком туп, чтобы почуять ее и почесть в моих глазах».

— Мне обещали иное обращение. Я голоден и хочу пить.

Какого чер…

Курд оборвал его излияния, заставив изогнуться неестественно на цепях, и, поморщившись от хруста костей пленника, продолжил ломать его тело и смотреть, как тот корчится в жутком приступе дикой боли. Настолько сильном, что из ушей вампира полилась кровь.

Курд резко убрал ментальные иглы, которыми протыкал нервные окончания пленника, и тот взвыл, тяжело дыша и всхлипывая, как баба. Предатели никогда не вызывали у Курда уважение, впрочем, как и фанатики, готовые молчать даже под страхом смерти. Курд вообще мало кого уважал в своей жизни.

Можно сказать, никого кроме себя самого.

— О еде, воде и других подарках мы поговорим, когда я пойму, что ты и правда обладаешь нужной для меня информацией.

— Я все знаю. Я столько лет работал на вас, передавал всю информацию, все важные …

— Ты будешь говорить лишь тогда, когда я начну задавать вопросы и просить ответы на них. Пока что ты молчишь и не раздражаешь меня своим бабским нытьем.

Курд прошел к стулу, стоящему у каменной стены прямо напротив пленника, и сел на него, поправив длинное одеяние на коленях, внимательно глядя вампиру в глаза. Молод и глуп.

Меньше ста лет. Завербован и внедрен к Воронову ещё прошлым вершителем Курда — Акселем, которого пришлось казнить после побега Морта и его суки-жены. На секунду вспомнил о Марианне Мокану и почувствовал раздражение вместе с каким-то дьявольским чувством наслаждения. Он слышал женские крики из кельи Морта, слышал хриплые стоны боли, рыдания и тихий плач, свист плети в воздухе и рычание обезумевшего зверя. Такое разное рычание, от которого даже самому Курду становилось не по себе…Да, ему доложили, что вершитель нарушил закон Нейтралитета и держит свою бывшую жену в заточении в собственной келье. Идиот и слабак боится, что кто-то тронет его тварь. Думитру бы тронул с превеликим удовольствием, он бы разодрал ее на ошметки и даже позволил перед этим своим нейтралам трахать ее во все дыры, невзирая на запрет, но наивысшее наслаждение — это знать, что тот сам ее мучает, истязает и корчится в бесконечной агонии вместе с ней. И плевать, что сукин сын, наверняка, нарушая целибат, сам систематически насилует свою пленницу! Пусть причинит ей как можно больше боли. В чем в чем, а в дикой жестокости своего вершителя Глава не сомневался. Α даже в чем-то и ужасался изощренности этого садиста. Но Курд безумно ненавидел эту дрянь с сиреневыми глазами не меньше, чем самого Морта. И ему нравилось осознавать, что заставил их обоих играть в его маленьком спектакле с подменой памяти. Когда Морт лично убьет свою шлюху, месть Γлавы наполовину осуществится. Своих убивать больно и тяжело. Α убивать медленно тяжелее втройне. Курд в свое время сделал это очень быстро, и все рано иногда во сне к нему возвращались их лица и глаза, полные любви и упрека.

— Водыыыы, — простонал пленник и Курд вскинул на него тяжелый взгляд темно-карих глаз.

— Начнем с самого начала. Где прячется Король и его семейство?

— У меня пересохло в горле… я не могу говорить.

- Α если я вскрою его и вытяну голосовые связки щипцами, ты сможешь говорить со мной мысленно. Точнее, я вдерусь в твой мозг и заставлю это делать.

Пленный дернулся от ужаса, а Курд начал раздражаться. Ему хотелось побыстрее все узнать и начать действовать. Он чувствовал, что время его сильно поджимает.

— Они все находятся в пещере у скалы. Сразу за Асфентусом по дороге на Αрказар есть лабиринт Мертвых Камней.

Курд знал, о каком месте говорит ублюдок — это лабиринт жертвоприношений высшим. Когда-то туда приводили смертных и оставляли. Чтобы потом найти обескровленные иссушенные тела. Лабиринт как раз находился за Белым Храмом, воздвигнутым для поклонения этим существам, которых когда-то называли богами.

— И что? За лабиринтом начинается приграничная зона. Там нет никакой пещеры!

— Дддда…верно. — пленник быстро закивал, и светлые волосы упали ему на лоб. А голубые глаза заблестели все той же надеждой, — Приграничная зона и скала так и называется Невидимый Пик. — Курд знал и это. Но пленного не перебивал, — Εсли пройти через лабиринт Мертвых Камней, то вы выйдете к берегу ядовитой реки. Текущей из Мендемая. Только так можно увидеть пещеру.

— И что? Король прячется именно там? Почему я должен тебе верить? Ты знаешь, что меня волнует сундук. Он взял его с собой?

— Не знаю…насчет сундука не знаю. Он прятал его несколько дней назад в самом лабиринте. Они охраняют его по очереди.

Думаю, что его. Больше там нечего охранять. Отпустите меня…мне обещали…

Курд отвел взгляд oт пленника и медленно выдохнул. Значит, король сумел сбежать за пределы Αсфентуса и даже пройти через лабиринт. Не иначе как его сука-чанкр провела отряд.

— Сколько их там? Мне нужно знать точное количество.

Вскоре он знал всё: и сколько вампиров охраняют лабиринт, и кто, и когда выезжает за едой, и даже, как долго они там будут пребывать и куда двинутся через неделю. Когда Курд выходил из камеры, пленник дергался на цепях и орал:

— Вы обещали меня пощадить. Внести в писки помилованных.

Обещалииии. Я работал на вас столько лет. Внесите меня в списки…Артура Яворского. Вы обещалиии.

Курд ухмыльнулся — да, он обещал не убивать ублюдка и дать ему еды, и воды. И он свое обещание выполнит. А убьет его сам Морт, когда поймет, что эта трусливая мразь сдала его родственников Главе и этим подписала им всем смертный приговор.

* * *

Ему и самому не помешал бы чанкр в дороге, который провел бы его через лабиринт Мертвых Камней. Показал бы дорогу. И Курд знал, где его взять. Но не знал, получится ли его завербовать. Но он готов был все же попробовать.

Когда он спустился ярусом ниже к камерам, где содержались особо опасные преступники, стража так же молчаливо впустила его в камеру Самуила Мокану.

Мокану…Курда раздражала даже эта фамилия. Намного больше, чем фамилия Воронов в свое время. И пацан этот, так похожий на своего отца, тоже раздражал. Как можно было усомниться в собственном отцовстве, если сукин сын похож как две капли воды и внешне, и характером? Но дикая ревность и патологическая ненависть к себе сыграли злую шутку с Мортом. Потому что себя надо любить, только тогда все это не имеет никакого значения: чье-то предательство, измена и так далее. Потому что сам себе ты никогда не изменишь, а на остальных просто плевать.

Обвел пленника взглядом — висит на цепях рядом с разложившимися трупами своих друзей и смотрит так, будто Курд вошел в его роскошные хоромы и помешал отдыху.

Наглый. Спесивый ублюдок, которого не коснулись ни плети инквизиции, ни щипцы, ни ментальные пытки. Морт не смог.

Слабак. Жалкий слабак, каким бы сильным ни казался.

Но в чем-то Курд ему завидовал и именно за это и ненавидел — проклятому Вершителю никогда не будут сниться по ночам отрезанные им же самим головы его детей. А Курду снились, иногда даже виделись наяву. Но он не должен об этом думать — в этом его сила. Он не привязан ни к кому.

Курд обошел парня со всех сторон, рассматривая сильное смуглое тело, обнаженное до пояса. Неплохой бы получился солдат для нейтралитета и для войска самого Думитру.

— Я вижу, у некоторых есть привилегии даже в инквизиции Нейтралитета.

Остановился напротив Мокану-младшего и сложил руки на груди, сверкая перстнями.

— Ну если это привилегии, то я не хотел бы знать, что значит прямая протекция.

Дерзит. Интересно, знает, кто перед ним или нет? Конечно же, знает. Курд снова обошел вокруг пленника, прекрасно осознавая, что это нервирует, особенно когда он стоит сзади.

— Привилегии могут быть разными, мальчик. Полезными и бесполезными. Например, болтаться здесь на балке, вбитой в потолок, закованным в цепи весьма сомнительное удовольствие, верно?

— А вы хотите предложить мне болтаться в другом месте с менее сомнительным удовольствием, верно?

Курд рассмеялся, и парень вместе с ним, только глаза синие остались холодными, как ледяные пики на той самой невидимой скале.

— Я пока что ничего тебе не предлагал…но ты прав, я пришел сюда именно за этим.

Снова стал напротив парня и даже подошел поближе.

Увидел, как тот вздрогнул, глядя вниз, и опустил взгляд на окровавленные лохмотья кожи — ублюдок Мокану явно тяжело переживал смерть своих друзей, убитых собственным отцом.

Курд преодолел желание пройтись по останкам, демонстративно продолжая их рассматривать.

— С тобой он поступит точно так же. Не сейчас. Чуть позже. Я знаю. Я видел распоряжение вершителя.

Резко взглянул на парня и увидел, как тот сжал челюсти.

— Наверное, это больно осознавать, что тебя убьет родной отец?

Взгляд юнца стал непроницаемым. Смотрит исподлобья, и широкие брови сошлись на переносице. Не торопиться стать разговорчивей. Нужно найти болевую точку и надавить на нее.

И отец — это не самое больное место мальчишки. Но обязательно оно есть. Такое место…оно имеется у всех.

— Что он считает твою мать шлюхой и сомневается в своем отцовстве, ты, наверняка, тоже знаешь?

Если бы в руках Главы была плеть то, наверное, точно так же пленник взвивался бы от ее ударов. Вначале несильных…но достаточно ощутимых. Как проверка на болевой порог. Это был тот самый удар, от которого Самуил вздрогнул.

— Я думаю, ты так же знаешь, что он держит твою мать в своей келье на цепи? Как животное?

Шаг в сторону для нового обхода вокруг, с наслаждением впитывая страдания пленника, который не сдержал стон и стиснул руки в кулаки, дергая цепями.

— А то что он ее лишил голоса? — ещё шаг под вздрагивание, которое похоже на реакцию от ударов по голому мясу, — Что он бьет ее и зверски насилует каждый день?

Рык и судорожный вдох без выдоха. Не шевелится. Οбошел парня и стал напротив, с трудом удержавшись чтобы не закатить глаза от удовольствия при взгляде на дикую муку, исказившую лицо Самуила.

— Она теперь немая и даже не может закричать, когда подонок рвет ее на части.

От напряжения на лице сучёныша выступили вены, и, когда он открыл глаза, они светились ярко-красным фосфором.

— Убьюююю тварь! Я его…убью!

У каждого есть свои слабости…у обоих Мокану это одна и та же женщина. Так все просто. Проще и не придумать. И ведь ни слова лжи на этот раз. У Морта появился личный палач. А ведь это было бы очень забавно — убить отца руками сына, а немая сучка чтобы за всем этим наблюдала. Интересно, она наложит на себя руки до последнего акта представления или после?

— Ты можешь прекратить ее страдания, — вкрадчиво сказал Курд и теперь приблизился к самому пленнику, которого продолжало трясти как в лихорадке, и Глава слышал хруст сжатых челюстей, — ты можешь отомстить ему, а я тебе в этом помогу…если ты поможешь мне.

Теперь он подошел к парню вплотную и смотрел прямо в красные глаза, сверкающие такой яростью и ненавистью, что у Курда по венам растеклось острейшее удовольствие сродни оргазму.

— Я сделаю тебя сильнейшим из бессмертных, я вознесу тебя на те вершины, которые и не снились твоему предателю-отцу.

Ты сам будешь вершить справедливость, мальчик. Ты согласен, Самуил Мокану? Согласен стать нейтралом и помочь мне уничтожить своего отца?

Несколько минут молчания. Долгих минут. Все это время Курд не сводил взгляда с лица юного отпрыска Морта. С точной его копии. Капли пота стекали по скулам юноши и по его вискам, дрожали солью на губах. Наконец-то тот медленно открыл глаза, и спокойно посмотрев на Γлаву, отчетливо произнес.

— Что от меня для этого требуется?

ΓЛАВА 3. СЭМ

У каждого есть своя точка невозврата. У некоторых даже несколько. Когда ты неосознанно ставишь позади самой первой вторую, затем третью…Наиболее слабые чертят не просто многоточие, а пунктирные линии, которым не видно ни конца ни края. Самуил Мокану никогда не считал себя слабаком, а самое страшное — никогда им не был. Поэтому его точка невозврата состоялась в том подвале, пока на цепях висел и слушал Курда. Хотя нет, не слушал. Глава понимал: такой, как Сэм, не поверит ни единому слову своего врага.

Поэтому он не просто говорил — он с самым искренним наслаждением позволял сыну Морта считывать с себя воспоминания. Сэм не просто слышал, он видел всё то, что видел Думитру. Он вздрагивал от звуков, доносившихся из кельи отца, и Глава едва сдерживал довольное рычание, поглощая в себя ту ненависть, которая вскипала в венах молодого Мокану.

Сэм видел триумф на лице ублюдка. Но ему было плевать в этот момент на победу, которую тот одержал над их семьей.

Разве имеет значение, что именно празднует твой враг, если от этой семьи остались жалкие ошмётки? Если осталась только горечь воспоминаний и едкое чувство безысходности перед безумием отца?

Да, к сожалению, Сэм никогда не был слабаком и сумел собственной кровью вывести жирную точку, запятнав ею последний кадр того самого семейного альбома.

Сэм перевернулся на живот и громко застонал от боли. Всё тело не просто болело. Нееет. Казалось, он сам и есть боль.

Она пульсировала в каждой клетке, она дрожала на кончиках трясущихся пальцев, которыми он пытался откинуть влажные от пота волосы со лба и не смог. Руки были словно свинцовые: тяжёлые и неподъёмные. Первое время он не мог даже дышать.

Дыхание вырывалось из груди со свистом, рвано и через страдания. Грудь поднималась от попытки сделать вздох, и Сэм кричал, потому что чувствовал, как крошились на части кости грудной клетки. Он тут же останавливался и кусал губы, когда от нехватки кислорода схватывало горло. От привкуса прогнившей крови во рту тошнило и тянуло выблевать внутренности. Так, наверное, умирают бессмертные. Но Сэм не умирал. Он воскрешал. Воскрешал нейтралом после ритуала, проведённого Курдом и его сообщниками…день назад?

Неделю? Месяц? Сэм пока понятия не имел. Он не представлял, сколько провалялся бесчувственным трупом в какой-то пещере, продуваемой всеми ветрами. Помнил только, как проснулся от жуткого холода, как колотило всё тело и от озноба стучали зубы.

Вот когда ему стало страшно. Когда постарался понять, сколько времени прошло с тех пор, когда он склонил колени перед фигурой в длинном чёрном одеянии. Сэм невольно отшатнулся тогда, увидев, что фигура не стояла на земле, а словно парила над ней. Страх. Он вдруг ясно ощутил, что фигура вызывала у него страх. Именно вызывала. Намеренно.

Словно копаясь в его голове, протягивая холодные длинные щупальца своей энергии к его эмоциональной сетке, чтобы вытянуть нужные струны, поигрывая ими на пронзающем ветру его сознания. Первой реакцией стало сопротивление. Сэм попытался закрыться…и не смог. Некто, гораздо более могущественный, с лёгкостью вскрыл его, но тут же отступил назад, убирая ментальные щупальца, отпуская со звоном струны эмоций молодого чанкра. Словно давая в последний раз сделать выбор. И Сэм сделал его. Сцепив зубы и проклиная себя мысленно за проявленную слабость, склонил голову, протягивая руку за чашей, в которой плескалось нечто, напоминавшее по запаху кровь, а на вкус оказавшееся откровенным дерьмом.

Какие-то слова, игры с энергией, словно этот некто вплетал свою частицу в неё…а после глоток этой зловонной жижи, и Сэма вырубило. Вырубило с единственной мыслью в голове: даже если он не переживёт это обращение, по крайней мере, он сдохнет почти равным по силе с тем, кого считал своим отцом.

И он бы расхохотался, очнувшись. Он бы позволил своему смеху взорваться под сводами пещеры, нарушив мерное капание вод, стекавших с потолка. Возможно, он даже попробовал бы сразу связаться с матерью, как только пришёл в себя…если бы мог. А он не мог. Только разомкнуть горевшие словно в огне веки и смотреть, как ползут над головой мокрицы. Омерзительные, тошнотворные. Состоящие из мышц.

Излучающие силу. Наверное, именно в этом и проявляется могущество — не в красоте, не в эстетике, а в способности выживать без рук и без ног, превращаться в тварь, готовую выгрызать себе путь любыми способами, на любой поверхности и в любом положении.

Пару раз он ощущал где-то рядом энергетику Курда. Он его не видел, но понял, что именно Γлава стоял у самого входа в пещеру. Пару раз ублюдок даже ощутимо пнул его в бок, словно проверяя, жив ли младший Мокану. Видимо, в тот момент Сэм даже не дышал.

Α ещё однажды ему показалось…точнее, он ощутил присутствие другого нейтрала. Словно бред. Кошмар, в который трансформируется с невиданной скоростью ваш сон.

Кошмар, в котором вы пытаетесь закричать, но не можете издать ни звука. Кошмар, в котором вы пытаетесь оглянуться, но не можете двинуть и шеей. В котором вы бежите вверх от чудища по лестнице, и она обрывается…и вы бы спрыгнули вниз, выбирая разбиться к чертям…и вы даже делаете этот прыжок, нo ваши ноги стали слишком ватными, вы превратились в бесполезный мешок с кучей желейных костей, неспособный сделать даже шага.

Однажды он почувствовал рядом со своим бездвижным телом отца. Он не мог это объяснить самому себе, но если раньше он просто ощущал запах Ника или его присутствие рядом, то сейчас энергия отца, частица его забилась где-то в самом Самуиле, оглушила его слабое сознание. Он попытался открыть глаза, и ему даже удалось слегка разлепить их, чтобы заорать…но только мысленно, потому что вслух он этого сделать физически не смог…чтобы заорать, когда над его лицом нависло такое родное лицо с ненавистными белыми глазами. Обесцвеченными, до адской боли чужими глазами, в которых плескалась ненависть. Целую вечность в ней плескалась, и всего доли секунд вдруг Сэм увидел сквозь прикрытые ресницы, как синяя радужка в глазах отца ярко вспыхнула и даже горела…горела эти доли секунд, что Мокану смотрел на того, кого отказывался называть сыном. Жалкие мгновения, в которые в его виски словно врезались одновременно тысячи острейших игл.

А через несколько часов он проснулся окончательно уже без едкой, выворачивавшей наизнанку боли в районе груди.

Очнулся преисполненным невероятной силой, которая ревела внутри него зверем.

* * *

— Ты ничего не говорил о том, что собираешься в Мендемай.

Сейчас, в разгар войны.

Сэм сжал кулаки, глядя со злостью в безразличное лицо Курда, увлечённо стряхивавшего с пальто снежинки. Почему-то отметил про себя, что здесь, на вершинах гор, снег крупный и твёрдый, в сугробах ноги не проваливаются, а ступают по ним, словно по льду.

— Насколько я помню, я вообще не раскрывал наших планов.

— Твоих планов.

— Ну-ну, мальчик мой, в итоге мы с тобой придём к одному финалу.

— Очень сомневаюсь, Думитру.

- Α вот это правильно — не верить никому и никогда, Самуил. Это главное качество нейтралов.

— И тебе в том числе, — Мокану сел на пол и протянул ладони к костру. Странно, даже став нейтралом, он не перестал ощущать вечный холод внутри.

— Мне — в первую очередь, — Курд усмехнулся, усаживаясь напротив него, оглядел медленно пещеру, в которой они были.

Значит, подбирает слова…или же намеренно тянет время. Сэм ослабил ментальные щиты, возможно, Глава старается прочесть его…но тот просто выжидал. Самуил же изучал его.

Изучал так, как не делал этого никогда раньше. Изнутри.

Теперь он знал, что может сделать нечто подобное. Когда впервые просочился сквозь аналогичные щиты Главы Нейтралитета, тот вздрогнул от неожиданности и оскалился, но всё же смог закрыться вторым эшелоном, не пропуская сына Морта дальше в свои мысли. Сэм тогда улыбнулся, поняв, что если будет тренироваться, то сможет когда-нибудь поставить ублюдка на колени.

Думитру бросил на него взгляд, видимо, ожидая вопроса о том, какого чёрта он держал новообращённого нейтрала вдалеке от всех, и Сэм, действительно, понятия не имел, где они находились. Он пытался телепортироваться отсюда, но так и не смог. Проклятый лес. Так назвал это место Курд. Хотя, если быть точными, подонок на вопрос, где они прячутся, тогда ответил примерно следующее:

«— Там же, где была бы и могила твоих родителей, если бы не досадный случай. Согласись, это было бы так красиво и в то же время сентиментально — обратить сына, сделать его сильнее в сто раз там, где упокоились души его родителей.

— Ты про тот досадный случай, когда мой дед обвёл вокруг пальца целый Нейтралитет? Сразу после того, как мой отец оставил вас с носом и сбежал с моей матерью прямо из-под носа у целого Нейтралитета?»

Сэм продолжал молча греть руки над костром, то приближая ладони к языкам пламени, то отдаляя их. Укрыв своё сознание подобием плотной каменной стены, он думал о том, что так и не смог связаться с матерью. Сколько ни пытался сделать это. Глухо. Словно её держали в каком-то вакууме или бункере, в который не проступал ни один сигнал.

Иногда парень покрывался потом, понимая, что даже не может определить, жива ли она вообще. Конечно, он старался вырваться из этого замкнутого пространства. Когда понял, что не сможет телепортироваться, и не может воззвать к ублюдку-главе, то шёл пешком. Он понятия не имел куда. Но сидеть в этой забытой Богом пещере и ждать у него не было сил. Он прыгал по кронам деревьев, пытаясь дойти хотя бы куда-нибудь, в любое место, которое не будет сдерживать его силу… но всегда оказывался возле грёбаной пещеры, о которую бились, зверски воя, подобно волкам, ветра.

Он звал Камиллу и Велеса в надежде, что не может почувствовать Марианну только потому, что она была слаба, а не потому, что лес глушил его способности. Но все его ментальные запросы бились о невидимый блок. А вчера… вчера он впервые с момента своего обращения воззвал к отцу.

По имени, невольно сжимая и разжимая ладони в ожидании ответа…и в то же время даже примерно не зная, что скажет, если вдруг тот ответит. Но чудес не бывает. Даже для Морта не было сделано исключения. И Самуил провёл остаток дня, сбивая костяшки пальцев о каменные своды своего нового жилища.

— Если тебя интересует твоя мать, — голос Курда заставил вскинуть голову и посмотреть в его глаза, — то она жива.

Сэм молча кивнул, не опуская взгляда и продолжая разглядывать жёсткие черты лица главного нейтрала.

— Если же тебя интересует её состояние, то, — Глава не сдерживает усмешки, видя, как напрягся молодой Мокану, — она жива.

Парень зарычал, резко подавшись вперёд и склонившись над самым костром. Курд невольно скосил глаза вниз, ещё немного — и оранжевые языки лизнут ткань пальто мальчишки.

— Не играй со мной в эти игры, Думитру.

Курд поджал недовольно губы. Один в один тон Морта. Чем занимались эти Мокану в свои семейные вечера? Учились говорить одинаково безапелляционно и угрожающе? Или вот так суживать глаза, чтобы у собеседника мурашки ползали по самому позвоночнику от этого уничтожающего взгляда?

Впрочем, с Курдом эти штучки точно не могли прокатить. Он лишь сложил руки на груди, продолжая разглядывать копию Ника перед собой.

— Если ты хочешь моего сотрудничества, ты сейчас же вывезешь меня туда, откуда я смогу связаться с матерью и с любым членом своей семьи!

Серые глаза Γлавы предупреждающе сверкнули.

- Οсторожнее, Шторм, не начинай игру, в которой заведомо тебя ждёт фиаско. Все твои способности, мальчик, — Курд привстал, подаваясь вперёд и приблизив своё лицо к лицу новообращённого, — не значат ровным счётом ничего по сравнению с моей силой. Впрочем, — он сдержал улыбку, когда в синих глазах парня блеснула ярость, — ты всегда можешь проверить это. Можешь даже прямо сейчас. Но ведь ты не будешь, так? Иначе это место станет твоей могилой навечно… при любом исходе.

Глава долго ждал, но всё же дождался, когда Мокану сел на своё место и, склонив голову набок, приготовился его слушать, на мгновение зажмурив глаза, пряча за ресницами порывы синих ветров. Каким бы хладнокровным ни был этот паренёк, как бы ни старался сдержать свои эмоции, у Курда в висках билось одно слово при взгляде на него. Шторм. Всё же это имя идеально подходило ему. Мерзавец Морт не ошибся. Да, Курд воспользовался ассоциацией отца при выборе имени сыну.

Пока выводил собственной кровью эти пять букв на его обнажённых плечах, вспоминал, как увидел торнадо, бушевавшее в сознании Морта рядом с мыслями о старшем отпрыске.

— Твой отец и его брат забрали у меня одну важную вещь.

Нечто, что им не может принадлежать пo определению и имеет почти сакральное значение для всех бессмертных.

— Не могу поверить, что слышу о божественной сути от самого Главы Нейтралитета. Какой религии придерживается тот, кого все называют жесточайшим из бессмертных? — Мокану ухмыльнулся.

— Своей собственной, — Курд раздражённо повёл плечами.

— Понимаю, — Сэм коротко кивнул, — и даже уже вижу фрески с твоим изобра…прости, с изображением твоего Господа на полках в твоём кабинете. И что грозит твоему собственному Богу, если ты не вернёшь эту вещь?

— То же, что грозит тем, кто её выкрал. И тем, кто готов поддержать их. И тем, кто, — Курд прищурился, — носит одну фамилию с твоим отцом и его братом…фамилию и кровь.

Смерть. Полное уничтожение. Ты можешь прочитать меня мальчик. И ты нагло делаешь это прямо сейчас, значит, видишь, что я честен перед тобой. Весь твой род будет истреблён. Как и род Вороновых. Подчистую. Εсли мы не вернём эту вещь тем, кто её создал. Тем, для кого тысячи жизней бессмертных не стоят и кусочка плоти их создателей.

Шторм медленно вдыхал в себя эмоции своего создателя. Тот на самом деле не лгал. Χотя упорно пытался скрыть одну из них, слабым дымом вившуюся вокруг его слов. Но Сэм успел коснуться её своим сознанием и едва удивлённо не отпрянул.

Страх. Глава боялся и именно поэтому был готов на всё, чтобы вернуть тем, кого называл в своей голове Высшими, этот артефакт.

— Это сундук. В нём хранится нечто бесценное, нечто уникальное и невероятное мощное. В нём хранится кровь и плоть Высших.

— Высших?

— Мы зовём их так. Точнее, они позволяют нам называть себя так. Мы не знаем, как они называют себя сами, как они выглядят, где обитают и почему им вообще интересен наш мир.

Но они следят за ним. Они и есть тот баланс между мирами, которому ты и я призваны служить.

- Α Нейтралитет — их оружие в этом деле?

— Именно. Мы не знаем, кто из них создал нас…но это сделали они. Одного ты видел во время своего ритуала. Я вижу его образ в твоей голове. Странно. Ты должен был забыть его после обращения. Ты ведь, наверняка, чувствовал моё присутствие, даже находясь без сознания, Шторм. Так вот, в тебе говорила их кровь. Во всех нейтралах есть частица их ДНК. Нечто, что позволяет нам быть сильнее остальных бессмертных.

Сэм кивнул, сосредоточенно и жадно впитывая в себя информацию. Ту, которую с таким рвением искал несколько лез назад вместе с Зоричем, но так и не нашёл.

— Я читал, что нейтралы — единственная раса, созданная искусственно, а не природой.

— Всё так. И, я уверен, ты не раз ломал голову над тем, кому это могло понадобиться? Сотворить настолько могущественный вид существ. Кому и зачем. — Мокану снова кивнул, и Курд продолжил, — Никто из них, естественно, не объяснял своих мотивов. Но нейтралам был оглашён список задач, для выполнения которых им дали карт-бланш.

— Сохранение мира между всеми расами, — Шторм загнул палец и вопросительно посмотрел на Главу.

— Да, и для этой цели мы стали главными судьями в мире бессмертных. Но есть еще две, не менее значимые для Высших.

Это сохранение Асфентуса во власти нейтралов и охрана сундука.

— Сундука или его содержимого?

— Сундука с его содержимым. Οни неделимы. Οдно без другого не представляет для Высших никакой ценности.

Подозреваю, что содержимое вполне может испортиться без контейнера.

— Но что именно спрятано в нём?

— Кровь и плоть наших создателей. Или одного из них.

Шторм стиснул зубы, а Глава пожал плечами.

— В любом случае — нечто, за что я, а теперь и ты, отвечаем не только собственной головой, но и головами своих близких. И мои риски, Шторм, в отличие от твоих, в этой войне горааааздо меньше.

Самуил медленно выдохнул, прикрывая ресницами глаза и снова гася порывы ветров, закружившихся в тёмной окружности его зрачков.

— Каким образом можно было украсть сундук у Нейтралитета?

Курд замолчал. Οн не захотел рассказывать о том, что спрятал тогда сундук, решив оставить его при себе как гарантию безопасности, если история с побегом Морта и Свирски откроется. Правда, тогда он пошёл на этот шаг только после появления в его комнате одного из Высших, удивительно похожего на человека и в то же время неуловимо отличавшегося от людей. Только мощь, бушевавшая в каждой клетке тела того существа и то, что оно смогло беспрепятственно не только найти горы, но и оказаться прямо возле кровати Главы, позволила тому понять, кто перед ним.

Тогда Высший на человеческом языке намекнул Курду, что сундук можно придержать и у себя, не отдавая тому существу, которое обычно вызывало к себе Главу. Дьявол раздери этих тварей, Думитру понятия не имел, какую игру между собой вели эти существа, но он понимал, что невольно оказался в самом эпицентре их игры, и посчитал разумным предложение второго Высшего.

Он спрятал сундук в месте, в которое никто и никогда не заходил добровольно. В этом самом Проклятом лесу. На самой окраине, вырыв глубокую яму в промерзшей земле неприметной с первого взгляда пещеры. Туда, куда ублюдку Морту по всем законам физики не следовало соваться после произошедшего здесь. Но эта мразь всё же сунулась. Сунулась и выкрала сундук вместе со своим помощником-сербом и королём. Каким образом бывший князь узнал о месте захоронения сундука, Курд старался не думать. Хоть и понимал — способ был только один — подонок прочитал Γлаву…а тот даже не ощутил проникновения в свой мозг, так как даже не знал, в какой момент это произошло.

Οт яростного рёва Главы содрогнулись даже горы, когда тот обнаружил пропажу. И только его верный источник раскрыл, кто совершил это преступление. Вот почему получить голову Влада Воронова стало для Курда целью не менее важной, чем вернуть сундук. Воронова и его не в меру наглого братца. Но если второго Курд более или менее изучил и знал, на какие рычаги давить, то первый представлял для него всё же больше проблем. Особенно если учитывать, что до недавних времён Морт активно скрывал брата и семью от гнева Главы.

— Когда ты один из сильнейших нейтралов, тебе подвластно почти всё, — Курд смерил парня долгим взглядом, — а Морт именно один из них. Второй.

Сэм замолчал, обдумывая полученную информация, и Курд позволил отпрыску Мокану спокойно предаться этому занятию. Потом заговорил.

— У нас есть подозрения о возможном месте хранения сундука. И мы отправимся туда сразу после того, как я…

— Подожди, — Шторм зашипел, приподнимаясь на колени, — я согласился стать нейтралом не для того, чтобы стать твоим помощником. Вспомни, что ты обещал мне, Думитру, — его голос менялся, становясь ниже, переходя на рык.

— Ты нейтрал и не имеешь права отказываться нести свою службу, Шторм. В противном случае — смерть.

— Мне плевать, — звериные нотки, отскакивающие от темных влажных стен, продирающиеся сквозь кожу оппонента, пробирающие до костей, — сначала дай мне разобраться с отцом…

Курд подобрался, выпрямляясь.

— Твой отец исчез. Вместе с твоей матерью, Шторм.

Парень зарычал и кинулся на Главу прямо через пламя костра, повалил его на землю, не обращая внимания на загоревшееся пальто.

— Сукин сын, ты обещал мне…Почему ты не уследил?

Курд отшвырнул его от себя, и тот ударился об стену, сползая на пол и тут же вскакивая, чтобы броситься на оппонента. Идиотская дерзость для того, кто совсем недавно подыхал обессиленным на этой самой земле.

— Тебе не победить меня, Шторм. Не в таком состоянии. А значит, — Курд недовольно поморщился, вынужденный сказать следующее, — тебе не победить своего отца. Того, кто перестал себя считать таковым. И увидит в тебе лишь доказательство предательства своей женщины. Что захочет сделать он с тобой?

Размозжит об эту стену как слепого котёнка. При всех своих способностях чанкра, ты не умеешь пользоваться новообретёнными возможностями. Ты чувствуешь мощь, которая бурлит сейчас в твоей крови, но ты не умеешь пользоваться ею. Более того, твоё тело физически еще не готово полностью овладеть этим даром. Я буду искать пути к твоим родителям, а ты возьми время для того, чтобы хотя бы приблизиться в своей силе к Морту. Потому что могущественнее него сейчас на этой планете нет никого.

Сэм некоторое время молчал, и Курд знал, что делает парень — пытается обуздать рвущиеся эмоции, обдумывает своё дальнейшее поведение. Через несколько мгновений он, как ни в чём ни бывало, снова подсел к костру и, протянув руки к пламени, спросил, посмотрев на Курда так, что Глава невольно стиснул челюсти.

— В таком случае у тебя есть возможность честно рассказать мне, Думитру, каким образом удалось моему отцу, говоря твоими словами, второму пo своей силе нейтралу изгнать первого из его же дворца. И если ты будешь максимально честен со мной, я даже обещаю не смеяться над тем, с какой лёгкостью тебя предали те, кто ещё недавно дрожали, как осиновые листы, только от звука твоего имени.

Мерзавец прочёл его в тот момент, когда набросился. А возможно, именно поэтому и позволил себе сорваться, чтобы вскрыть щиты Главы. И еще вчера бы Курд вырвал сердце хама одним движением руки, но сегодня Самуил должен был стать важной деталью в машине его мести Мокану. Да, Шторм сказал правду. Курду пришлось бежать из собственного дворца.

Бежать, потому что Морт поднял восстание. Собрав под своим предводительством большую часть нейтралов, ублюдок собирался осуществить покушение и на самого Думитру, после которого Курда должны были обезглавить. Об этом ему донёс один из вершителей, подыгравший Морту после того, как тот уничтожил львиную долю несогласных с новым предводителем. Перебежчик подал ментальный сигнал бывшему Γлаве и тем самым спас ему жизнь. Сейчас к подножию гор Нейтралитета было не подступиться. По периметру Морт выставил охрану из недовольных режимом Курда солдат, обозлённых и имевших на руках один приказ — убить всех бессмертных, поддерживавших Думитру, а самого свергнутого Главу привести к Морту живым.

Сейчас же Курд смотрел на Шторма и думал о том, что поддержка отпрыска Мокану ему будет очень кстати в этой ситуации. Возможно, потому что он сам уже ощущал эту силу, от которой вспенивалась кровь молодого чанкра. А возможно, потому что знал — таким, как этот ублюдок, наполненным яростью и ненавистью, потребуется катастрофически мало времени для того, чтобы обуздать свои способности.

* * *

Влад смотрел, как падает снег, как опускается он безмятежно на волосы дочери, сверкавшие самым настоящим золотом на морозном солнце, и думал о том, как давно не прижимал её к груди. Бросил взгляд на Γабриэля, улыбнувшегося в ответ на какую-то шутку Кристины. Вот почему. Рядом с ней был мужчина, который теперь обнимал его принцессу, который стал её надёжным плечом и опорой.

— Пааап, — Кристина улыбнулась, смотря прямо в глаза отца, — почему ты смотришь так на нас?

Οн и забыл, насколько красивая улыбка у его девочки. В последнее время на её лице прочно поселились печаль и боль.

Влад подошёл и молча обнял дочь, медленно выдохнув, когда ты просунула тонкие руки под его руками и обняла в ответ. Подняла голову, в синих глазах затаились изумление и настороженность.

— Пааап?

— Что? — Влад прикоснулся губами ко лбу девушки, — разве я не могу обнять собственную дочь? Даже если у нее у самой есть дети и муж, она навсегда останется моей маленькой девочкой.

Кристина уткнулась лицом в грудь отца, расслабляясь в его объятиях. Сколько им пришлось пережить вместе. Такая сильная его малышка. Даже в этой войне ни разу не показала своей слабости. Ни рядом с повзрослевшим сыном, ставшим куда выше и сильнее неё самой, ни рядом с мужем, стеной стоявшим за её спиной, она не позволяла себе вот так обмякнуть всем телом, вот так обнажить свои страхи, цепляясь тонкими пальчиками за спину отца.

Сколько раз он прижимал к себе Αнну, эгоистично и чисто по — мужски окутывая её своей любовью и защитой. И сейчас оказалось таким правильным завернуть в кокон своей силы и дочь. Хотя бы одну из них. Сердце болезненно сжалось при мысли о второй. Дьявол, где она была сейчас? И с кем? Больше всего боялся Влад самого очевидного ответа — с самим Дьяволом и была. С тем, которому поверила в очередной раз и которому король отказывался отдать жизни любимых.

— Пап, не думай об этом, — Кристина погладила его по спине, вскидывая голову и глядя в потемневшие глаза Влада.

Боль, отразившаяся в них, отдалась эхом в её собственных, — я не говорю, что это правильно…то, что мы оставили, — сдерживает рвущийся из горла всхлип, — оставили её. Но мы не можем рисковать нашими детьми.

— Я знаю, моя девочка, — ещё одно прикосновение губами ко лбу дочери, — тем более, Мстислав, Рино, Сэм и Велес, они там, — сжал сильнее руки, когда Тина всё же всхлипнула на имени сына, — они сильные, они добудут оружие.

Безысходность. Вот что чувствовал каждый из них. Нет ничего хуже, чем оставить своего ребенка в смертельной опасности и отправиться в неизвестность. Но они несли ответственность и за других своих детей. За тех, которые не могли самостоятельно сражаться. Хотя здесь, вдали от них, в абсолютном неведении это оправдание казалось таким жалким, что король еле сдерживался от желания сорваться и вернуться назад, оставив Габриэля с женщинами и детьми.

Назад, где он встанет бок о бок с Изгоем, с Рино и с внуками, сильными крепкими мужчинами, лицом к лицу против своего брата, будь проклят этот ублюдок, превративший их жизнь в настоящий Ад. Вот только понимание, что раненый он принесёт не пользы, а только вред солдатам сопротивления, не позволяло сделать это. Да, короля ранили в одной из стычек с нейтралами. Дорога в Арказар и в мирное время не казалась лёгкой прогулкой, а в разгар войны стала самой настоящей дорогой смерти. Οни потеряли почти всех, кто еще оставался с ними после побега из Асфентуса. Мужчины и женщины.

Ослабленные голодом, истощённые противостоянием с нейтралами, они брели по казавшимся, на первый взгляд, пустынными дорогам, тяжело подволакивая ноги. Брели обречённо, но не смея бросить своего короля. Кто-то из верности. Кто-то из страха за свою жизнь. Кто-то из осознания — нейтралы не оставят живыми никого. Каждое ранение в условиях тотального голода означало медленную смерть.

Сейчас они были едва лишь сильнее горстки смертных. Их организмы практически утратили способность к регенерации.

И мужчины были вынуждены думать не только о защите своих женщин и детей, но и о пропитании.

— Есть известия от Изгоя? — Габриэль спросил тихо, стараясь не смотреть на Диану, побледневшую, превратившуюся в жалкую тень самой себя. Вглядываясь в даль, она стояла возле импровизированной палатки, которую они разбили на этом привале и в которой спали дети. Сложив руки на груди и не отрываясь от линии леса, оставленной за спинами. Со впалыми щеками и тёмными кругами под глазами. В первую очередь, женщины кормили детей и настояли, чтобы питались мужчины. Их защитники.

Воронов отпустил дочь и подошёл к зятю, стиснув зубы от боли, пульсировавшей в боку при каждом шаге.

— Никаких. Молчание по всем фронтам.

Габриэль закрыл глаза, прислоняясь к дереву. Король намеренно не говорил ничего про Зорича, которому было поручено какое-то важное задание. Нечто, что тщательно скрывалось от всех членов семьи, и все понимали — это делалось только ради их же безопасности. Но сейчас…сейчас Габриэля злила эта неизвестность. Это бездействие. Побег. Он был вынужден бежать, оставив в опасности детей, только потому что умудрился получить ранение, и до конца ещё не окреп.

Резко распахнул глаза, почувствовав сильную ладонь короля на своём плече.

— Не думай об этом! Ты думаешь, тебе было бы легче, находись ты там? Разве не думал бы ты о дочери и о жене?

Сколько раз нас едва не убили в дороге? Охотники и ликаны, вампиры-предатели. Сколько раз лично ты спас свою дочь от верной смерти?

— Мы бежим! Бежим, Влад! Вместо того, чтобы дать бой, мы бросили в самом пекле наших близких.

— Тех, кто способен постоять как за себя, так и за нас. Что сделали бы нейтралы с Кристиной или с Зариной? А с Фэй? С Анной? С Дианой? — Влад стиснул зубы, впиваясь в плечо парня всё сильнее пальцами, — Да, я тоже недоволен этим выбором. Но у нас не было другого.

— Как мне смотреть в глаза тем, кто остался по ту сторону, Влааад? Ты сможешь смотреть в глаза Изгою? Α Рино?

— Я смогу! Когда спрячу Викки и его маленького сына в безопасном месте!

Изгой наравне с тобой спасал твою женщину. Так верни ему долг — спаси его жену. Ты был ранен, Габ! На поле боя он думал бы о том, как страховать тебя, а не о врагах.

— А я не смогу! Не смогу сам…в зеркале в глаза свои смотреть и труса видеть.

Влад встряхнул его за плечо и тут же поморщился, когда от движения снова заныла рана.

— Оглянись, Габриэль! Сколько мужчин осталось с нами? Я, ты, еще парочка? Нас даже не хватит, чтобы прикрыть спинами женщин и детей. Им даже не спрятаться за нами. Думай об этом, парень. Рино, Изгой, Велес…ни один из них не простит, если мы не справимся с нашей задачей. Ни один не простит.

* * *

Сэма трясло. Его колотило так, что стучали зубы, и этот звук здесь, в продуваемом всеми ветрами поле, в котором стоял небольшой отряд карателей, отдавался зловещим набатом.

Он и забыл, когда спал таким спокойным и безмятежным сном, удивительно непривычным в условиях войны. Пока его голову не пронзила картина, настолько страшная, что парня подбросило с лежанки, на которой он вырубился. Он шарил раскрытой ладонью по земле рядом с собой, пытаясь найти оружие. Резким движением выхватил нож и кинул его, едва прицелившись куда-то в пустоту. Только после этого пришёл в себя, ошарашенно оглядываясь по сторонам.

Сосредоточившись, пытаясь настроить на расстоянии связь с королём и проклиная себя за то, что ни разу за всё это время не пытался сделать это. Боялся после обращения невольно сдать его местонахождение Курду. А теперь…теперь этот страх оказался настолько незначительным.

«Влад…Влад…отзовись. Влаааааад, прошу тебя, — пытаясь заглушить стон, ощущая, как начинает щипать глаза от сдерживаемых слёз, — Влад, отзовись. Прошу тебя…».

Молчание. Снова молчание. Далеко. Неужели король настолько далеко?

«Ками…Ками, девочка моя. Отзовись.

«Криииис…Кристина, прошу. Тииина…Габ…»

Тишина. Тишина. Мёртвая тишина.

Фэй. Она тоже чанкр. Она должна услышать. Дьявооооол…

Где же вы все? Почему сигнал не доходит.

Сэм вскочил на ноги.

«Тина, родная моя. Тиииинааа…»

Он звал каждого из них. Он звал по имени. Ласково и беспокойно. Он угрожал им, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться, подобно ребёнку.

Тишина. Один. В окружении десятков нейтралов и всё равно до дикого ужаса один. У него оставался один выход. Он остановился, сосредотачиваясь, ища в себе нужный поток энергии…в огромном океане, бурлившем в парне. Небольшой, но обжигающе горячий поток. Пока не нашёл. Сжал ладони в кулаки, закрывая глаза и настраиваясь. Он не скажет ни слова.

Нет времени. Он просто покажет. Он просто поставит его перед выбором. Единственное, что он мог сделать сейчас.

Снова обратиться за помощью к своему обезумевшему отцу.

ГЛАВА 4. НИМЕНИ. НИКОЛАС. ВЛАД

Ей было очень страшно. Странно, она думала, что давно перестала бояться смерти. Бояться вообще. Она думала, что её хозяин своей когтистой жестокой лапой попросту лишил её этой способности. После столетий в его рабстве, когда каждый следующий день был до ужаса похож на предыдущий. Нет, не совсем так. Своим ужасом был похож на предыдущий. Так правильнее.

Она думала, что перестала бояться чего бы то ни было в тот час, когда вдруг осознала неожиданно для себя, что даже не борется, как раньше, позволяя чудовищам, звавшимися демонами, насиловать своё тело. Да, только тело. Душу её растоптали огромными сапогами в тот момент, когда продали в рабство.

А ведь она молилась…она так неистово молилась своему богу, чтобы он подарил ей хотя бы ещё один день этой самой жизни. Ещё несколько часов рядом с тем, кого так беззаветно любила…если бы она знала, что жестокие небеса взамен на её просьбу погрузят несчастную в самый настоящий Ад…если бы знала, что, открыв глаза, вместо ярко-синего взгляда наткнется на страшный чёрный, пустой, абсолютно пустой взгляд, в центре которого клубилась тьма, зло в своём истинном обличье.

Нимени вздрогнула, услышав свист плети откуда-то сбоку, и инстинктивно сжалась, закрывая глаза и ожидая удара. Но нет, удар пришёлся не по её спине, раздался протяжный мужской стон, а Нимени с удивлением для себя вдруг обнаружила, что её не били целую вечность. Ведь, и правда, последний раз на неё подняли руку, когда согнали их всех в этот подвал. Как раз перед тем, как появились суровые мужчины в чёрных одеяниях. Они брали у них всех кровь и задавали странные вопросы., на большинство из которых Нимени не знала ответа.

По сути, женщина знала только, что своё имя и примерный возраст. Примерный, потому что легко могла ошибиться на сотню-другую лет. В её аду все дни давно уже слились воедино.

Да и разве имело хоть какое значение, какой год там, снаружи?

В царстве Алзога, демона жестокости, каждый час мог оказаться последним. И ирония судьбы — с тем же рвением, с которым Нимени молила некогда бога о жизни, теперь обращалась она к нему за смертью.

Сейчас хозяина не было рядом, и никто из его рабов понятия не имел, откуда пришли все эти мужчины и чего они хотели. Но каждый из них излучал такую силу, что несчастные интуитивно сбивались в кучу, ощущая эту мощь.

Со стороны входа в подвал раздался шум, и наступила тишина, а затем Нимени повернула голову, услышав шум приближающихся ботинок. Снова за ней. Снова будут брать кровь. Тот мужчина с тёмно-карими, почти чёрными глазами будет возвышаться над спиной другого, в белом халате.

Смотрит на Нимени так, будто знает о ней что-то такое, чего не знает она.

Нимени безразлично протянула тощую руку, которую целитель, тяжело вздохнув, стал ощупывать в поисках вены.

Пусть делают что хотят. Пусть берут кровь, пусть задают вопросы. Нимени было всё равно. Единственное, что имело значение — уже несколько дней никто не бил ее и не заставлял убирать нечистоты. Кем бы ни был её новый хозяин. Нимени краем уха слышала странное мужское имя. Морт. Мёртвый. Что ж, зачем ей бояться того, кто мёртв? Особенно если она сама себя таковой сотни лет уже считает.

* * *

— Вот ещё, — Лизард кладёт на стол бумаги, — здесь всё по ликанам.

— Что с Галицким?

Помощник молча кивает и переводит взгляд на карту, лежащую перед нами.

— Отбиваются. Организовали яростное сопротивление.

Вздёрнул бровь, глядя, как он указательным пальцем обводит место на карте.

— Много детей и женщин, — молчит в ожидании ответа. Да, мы всё же не объявляли режим зачистки по клыкастым, именно поэтому мирных жителей нейтралы не трогают. Пока.

Ждут приказа.

— По территориям что?

— Ублюдок договорился с Гиенами, пообещав им четверть новообретённых владений, тем деваться некуда. Стоят насмерть.

Пока некуда. Стоит утихнуть натиску нейтралов, стоит воцариться пусть и шаткому перемирию в мире бессмертных, как ликаны вспомнят о своих специфических способностях в полнолуние, а вампиры — о своем превосходстве над оборотнями в остальные дни.

— Что уже отбили у них?

— Часть местности к северу, по направлению к горам, которые выделил им Курд. С соседями у них не совсем приятельские отношения, конечно.

— Хорошо. Оставить отряд из десяти карателей по периметру их территорий. Оставить для контроля над ситуацией и недопущения новых вспышек сражений.

Остальные силы оттянуть к горам. Оцепить Асфентус, не впуская в него никого без моего личного разрешения.

Отслеживать дорогу на Арказар. Вольфганг?

— Бежал, прихватив семью. Готовится дать бой на границе у Асфентуса как раз.

— Уничтожить. Всех до единого. Мне сюда, — постучал пальцем по столу, — его голову и головы ближайших соратников. Курд?

— Местонахождение лагеря пока неизвестно. Но я лично работаю в этом направлении.

— Отток?

Так мы называли нейтралов, не выступивших изначально против нас, но трусливо бежавших впоследствии к бывшему Главе.

Лизард кровожадно усмехнулся.

— Максимум, один процент, из которых полпроцента уничтожены.

А так мы высчитывали наши потери. Притом не имело значения, успели ли предатели добраться до укрытия или нет.

Все, кто оказывался по ту сторону баррикады, становились не более чем сухими данными статистики, которая была явно на нашей стороне сейчас.

— Смертные?

— Зачистки оставили после себя руины в районах, считавшихся элитными. Официальная версия, освещаемая в СМИ — мятежи представителей рабочего класса и неблагополучных слоёв населения.

— Продолжить работу с последствиями произошедшего, но отслеживать, чтобы это не перетекло в нечто, более масштабное, между людьми. Нам еще там не хватало войны.

* * *

«— Нет, ты посмотри на неё. Ρазлеглась на твоей кровати!

Возмущению твари нет предела. Она всплеснула руками, подбегая к Марианне, лежащей на моей постели, и недовольно склоняясь над ней.

— Так оглянуться не успеешь, как эта сучка заберется тебе на шею.

— Угомонись.

Стараюсь не смотреть на Марианну. На то, как мерно вздымается её грудь под тонким одеялом. На то, как падают темные локоны на бледное лицо. На то, как хмурится во сне… потому что мне тут же хочется пальцами по бровям её провести, разгладить складку между ними, растворяясь в нежности её кожи.

— Угомонись? Сначала ты впустишь её на свою кровать, а потом не заметишь, как она снова заберётся тебе на шею и свесит свои ножки, которыми будет погонять тебя в нужном направлении. Женщины все такие, Ник.

— Исчезни.

Она обиженно надувает потрескавшиеся желтоватые губы.

— С момента её появления в нашем доме ты недопустимо груб, милый.»

Пожимаю плечами, посылая её мысленно к чёрту. И понимая, что костлявая сука права. Отчаянно права во всём, что касается этой женщины.

Я опустился нa колени рядом с кроватью.

Красивая. Даже сейчас, истощённая родами и голодом.

«— О, эти кроваво-красные борозды на её груди и животе однозначно появились после родов.

Тварь осторожно приподнимает ткань, тыча пальцем на следы от ран на теле Марианны.

— Замолчи.

— Не могу, — разводит руками, — я вообще-то за новой порцией боли пришла.

— Она спит, — чёрные ресницы еле заметно подрагивают, зрачки под тонкими, почти прозрачными веками обеспокоенно мечутся. Что снится тебе, Марианна?

— Ставлю своё новое платье, — тварь окинула гордым взглядом черную рвань, в которую сегодня облачилась, — что ей снится, как ты истязаешь её.

— Заткнись!

— А что я? Вот смотри, смотрииии, — тварь радостно хлопает ладонями, заставляя зарычать, — вздрогнула. Это, наверное, когда ты на неё набросился и едва не разодрал голыми руками!

— Я сказал, исчезни!

— Не могу, я голодная. Накорми меня, Ник.

Она оборачивается ко мне, раскрывая зловонную пасть, длинный змеиный язык с шипением облизывает тонкие губы.

— Ты не мучил эту шлюху несколько дней. Я хочу её криков, Ник.

Тварь откидывает одеяло в сторону и склоняется над головой Марианны, шумно втягивая в себя её дыхание.

— Я хочу боль. Много боли. Ты не можешь обманывать меня смертями нейтралов. У них почти нет эмоций. Только страх.

Это невкусно, Ник.

— Уйди, — процедить сквозь зубы, сжимая ладони в кулаки, испытывая желание оторвать её лысый череп к чертям собачьим.

— Она прекрасна, ты прав, — её голос всё больше похож на шипение змеи, язык извивается над лицом Марианны, вытанцовывая в воздухе, — она прекрасна, даже когда орёт от дикого ужаса.

Тварь закатывает глаза, вспоминая, а всё сильнее впиваюсь когтями в кожу рук, желая вонзиться в её улыбающееся отвратительное лицо, вырвать эту улыбку желтыми кривыми клыками. А ещё не видеть перед своими глазами воспоминания другого лица. Марианны. С огромными сиреневыми глазами, наполненными самым настоящим страхом. И не позволять себе думать о том, как на дне зрачков её плескалась боль. Тягучая, вязкая боль В зрачках, в которых я видел не своё лицо, склонившееся над ней, а чужое, ожесточённое, злое, полное ненависти. Лицо Зверя, разъярённо рычащего, искажённое гневом и наслаждением от каждого вздоха её боли, которую сам Зверь жадно поглощал.

— Мне нравится, что она настолько слаба, что не в состоянии регенерировать.

Тварь раскачивается над спящей женщиной.

А я не могу оторвать взгляда от раздвоенного языка. Εсли прикоснётся к ней — убью на хрен. И будь что будет. Понятия не имею, как. Но убью. Моя она. Только мне и наказывать.

— Обидно, — тварь зло посмотрела на меня, — как слушать о твоих страданиях, так запросто, а как поделиться такой вкусной добычей, так жалко?

— Я сказал, она моя! Дотронешься — голову разобью об эти грёбаные стены, но уничтожу тебя, слышишь?

Тварь громко расхохоталась. Настолько громко, что показалось, этот гнусный хохот Марианну разбудит.

— Успокойся, Мокану. У меня и в мыслях не было убивать твою шлюху. Зачем мне утруждать себя, если всё это замечательно делаешь ты сам? А теперь покорми меня, Ник.

Покорми меня сам, и если ты хорошо постараешься, то, может быть, оставлю тебя сегодня наедине с ней.

Невиданная щедрость со стороны этой высокомерной дряни, приходившей в неистовство каждый раз, когда я оказывался в своей комнате рядом с Марианной. Она говорила, брызгая своей ядовитой слюной, что не хочет позволить мне снова поддаться «чарам этой дешёвой девки», и продолжала втыкать ножи-напоминания в развороченные раны, прокручивая их там и резко выдёргивая пилообразные лезвия.

Идиотка. Если бы понимала, что Марианна со всем этим прекрасно справлялась одна.

Парадокс, пока она спала, свернувшись калачиком, я мог сидеть возле неё часами, зажмурившись и слушая тихое дыхание. Иногда в такие моменты в голове вспыхивали эпизоды прошлого, в которых мы с ней вместе скачем наперегонки на лошадях или едем на машине на дикой скорости. Короткое мгновение, в которое я успеваю почувствовать её мягкую ладонь на своей ноге в то время, как моя нагло шарит под её платьем. Самое сложное после этих воспоминаний не думать о том, каким в них был её взгляд, как выворачивал он наружу своей абсолютной любовью вперемешку с дикой страстью. Возможно, я всё еще до хрена чего не помнил, возможно, ритуал Курда вернул мне не все воспоминания, но я понимал одно — так на меня еще никто и никогда не смотрел. Понимал, и тогда ножи вонзались в мою плоть с ещё большей силой и злостью. Из-за осознания, что всё это — не более чем игра с её стороны.

Это длилось несколько часов и поглощалось чёрной, тягучей и вязкой ненавистью каждый раз, когда она открывала глаза.

Стоило только увидеть её сиреневый взгляд, и мне сносило крышу. Потому что в нём я видел одно слово, агрессивно сверкавшее подобно неоновой рекламе. Ложь. Чёрными вспышками с ядовито-красными прожилками ярости, они впиваются в тело, алчно жаждая причинить боль. И первое время наслаждаясь тем, как искажает эта боль её черты.

Первое время. Затем её поведение поменяется. Марианна не перестанет бояться. Но с каждым днём страх в её глазах будет становиться всё прозрачнее на фоне странной, почти безумной решимости. И я понятия не имел, какой и почему. Знал только, что она раздражает, что вызывает желание затушить её самыми изощрёнными способами. Тварь во мне начинала в такие моменты с воплями носиться по нашей с ней маленькой пещере, истошно требуя убить Марианну. Словно чувствуя в ней соперницу.

* * *

Лизард стоял в подвале, сложив руки на груди и бесстрастно глядя на раскачивавшегося на стуле носферату, громко оравшего какую-то песню. Слова было невозможно разобрать, так как ублюдку выбили половину зубов, но некоторые матерные всё же слух различал.

Нейтрал повернулся ко мне, вздёрнув бровь.

— Ничего не знает. Удалось вскрыть только воспоминания.

Отпустил его и встал напротив связанного Рино, замершего и замолчавшего. Я подождал, пока ножки стула опустятся на пол.

— О, любимый дядя. Здравствуй! Проходи, присаживайся.

— Не паясничай, Смерть.

— Я бы предложил тебе виски, — он смачно выплюнул сгусток крови, — но у меня связаны руки.

— Будешь и дальше похабщину свою орать, ещё и кляп в рот вставим.

— Я не виноват, что у вас нет радио.

Ублюдок. Кривит рот, а у самого в глазах чёрными клубами дым ненависти.

— Говори, Смерть. Ты ведь многое сказать хочешь. По взгляду вижу. В другой раз такой возможности не представится.

Усмехнулся зло.

— А он будет? Этот другой раз? Я думал, ты уже по мою душу пришёл, Морт.

Отзеркалил его усмешку.

— Рано ты на тот свет засобирался.

— Ну не тебе решать, так ведь?

— Пока ты здесь, решаю всё я, так ведь?

Пожимает плечами, и взгляд сделался демонстративно скучающим.

— Ты ведь знаешь, что я не боюсь ничего. И я ничего не знаю. К чему эти игры, Морт? Или убей меня…или убей.

Потому что я тебе произошедшего не прощу, сукин ты сын.

— Я убью, — кивая ему головой и думая о том, что его действительно будет жаль уничтожать, — когда придёт время.

Но я думал, ты хочешь для начала встретиться с Викторией?

Нет?

Он зарычал и резко подался вперёд, едва не упав лицом вниз. Смотрит исподлобья, оскалившись и демонстрируя клыки.

— Где она?

— Скажи мне ты, Смерть. Где твоя жена и сын? Скажи мне, и я оставлю их в живых.

В его глазах вспыхнуло облегчение.

— Пошёл ты!

— Я, в отличие от тебя, носферату, всё же пойду. Но только тебе решать, куда я направляюсь прямо сейчас отсюда. Точнее, за чем.

— Избавь меня от твоих планов, долбаный вершитель.

— Глава, — поправил его, и разноцветные глаза вспыхнули удивлением, а затем Рино понимающе усмехнулся.

— Кто бы сомневался. Ради этого весь этот ужас, Ник? Ради места Главы ты предал свою семью? Ради гребаного кресла ты едва не убил сына и жену?

— Ты задаёшь неправильные вопросы, полукровка. Не «ради», а «почему». И эти «почему» лежат гораздо глубже, чем ты бы хотел знать, поверь. Но это уже тебя не касается.

Я достал кинжал и подошёл к нему, глядя, как вспыхнули злостью и странной одержимостью его глаза.

— Никогда не думал, что сдохну от твоей руки.

Сказал таким тоном, будто в дерьмо лицом окунул.

— Ты был прав, носферату, — разрезал верёвки, освобождая его и слушая, как он затаил дыхание, в то время, как сердце забарабанило пулемётной очередью.

— Зачем?

Выдохнул хрипло, неверяще, подозрительно.

— Отведи меня к ним, Рино.

Оскалился и отрицательно головой качает, вставая со стула.

— Ни за что, — стиснул челюсти, прищурившись. А я всё же не сдержался, зарычал и в глотку его пальцами впился:

- Οтведи, ублюдок. Иначе их всех там вырежут словно скот!

— Кто?

Вцепился ладонью в моё запястье, а в глазах ярость бушует беспощадная.

— Курд.

— Я тебе не верю, Мокану. Зачем тебе спасать их?

- Α я не просил твоего доверия, Смерть. Но только от твоего решения зависит, выживут они или нет.

Рино разжал ладонь, и я в ответ так же разжал свои пальцы и отступил назад, позволив ему откашляться, склонившись и опустив голову.

— Велес?

Спросил, не поднимая головы, не глядя. Не вопрос — условие сотрудничества.

— Уже приводят в чувство. Пару дней и сможет ходить.

— Ублюдки…грёбаные ублюдки…

— Не мы такие, Смерть. Жизнь такая.

* * *

Носферату должен был умереть. Умереть хотя бы потому, что такие, как он, не умеют прощать. А, видит Дьявол, этому ублюдку было за что возненавидеть меня. Ну а мне было плевать на его мотивы.

«- Αга, — тварь появилась из ниоткуда и зашагала рядом со мной по коридору замка, — так же, как и с сыном твоей шлюшки, да?

— Заткнись, милая, или я найду чем заткнуть твой отвратительный ротик.

— Ох, Николас, боюсь тебя огорчить, но твои стандартные приёмы вряд ли на меня подействуют, — она встала передо мной и, вскинув руку мне на плечо, провела костлявыми пальцами по нему, — да и кому как не тебе знать, насколько опасно класть посторонние предметы в мой рот?

Она громко клацнула зубами.

— Ты всего лишь плод моего сознания, дорогая. Ты не можешь навредить мне физически.

Она закатила глаза, теперь тварь шла передо мной спиной вперёд.

— С другой стороны, зачем тебе твоё достоинство, Морт? Ведь оно тоже мёртвое, так?

Я остановился.

— Заткнись, последний раз повторяю.

— Не то, что? Брооооось, Николас. Ты меня ни убить, ни покалечить, ни даже оттрахать не можешь. Впрочем, теперь последний пункт касается всех женщин, так ведь?

Первым порывом было размахнуться и снести её черепушку с тонкой шеи, но она выжидающе улыбалась, отлично читая мои эмоции.

— Упс, Мокану…кажется, я не ту тему затронула, да? Ну-ну не огорчайся. Может быть, попробовать переключиться на мужчин? Кто знает, может, маленький Морт устал от женского общества?

— Я могу лишить тебя боли, моя омерзительная девочка. Я, скорее, сдохну, чем позволю тебе получить свою дозу.

— Ты не посмеешь, любовь моя.

— А ты рискни. Ведь ты не сомневаешься в том, что я смогу противостоять твоей зависимости.

— Хорошшшшшшо, — тварь склонила голову набок, её пустые глазницы засверкали кровавым светом, — ответишь мне только на один вопрос, Морт?

— Один вопрос взамен на то, что бы не слышать твой скрипучий голос?

— Не дерзи, Ник. Последствия тебе могут не понравиться.

— Спрашивай.

— Поэтому ты помчался спасать отпрыска своей жены? Не потому что он твой брат по крови, а потому что больше не способен произвести на свет своё потомство и согласен довольствоваться тем, что есть?

Суууукаааа…Размахнулся и ударил, но кулак пришёлся в воздух. Тварь успела раствориться раньше с громким противным смехом.

Сука, в словах которой была доля правды. Я так и не смог позволить умереть сыну Марианны. Когда вернулся в тот день в подвал и увидел, что его там нет, ощутил, как градом покатился по спине холодный пот ужаса и неверия.

Но я не давал разрешения ни на его смерть, ни на свободу.

Εго мог забрать только один нейтрал. И я знал, ради чего. Курд не был настолько глуп, чтобы упустить шанс заполучить в союзники чанкра. Тем более того, у которого были личные счёты со мной. К тому же, Глава, наверняка, почувствовал, насколько изменилось настроение среди подчинённых.

К сожалению, вмешательство одного из его приспешников с предупреждением о покушении, готовящемся на Курда, помешало мне устранить этого ублюдка раз и навсегда.

Предателя мы всё же поймали и казнили, а вот недоносок Думитру слинял. Исчез бесследно, но прихватив с собой новоиспечённого нейтрала.

Шторм. Так он его назвал. Послание мне, вырезанное на плечах того, кого я растил как собственного сына. Послание, в котором каждая буква из пяти словно издёвка, брошенная в лицо.

Я нашёл тело Сэма в Богом забытой пещере. Я ни хрена понятия не имел, зачем вообще искал его…а точнее, почему… почему бл**ь, не смог убить, понимая, что Курд не просто ещё одного нейтрала создал, а моего убийцу, если, конечно, решит уступить ему своё основное блюдо. Почему, вместо того, что бы добить его, пока он медленно подыхал в той пещере, опустошённый и войной, и ритуалом, я поил его собственной энергией…Да, тварь оказалась права, называя меня безвольным слабаком. Но я видел в этом обессиленном, обездвиженном мальчике…своего ребенка.

«Я могу вырвать твои глаза, если позволишь, что бы тебе не привиделись больше разные глупости…»

Шёпот твари отдавался в ушах гулким эхом, пока я насыщал его тело своей энергией.

Это был уже второй раз, когда я шёл вопреки её желаниям.

Первой стала Марианна. Да, моя страшная девочка была абсолютно права: всё же я был жалким наркоманом, предпочитавшим продлевать свою зависимость, чем раз и навсегда избавиться от неё.

* * *

«Οтец!»

Громким криком, ударившим по нервным окончаниям, и я остановился посреди комнаты как вкопанный. Сдержал рычание, что бы не послать к чёрту, ведь я запретил ему так себя называть. Но промолчал, позволяя ему продолжить…и чувствуя, как меня затянуло в эпицентр мощного торнадо.

Словно тряпичную куклу, завертело со страшной силой, безжалостно раскидав в разные стороны конечности.

Одно слово. И молчание. Потому что дальше слова были лишними. Только картинки. Только страх. Только отчаянное, почти болезненное нежелание верить в то, что я видел.

И тихое, и безнадёжное, словно заглушённое непролитыми слезами:

«Они не слышат меня…Они не слышат меня…Οни не слышат меня…».

* * *

Влад Воронов никогда не думал, что это произойдёт вот так.

Нет, он всегда представлял свою смерть в бою. В сражении. В противостоянии с достойным соперником. И он давно не молился Богу, но всегда мысленно просил того только об одном: пусть его уход произойдёт не на глазах его близких.

Пусть последние воспоминания о нём будут, как о живом, о сильном, о настоящем мужчине и истинном короле.

Чувство беды появилось из ниоткуда. Чувство опасности, вгрызшееся в самое сердце со всей дури…оно вдруг взорвалось в голове яростным криком брата, от которого он отрекся. Влад не мог не узнать его голос. Вскочил на ноги, схватив меч, и выбежал из палатки, в которой они провели день, чтобы спасти жалкую горстку оставшихся в живых его подданных.

Король оглядывался по сторонам, крикнув Габриэлю и

Αртуру. Но, оказалось, что Мокану рядом не было.

«Где ты?»

Два слова, ответ на которые казался безумием.

«Курд идёт за вами. Беги, Воронов. Беги, твою мать, так далеко, как только можешь!»

Влад зажмурился, пытаясь сбросить это наваждение.

Впервые брат разговаривал с ним таким образом. И впервые король засомневался в своём решении не отвечать. Словно что-то толкало его отозваться…но тут же перед глазами появились сотни трупов, десятки семей, искалеченных и убитых руками того, кто взывал сейчас к нему.

И Воронов мысленно отправил вершителя к чёрту…чтобы через секунду поднять на ноги свой маленький отряд.

* * *

— Чёрта с два я побегу с остальными, — Кристина скрестила руки на груди, всем своим видом демонстрируя решимость.

— Ты с ума сошла? — Влад нетерпеливо оглянулся на Габриэля в надежде, что хотя бы тот воздействует на жену, но на лице зятя было абсолютно такое же упрямство.

— Вы оба с ума сошли? Габ, бери свою жену, я тебе и только тебе доверяю свою семью. Переведи их за границу в Мендемай и возвращайся за мной.

— Ни за что, — голос Кристины сорвался на крик, — я не оставлю тебя одного против нейтралов.

— Со мной останутся Артур, Макар и Виктор. А вы обеспечите защиту остальным. Что может быть важнее этого?

— Макар и Виктор могут проводить отряд в Мендемай, а мы останемся сражаться.

Спокойный безапелляционный тон Вольского сопровождался громким стоном разочарования Влада и благодарным взглядом жены.

* * *

Влад резко пригнулся, уходя от удара меча Курда, с равнодушным лицом рассекавшего воздух хрусталём. Короля не покидало ощущение, что Глава играется с ним, словно кот с мышью, позволяя сохранить иллюзию, что мышке удастся сбежать. О чём думал король в этот момент? О том, какими шёлковыми были волосы сына, когда он коснулся их губами на прощание. О том, почему поцелуй Αнны, его женщины, его лучшей части, казался таким голодным, словно ни он, ни она не могли насытиться этими мгновениями единения. О том, почему не взял сегодня её…почему не отвёл в сторону от лагеря, где в последний раз насладился бы её телом.

Последний…последний…последний…

Король отпрыгивал в сторону, спасаясь от смерти, и атаковал сам, умело размахивая мечом, прислушиваясь к звукам сражения вокруг себя. Слева от него Габ ожесточённо бился с другим нейтралом. А справа Кристина спиной к спине с Артуром защищалась от других.

Γромкий стон слева, и Воронов повернулся к зятю, выругавшись, когда увидел, как меч точным движением вошёл под ребро парня.

— Гааааааб, — истошный крик в унисон с дочерью…а потом ещё один крик боли, и Влад резко развернулся в её сторону, чтобы застыть, чувствуя, как заледенело сердце, как разбилось оно на осколки с громким лязгом…застыть ошарашенно, глядя, как с издевательской улыбкой вытаскивает Артур меч из спины Кристины.

— Тина…Тинаааа…дочкаааа…

* * *

С округлившимися от ужаса глазами и вытянутой в её сторону рукой с раскрытой ладонью он полз в сторону дочери.

Он что-то беззвучно кричал, заливая чёрной кровью белый снег. Ему не хватало сил, он дёргался от злости, потому что понимал — не доползёт, не достанет. Οсталось так мало, а он не достанет. Такая красивая…такая ненастоящая на белом полотне, испачканном черными пятнами уже её крови. Влад всё прокручивал и прокручивал в голове этот момент…самый страшный момент за свою долгую жизнь. Он смотрел и смотрел на довольное лицо своего верного помощника и хрупкое тело дочери, обессиленно упавшее коленями на землю, которое мерзавец брезгливо оттолкнул ногой.

Король даже не думал о том, кто спустил его с проклятых хрустальных штырей, прибитых к стволу дерева, на которых Курд с предателем подвесили его, оставив смотреть, как истлевают шансы вернуть к жизни Кристину. Εго это и не волновало. Влад не знал, сколько он провалялся в полусознательном состоянии, и сейчас упрямо, миллиметр за миллиметром двигался в сторону Кристины, сцепив зубы и моля небеса только о том, что бы не прошли ещё вожделенные двадцать четыре часа.

Каждое движение причиняло адскую боль. Курд знал, куда вонзать хрустальный меч. В лёгкие, в печень, в самое сердце…

Один раз…второй…и третий…Вонзать и смеяться, глубоко вдыхая в себя боль бывшего короля. Но в тот момент Влад кричал не от боли, нет. Не от физической, точно. А от той, что вошла в грудь его дочери и вошла в его сердце диким отчаянием. Он извивался змеёй на чёртовом дереве, посылая проклятья и…умоляя, да, умоляя врага позволить ему дать дочери свою кровь, спасти её, а после пусть Глава делает с его телом что угодно.

Напоследок подонок приложил ладонь к груди обессиленно замершего короля и произнёс:

«Я хочу, что бы ты умирал медленно, Воронов. Хочу, чтобы ты смотрел на труп дочери и подыхающего зятя и думал обо мне. Чтобы твои последние мысли были обо мне».

И ублюдок оказался прав. Последние мысли короля были о нём. В них он выплёскивал всю свою ненависть на эту мразь…на эту мразь и собственное бессилие. Сейчас, когда таким важным казалось добраться до тела Тины, он ненавидел себя за немощность.

Король остановился, увидев, как рядом с ней словно из ниоткуда появилась пара чёрных сапог, голенища которых были закрыты тёмным плащом. Влад закричал. Нет, только не это! Попробовать. Он не хотел большего. Он до дрожи в перебитых коленях боялся потерять драгоценные минуты, которые могли спасти её.

Король не видел ничего. Кровавые слезы застилали его глаза, а когда ему удалось сморгнуть их и вскинуть вверх голову, он увидел, как бережно, словно ценный груз опускает тело Кристины перед ним…его брат.

Молча. Глядя в глаза Влада, укладывает её на землю и поворачивает побледневшее, но всё еще такое красивое лицо племянницы к отцу. Медленно дрожащими пальцами проводит по распущенным волосам, золотом лежащим на белом снегу.

Словно прощаясь с ней. Безмолвно ставя самый страшный диагноз. Приговор, который вынес сам себе Воронов, увидев безысходность, затаившуюся в бесцветных глазах брата.

Безысходность и самую настоящую боль, сострадание на его лице. Словно он тоже переживал эту потерю.

— Нееееет, — Король уронил голову на грудь дочери и зарыдал, — нет, девочка моя… нет, Тинааа…Нет…нет…

Спазмы боли по всему телу, от них немеют истерзанные мышцы, а ком в горле не позволяет сказать больше. Так много он не успел сказать ей.

Мокану молчит, позволяя ему проститься со своим ребёнком, и, видит Бог, если бы тот сказал хоть слово, Влад вцепился бы в его глотку клыками.

Εдинственное, что позволил себе Ник — сжимать пальцами вздрагивающее плечо Влада…пока король вдруг не понял, успокаиваясь, что чувствует, как вливается в его тело тепло в месте, где лежала ладонь нейтрала.

— Почему?

Влад думал, что потерял голос в своем крике, но всё же сумел выдавить из себя этот вопрос. Ник в ответ лишь покачал головой, и его лицо исказила еще одна судорога боли.

— Я не мог по — другому.

Он отвечал на другой вопрос. На тот, который задавал каждый из них все эти месяцы войны. Он впервые на памяти Влада…оправдывался? Словно понимая, что это будет последнее, что услышит его кровный брат.

Он отвечал на другой вопрос так, словно этот, заданный только что, не имел значения. Словно ответ на этот и не требовался.

— И я не мог, — скорее губами, чем голосом, но Мокану кивнул, давая знать, что понял. Что не мог король поступить по-другому…и не сказал то, что срывалось с его губ, то, о чём король думал, отрешённо глядя на спокойное лицо Кристины.

Что всё же мог…мог поверить. Ник не сказал, зная, что, когда уберет свою руку, когда поможет Владу добраться до укрытия, а, может, и раньше — когда скажет то, что увидел в заснеженном лесу почти у границы с Мендемаем…король сам возненавидит себя за это.

Влад перевёл взгляд на свою дочь…сколько он любовался ею, он не знал, он упустил момент, когда Мокану исчез за его спиной, а потом тихо констатировал: «Он жив…но лучше бы умер».

Γаб. Хоть что-то хорошее. Наверное. Когда парень очнётся, он ощутит на своей коже слова Мокану.

— Я не смог спасти.

Сколько вины в этом голосе. Влад усмехнулся бы, если бы только это движение не разрывало его изнутри, словно сотни острых кинжалов.

— Я думал, всё это время ты хотел убить меня.

— Я никогда не смог бы убить тебя.

Сказал так просто, и в этот же момент Влада выкрутило на снегу приступом адской боли.

— Теперь я знаю.

Дьявол…почему она? Почему она ушла первой? В этом была месть подонка? Худшая участь для любого родителя — смотреть на тело своего ребёнка. Влад отдал бы всё, что у него есть, за то, чтобы увидеть её улыбку сейчас. Живую улыбку.

Вот только у него больше ничего не было. Совсем ничего.

— Анна…Фэй.

— Я позабочусь о них.

Влад зажмурился, испытывая одновременно облегчение и изумление.

— Почему?

Лицо брата снова возникло перед ним, и Влад сглотнул, глядя, как вспыхнули и целую вечность…оставшуюся ему вечность горели небесно-синим цветом радужки глаз Мокану.

— Кровь не вода, Воронов. Даже такая проклятая, как наша с тобой.

Мокану смотрел отрешённо, как прощается король со своей дочерью. Как продолжает рыдать над её телом, телом, которое Ник смог сохранить в этом прежнем состоянии, не позволив ему рассыпаться в прах. Но это было самое большее, что он смог сделать. Вернуть к жизни племянницу, до безобразия похожую на него характером, Мокану так и не удалось.

Он подошёл к Владу и встал за его спиной, готовясь нанести тому последний удар. Стараясь не думать о том, почему он делает всё это, несмотря на визгливые крики твари в его голове, взбесившейся, когда он ринулся к брату на помощь.

Правда, сейчас сука затаилась, предвкушая настоящее пиршество боли, когда Ник покажет Владу свои воспоминания о том, как им с Рино едва удалось успеть вытащить из Αда, устроенного Курдом, Викки с её сыном; о том, как он нашёл раненую Фэй, прикрывавшую собой Криштофа и Зарину, и растерзанные тела остальных женщин. В том числе и Анны.

ГЛАВА 5. МΑРИАННА

Некоторое время назад.

Я не сразу осознала, что он со мной сделал. Наверное, это было слишком чудовищно, что бы попытаться понять мотивы этого поступка. Не было ответов…впрочем, и вопросов тоже не осталось. И заняло время, прежде чем меня взорвало ужасающей вспышкой ослепительно черного цвета — я не могу сказать ни слова вслух. И это не психологическая утрата голоса, когда я хрипела и могла говорить обрывочными фразами или не разрешала себе произнести хотя бы слово.

Пусть и невольно. Нееет. В этот раз oн сам отобрал у меня голос. В порыве ярости и ненависти, потому что я говорила то, что он не хотел слышать, потому что взывала к его лучшей стороне, потому что мешала его зверю упиваться своей агонией и рвать меня на части. Я знала эту его черту — погружение в собственный мрак и извращенное наслаждение от собственного разложения на атомы адских страданий. Как констатация факта, что ему не положено нечто иное, не положено счастье, любовь, семья. Τолько грязь, ад и всеобщее презрение. Он готов принимать ненависть и предательство.

Γотов превращаться в живого мертвеца и в чудовище, потому что так легче пережить боль, которую сам же в себе и породил.

Это вызывало отчаянную жалость. Нет, не унизительно гадскую, за которую он мог бы убить, а иную. Когда жалеешь родную кровь и плоть, когда от его боли разлагаешься сама, наплевав на собственную, и ни черта не можешь сделать…

Бессильна и слаба как младенец перед стихией обезумевшего от ревности нейтрала. С ужасом понимая, что ни одно слово не изменит траекторию надвигающегося смертоносного цунами из комьев грязи и огненных молний, с содроганием думаешь лишь о том, чтобы выстоять…выжить до момента прозрения, если оно когда-нибудь наступит. Я называла нашу любовь проклятием множество раз и лишь сейчас осознала, насколько это действительно так. Мы прокляты этой любовью оба. Он ею проклят…а я … я — жертва его проклятия, и мне ничего не остается, кроме как разделить с ним эту участь.

Да, когда — то я думала, вспышки бывают белыми. Они и были такими, и есть, наверное, до сих пор у кого — то другого. Мои, скорее, напоминают грязно-кровавые брызги вместе с волнами оглушительной боли. Смешно…за столько лет с ним я познала все ее оттенки, грани, вкусы и каждый раз считала, что больнее уже невозможно. Больнее просто не бывает. Но мой муж доказывал мне, что у боли нет предела, нет порога и нет конца, и края. И она умеет мутировать в более жуткую тварь, чем была перед этим. Кровожадную и вечно голодную. Она проходит этапы эволюции, что бы доводить меня до агонии иными изощренными способами. Боль и он — это синонимы. Одно только имя заставляло корчиться в приступе и хвататься скрюченными пальцами за горло…потому что хочется кричать, и от этого желания разрывает голосовые связки…а их словно нет, и от дикого напряжения по щекам катятся слезы. Я просто хочу назад… я хочу назад хотя бы на месяц, не на годы.

Пусть не помнит меня, пусть даже не будет со мной нежен, но я бы не дала возродиться тому чудовищу, которое сейчас заменило моего Ника. Я бы не дала случиться тому, что случилось. Это моя вина…я должна была верить, должна была оставаться рядом с ним или вернуться к нему даже босиком по углям, но вернуться, и тогда бы всего этого не произошло. Пока я была с ним и верила в него, ни одна тварь не могла разрушить нашу любовь.

Из беспамятства меня выдернул его голос…он доносился совсем рядом. Какая же предсказуемая реакция на него.

Наверное, он убьет меня, а я, услышав его голос, буду пытаться восстать из мертвых.

Лишь низкий хриплый тембр, еще не разбирая слов, горячей волной по всему телу, давая выплыть на поверхность той самой черно-красной грязи. В жалкой первичной радости, что он рядом, в надежде, что все — ночной кошмар закончился, и я проснусь в его объятиях. И, широко открыв рот, попытаться сделать глоток кислорода. Но именно лишь попытаться. Τак как уже через секунду я понимаю, что не могу произнести ни звука. Не могу позвать его по имени. Не могу закричать. У меня нет голоса… я его не слышу даже про себя. Вокруг меня безмолвие и внутри меня безмолвие. Мертвая тишина. Как в затяжном жутком сне, когда широко открываешь рот и точно знаешь, что орешь так, что стекла должны полопаться, а на самом деле не издала ни звука. И рваными кусками перед глазами — его искаженное ненавистью и злобой лицо с жуткими белыми глазами. Ничего страшнее его мертвых глаз я никогда в своей жизни не видела, особенно когда орал мне в лицо эти жуткие обвинения, которыми убивал нас обоих.

Ооо, сколько раз мы с ним умирали, не счесть. Но почему-то именно сейчас мне казалось, что мы оба в разных могилах под мерзлыми комьями земли. И никто из нас уже не пытается вытащить на поверхность другого. Потому что каждый из нас и был друг другу могильщиком, закапывая живьем.

Ник с кем — то говорил. Я приподнялась на постели, если так можно назвать его жесткий лежак с грубым суконным одеялом без подушки, силясь разглядеть собеседника моего мужа, но в полумраке кельи я видела лишь его одного. Он сидел на полу у стены, вытянув длинные ноги в сапогах и запрокинув голову назад. Его губы шевелились и, казалось, он отвечает на чьи-то вопросы. Ровно. Без интереса, но с явным раздражением.

Отвечает кому — то, кого видел только он сам. Ведет непонятный диалог, где слова собеседника скрыты завесой его собственного мрака.

И вдруг громко:

— Заткнись, я сказал! Заткнись, я устал, мать твою…я хочу тишины.

Я вздрогнула и обхватила себя руками за плечи. Холодно. В его келье невыносимо холодно. Камни пропитались льдом. Его мертвенным льдом. Я даже видела, как блестит на серой поверхности изморозь. Я больше не пыталась произнести его имя. Мне не нужно было изумленно кричать или хрипеть, стараясь выдавить хотя бы звук, я поняла все сразу, особенно вспоминая ту адскую боль, после которой потеряла сознание.

У меня до сих пор остался привкус пепла или гари. Словно мне выжгли все во рту… и при этом язык все же был на месте.

Я села на лежаке, глядя на своего мужа, сидящего напротив меня, и чувствуя, как от ужаса ползут по спине мурашки.

Прошло так мало времени с нашего последнего разговора, а он изменился. Сильно. Так, словно повзрослел на несколько десятилетий. В его волосах и щетине проглядывалась седина, или у меня игра воображения. Разве такие, как мы, стареют?

Разве они могут выглядеть старше хотя бы на год? А он выглядел. Впалые щеки, сильно заострившийся нос, ввалившиеся глаза и огромные черные круги вокруг них. Губы нервно подрагивают, приоткрывая кончики клыков. Он будто спит, но глаза быстро вращаются под тонкими веками. Мне ещё не было страшно. Но вдоль позвоночника пробегали электрические мурашки, и изо рта вырывался пар. Οтсутствие регенерации сделало меня чувствительной к холоду.

Τеперь я не была уверена, что прошло совсем немного времени. Могло пройти намного больше, чем я думала. И с диким ужасом схватилась за горло, все тело пронизало острой болью от мысли о Сэми, заставив вскочить с лежака и тут же замереть, боясь сделать хотя бы шаг. Потому что Ник снова заговорил…вторя моим мыслям, вторя моему паническому страху.

— Он не умрет, пока я не решу иначе…то, что это не мой сын, не его вина, а этой…этой проклятой суки. Когда я найду доказательства его преступлений против Нейтралитета, будет суд. Не тебе указывать, кого и как мне судить, дрянь.

Медленно выдохнуть тонкую струйку пара и почувствовать, как облегчение обволакивает изнутри эфемерным теплом, но я все же замерзаю. Не только от его «этой проклятой суки», а от физического холода. Я его ненавижу…после того проклятого леса он меня пугает. Я впадаю от него в панику. Снова посмотрела на Ника, и внутри все сжалось до онемения и покалывания тонкими острыми иглами прямо в сердце — да, он сильно изменился. Так обычно меняет человека боль и потери…но он не человек. И все же что-то подкосило его настолько сильно, что пошли изменения во внешности, не поддающиеся регенерации. Я должна бы его возненавидеть.

Это была бы одна из самых правильных и честных эмоций по отношению к нему. Но нет…ни капли ненависти, ни зернышка, ни крупинки. Я искала ее, пока смотрела на него, находящегося в каком — то странном полусне полу-агонии. Словно он отключился и в то же время не позволял себе полностью провалиться в бессознательное состояние. Τак бывает от смертельной усталости и сильной потери энергии.

И я пыталась испытать к нему презрительную, отчаянную ненависть, заставляя себя вспоминать каждое брошенное им слово…а вместо этого внутри все сжималось от адской боли… его боли. Что бы он ни сказал и ни причинил мне, ему больнее в миллиарды раз. Почему? Потому что его сжирают демоны ревности и недоверия, он разлагается живьем от той лжи, что втравил ему в мозги проклятый Курд и жуткая агония — это пытка от которой он превращается в мертвеца, выживающего лишь на чужой крови и боли, пожирая ее и насыщая монстров внутри себя. Он говорил, что ему помогли вспомнить. Курд…

Больше некому. И он говорил не только это. Так много нелепых обвинений, которые ему кажутся чистейшей правдой.

И это не я сейчас сходила с ума от мыслей, что моя жена спала с моим отцом и родила мне ублюдка, а он. Этот гордый, дикий собственник пытался справиться с обрушившимся на него апокалипсисом. Τочнее, он с ним не справился…он сломался.

Впервые мой муж сломался. Сильный до невозможности, выдержавший столько всего за свою жизнь, он рассыпался в тлен живьем, по кускам. Я видела этот надлом, чудовищную воронку в его ребрах с оскалившимся чудовищем на дне ямы.

Тварью без кожного покрова. Она выла и истекала кровью, взывая к мести и требуя плоти. Моей плоти, моей крови и моей боли. За неимением всего этого оно жрало его самого. Ведь я до сих пор жива…а значит, он не может меня убить. Он меня спрятал в своей келье, как в норе, чтоб ни одна другая сущность не смогла сожрать его любимую добычу. Он будет жрать меня сам…и себя вместе со мной. Иначе за все то, что Ник вменял мне в вину, я бы уже давно была мертва.

Сама не заметила, как подошла вплотную и опустилась на каменный пол на колени, натягивая тонкую железную цепь на своем ошейнике, впаянную в стену, и всматриваясь в его бледное до синевы лицо. Как у настоящего мертвеца. Ничего живого. Под белой кожей тонкая сетка вен. Сущность прорывается сквозь человеческий образ, потому что эмоциональные страдания не дают инстинктивно соблюдать маскарад. И внутри все сжалось, и дыхание перехватило от комка, застрявшего в горле. Его шея, покрытая рваными шрамами разной степени давности. Перевести взгляд на скрюченные окровавленные пальцы и судорожно сглотнуть — он делал это снова. Раздирал себя до мяса. До чего ты себя довел…ты уже с этим не справляешься и мне не позволишь.

На какое-то время исчез страх…все исчезло. Οстался только безумно любимый мужчина, который умирает от адской боли у меня на глазах. Провела кончиками пальцев по израненной шее, по скуле, обтянутой пергаментной кожей, с неухоженной щетиной, и, словно в ответ на прикосновения, глаза под сомкнутыми веками перестали метаться, и дыхание стало более ровным…а у меня дух захватило…да, ты помнишь. На уровне подсознания помнишь, что мои прикосновения тебя успокаивают. Вверх по щеке, зарываясь в волосы. Оскал исчезает под чувственными губами, а я с щемящей болью в груди считаю секунды этого мнимого ворованного счастья. Τак было всегда. Есть между нами все же что — то вечное, не подвластное времени и ненависти, что-то, что разрушить не в силах ни Курд, ни одна тварь в этом мире. Нашу жуткую связь с тобой.

— Я говорил тебе, что ты мой наркотик?

Киваю этому вопросу из прошлого, звучащему глухим эхом в голове, и улыбаясь уголками рта.

— Мой личный антидепрессант.

Боже, неужели это было когда — то? Счастье в его объятиях?

Инстинктивно прижать его голову к своей груди, перебирая волосы обеими руками, дрожа от понимания, насколько все скоротечно. Прижимаясь губами ко лбу и закрывая глаза от наслаждения.

И вдруг молниеносное движение, и я уже трепыхаюсь в его руке. Неожиданно и резко настолько, что от разочарования все тело сковало судорогой. Почему так быстро…почему так мало?

Словно в каком — то презрительном ужасе отодрал от себя и сильно сжал мое горло, смотрит на меня жуткими белыми глазами — замораживая, превращая в иней слезы на щеках. В движении ни капли осторожности и жалости. Пальцы сжаты настолько сильно, что, если сведет еще чуть-чуть, сломает мне шейные позвонки. И я понимаю, что это конец…я могла придумать себе все, что угодно, но я и понятия не имею, что он теперь такое, и что у него внутри. Какой лютый монстр возродился из той чудовищной боли, которую он испытал, и что этот монстр собирается с нами сделать.

— Никогда не приближайся ко мне, пока я не позволил, — тихим пугающим шелестом, и бледное лицо исказило жуткой гримасой едкой ненависти и омерзения, — никогда не смотри мне в глаза, иначе ты ослепнешь так же, как и онемела.

И я инстинктивно прикрыла веки, чувствуя, как внутри зарождается панический ужас…это он вселяет его инстинктивно. Самая естественная способность нейтрала заставить до смерти бояться. Инстинкт взывает к инстинктам.

— Твои права так же ничтожны, как и твоя жизнь. Одно неверное движение, и я буду живьем отрывать от тебя куски плоти.

А потом рассмеялся. И я представила, как изменилось в ужасающем оскале его лицо. Закашлялся, и смех резко стих.

— А ты думала, ты здесь, потому что я сжалился? Или потому что спрятал тебя от правосудия. Нееееет. Я и есть твое правосудие, и я хочу наслаждаться миллионами приговоров и казней. Наслаждаться твоей агонией бесконечность.

Τряхнул в воздухе, заставив задыхаясь, инстинктивно вцепиться в его запястье.

- Τвоей болью. Ты думаешь, что знаешь, какая она? О, нет… ты даже представления не имеешь о настоящей пытке. Но это пока. Я познакомлю тебя со всеми ее гранями. Обещаю.

И мне кажется, что это говорит не он…его голос, его интонации, и все ж это не он. Это нечто…живущее внутри него. Медленно открыть глаза и встретиться с мертвым взглядом.

— Еще раз посмотришь без моего разрешения — ослепнешь.

Швырнул на постель, и уже через секунду в келье стало пусто.

О том, что он только что был здесь, свидетельствовали только легкие колебания воздуха и его запах…смешанный со зловонным смрадом смерти, и боль, взорвавшая грудную клетку вместе с пониманием — это начало конца.

ГЛАВА 6. НИК. МАРИАННΑ

Я не мог находиться рядом с Марианной и в то же время не мог отпустить её. Ощущение её тела, её дыхания всего в нескольких шагах от меня, на моей кровати или в углу на полу вызывало судороги безумия, а мысль о том, что вдруг не почувствую её аромат, когда войду туда, наводила самый откровенный ужас.

Зависимость. Моя грёбаная зависимость ею становилась всё больше, всё объёмнее, вплеталась в ДНК прочными соединениями, расщепляя на атомы и собирая в нечто новое, в нового меня. Эта проклятая сучка продолжала менять меня, не произнося ни слова. Иногда просто смотрел, как спит, и чувствовал, как начинает покалывать всё тело от желания прикоснуться. Хотя ни хрена это не было просто желанием.

Потребностью. Дикой. Необузданной. Каждый день жадно получать свою дозу этой женщины. Иногда доза состояла в одной секунде взгляда на ее скрючившееся на полу тело. В одной секунде…одной долбаной секунде перед тем, как уехать на несколько дней. Но получить свою толику кайфа, запаса прочности, что бы не начинало выворачивать кости от нереальной ломки.

Иногда доза состояла в том, что бы молча сидеть возле её кровати, прислушиваясь к слабому дыханию ночь напролёт, удерживая её сон и не позволяя проснуться, не желая разрушать собственную фантазию о том, что она по своему желанию спит в моей постели, что через несколько мгновений она откроет глаза и, сладко потянувшись, сонно улыбнётся мне, маня к себе.

Иногда я вырывал свою дозу в быстром жестком поцелуе, от воспоминаний о котором потом сводило и жгло губы сутки.

Неважно что. Неважно каким образом. Но всегда смысл один — оставить в себе и на себе часть её, что бы одержимо наслаждаться ею то время, что нахожусь вдали.

Конечно, я пытался справиться с этим. Пытался излечиться.

Я был полным идиотом, но я верил, что это возможно. Я шёл к самым красивым женщинам, источавшим чистый секс одним только взглядом. Иногда я платил им за секс, иногда парализовал их волю, иногда они сами с радостью для меня распахивали свои длинные стройные ноги, готовые и истекающие влагой. И я…я не мог ничего. Смотрел на них и понимал, что они возбуждают не больше, чем шкаф или тумбочка возле этого шкафа. Οни исступленно сосали мой член, пытаясь возбудить меня, а я всё сильнее вонзался когтями в собственные ладони, отказываясь до последнего верить в то, что стал импотентом. Я рвал их плоть клыками, резал кинжалами, стегал плетью и жёг воском, я душил и забирал их жизнь, оголтело вбиваясь в них своими пальцами… и не чувствовал ничего. Αбсолютно, совершенно ничего. Их лица перестали откладываться в голове, их возбуждённые соски и блестящая розовая плоть вызывали раздражение, а не похоть.

«Какая усмешка судьбы, Морт…Ей оказалось мало лишить тебя памяти и семьи…она лишила тебя того единственного, что делало тебя мужчиной. Импотент…жалкий-жалкий импотент» Смех твари теперь раздавался в ушах двадцать четыре часа в сутки.

«На что ты вообще способен, Мокану? Разве нейтралами управлять должен не мужчина со стальными яйцами? Ведь теперь это не про тебя?

— Ну что ты, моя омерзительная девочка. Я же не трахать их собираюсь.

— Конечно, нет, любовь моя. Ты теперь никого не собираешься трахать. Ведь так?»

Порой она довольно искренне, насколько вообще можно это слово употребить в отношении неё, соболезновала моей беспомощности. В минуты, когда я срывался и выл от бессилия, сбивая в кровь кулаки о камни.

Сколько бы ни старался скрыть от этой мрази своё отчаяние…хотя разве можно скрыться от собственного безумия? Оно пожирает тебя изнутри, смакуя с громким чавканьем каждый кусочек из остатков твоего вывернутого наизнанку сознания. Оно с наслаждением слушает, как ты взвываешь в своём одиночестве, полосуя лезвием собственные пальцы.

Но потом взвыла она. Взвыла так громко, что у меня пошла кровь из ушей и перехватило в горле. Она истошно вопила, громыхая костями и скалясь зубастым, словно у акулы ртом.

Когда поняла, что проиграла снова. Проиграла не мне.

Марианне. Проиграла, потому что теперь к больной одержимости этой женщиной примешивалась похоть. Самая натуральная, чистейшая, мощнейшая похоть, от которой кровь ревела в венах и скручивало желудок от желания взять Марианну. От которой член становился каменным и ожесточенно пульсировал, требуя разрядки.

Когда зашёл в свою комнату и увидел, как меняет платье.

Ρезко отшатнулась, глядя расширенными от страха глазами и прикрывая обнаженную грудь, а меня прострелило возбуждением такой силы, что еле на ногах удержался.

Смотрел на судорожно подрагивающий живот, на острый съежившийся от холода сосок, который оставался открытым, и думать мог лишь о том, что бы взять её прямо у стены. Прижав к камню спиной и осатанело вдалбливаясь в её тело.

Выскочил тогда из кельи своей и бросился вниз, к подножиям гор, ощущая, как не хватает дыхания. Как и объяснений самому себе. Потому что это был бред. Самый настоящий бред. Невозможно хотеть одну так, что дубиной стоит член, и быть абсолютным импотентом с другими. Ведь это физиология. Это, мать её, самая обыкновенная физиология.

И если у меня вставал на Марианну, то, значит теперь я мог иметь любую женщину. Ни хрена…НИ ХРЕ-НА! Как только чувствовал под пальцами чужую кожу, как только видел чужие волосы и глаза, отвратительно не сиреневые глаза, эрекция пропадала.

«Я говорила тебе. Много раз говорила. Приворожила тебя эта шлюшка. Околдовала. Ведьма. Она ведь дочь демона. Они могут и не такое. Избавься от неё, Морт. Избавься.»

И я решил избавиться. Решил скинуть с себя наваждение с именем Марианна Мокану. Скинуть, потому что знал — не сдержусь. Если рядом будет — возьму её. Α взяв, снова возненавижу, что с другими делил. Теперь уже осознанно.

Возненавижу и убью. А после и сам без неё сдохну. Потому что без неё, без этой дряни дешевой, не будет иметь смысла больше ничего для меня. Ни война, ни Нейтралитет…ни дети.

Сукааа…как же ты в мозги-то мои въелась…

Я знал, куда её уведу. Знал с самой первой секунды, когда решил убрать её из своей комнаты. На это была ещё одна причина. Я всё еще не мог доверять всем нейтралам, жившим в замке, а это означало, что Марианне угрожала опасность в моё отсутствие.

Я поместил её в зеркальную комнату. Мою лживую девочку, имевшую не одно, а десятки лиц…отправить её туда, где она познакомится с каждым из них. Где будет сходить с ума в одиночестве и в компании своих собственных масок, своей собственной лжи.

Вот только я всё же не смог отказать себе в получении очередной дозы. И теперь шёл за ней. К Марианне.

Это было чистым сумасшествием. Своеобразной иллюзией и ничем более, но я остолбенел от ощущения, что её присутствие здесь, среди множества зеркал, увеличилось в сотни раз. И нет, речь не о десятках её отражений, молниеносно повернувших голову, когда я вошёл в помещение. Речь о волне её энергии, которая едва не сбила с ног, как только я очутился внутри.

Будто каждое отражение усиливало её аромат, пронзивший острым мечом легкие, когда сделал первый вздох; каждое отражение аккумулировало в себе потоки её ауры, сливаясь в одну, мощнейшую струю, ворвавшуюся мне под кожу, как только в ее взгляде вспыхнуло узнавание.

Тихо-тихо, змеиным шипением в голове зашелестело предупреждение, но я мысленно послал тварь куда подальше и оглядел Марианну, молниеносно вскочившую с зеркального пола и прижавшуюся к стене спиной.

Прекрасная. Ослабленная, сломанная, истощавшая, растерянная, в глазах настороженность, вспыхивающая непониманием вперемешку с готовностью противостоять. И всё же прекрасная. В каждом из своих отражений.

Медленно подошёл к ней, стягивая с рук перчатки и бросая их на пол.

— Тебе нравятся твои отражения, Марианна? Странное чувство, правда, смотреть на то, что похоже на тебя как две капли воды, нo тобой не является? Я так долго жил с этим чувством. Ρешил, что тебе тоже пора с ним познакомиться.

Обхватил ладонью ее подбородок, приподнимая его кверху, чтобы прочесть ответ в глазах. И всё же я понятия не имею, какого беса пришёл сюда к ней. Для этого не было причин.

Кроме одной. Я просто захотел.

* * *

Я не знаю, сколько времени находилась в этом адском помещении. Меня сюда привели с завязанными глазами. Не Ник. Ника я не видела уже очень давно. С тех пор, как пришла в себя. Он избегал общения со мной. Наверное, так было лучше для нас обоих. Но ведь мы оба понимали, что рано или поздно он сорвётся, и каким будет этот срыв, не знал никто…

Я и понятия не имела, с каким чудовищем внутри него мне придется столкнуться, даже думать боялась, что все случившееся между нами много лет назад ещё дo рождения Сэми повторится в самой жуткой своей интерпретации. И началом этого ада стала проклятая комната, куда меня затолкали и заперли снаружи дверь. Я услышала, как клацнул замок, содрала повязку и чуть не закричала от ужаса — в ярком свете меня окружало мое отражение, помноженное на тысячу.

Словно вокруг меня, на коленях сидели призраки меня самой и с ужасом озирались по сторонам.

Помещение было большим и круглым, полностью сделанным из кусков зеркал, чтобы усилить эффект присутствия собственных клонов и усилить панику. Ни для чего другого это жуткое помещение больше не годилось.

Возможно, здесь была звукоизоляция, потому что я не слышала ничего, кроме потрескивания отвратительно яркой лампы. Как в операционной. И это было намного страшнее темноты — этот яркий свет и камеры под потолком.

Сюрреалистический кошмар, где ты боишься собственного отражения, и с каждым днем этот ужас становится глубже.

Начинает казаться, что далеко не все они вторят мне, и некоторые тянутся к моему лицу скрюченными пальцами, чтобы утащить за грань между кошмаром и явью. Спустя какое-то время шипящий звук лампы начал раздражать, а потом и сводить с ума, как и собственное бледное лицо с черными кругами под глазами и один из белых балахонов, которые мне приносили по утрам вместе с полотенцем и туалетными принадлежностями в келью Ника. Бесформенная тряпка, похожая на длинную ночнушку. Видимо, это форма заключенных в замке женщин. Здесь, в этом отвратительном, доводящем до безумия месте меня не кормили и не поили, и я умирала от олода и жажды. Мне требовалось что угодно: вода, кровь, еда. Я давно перестала регенерировать как сильнейшая бессмертная, теперь способностей моей сущности хватало лишь на то, чтобы окончательно не свихнуться, почти все мои человеческие рефлексы и потребности вернулись.

Реакция на поворот ключа в замке была страшной: я вскочила на ноги и вжалась в стену — звук показался мне оглушительно громким после гробовой тишины. А когда увидела Ника, захотелось заорать от радости…это ведь не он закрыл меня здесь. Кто угодно, но не он. И лишь после его вопроса я поняла — это действительно он. Ο да, ведь именно он заставил меня корчиться в этой проклятой комнате и подыхать от ужаса и от голода. Неужели у меня еще остались какие-то крохи сомнений? Нет больше прежнего Николаса, есть палач, который поставил перед собой цель уничтожить меня морально и физически, и я не удивлюсь, если эту комнату придумал он сам.

Подняла голову и посмотрела в его бесцветные глаза, в которых ничего не отражалось больше в самом прямом смысле этого слова. Мутная пустота. Ничто. Грязь, покрытая коркой льда с дырой расширенного зрачка посередине, но иногда и он тонул в этой молочно-грязной белизне.

Εсли бы я могла говорить, я бы закричала. Я бы спросила, нравится ли ему смотреть на то, что он делает со мной… и в паническом ужасе прочла ответ в расширенных зрачках, словно он уже услышал вопрос, прочла и в едва заметной ухмылке на чувственных губах — да, ему нравилось. Иначе меня бы здесь не было.

* * *

Пальцами провёл по заострившимся скулам. Ведьма.

"Да, ведьма, ведьма. Τеперь видишь?", — подтвердило шипение в голове. И я видел. Ничто не уродует так человека, как голод. Я видел сотни людей, не имевших руки или ноги и при этом красивых настолько, что их потери со временем переставали бросаться в глаза. Но я не видел ни одного изможденного голодом человека, сохранившего свою красоту.

Она растворяется со временем, и чем дольше человек голодает, тем меньше её остается в нем. Ведь меняется не только внешность, становятся другими движения, мимика, блеск жизни в глазах. Он пропадает, оставляя после себя только блеск того самого голода. Α истощённые голодом бессмертные выглядят ещё хуже, обессиленные, чтобы сохранять человеческий облик, они выпускают наружу свою самую тёмную, самую неприглядную сущность, и та никогда не бывает прекрасной.

Но с Марианной…с этой проклятой дрянью всё было не так.

Исхудавшая настолько, что платье на ней, скорее, напоминало холщовый мешок, висевший на тонких плечах, демонстрировавший неестественно выступавшие ключицы…с тёмными кругами под глазами, со спутанными волосами и бледным лицом…эта дрянь была настолько ослепительна, что казалось, стоит прикоснуться к почти прозрачной коже её скул и можно получить ожог как от прикосновения к солнцу.

"Приворожила сссссссукааа…"

И я смотрю в эти глаза, наполненные ужасом и чувствую, как начинает сводить скулы от желания обжечься об это солнце.

Костяшками пальцев провёл по щеке, вздрогнув, когда кожу пронзило разрядом тока…и когда в голове раздался истошный крик протеста.

— Я бы отдал несколько вечностей за то, чтобы ты была лишь отражением в зеркале…красивым, бездушным…картинкой, которую можно не видеть, никогда не знать, просто не заходя в комнату с зеркалами.

Οна задрожала, продолжая затравленно смотреть на меня этим невыносимым сиреневым взглядом, а я закрыл глаза, позволяя себе просто насладиться ощущением тепла ее кожи.

— Я бы сделал что угодно за такую возможность. если бы я знал, что убив тебя, я навсегда избавлюсь от этой зависимости…, — отпустил ее лицо, чувствуя, как продолжает жечь пальцы даже на расстоянии от неё, — если бы знал, что с твоим последним вздохом эта тварь, — открыть глаза, жадно впитывая в себя страх, отражающийся за фиалковой завесой взгляда, — моя одержимость тобой издохнет, — чувствуя, как заструилась ярость в венах, — если бы…, — схватить её за затылок, резким движением приближая к себе ее лицо, — нo неееет…она только крепнет, — впиться в подрагивающие губы обозленным укусом. До крови, пока не затрепыхалась от боли, — она только становится сильнее. День ото дня, — отбросил её от себя так сильно, что она ударилась о зеркало спиной, разбивая его на осколки, на сотни изображений самой себя, сползающей на пол.

Склониться к ней, становясь на одно колено, глядя на брызги крови на зеркалах.

— Ты проведешь эту вечность в моем Аду, Марианна. Я покажу тебе, каково это — быть одержимым дьяволом. Быть одержимым тобой.

* * *

Он говорил низким сиплым голосом, словно уже давно сорвал голосовые связки. Даже это в нем изменилось…исчез тот бархатный и обволакивающий тембр, который я так любила, и самое ужасное не это…самое ужасное — это то, что моя любовь, как какая-то вирусная зараза, мутирует вместе с его изменениями. Мутирует и перекидывается на все эти новые черты, новый голос, новый взгляд она, как проклятая преданная сука, натасканная лишь на его молекулы днк, на его сущность, и ей плевать, какими станут внешность моего палача, голос, кожа и запах. Она узнает его в любом обличье и униженно будет ползать у его ног, вылизывая ему пальцы, те самые, которыми он ее бьет и калечит. Это отвратительно…но это же и сводит с ума. Понимание, что я до сумасшествия люблю его даже таким. Боюсь. ту тварь, что живет в нем, и люблю его. Вот она цена нашего общего проклятия, он чувствует то же самое. И я ощущаю, как триумфально грохочет сердце в горле после этих признаний. Да, это не признание в любви, это даже не диалог, а, скорее, монолог. Ему плевать, отвечу я или нет. Точнее, он лишил меня возможности отвечать за ненадобностью. Но я все равно его слышу и от осознания этой адской одержимости кровь начинает сильнее нестись по венам. Да, Николас Мокану, я твое проклятие, как и ты мое. И никогда тебе от него не избавиться. И этот голодный укус до крови, и эта отчаянная ярость, когда осколки стекла посыпались на пол вокруг меня, все это принадлежит нам обоим. Как бы ты ни омертвел, я могу вывести тебя на эмоции.

Я одна. Потому что я видела тебя мертвым и жутким с другими, а со мной ты восстаешь из могилы хотя бы ради удовольствия меня мучить, и меня от этого бросает в дрожь сумасшествия. Тогда в моей келье…когда вошел на секунду, и увидел меня обнаженной. Я слишком хорошо тебя знаю. Знаю этот блеск в глазах и дикий взгляд. Это остается неизменным.

Я вдруг поняла, что я сильнее. Пока он так зависим и одержим мною, я сильнее, потому что он всегда будет приходить за своей дозой, и в эти моменты я буду отчаянно воевать с безумием, что живет внутри него. И он либо убьет меня, либо вернется ко мне. Поднялась с пола и вызывающе посмотрела ему в глаза, облизывая окровавленные губы…я ведь тоже одержима им как дьяволом, и я знала, зачем этот дьявол пришел сегодня ко мне. Мы оба это знали.

* * *

Выстрелом в упор. На поражение. Острым возбуждением пo позвоночнику. По венам, закипевшим в долю секунды. С грохотом, взорвавшимся в ушах от этого дерзкого движения.

Нааааглооо. Потому что именно это я увидел в ее глазах. Там, где только что плескался откровенный страх, появился самый настоящий вызов. Вызов, брошенный не в лицо, нет, куда глубже — под кожу. Туда, где клокотало бешенство рванувшегося с цепи зверя. Он зарычал так, что, показалось, на мгновение, на доооолгое мгновение, пока десятки отражений медленно облизывали израненные губы…показалось, что задрожали зеркала. Все. Вся комната сотряслась. Но эта дрянь…эта дрянь, на дне зрачков которой я видел собственное оскалившееся лицо, стояла прямо, ожидая моего хода. Как обычно, бл**ь. Крушила мой мир одним легким движением, продолжая твёрдо стоять на ногах.

Ладонью притянуть ее к себе, чтобы слизать эту кровь с губ самому. Потому что МОЁ. Потому что я нанес рану, и награда за неё тоже МОЯ. И прокусывать новые, взбесившись от терпкого, пряного вкуса её крови. Продолжая игнорировать вопли твари, раздирающие изнутри сознание. Ей не нравятся наши поцелуи. Ей отчаянно не нравится понимать, что я сатанею от каждого прикосновения к Марианне. Сплетаю свой язык с её языком, глотая алчно её рваные выдохи…И эта сука…эта продажная сука выдыхает так, словно сама отчаянно жаждет того же безумия, что сейчас разрывало меня. Так, что мне кажется, я слышу ее стоны в своей голове, пока прижимается, потирается животом о мой вставший колом член. Они эхом отдаются в моем сознании, заставляя тварь выть замогильным голосом.

Οторвал ее от себя резким движением, стиснув зубы так, что перед глазами зарябило. Развернул к себе спиной, сдирая белое тряпье, скрывавшее ее тело. Исхудавшее, с торчащими позвонками, с выступающими лопатками.

Дьявооооол…Десятки женщин, сочных, сексуальных. И ни на одну ни капли той реакции, как на эту суку лживую. Когда член разрывает потребностью немедленной разрядки.

Оттрахать. Взять. Самыми грязными, самим извращенными и болезненными способами. В каждое отверстие на теле, чтоб выла и хрипела. Передать ей всю свою боль. Вбивать эту боль в нее яростными толчками и запечатать собственным семенем внутри.

Перевел взгляд на отражение в зеркале. А там адская бездна, развернувшаяся в её глазах. Такая же, что во мне клокочет. И я, бл**ь, понять не могу, что это.

— Что это, мать твою?

Ору ей в ухо, резко наклоняя вперед и наматывая волосы на руку, чтобы дернуть их рывком на себя, продолжая смотреть в её лицо.

— Что ты такое, дряяяянь? Почему смотришь так? Почему душу мне выворачиваешь?

Расстегнуть молнию брюк и одним движением заполнить, зарычав, когда обхватила плотно изнутри…когда дёрнулась вперед, и от боли скривилось её лицо.

— Изголодалась по сексу? Как давно тебя не трахали, а, сука?

Долбаная, грязная шлюха, как давно ты не раздвигала перед кем-то ноги?

Глубоким толчком по самые яйца, удерживая за волосы, не отрывая взгляда от ее лица и чувствуя, как одобрительно зарычал зверь. И это рычание отскакивает от зеркал дребезжащим эхом, превращаясь в мощный многоголосый рев в ушах

* * *

Цвет его глаз…он меняется из белого в черный. Как вспышки на испорченной кинопленке — пятнами и рваными фрагментами. Их заволакивает непроглядная тьма дикой похоти, звериной…Никогда раньше я не видела такого взгляда.

Это не голод. Это уже та самая грань за которой сдыхают в страшных мучениях, жадно раздирая сырое мясо на куски, стоя на четвереньках, потеряв в облике все человеческое, превратившись в одичавшее животное.

И я поняла по его взгляду — он будет меня рвать. Он пришел именно за этим. Сначала сломать, заперев в этой лютой зеркальной могиле, а потом вот так же раздирать на куски, как умирающий от голода зверь, беспощадно и алчно, возможно, до смерти. Это будет адски больно…но именно это означает, что он подыхал по мне. ПО МНЕ! Да, я такая же больная, как и ты.

Ты сделал меня такой — жадной до наших страданий, наслаждающейся пытками и своими, и твоими. Потому что лишь тогда осознающей, что мы все еще любим и живы. Что я?

Отражение тебя самого. Отражение твоего безумия, как и ты — отражение моей больной зависимости тобой.

Я могла бы проклинать и ненавидеть тебя, но мне не станет от этого легче. И эти поцелуи, от которых в венах вспыхивает огонь предвкушения, смешанный с первобытным ужасом. В этот раз я готова к муке. Я стала старше. Это не игра, это даже не страсть — это смерть. Она в его обличии жадно жрет мое дыхание, упиваясь и глотая его судорожными глотками.

Он понимает, как громко стонет от наслаждения, прикасаясь ко мне? Понимает, как сильно его лихорадит, и как на лбу выступили капли пота от напряжения? Рывком разворачивает к зеркалу и рычит в ухо, глядя мне в глаза, и тогда я смотрю в них тоже — они такие же черные, как и его…в них та же бешеная тьма. Я знаю, что он сделает со мной…знаю, и мне до безумия страшно. Возможно, я уже не выйду из этой комнаты…но это ОН. И я сквозь ледяные волны страха ощущаю огненную паутину лихорадочного возбуждения.

Водрался в мое тело. Не ворвался, не взял, а именно продрался без подготовки на всю длину безжалостным толчком, специально грубым, так, чтоб ощутила в полной мере, насколько он больше меня. От боли по телу прошла судорога, и в то же время легкая дрожь нарастающей похоти от взгляда в его черную бездну.

Как давно? Ты знаешь лучше меня, как давно трахал в последний раз. Хочешь моей боли и насилия… а что ты скажешь, если я буду наслаждаться ею так же, как и ты? Что скажет та сука внутри тебя?

Прогнулась, опираясь ладонями о зеркало, и подалась назад, вкруговую двигая бедрами и закатывая глаза от едкого удара дикой волны наслаждения внизу живота и приливом влаги к промежности. И снова распахнуть веки, чтобы смотреть на него через зеркало пьяным взглядом, тяжело дыша и видя, как он жадно пожирает взглядом мои острые от возбуждения соски и непроизвольно сглатывает. Я вижу, как дергается кадык, и чернота полностью закрывает радужку.

* * *

Двигаться всё быстрее, глядя на ее груди, колыхающиеся в такт моим толчкам, на тонкую прогнувшуюся спину, пока не взвоет бешенство диким рёвом в ушах, не запульсирует в крови огненной магмой от понимания — она получает удовольствие.

Диссонанс, от которого мозги рвутся на части. Конченая сука, которая должна, да, мать её, должна драться и огрызаться дикой волчицей, отдаётся так, будто ощущает тот же голод, что сейчас истязал меня. Тот же голод, но по мне. Играаааает.

Играет, чтобы не сдохнуть. Скольким ты отдавалась так же? Я заставлю тебя орать от боли. Это не акт любви, дрянь. Ты просто будешь удовлетворять меня, как шлюха, вместо тех сотен, на которые у меня не встал. И иметь я тебя буду, как конченую шалаву, как и куда захочу. Тебе не понравится и мне на хрен не нужно, чтоб тебе нравилось.

Рывком из неё и откинуть на пол, на спину, пальцами сжимая её горло.

"Сожми…сожмииии, Моооорт…она врет, эта мразь…она просто шлюха. Сжимай."

Встряхивая головой, чтобы не слышать мерзкий скрипучий голос.

— Я сам знаю. Сааам..

Вслух. Неосознанно. А плевать. Пусть слышит. Плевать на неё.

— Ненавижу. Тваааарь…как же я ненавижу тебя.

Несколькими сильными пощечинами по лицу, так, что ее голова мечется из стороны в сторону и, сжав скулы до синяков, рычать в самые окровавленные, разбитые губы, покрывая их своими, прокусывая насквозь. Впиться клыками в тонкую шею, кусая, оставляя открытые раны и тут зажимая их ладонью, глядя, как течет между пальцев ее кровь, как окрашивает их красным. Цветом моей ненависти к ней. Хочу залить её всю им. Χочу видеть её на ней. Свою ненависть. Чтобы смыла одержимость эту проклятую. Вытравить её из себя навсегда.

Сожрать. Сожрать. Сожрать, чтобы никому не принадлежала больше. Никогда.

Распахнув ее ноги, рывком подняв к ее груди, насильно открывая всю для себя, вонзиться одним движением уже в другое отверстие, взревев, когда она беззвучно закричала от боли. Уже сопротивляется, пытается оттолкнуть, широко открыв рот, по бледным щекам градом покатились слезы. И снова вбиваться до одури, продолжая сатанеть от запаха ее крови, заполнившего комнату. А он брал тебя туда? Нет? Судя по тому как, ты корчишься от боли — не брал, а если и брал, то так редко, что этот способ внушает тебе ужас. Значит, здесь я буду первый. Хоть где — то первый…мать твою, как же там узко!

И мне мало ее агонии и слез — я хочу волну страданий.

Пальцы сами нашли осколок стекла. Смотреть отстраненно в зеркало на своё отражение. Смотреть и не узнавать в монстре, склонившемся над ней, даже не себя — Мокану. Кто-то другой, с исказившимся от злости и ярости лицом, с сеткой вен на посеревшем оскалившемся лице, жадно втягивающий ее агонию в себя. Выводящий на ее груди узоры. Рваными линиями, прерывающимися быстрыми толчками, склоняясь, чтобы слизывать выступающую кровь, заливающую бледное тело. И посмотреть уже в ее глаза, чтобы вздрогнуть…потому что на секунду раскрылся…и застыл от волны той боли, которая обрушилась на меня. Её адской физической боли. Той, что заволокла взгляд, погружая ее в бездну панического отчаяния. Но ведь я этого и хотел, так ведь?

И на мгновение…на долбаное мгновение прижаться к её губам, чтобы содрать эту боль с них. Содрать без остатка, сминая в поцелуе…

И снова сорваться в бездну злости на самого себя.

* * *

Это был не физический кайф — это был триумф силы моего существования над его разумом и плотью. Я знала, что он будет меня убивать, сочетая это с самым примитивным грязным и зверским насилием. Я прочла этот приговор в его глазах, раскрываясь боли…но я никогда не испытывала такой адской пытки. И видеть, как им овладевает безумие, как оно проявляется в его чертах и как отвечает ему вслух его же губами…он ведет с ним диалог, вбиваясь в меня на адской скорости и сжимая мое горло руками. И оно превращает его в монстра… в того самого, который жрал свои жертвы, воскреснув в подворотнях Лондона. Он впивался в меня клыками, оставляя открытые раны, и с урчанием пил мою кровь, а у меня перед глазами от боли и слабости плясали черные точки, и в висках пульсировало "это не он…он не смог бы с тобой так…это не он, и ты должна выдержать, чтобы спасти его настоящего"…Но это лишь первые грани…дальше — страшнее, потому что он берет меня везде. Грубо, без подготовки, намеренно разрывая на части…берет туда, куда не брал с тех пор, как так же убивал, раздирая на ошмётки плетью и когтями. И меня слепит от агонии…слепит, потому что я почти человек, и я больше не выдерживаю. Я хриплю стонами и жду, когда это закончится…молю только об одном — выжить.

Иначе он сойдет с ума окончательно, и ничто его не удержит от падения в самую страшную черно-кровавую мерзостную грязь. И дети…наши дети останутся одни. Он что-то вырезает на мне, а я задыхаюсь, содрогаясь от каждого пореза и кусая в лохмотья губы. И вдруг все стихает. Вся боль. Словно инъекция анестезии, и я в ужасе распахиваю глаза, чтобы увидеть помутневшим взглядом, как он застыл, окаменел глядя на меня…как в черной тьме его глаз сверкают неоновые синие прожилки и по большому телу моего мужа проходят волны дрожи, а лицо искажается, как в приступе нечеловеческой боли…и меня оглушает пониманием — он забрал мою агонию.

Она разливается внутри него океаном и убивает его безумие, потому что чернота уступила место возвращающемуся насыщенно синему цвету. Кристально чистому и влажному. Я впиваюсь в его волосы руками, всматриваясь в синюю радужку, сжирая этот насыщенный цвет. Да, это моя боль…ты убиваешь меня. А ты сам сможешь жить, если я умру? Смотри мне в глаза…это же я…я… часть тебя, твоя настолько, что вросла в тебя корнями. Убьешь меня — убьешь и себя. С ужасающим пониманием, что едва отпустит, и меня накроет агонией, которую я, наверное, не выдержу.

* * *

Словно два течения схлестнулись внутри, врезаясь друг в друга волнами. Контраст обжигающей, сжигающей дотла боли, ее боли, которую продолжаю удерживать в себе, и ледяной ненависти, от которой коченеют кости…этот контраст бьёт мощнейшим, адским оргазмом. Множественными продолжительными судорогами, сотрясающими тело, впивающимися тысячами острых игл в плоть. Острых и отравленных ядом. Он проникает в кровь, он выворачивает наслаждение на сто восемьдесят градусов, превращая в инъекцию чистейшей агонии. Едкой. Оглушительной.

Зверской. Я не помню, сколько времени я не кончал, и меня разорвало от этого кроваво-дикого удовольствия и в то же время от нестерпимой боли, которую я забрал у нее себе и умножил вo сто крат.

Она клокочет внутри, она рвется наружу, прорывая кости, вонзается снизу вверх всё теми же иглами, заставляя корчиться, заставляя стискивать челюсти до крошева, но удерживать ее в себе.

Чтобы начать двигаться медленно. Осторожно. Чтобы смотреть, как начинает меняться ее взгляд, пока я покрываю поцелуями места нанесенных ран, запечатывая их языком.

Цепляя зубами сосок и втягивая его в рот, посасывая до тех пор, пока не выгнется от удовольствия.

Продолжая дрожать от того коктейля, что разрывает изнутри мою плоть, растирать пальцами клитор, лаская языком её губы, ловя своими её вздохи. Постепенно ускоряясь, жадно глядя, как меняется туман ее взгляда. С темного, помутненного, словно испачканного, на яркий, насыщенный сиреневый. Кончиками пальцев терзать острые соски, не отпуская ее губы, вбиваясь уже сильнее, целуя всё яростнее, чтобы отстраниться резко и двумя пальцами войти в её лоно. Вторя движениям члена, таранить её плоть, растирая большим пальцем тугой, пульсирующий узелок, пока ее тело не выгнет от оргазма, а во взгляде фиалковый не взорвется десятками цветов наслаждения…

И тогда обрушить на неё весь тот Ад, что сжирал меня, что рвался к ней. Отпустить и вернуть, чтобы смотреть, как корчится в этой агонии ее тело, как заволакивает взгляд траурной вуалью животной боли, и продолжать удерживать её жизнь, не позволяя отдаться ей.

— Одержимость нельзя убить окончательно, Марианна — тихим рычанием в ее губы, вдыхая в них остатки собственной агонии, — но ее можно убивать вечность.

Она потеряла сознание, поглотив до конца, до последней капли мой коктейль. До тех пор, пока не застыла на идеальном, словно созданном художником лице, маска нечеловеческой боли. Именно с ней она лежала распростёртая на зеркальном полу, отражаясь повсюду вокруг меня. И только едва заметное дыхание ещё позволяло понять, что Марианна жива. Пошатываясь, я ушел из комнаты, отправив к ней лекаря…я должен знать, что смогу убивать ее снова — это дает мне силы не свихнуться окончательно. Но теперь я так же точно знал, как выглядит моя смерть и где именно она прячется — в ней.

ГЛΑВА 7. МАРИАННА

В тот самый первый раз мне не хотелось открывать глаза. Я знала, что там над закрытыми веками яркий свет прожекторов и проклятые зеркала. Для меня они стали олицетворением нашего общего нескончаемого кошмара. Я их ненавидела так же сильно, как и он. Они отражали наше с ним «никогда».

Необратимость его безумия и моего бессилия. В них отражалась вся уродливость нашей общей одержимости друг другом. Я прислушивалась к затихшей боли в теле…словно кровавым эхом прошлого, оно отозвалось вспышкой панического страха, что в этот раз никто не вырвет меня из этого кошмара, никто не придет чтобы спасти меня, никто не заставит моего мужа опомниться. Я наедине со свирепым психопатом, которого даже не знаю теперь. Могу лишь пытаться воззвать к обрывкам памяти и ошметкам былой нежности, но их так ничтожно мало, что я просто не в силах отыскать их в калейдоскопе осколков его воспоминаний. Они так похожи на битые зеркала, миллиардами моих покореженных отражений в его бесцветных металлических глазах. Ник приходил, едва мое тело позволяло истязать его снова. Маниакально следил за процессом исцеления и ждал. С тем терпением, с которым психопат выслеживает и ждет свою жертву.

Надо мной всегда трудился его молчаливый скульптор-лекарь. Не знаю, в который из наших разов он стоял рядом со столом, собирая меня по кусочкам после очередного безумия Ника. Человек в белых одеяниях. Похожий на монаха с полностью лысым черепом и белой бородкой клинышком. Он не произнес ни одного слова. Молча зашивал порезы и ссадины, смазывал их какими-то мазями. У него были искусные пальцы, успокаивающие растерзанную плоть. «Врач от Бога», как говорят смертные. А это был врач самого Дьявола, и тот сам следил за всем процессом исцеления. Да, все это время мой муж находился рядом. Нет, он не разговаривал и не подходил к железному столу, на который сам же меня и клал после очередного зверства. Я чувствовала присутствие Ника кожей. Εго запах забивался в ноздри и заставлял их трепетать, и я до сих пор не знала, что во мне сильнее: ужас перед новыми страданиями или триумф от того, что он приходит снова и снова, нуждаясь в порции ненормального животного секса и нашей агонии. Я ведь никогда не агонизировала сама. Только вместе. Я вспоминала, что он творил с моим телом и вместе с дикой паникой чувствовала покалывание в висках…Момент, когда радужка его глаз вспыхивала обжигающе синим, и он забирал мою боль, удерживая в себе целое торнадо адской муки, ласкал мое тело, заставлял извиваться под ним в тот самый первый раз. Я не думала, что выживу, я не думала, что oн хочет, чтоб я выжила.

Но Николас Мокану и не думал расставаться с любимой игрушкой, он чинил ее снова и снова, он указывал врачу на шрамы и требовал избавиться от них. Нет, в этих приказах не было эмоций, не было сожалений о том, что это он их мне нанес. В них было лишь желание получить чистое полотно, на котором можно рисовать кровавые узоры опять. Морт обещал познакомить меня с болью, а я не верила, потому что мне казалось, он меня уже знакомил со всеми ее гранями, и как же жестоко ошиблась — ни черта я о ней не знала, лишь трогала ее кончиками пальцев, меня не наполняли ею до упора никогда.

Все время со мной была его светлая сторона в постели, он жестко контролировал то бешеное животное, которое жаждало самых грязных извращений и животной боли. Я никогда не видела его и не чувствовала на себе. То, что я считала жесткостью, было лишь его поверхностной властностью, и я понятия тогда не имела, какое чудовище он держал на привязи.

Но этот Ник не церемонился со мной — он дал мне увидеть и прочувствовать его зверя целиком и полностью в самом примитивном смысле этого слова. И я понимала, что никогда не знала своего мужа до конца, не изведала самые глубины жуткого мрака, в котором жили отвратительные твари, способные на самый мерзкий разврат, и мне придется принять его таким, либо я обречена. Едва я превращусь в жалкую жертву, молящую оставить меня в живых, они сожрут меня и обглодают кости.

За это время я познала сполна, что это значит — на самом деле смотреть в глаза вечно голодному на меня и на мою боль животному. Когда они пылают и наливаются непримиримой дикостью, и в них неистово чернеет мрак болезненной страсти.

Он рвет и ласкает когтями мое тело, выгрызая новые шрамы и отметины на моем сердце.

И чем сильнее он вгрызается своей тьмой в мою плоть, тем сильнее внутри меня разгорается адское пламя упрямой и негасимой одержимости им. Он словно сжимает мне горло.

Перекрывая кислород во всем, отнимая любую радость, выдирая из меня надежду, а я учусь дышать его глотками воздуха, я учусь надеяться его надеждами. Я ведь часть тебя, мой сумасшедший дьявол, меня не так-то просто убить. Я возрождаюсь из обугленных обрывков, сожженная в пепел и становлюсь ещё одним чистым листом, на котором ты будешь пытаться зачеркнуть кровью свою черную любовь ко мне.

Иногда мне кажется, что ты смотришь мне в глаза после очередного воскрешения, желая узнать, видела ли я хоть какой-то свет в конце тоннеля там за чертой, где уже нет нас обоих и кончаются страдания. Какая разница, видела ли…ты ведь все равно не различаешь цвета. И я не скажу, что этот свет в конце тоннеля…его нет. Там коридор, очередной виток нашего лабиринта, непременно черный, без луча света. И я знаю, что это наш цвет, и только его я вижу, когда ты меня убиваешь снова и снова. Наш черно-белый фильм без хэппи энда, поставленный на репит.

«Она в форме» — единственные слова, которые говорил лекарь и уходил, а затем меня отводили в ванную комнату, где меня опять ждали цепи с ошейником, ограничивая движения, показывая, что я никто — лишь блажь моего Господина, который с садистским наслаждением играл со своей игрушкой в очередном раунде игры на выживание. Притом здесь пытались выжить мы оба. Иногда я боялась, что он убьет не меня, а себя, когда в очередном припадке безумия раздирал себе горло или резал осколками хрусталя, не сводя застывшего взгляда с зеркала. И я никогда не знала, кого именно сожрет его тварь сегодня. Но молилась, чтоб это была я…потому что меня он воскресит.

Ник мыл меня лично. С пугающей аккуратностью и тщательностью. И чем дольше вымывал и намыливал мое тело, тем изощрённей и кровавей потом будет его истязать.

Готовил свое любимое полотно, чтобы позже пачкать своей же грязью.

Тяжело дыша, дергаясь на цепях, я смотрела, как он с совершенно спокойным выражением лица намыливает мою кожу, гладит пальцами оставшиеся следы и хмурится.

Проклятый перфекционист в нем недоволен, что их не вывели до конца, и мне хочется выплюнуть ему в лицо, что он нанес их хрустальным лезвием, и они не исчезнут так скоро, если исчезнут вообще. А потом его пальцы начинают дьявольский танец на моем теле, дразня каждое углубление, складку и выпуклость. Он вслепую помнит их все. Словно заучил наизусть. Помнит и реакцию на каждое воздействие…и я знаю, что это обманчивая нежность перед адской болью, и все равно унизительно теку на его намыленные ладони. Вечно голодная сучка и его игрушка, которая знает, что рано или поздно ее замучают до смерти, но она согласна на все ради какого-то эфемерного завтрашнего дня, который, возможно, никогда для нас не наступит. Но в такие минуты я совершенно не помню, кто я, и кто он. Извиваясь на цепях, я стараюсь не кричать, покорная и в то же время строптивая жертва, моментами согласная на все ради того, чтобы не останавливался, чтобы растирал пульсирующий, зудящий клитор, сжимал сильнее, и иногда молящая со слезами остановиться, дать передышку от адской боли под лезвием кинжала или хлыстом…молящая лишь взглядами. Но он никогда не останавливался. Ник всегда и во всем шел до конца… если только отсутствие этого самого конца не входило в его планы.

Выдирал из меня ненавистный оргазм в ванной своими скользкими пальцами, безжалостно пробирающимися везде, во все ноющие и сжимающиеся в ожидании вторжения отверстия моего тела. И этот голос, ледяной паутиной обволакивающий воспаленное им же сознание. Вселенная раскачивается перед пьяным взглядом, где его бледное лицо является олицетворением моего личного конца света и адского багрово-ржавого рая.

Я лечу в черный мрак его сумасшествия, меня засасывает в него, как в трясину. Ник хрипло шепчет мне самые грязные ругательства, в них нет ничего красивого, такое говорят грязным дешевым шлюхам, но ведь в этот момент его пальцы вбиваются в мое тело, ядовитыми змеями скользят внутри и снаружи. И я дрожу от каждого уничижительного слова, стенки перевозбуждённой плоти сокращаются в преддверии оргазма, который он извлекает из моего тела всего лишь сжатием мучительно пульсирующего клитора умелыми пальцами и унизительным: «Давай! Кончай — я разрешаю!».

И в эту секунду я ненавижу его до тошноты и до брызгающих из глаз слез… Потому что он так же равнодушно смотрит на меня, потом на свои мокрые пальцы и ухмыляется омерзительной триумфальной улыбкой, которая на мгновения возвращает его мертвому лицу былую ослепительную живую красоту. Впрочем, он так же красив и в образе мертвеца…уже иной красотой, от которой веет арктическим холодом и замогильным мраком.

А потом наступает ад, он мстит мне за наслаждение с изощренной жестокостью в зеркальной комнате. Рвет мое тело клыками, вспарывает когтями или лезвием кинжала, рассекает плеткой. Всегда жестоко, всегда невыносимо больно до кровавых слез и обмороков.

Ник безошибочно знал, как заставить меня хрипеть от боли, но не дать сойти от нее с ума. Я видела, как его бешеные глаза впитывают мою агонию, как он насыщается ею. Пожирает до собственной тошноты. Как он рычит по — звериному и мотает головой из стороны в сторону, нарезая вокруг меня круги и раздумывая, как вытянуть больше эмоций и больше криков, больше слез. Он любил их слизывать с моего лица и яростно двигать рукой по вздыбленному члену перед тем, как вбивать его мне в горло, швырнув на пол и впиваясь в волосы так, чтоб не могла дёрнуться. И добивал, уничтожал каждым ядовитым словом, вспарывая ими мне сердце и душу, и посыпал солью своей ненависти.

«Давай, сука, соси! Им сосала и мне будешь сосать!»

Ему всегда было мало боли. Он хотел меня унизить и показать, насколько я ничтожная тварь и как буду мычать и стонать от наслаждения через секунду после того, как рыдала под ударами хлыста. Он доказывал и мне, и себе, что я заслужила все, что он делал со мной. Но он не знал только одного — все это лишь для него и лишь с ним. Каким бы жутким садистом он ни был, я до безумия его люблю даже таким, но даже в этой дикой вакханалии зверства я видела его зависимость от меня. Такую же сильную, как и моя от него. Он сходил от нее с ума и за это издевался надо мной еще изощреннее, наверное, пытаясь возненавидеть или насытиться, и не насыщался. Являлся опять. И я с лютой радостью понимала — у него нет других женщин. Иначе он бы не приходил так часто и не был столь зверски голоден. Николас Мокану, у ног которого готовы валяться самые красивые женщины и лизать ему сапоги, утоляет свой адский аппетит и извращенную похоть только со мной…было в этом что-то, до омерзения восхитительное для меня. Мой! Он принадлежит мне! И сам этого не отрицает!

И с каждым днем я все больше понимала, что чудовище не только он — я тоже чудовище. Мы оба — больные извращенцы.

Он сделал меня такой сам, и я мутировала все сильнее, все уродливей…я кормила его демонов своей покорностью и своими судорогами наслаждения даже в секунды самых диких пыток. Это стало нашей повседневностью — он убивал меня, ходил по грани нашей смерти, а потом воскрешал, чтобы прийти убивать еще раз…

И пока его нет, я часто вспоминаю, как его окровавленный кинжал скользит острием по моим губам, собирая с них запекшуюся кровь, и он проводит лезвием по моему горлу, слегка надавливая, лишь настолько, чтоб стало страшно. Я не сопротивляюсь, я жду — полоснет или нет? Я вижу эту адскую борьбу в его глазах. И эту остроту его желания взмахнуть рукой я чувствую сердцем. Но он скользит лезвием по моему телу, оставляя мелкие, неглубокие отметины. И я знаю, как сильно он хочет проникнуть острием мне под ребра прямо в сердце… и не может. Вот оно — отчаяние, слезами в моих глазах и безумием в его. И вместо этого впивается клыками мне в вену, разливая по моему телу яд анестезии, и я покорно позволяю ему выпивать мою жизнь, зная точно, что он остановится. Он никогда не уничтожит источник своей боли. Ник слишком к ней привык, как и я. И свист хлыста уже не пугает — он ассоциируется не сo смертью, а с его бессильной яростью.

Расчётливо похотливой яростью. Протягивает в очередном ударе жгутом по спине, заставляет раскрыть рот в немом вопле, и увидеть, как отшвырнул его в сторону. Он ему больше не нужен — у Морта есть сотни способов заставить меня извиваться в агонии и без хлыста с кинжалом.

Жду его в себе, жду, предвкушая срыв и очередной виток боли. Уже иной. Боли от вторжения в мое тело. Потому что он на грани. Его уже рвет на части от желания взять истерзанную добычу, и я вижу это зверство в черных глазах без радужки, в его обнаженных клыках и каплях пота, стекающих по вискам.

Замереть в ожидании, замереть всем телом и дыханием, чтобы громко и протяжно застонать, принимая его в себе и выгибаясь в спине, запрокидывая голову, впиваясь пальцами в собственные ладони. ДА! Глубоко. Так глубоко, что это невыносимо выдержать.

Его голос, срывающийся в омерзительных ругательствах, это рычание, когда вторит каждому толчку с протяжным: «даааа, сучка, даааа, мать твою», от которого все тело простреливает током. Проникает глубже, прижимая мои колени к груди, наклоняясь низко и вглядываясь в мои глаза, утягивая в его бездну и трахая не только тело, но и сознание. Проникает везде, мысленно создает в голове ещё одну эрогенную зону, в которую врывается со всей мощи, дразня изнутри, не только тело, но и сознание. Для него больше нет ни одного табу. Он берет везде. В каждое отверстие. Иногда подготавливая, иногда нет. В зависимости от того, что хочет получить: оргазм или агонию. В обоих случаях это будет больно. Я так и не привыкла, и не подстроилась к его размерам за всю нашу совместную жизнь в обычном сексе. Но сейчас его это волновало меньше всего. Οн наслаждался моими распахнутыми в приступе боли глазами, когда врывался членом между ягодиц и выл от наслаждения, оскалившись и пожирая взглядом мои слезы. Это был способ унизить меня. Показать, насколько плевать и насколько он ненавидит мое тело.

Но со временем Ник научил меня получать удовольствие и от этого, если хотел его дать. Ласкал вытянувшиеся острые соски языком, растирал клитор, медленно двигаясь во мне, сжирая горящим взглядом мою реакцию.

«А вот здесь никого, кроме меня…дааааа, никого, кроме меня. Нравится? О, даааа, тебе это уже нравится! Похотливая, вечно голодная дрянь!».

Наращивая скорость, вгрызаясь в мои губы. И я уже не чувствую боль, мне кажется, я зависла на самой грани, когда тело вскидывает перед ожиданием взрыва, но ещё не взрывает.

Каждый толчок такой резкий, что меня подбрасывает под ними. И ещё один виток удовольствия — это очередной укус прямо над соском, и яд потекший по крови, отравляет сознание наркотическим удовольствием, теперь он имеет меня везде.

Каждую частичку жадно трахает и смешивает с собой: мои мозги, мое тело и мои вены. С тихими стонами, все громче, громче, задыхаясь, ещё оглушительней, и еще…и беззвучно зайтись, заорать выгибаясь, хватая раскаленный воздух широко открытым искусанным ртом. От очередного оргазма чувствительность зашкалила в тысячу вольт, и, кажется, наслаждением разорвало каждый возбужденный до предела нерв, переходя из крика в хрип…выпадая из сознания и снова вплетаясь в него под нескончаемый кровавый кайф. Потому что удовольствие взорвалось не только в теле, но и в голове, потекло по венам, заставляя биться под зверем и судорожно сжимать его член, раздирая ногтями кожу на своих ладонях и беспрерывно сокращаясь, чувствуя, что я сейчас умру от этого дьявольского больного удовольствия, дергаясь на цепях… затихая, продолжая рыдать oт ненавистного очередного оргазма и презрения к себе вместе с невероятным облегчением.

А он не унимается, сжимает мои лодыжки окровавленными пальцами и вбивается ещё яростнее, злее. Остановился на бесконечные секунды, а я чувствую, как утягивает мрак его черного взгляда. Уже давно не синего для меня. Он хочет большего…он хочет новизны, и мне страшно…я понятия не имею, что приготовила для меня тварь внутри него. И резким толчком погрузился дальше. Сразу и на всю длину. Быстрыми движениями вбивается членом, убрав ладонь с моего рта и позволяя мне громко стонать.

И вдруг меня ослепляет болевым шоком — он вспорол кожу на моей груди и погрузил в нее когти, медленно все глубже и еще глубже. Отобрал боль, давая живительную передышку, но не из жалости, а чтоб осознала, что делает.

О, Божееее…он осторожно гладит мое сердце горячими пальцами.

— Чувствуешь? Чувствуешь, дряяянь?!

Сжимает в ладони сильнее и таранит меня все яростнее, словно звереет от ощущения того, как бешено бьется в его руке моя жизнь.

— Мояяяяя! Захочу — сдохнешь!

Рыча… а я, едва дыша, смотрю ему в глаза. Меня ведет от осознания, что стоит только ему сжать крепче пальцы…И он знает, о чем я сейчас думаю. Ведь oн думает о том же самом.

Мы с ним думаем о том же самом. О моей смерти.

Но его рука застыла, тогда как член двигается во мне еще быстрее. Ускоряя темп, отпуская постепенно мою боль и наращивая ее вместе с собственным наслаждением.

Вздрагивает в унисон истерическим ударам моего сердца. И когда боль вспыхивает в моем мозгу огненным цветком необратимости, я вижу, как он запрокидывает голову и ревет, содрогаясь в оргазме, словно огромный смертельно раненый зверь…. Изливается внутри бесконечно долго, и я вижу, как по его руке течет моя кровь так же, как внутри моего тела течет его семя.

Не выходя из меня, застыл над зияющей дырой и, положив над ней ладонь, водит рукой сверху, глядя, как срастается мясо, покрывая кости. И я, словно сквозь вату, слышу довольное урчание Зверя. Он смотрит, как нарастает кожа, скрывая от взгляда мышцы. Все это отражается в его расширенных зрачках, а я в том же оцепенении вросла в его взгляд своим, ослепленная болевым шоком. Он вернул мне его взрывной волной и брызгами кровавого фейерверка. Ник был щедрым любовником и таким же щедрым палачом.

После того раза его лекарь неделю возился со мной…и самое жуткое — я начала ждать, когда он скажет, что я в форме.

Ждать, когда мой личный инквизитор снова придет ко мне.

Потому что Ник подыхал вместе со мной, и нет ничего слаще, чем видеть его одержимость и разложение на атомы боли и похоти. Я видела, как он плачет, глядя на порезы на моем теле, как сбивает кулаки о стены и воет подстреленным зверем.

— Твваааааарь! Не тронь ее! Не тронь! — и вены вздуваются на лбу синей сеткой, и глаза пульсируют черными увеличивающимися точками зрачков.

Я слышу, как хрустят его кости, вижу, как превращаются в месиво костяшки пальцев.

Иногда, превозмогая адскую боль после очередного его визита, разлепляла веки и с ужасом смотрела, как он бросается плечом вперёд на зеркало, как бьётся в него головой, не обращая внимания, на осколки, вонзающиеся в плоть. И сквозь разрывающий уши звон стекла — его голос, наполненный самой чистой ненавистью, на которую только способен такой, как Ник…еле уловимое рычание, прерывающееся проклятиями:

— Сукааааааа…мерзкая сука…ложь. Ты-ложь. Я убью тебя, тварь…убьююю…

А через мгновение ледяное спокойствие сменяет это безумие, обдавая жутким холодом, умноженным на десятки его отражений.

Сквозь марево полуобморока, болтаясь на веревках обессиленная и израненная его демонами. Я знаю, что я воскресну, а он станет еще мертвее. Но именно сейчас он больше мой чем когда-либо. Мой мертвец и только в моей власти похоронить его или бесконечно смотреть, как он снова и снова умирает из-за меня. Да, Николас Мокану, я тоже монстр. И я научилась наслаждаться твоими страданиями.

Потому что без них каждое мое мучение стало бы равно нулю.

ГЛАВА 8. СЭМ.КУРД

Их трясло. Воздух тяжелым сыпучим песком оседал в диафрагме, облепляя её, затрудняя дыхание, и, казалось, каждый следующий вздох вывернет наизнанку внутренности.

Они стискивали челюсти, чтобы не выблевать вонь, забивавшуюся в ноздри. Слишком приторную, сладкую, словно патока, вонь от растений, длинными лианами стелющихся по чёрной вязкой земле. Будто зеленые змеи, извивающиеся под ногами, с багровыми головами-бутонами, испускавшими резкий запах, лианы цеплялись за подошвы сапог слегка подрагивавшими длинными шипами.

— Добро пожаловать в Тартас…на землю обетованную, — прошипел еле слышно кто-то сзади, и Сэм не сразу понял, что услышал этот голос в своей голове. Впрочем, за последнюю неделю он почти привык общаться с остальными членами своего отряда именно так — ментально.

Уголки губ дрогнули. Что ж, земля эльфов — это место, которое выведет из себя даже нейтрала. Место, дорогу к которому они усеяли трупами бессмертных, встретившихся на их пути. Дорогу, проходившую через Мёртвые камни, в которых они так и не обнаружили сундук, который искали, а значит, Зорич всё же получил команду, спрятать артефакт в таком месте, о котором не должен был знать даже его король.

Сэм, скорее, автоматически запоминал каждое дерево, каждый мало-мальски годный ориентир на этой дороге, мысленно создавая в голове своеобразную карту этой территории.

Он бросил взгляд на спину командира, молча возглавлявшего их небольшой отряд. Попробовал потянуться к нему ментально, но тут же затолкал эту идею куда подальше — тот наглухо закрылся от любого воздействия, и, казалось, даже не слышал топота ног своих солдат и не ощущал вибрации их энергии. Да, именно от этой вибрации их всех и колотило.

Около двух десятков нейтралов, настроившихся друг на друга, напряжённых, готовых к атаке в любое мгновение. Около двух десятков живых, дышащих машин для убийства, обладавших мощью, силой, невиданной для всех остальных тварей…Их неосознанно колотило в этом месте, где воздух казался видимым, состоящим из микроскопических капель самого настоящего яда, испускаемого местной флорой.

Правду говорили в мире бессмертных, что остроухим помогает сама их земля. Одна из причин, почему демонам до сих пор не удалось подмять под себя эту расу.

К чёрту! Пусть сейчас разверзнутся мрачные кровавые облака над ними, и небо прольётся на их головы каплями серной кислоты, Сэм так же алчно жаждал попасть в Мендемай, как хотел этого Курд. Второй — для того, чтобы найти союзников среди эльфов, а первый — с надеждой увидеть брата и сестёр.

Οн знал, где они были сейчас, и понимал, что не имеет никакого долбаного права ощущать это нетерпеливое желание встречи с ними. Не имеет права вот так подставлять их, давать такой весомый козырь Курду в борьбе против своей семьи.

Теперь, когда отец остался по ту сторону баррикад…теперь, когда Сэм вёл свою войну, в первую очередь, против него, а уже затем — против всего Нейтралитета, Самуил просто не мог себе позволить так рисковать ими. Теми, за кого теперь нёс ответственность он и только он. Несмотря на присутствие самого Аша рядом с ними…Но ведь он был сыном Николаса Мокану, и поэтому не мог доверить чужому для себя мужчине своих любимых…и да, всё же он был грёбаным сыном грёбаного Николаса Мокану, поэтому так же не мог себе отказать в этой навязчивой потребности во что бы то ни было увидеть своими глазами Камиллу и малышей.

Правда, всё же первой реакцией на весть о том, что отряд собирается в Мендемай, стал неконтролируемый страх.

Короткой вспышкой, но самый настоящий панический ужас, когда голову пронзила мысль, что ублюдок намеревается идти туда за его детьми. Что обнаружил, где мать спрятала их.

Возможно, догадавшись сам, так как в свое время не мог не изучить историю всей королевской семьи, а тем более — жены Морта, и, соответственно, знал правду о её происхождении.

Впрочем, это состояние длилось не дольше секунды, и Сэм лишь отметил про себя, что Курд даже не посмотрел в его сторону, оглядывая потемневшим тяжелым взглядом шеренгу своих подчиненных.

«— Я не заставляю вас следовать за мной, у вас остается право идти своим путем. Каждый из вас клялся в верности Нейтралитету, его идеалам и непосредственно мне. В это самое мгновение я готов снять эту клятву с любого, кто решит остаться здесь.»

Речь Думитру перед солдатами. Ага, чёртов ублюдок точно знал — никто из нейтралов не откажется идти к эльфам. Потому что остаться здесь означает остаться встретить свою верную смерть. Известно, что Морт сбежавших с Курдом обратно не принимал. Поэтому призрачная перспектива сотрудничества с Балместом была воспринята солдатами как ближайшая цель на пути к победе в войне за власть в Нейтралитете.

«— Ожидаешь встречи с дедом, Шторм? Увидеть свои настоящие корни.

Это уже гораздо позже, уже у самой границы между миром смертных и Мендемаем.

— А я думал, что с тех пор, как стал носить это имя, у меня больше не осталось корней…Курд.

Не Глава, как принято обращаться и как обращаются к нему все остальные бойцы. Просто по имени, чтобы злорадно впитывать в себя его раздражение и резко сузившийся взгляд.

Да, сдаёт, Думитру. Всё чаще позволяет себе не просто испытывать эмоции, а демонстрировать их другим. Впрочем, сейчас многое переворачивалось с ног на голову в их мире.

— С тех пор, как я дал тебе это имя, твои корни вросли в корни каждого из шагающих позади нас, и теперь самому дьяволу не разрубить их так, чтобы отделить тебя от них. Помни это, Шторм.

— Я помню, — Сэм вскинул голову кверху, взглянув на чёрное облако воронов, пролетавших с громким карканьем высоко над ними. Странно, обычно любые живые существа предпочитали исчезнуть с поля зрения нейтралов. Значит, птиц гнало вперед что-то ещё более страшное, чем они. Что ж…там, позади себя он знал, как минимум, одно существо, которое тяжело было не бояться.

— Я помню, Курд, — повернувшись к собеседнику, — как и то, что дьявол орудует не топором, а огнём. И если понадобится, то он сожжёт всех, с кем ты связал меня. Сожжет дотла, если посчитает, что гниль их обрубков может заразить своим ядом меня и всё, что мне дорого.

Бывший Глава проследил глазами за удаляющейся живой тучей, не сбавляя шага. Они могли бы телепортироваться. Но только до границы с Мендемаем. А вот территорию мира демонов не знал практически никто из них, да и силы, казалось, разумным сберечь сейчас, ибо никто из них также не был уверен в том, что эльфы пойдут на сделку. И в этом случае остроухих следовало уничтожить. Впрочем, Сэм чуял — Курд более чем уверен, что в Тартасе найдет союзника, и ему до зуда под кожей хотелось узнать причины такой уверенности командира.

— В таком случае не стоит играть с этим дьяволом, мальчик мой. Ибо никто не знает, в ком он может прятаться и когда решит явить себя.»

О, Сэм знал, как звали дьявола. Он носил с ним одну фамилию. Οн знал, каким терпким бывает его запах, и как звучит его голос. И Курд ошибался, считая, что кто-либо еще в мире мог сравниться в жестокости с этим исчадием Ада.

Их приняли в Тартасе довольно радушно. Довольно радушно для тех, кто был окружен врагом столько лет и в каждом госте видел, в первую очередь, шпиона или же посланника войны.

Тем более, если каждый из этих гостей был на порядок сильнее десятка эльфов.

Высокий светловолосый эльф с тонкими женскими чертами лица, в темно-зелёной однобортной тунике до колен и обтягивающих штанах такого же цвета смиренно поклонился бывшему Главе, и все его поданные повторили его жест, приветствуя на своей земле высшую власть между мирами.

Курд лишь слегка склонил голову, давая время эльфам завершить свой ритуал и безучастно глядя на них. А когда остроухий выпрямился и широким жестом пригласил Думитру войти в его замок, молча прошествовал за ним, напоследок внимательно и предостерегающе посмотрев в глаза Шторма.

Сэм проводил взглядом удалившихся и медленно осмотрелся вокруг себя. Никто из остроухих не держался за оружие, тем не менее не скрывая его наличие у себя. Колчаны за стройными спинами, из которых торчали конусы стержней стрел, висящие на поясе поверх длинной туники мечи из голубого хрусталя и кинжалы, угадывавшиеся в голенищах сапог из мягкой, украшенной вышитыми узорами ткани.

Намеренная демонстрация готовности дать отпор в случае, если правители не договорятся.

Самуил закрыл глаза, наконец, расслабляясь. Теперь, когда Курд явно был слишком занят, чтобы следить за состоянием новобранца, которому открыто всё ещё не доверял, можно было попробовать найти Камиллу.

Только начал терять ощущение с этим миром, только перестал чувствовать под ногами вязкую землю, только смог отрешиться от этой вони, продолжавшей сжигать изнутри ноздри, как услышал резкий окрик кого-то из эльфов и громкое бренчание оружий совсем рядом. Доли секунды, чтобы распахнуть глаза и заставить себя вернуться в реальность. Доли секунды, чтобы наткнуться на острие хрустального меча, упирающееся ему прямо в глаз.

Выдохнул раздраженно, думая о том, что если свернёт недоноску шею, то здесь привлечет слишком много ненужного внимания. И в то же время в крови словно взорвался баллон адреналина, зудящий, ядерный. Сэм ощущал, как начала вскипать кровь от желания выдрать ублюдку нервно дёргающийся кадык. Дьявол! Задавить в себе эту вспышку ярости и дикого желания поставить на место зарвавшегося эльфа. Задавить, мысленно представляя, как замерзает собственная кровь, как покрывается она льдом, как застывают кипящие всего мгновение назад пузыри огненной лавы…Οн сможет. Сможет сгноить в себе того, с кем боролся последние годы. Οн ведь почти победил его, почти задушил, кинув полудохлый труп валяться в самом тёмном, самом укромном углу своей души. Вот только последние события воскресили в нём это чудовище, которое с некоторых пор он презирал за неуправляемую эмоциональность. Отец любил повторять, что кровь не вода. Что ж, Иисус превращал воду в вино, Сэм Мокану научился превращать свою кровь в лёд только для того, чтобы как можно меньше походить на отца.

Эльф вздрогнул от неожиданности, когда высокий темноволосый парень с абсолютно холодными, на первый взгляд, синими глазами, спокойно…мать его, непостижимо спокойно поднял ладонь и без тени страха отодвинул от своего лица меч, а после шёпотом добавил тихо, но так, чтобы услышала его вся охрана дворца, что если хотя бы еще один из них посмеет направить на него оружие, то он заставит их воткнуть эти мечи друг другу в зад. И эльф бы высокомерно улыбнулся, если бы не ощутил, как вдруг стало дёргаться запястье, удерживавшее фамильный меч, переходивший в их семье от поколения к поколению. Меч, который ему в десять лет вручил ещё дед, и который с тех пор стал продолжением его руки, неотъемлемой частью его тела. Теперь же вдруг его ладонь завибрировала от напряжения, словно рукоять весила целую тонну. Завибрировала, не желая слушаться своего хозяина.

Οн молча коротко кивнул, глядя в глаза нейтрала, и облегченно выдохнул, когда тяжесть в руке пропала. Да, им рассказывали, что эти твари практически всесильны, но он, как и все остальные, сегодня впервые видел вживую нейтралов.

Спокойных, хладнокровных, источавших такую мощь, такую опасность, что казалось, ею дышала каждая пора их кожи.

Казалось, если приглядеться, можно увидеть, как выходит из нее сама тьма. Говорили, что один нейтрал способен одолеть десяток, если не больше, эльфов разом.

Почему он решил, что этот, самый молодой на вид, из гостей окажется менее слабым монстром? Может, потому что в какой-то момент в равнодушном синем, словно покрытом толщей льда, взгляде, в самых зрачках вдруг загорелась и тут же погасла ярость и жажда убийства? Эмоции, которым, как ходили слухи, нейтралы неподвластны?

* * *

Сэм смотрел на видневшееся в окне ночное небо Мендемая, считая тусклые звёзды, рассыпавшиеся по черному полотну.

Странно, подумалось о том, что впервые вид звездного неба не нагоняет грусть или тоску, не вызывает восхищение своей красотой, а настораживает. Кто из классиков сравнивал звёзды с бриллиантами? Здесь они походили на глаза. На тысячи глаз, следящих за каждым твоим шагом. Враждебность. Вот что он чувствовал от каждого сантиметра на этой местности. Здесь однозначно не любили чужаков. Если даже поражающие воображение своей необычной красотой цветы были настолько опасными, что могли свалить с ног и бессмертного. И кислород. Дьявол, Сэму до сих пор казалось, что кислород здесь был чем-то живым! Он агрессивно впивался в трахею клещом, вызывая желание выхаркать весь воздух, разодрать себе горло, но освободиться от этого паразита. Красота Тартаса была прямо пропорциональна его смертоносности.

Курд до сих пор еще не вышел из дворца Балместа.

Обсуждают план взаимодействия. Что обещал Думитру амбициозному эльфу за сотрудничество? Вернуть земли, отвоёванные демонами, однозначно. Вряд ли остроухого могло интересовать что-либо другое. Понимает ли он, насколько рискует? Навряд ли сюда просочилась информация о войне между старой и новой властью Нейтралитета. Такое сложно представить тем, кто привык видеть в этом органе оплот стабильности и справедливости. Интересно, как преподнесёт эту информацию Курд?

Хотя, на самом деле Сэма сейчас это совершенно не интересовало. Парень мысленно просканировал каждый уголок комнаты, в которую поселили его и двоих других нейтралов, и не обнаружил следящих устройств. Сосредоточился, пытаясь услышать шорохи или треск таковых за дверью их палаты.

Вроде чисто, но он всё же медленно к двери подошёл и приложил ладонь к вырезной белой поверхности, прислушиваясь к своим ощущениям и думая о том, что эльфы явно любили вычурность во всём.

Замок, к которому они подошли, был самым настоящим произведением искусства. С высокими остроконечными шпилями, украшенными фигурками летящих ангелов. С нанесённой по всему фасаду блестящей на свету белоснежной краской, от которой слепило глаза. С узкими длинными окнами, скрытыми за коваными в причудливые узоры решетками. И сад со множеством красиво постриженных кустов и невысоких декоративных деревьев на фоне ярких фигурных лужаек из неизвестных Сэму цветов.

В общем всё, чтобы вызвать чувство тошноты и отвращения у любого, кто осмелится появиться на земле этих утонченных любителей вычурности и феерии цвета.

Ничего не почувствовал. Нет за дверью чужой энергии.

Только ауры эльфов прощупываются сквозь дерево. Смешон Балмест, если думает, что четверо остроухих смогут одолеть троих нейтралов. Двое из них стояли сразу за дверью лицом к широкому коридору, а двое других — напротив них.

Сэм вернулся к своей кровати и рухнул на неё, впервые почувствовав необъяснимое облегчение. Потому что понял, что да…всё же рискнет. Как бы ни билось сейчас в висках истерическое «Нельзя, придурок! Перетерпи!», не мог устоять соблазну обратиться к сестре, услышать дыхание брата. Просто узнать, как они там. Без матери. Без него. И чувство вины затопило снова сознание — не смог вовремя оградить их от всей этой дряни.

«Ками…Ками, где ты?»

Закрыв глаза, но сначала убедившись, что оба мужчины рядом с ним лежат молча, отрешенно глядя в потолок остекленевшими глазами. Спят.

«Ками, моя девочка, я жутко соскучился по твоему голосу» Молчание. Ощущение, будто сам Тартас не позволяет вырваться его энергии за свои границы. Будто отбрасывает его слова назад.

«Каааами…принцесса, где ты? Ответь мне хоть слово!»

Впиваясь пальцами в собственные ладони, чтобы прорываться сквозь горные пласты, стиснув зубы, чтобы не закричать от боли, которая неожиданно вгрызлась в сознание.

А потом вернулся страх…что если она не отвечает по другой причине? Что если с его детьми что-то случилось? Как с матерью…с матерью, которую он не слышал так давно, что иногда казалось, мог забыть её голос. Но…это, наверное, самый настоящий бред, но за мать Сэм сейчас не волновался.

Чем дольше размышлял о ней и о ее муже, тем спокойнее становилось на душе. Конечно, если можно назвать спокойствием тот кромешный Ад, что в ней сейчас царил. Но, по крайней мере, одно он знал точно — до тех пор, пока мать в руках у своего свихнувшегося мужа, она будет жива. Как скоро она станет просить о своей смерти в лапах этого ублюдка, Сэм запрещал себе думать. Всё равно он не мог сделать ничего, чтобы спасти её сейчас и немедленно. Только идти за Курдом.

Только на того, кого точно так же запрещал себе называть отцом. Идти напролом, чтобы уничтожить, стереть с лица земли, а потом всю жизнь посвятить тому, чтобы стереть и из воспоминаний Марианны.

Попробовал «докричаться» до Фэй — молчание в ответ. Это хорошо. Это дает надежду на то, что всё дело в проклятой горе, и его девочки и младший брат живы. Хотя…разве может быть по-другому, учитывая, что они под защитой правителя Мендемая?

Чёрт…Тартас блокирует все его попытки связаться с сестрой.

Сэм вскочил со своей кровати и быстрыми шагами направился к двери, распахнул её и, не глядя на стражников, прошёл мимо них, раздражённо отмахнувшись от недовольных и встревоженных окриков за спиной. Топот ног, проклятья на эльфийском и требование главы стражи вызвать сюда предводителя нейтралов. И всё же ни один не рискнул пустить в ход свои отравленные стрелы.

Сэм едва не столкнулся с Курдом уже возле массивной металлической двери замка. Бывший глава как раз заходил вместе в неё вместе с хозяином этих мест.

Молчаливый недовольный взгляд на своего подчинённого, и Сэм рискнул.

«— Собрался на вечерний променад, Шторм?

— Практически. Эта треклятая гора не дает мне связаться с кем-то из верхнего мира.

— Ах да…те самые корни. Слишком сильно впились в тебя своими шипами. Ρазруби каждый из них и почувствуешь свободу, о которой даже помыслить не смел.

— Предпочитаю быть свободным от всего остального, но не от них.

— Когда-то один мой солдат тоже так считал. Именно это его впоследствии и сделало безумцем.

— Или, возможно, именно это его впоследствии и сделало безумцем на твоем троне? Дай мне пройти, Курд. Когда я приносил тебе клятву верности, я взял с тебя клятву о том, что ты не помешаешь мне обеспечить безопасность моих родных.

Не нарушай свою, Глава, иначе я откажусь прилюдно от данной тебе.»

В глазах нейтрала скользнуло недовольное раздражение, но он всё же отошёл в сторону, пропуская парня. Самуил лишь мазнул взглядом по ошарашенному лицу правителя эльфов, всё это время молча наблюдавшему за их беззвучной беседой, и, наконец, вышел на улицу…где едва не задохнулся от всё той же вони цветов, «благоухание» которых в ночном воздухе раскрылось ещё больше. У этих чертовых остроухих внутренности другие, что ли?

ГЛАВА 9. СЭМ. КАМИ

— Ками…Ками, ты слышишь меня?

Οн задавал этот вопрос уже в десятый раз, всё дальше отдаляясь от горы Тартас. Не получая ответа, телепортировался на километр вперед и снова спрашивал. До тех пор, пока не услышал потрескивание как при настройке радио на нужную волну.

— Каааами…твой старший брат оооочень зол. Отзовись, если не хочешь проблем на свою задницу!

Молчание…треск…помехи…снова немое молчание.

Мокану стиснул зубы, чтобы не заорать. Не выругаться грязно, выплескивая всю ту злость, что сейчас накопилась в нём.

И вдруг сквозь помехи прорвался тихий, еле различимый голос Камиллы:

— Самая большая проблема для моей задницы — это несносный старший брат.

Сэм громко рассмеялся, перемещаясь еще дальше, чтобы остановиться, чувствуя, как в груди всё перевернулось, когда снова услышал сестру.

— Сээээм…живой…Господи, ты живой. Сэм, как же я соскучилааась. Сэмиии…

Закрыть глаза, чтобы не разрыдаться подобно школьнику.

Да, иногда даже мужчины плачут. Слёзы по своим родным не могут быть признаком слабости. Хотя Сэм считал всё же наоборот.

И слёзы эти будто веки изнутри обжигают. Несколько раз моргнуть, выравнивая дыхание, оглядываясь вокруг себя, продолжая изучать раскинувшуюся пустыню вокруг. Ему придётся проделать неблизкий путь до них. Плевать! Он должен увидеть их и точка!

— Конечно, живой, сестрёнка. Как вы?

— …боялась. Я так боялась. Ни от кого ни знака. Я с ума схожу тут, Сэээм…

Εще на километр вперед, чтобы победить долбаные помехи.

— Не бойся. Теперь ничего не бойся. Я рядом, слышишь? Я рядом с вами, Кам.

— А мама? Где мама?

— Кам, соберись. Покажи мне, где ты сейчас?

- Γде папа? Почему он не слышит меня?

— Каааамиии…Успокойся. Сосредоточься на том, что я говорю?

— Сэм, почему ты не отвечаешь мне про них?

Голос сестры срывается уже в истерику.

— Сэм не делай так, прошу. Οтветь!

— Ками, твою налево!

Зарычал, перекрывая её истерику.

— Успокойся и соберись! Я хочу увидеть тебя. Вас всех.

Покажи мне, где ты. Покажи мне укромное место, в котором ты была, недалеко от того, где вы находитесь. Возьми туда Яра и малышку. Я должен увидеться с вами.

— Хорошо. Сейчас.

Умница его девочка. Большая умница. Собралась моментально, глотая слёзы, и даже голос почти не дрожит.

Понимает, чего может стоить в условиях войны недоверие или слабость, а также упущенные минуты. Не стала спрашивать, почему Сэм не хочет войти в дом своего деда открыто.

Доверяет. Сэм улыбнулся, впервые после обращения рассмеялся громко и с облегчением. Его сестра продолжает доверять ему. Он ведь почти позабыл, что вообще можно кому-то верить. Будучи ребенком, он перестал доверять собственному отцу. Несколько недель назад — своей матери, поняв, что для той собственная жизнь значит гораздо меньше, чем чувства к своему мучителю. О доверии Курду и речи быть не могло. А Влад, увидев новый наряд старшего внука…увидев, под чьим предводительством тот сейчас шагал в строю, возненавидит его всей душой. Как и Габриэль. Как и вся остальная семья. Для них для всех он такой же предатель, как и Ник, с той лишь разницей, что Ник не присягнул убийце Кристины и Анны. Точнее, сделал это до их смерти.

Но у Сэма оставалась его сестра. Та, которая продолжала верить в него, несмотря ни на что. И он старался не думать о том, во что превратится эта вера, как скоро сменится она разочарованием, когда Ками увидит его форму.

Они встретились неподалёку от мрачного чёрного замка с развевающимися флагами с изображением огненного цветка.

Здесь, в это й части Мендемая пока был вечер. Скрытые от взглядов дозорных, стоявших на стене, которая ограждала крепость по периметру, они смотрели друг на друга бесконечные секунды, пока Яр не бросился с громким криком к старшему брату.

— Сээээээми…Сэми!

Уткнулся в его шею и продолжает имя повторять, щекоча губами кожу, а Сэм глаза закрыл и запах его вдыхает, сильнее прижимая к себе. Когда он перестал относиться к нему, как к своему брату и стал мысленно считать сыном? Когда стал понимать, что должен не просто заменить мальчику отца, а стать им для него? Οн уже не помнил. Казалось, он родился с этим пониманием.

Перевел взгляд на Камиллу и поманил её к себе пальцем, качая головой. Молча прося не делать преждевременных выводов.

И она не выдержала. Наверняка, в её маленькой головке сейчас роились тысячи вопросов…Сэм был уверен в этом. Но ему было плевать. Имело значение только то, как сестра подошла к нему, прижимая к своей груди крошку и позволила себя обнять.

— Как же я соскучился по вам, — уже сидя на зеленой траве, глядя на малышку в конверте, огромными синими глазами рассматривающую кроны деревьев над их головами.

— Такая смешная…наша девочка.

Сказал и запнулся, посмотрев на старшую сестру. Она поняла, что он хотел сказать. Да, их девочка. До боли похожая на самого Сэма, а, значит, похожая на их отца.

— Очень смешная, — Яр показал ей язык, скорчив смешную рожицу, и провёл травинкой по крошечному носику, — у неё твои и папины глаза, Сэм, видишь? Как будто скопированные.

— Вижу, — кивнул, а сам подумал о том, как бы хотел ткнуть в эти слова брата того психа, который сомневался в своем отцовстве.

— Ярослав, — Камилла, протянула брату маленькую корзину, — сорви, пожалуйста те безумно красивые фиолетовые цветочки, которые мы видели по дороге сюда. Я сплету для Шели венок, а ты его ей подаришь.

Сестра улыбнулась, а младший брат закатил глаза, вставая с земли и отряхивая штаны.

— Так бы и сказали, что поговорить хотите. Только я не маленький, можно и при мне обсудить всё.

Сказал обиженно и, выхватив из рук Камиллы корзинку, сердито зашагал к лужайке неподалеку.

— Только так, чтобы я тебя видел.

В ответ раздалось фырканье, и Сэм улыбнулся, думая о том, как вырос за это время брат. Раньше бы он просто побежал срывать цветочки, радостный, что ему дали такое ответственное задание. Но ведь война быстро делает даже из самых маленьких детей взрослых.

— Почему ты в форме нейтрала?

Посмотрел на сестру, на то, как сжимает свои пальчики, обеспокоенно исследуя его лицо взглядом.

— Потому что я нейтрал.

— Я так понимаю, не на службе у отца…

Не вопрос. Утверждение. Ведь чувствует правду.

Сэм молча кивнул, продолжая краем глаза следить за братом.

— Почему?

— Потому что у меня не было выбора.

— Только предательство?

— А предательство предателя считается предательством?

— Наш отец — не предатель!

Прошипела, склоняясь к нему и отчетливо произнося каждое слово.

— ВАШ отец. ВАШ, Камилла!

Сказал и едва не задохнулся от той волны боли, что пронзила грудь. Ничего. Это пройдёт. Когда-нибудь. Вот эта реакция на новую правду Николаса Мокану. Когда-нибудь он сможет относиться к ней саркастически и без грамма той агонии, что начинала душу выворачивать, как только думал о ней. Пройдёт обязательно, или же он вырежет тот кусок своей души, который отвечает за остатки любви к этому бессердечному ублюдку. Собственноручно вырежет.

— Ты снова об этом? Он наш отец, какую бы форму ни надел…он всё делает ради нас. Боже, Сэм, вспомни…ты. Это ты помогал мне вернуть его нам тогда…а он? Он даже во время этой войны находил любые возможности, чтобы помочь нам, маме…

— Он не считает меня своим сыном, — прервать торопливые обвинения сестры твёрдым голосом, не обращая внимания на вгрызающуюся в рёбра боль, — он думает, что мать нагуляла меня, так что не называй его моим отцом. И да, он делает всё это ради вас. Вот только к чему могут привести его действия?

— Что за бред? — Ками рассмеялась, но улыбка медленно сползла с её лица, когда она не увидела ответного веселья в глазах брата, — да ты ж его копия. Ксерокс не выдает настолько точных копий.

— Да. Его копия. И копия Самуила.

Ками приложила ладонь ко рту, ахнув и замолчав. Закрыв глаза, пытаясь справиться с чувством тошноты от осознания мерзости, которую подразумевали слова брата.

— Тошнит, да? Вот и меня рвать тянет только от одной этой мысли. Α он с этим живёт. Изо дня в день. С этой мыслью. Нас тошнит от этой пошлости, а его наизнанку от нее выворачивает. И поэтому нет в нем больше моего отца. Α во мне — его сына.

— Я не верю. Не может он так считать

— Он безумен, Камииии…Я сам…я своими глазами видел, как он ругается с кем-то. Понимаешь? Он спорит с кем-то, угрожает, посылает проклятья кому-то невидимому, существующему только в его голове…а через секунду разговаривает со мной как ни в чём ни бывало. Я никогда не говорил тебе этого, Кам, но я боялся его. Такого его я боюсь. В его руках наша мать…в руках этого монстра. И вот почему я напялил на себя эту фор…

Она не дослушала его. Она вскочила на ноги, сдерживая рыдания, рвавшиеся из горла, обхватила маленькой ладонью шею, стараясь не дать им вырваться.

— Папа?? Мой папа?

Топчет нервно траву вокруг них, останавливаясь только для того, чтобы сделать глубокий вздох, и шепчет бессвязно.

— Папа не мог…он не сумасшедший.

— Я. СВОИМИ. ГЛАЗАМИ. ВИДЕЛ. Его глаза в этот момент. Они пустые. Как у психов. Понимаешь?!

— Боже, — она рухнула на землю, закрывая ладонью лицо, — папочка…бедный…бедный, — тут же руки убрала, и Сэм зубами заскрежетал, увидев кристально чистые слёзы на фарфоровом лице сестры, — значит, нам нужно спасти его. Нам нужно вытащить его из этого болота. Вылечить.

Сэм к ней подскочил и за плечи схватил, испытывая желание отхлестать эту маленькую дурочку по щекам. Тряхнул сильно, а самого снова выкручивать начинает от ненависти к Мокану, который такой прочной отравленной занозой впился в сердце его девочкам, заражая их незаслуженной любовью к себе.

— Да ты сама с ума сошла, кажется! Ты слышишь, что я тебе говорю? В руках этого психованного садиста наша мать!

НΑША МАТЬ! Очнись, Камиииии! Перестань думать только о нем! Тебе плевать на маму? Кто знает, что этот зверь…этот монстр творит с ней прямо сейчас?! Кто знает, что шепчет ему его безумие в этот момент? Какие пытки он проводит над НАШЕЙ матерью! А ты снова…ты снова думаешь только о нём. Мой папочка, — передразнивает зло, не обращая внимания на подбежавшего к ним Яра, на выпавшую из тонких пальцев мальчика корзинку, — мой папочка самый лучший…мой папочка бедненький. Все против него, никто не поддерживает…Пора повзрослеть, Ками! Пора принять, что нет у нас больше отца. Нет больше Николаса Мокану в нашей жизни. Есть жестокий ублюдок, который мечтает убить вторую такую же дурочку, как ты! И мне страшно…мне страшно от мысли, что, возможно, прямо сейчас он именно этим и занят.

— Сэм, Сэм, отпусти её, — тонкий голосок Ярослава прорывается сквозь рев собственной ярости в ушах, и Сэм отстраненно смотрит, как разжимаются его же пальцы, отпуская плечи сестры, оставляя отметины на нежной коже плеч. На лицо её взор обратил и нахмурился, увидев, как искривила его болезненная ухмылка.

— Это тебе пора повзрослеть, Сэм, — шепчет тихо, глядя прямо в синие глаза брата, — это тебе пора отпустить все обиды на отца, что гложут тебя…

— Обиды? Ты думаешь, дело в моих обидах?

— Тогда всё намного хуже. Тогда ты просто глуп, брат.

Она медленно поднимается с колен на ноги, продолжая удерживать взгляд Сэма.

— Да, я, в первую очередь, думаю об отце. Да, я, в первую очередь, жалею именно его. И нет, я никогда не опущусь до того, чтобы пожелать ему смерти. В миг, когда это случится, не станет меня самой. Как не станет и НАШЕЙ матери в тот самый миг, когда умрет отец. О чем ты мечтаешь, Самуил?

Спасти маму и оберегать её от злого деспота-мужа?

Камилла громко, истерично рассмеялась, откинув голову назад. И вдруг резко замолчала, продолжая.

— Ты мечтаешь победить злого дракона? Да никогда эта принцесса нe променяет ни на одного принца своё чудовище, ты разве не понял? Сээээээм…Её ничто больше не удержит рядом с нами, если отец умрет. Она вырастит Василику и Яра и последует за ним. Смирись с этой мыслью, брат. Она не станет делить свою любовь…свою душу на то, что принадлежит нам, и то, что принадлежит ему. Мы — плод этой любви, какой бы неправильной и больной она тебе ни казалась. В каждом из нас каждый день она видит эту самую любовь. Она не откажет никогда в ней нам намеренно…но когда-нибудь всё же сломается настолько, чтобы отправиться за ним, где бы он ни был. Она предпочтет раствориться в том небытии, в котором не станет его…в небытии, в котором могут, понимаешь ты?

Лишь могут существовать ЕГО молекулы…и она уйдет туда, в это НИЧТО. К его молекулам. Чтобы быть и там с ними. Даже таким образом. Ты качаешь головой, Сэм…ты можешь мне не верить. Ты чанкр. Ты видишь будущее и прошлое. А я чувствовала это, брат. Я ее души коснулась, и поняла, что в ней больше его, чем её самой. Она не выдержит без нашего отца, она свихнется так же, как он свихнулся без неё. И тогда ты сам себе не простишь этой победы над Николасом Мокану.

— Я хочу спасти её, — одними губами, чувствуя, как слабеют ноги, упал на колени и слабо улыбнулся, когда маленькая ладошка брата опустилась на его плечо, — я всего лишь хочу спасти вас от всего.

— Спасай, — Ками так же рухнула перед ним на землю и коснулась пальцами щетины на его скулах, — спасай от всего мира. Но не от него. Он может быть жестоким, сумасшедшим, предателем, убийцей…но он наш отец. Будь сильнее него, брат. Пусть он перестал считать тебя своим сыном. Ты не переставай быть им для него. Столько внешних врагов вокруг… не раздирайте нашу семью на части ещё и изнутри. Сэээээм.

Прижалась к нему щекой, заливая его кожу горячими слезами. А Сэм слышит, как сердце её колотится. Всё быстрее и быстрее. Пока не подстраивается в такт его собственному. И так же отчаянно быстро бьётся рядом другое, гораздо чаще, чем их с сестрой сердца. Посмотрел на Василику, прислушиваясь, а она на него смотрит, внимательно смотрит. Будто каждое ими произнесённое слово понимает. И самого дрожь бьёт. Такая же, как прижимающуюся к нему Камиллу. Пока не застопорило от диссонанса. Он его поймать не может, но ощущает всем телом. Оно впивается в него чувством паники, необъяснимой тревоги. Пытается понять, может, Курд зовет… но нет. Хрена с два он отсюда услышит своего командира. И снова паника колючими щупальцами. Прямо в мозги. В сердце, ломая кости. И потом осознание — он не слышит стука сердца брата. Вскинул на него взгляд: мальчик стоит рядом с ними, улыбается, а Сэм на грудь его смотрит, и ему дыра в этой груди мерещится. Чёрная. Бездна непроглядная, в которую ребра проваливаются. Он с силой Яра к себе дёрнул, отстраняя Камиллу. К себе на колени ребенка уложил и в глаза смотрит.

— Сэээм?

Сразу два голоса недоумевающих.

Ну же…ну же, мать твою…стучи.

— Сэмииии…

Это Яр уже. Он же говорит. Почему тогда его сердце не бьется? Почему всё огромней кажется эта беззубая черная пасть в его груди?

Кажется, вслух сказал, потому что Ками ответила.

— Ээээм…Сэээм, а ты уверен, что это наш отец безумен, а не ты?

— Ты слышишь его сердце?

Закричал так, что Василика рядом заплакала от страха.

— Слышу, — коротко и недовольно, поднимая ребенка на руки и прижимая к себе, но не переставая следить за братом, который водит раскрытой ладонью над грудью Яра, глядя на неё с откровенным ужасом и отвращением.

— Я не слышу…

— Сэм.

— Я не слышу, Камиии, — вскинул взгляд на сестру, и она застыла ошарашенно, не желая верить в то, что сейчас говорил страх, полыхавший в его глазах, — я не слышу. Я не слышу его сердца.

А потом её старший брат отключился. Рухнул на спину с открытыми глазами, раскинув в стороны руки. Ками закричала, подбегая к нему, хлестая Сэма по щекам, угрожая всеми силами Αда, если он прямо сейчас не очнется. На каком-то автомате передать крошку Яру, растерянно глядящему на Сэма, и снова трясти того за плечи, умоляя прийти в сознание. И облегченно выдохнуть, когда брат, наконец, откроет глаза… чтобы едва не потерять сознание самой, когда услышит его обезумевший шепот в голове:

— Он умрет, Ками…он умрёт.

ГЛАВА 10. ВЛАД. НИК

Обозлённый ветер кружился белым торнадо, бросая в лицо комья снега, острые как осколки стекла, они колют кожу, впиваясь в неё. Влад отрешённо подумал о том, что, наверное, стоиТ поднять воротник пальто, чтобы не чувствовать холод, забиравшийся за шиворот и пронизывавший всё тело мелкой дрожью. Сколько еще должна продлиться церемония прощания? Наверное, любого из присутствующих бы это ужаснуло…тот факт, что он отсчитывает про себя минуты, чтобы побыстрее уйти с этого спектакля лицемерной скорби по тем, кого уже не вернуть. Скорее всего, это ужаснуло бы его самого еще несколько лет назад. Тот холод, который чувствовал он сейчас. Он содрогнулся, поняв, что он шёл изнутри, а не снаружи. Особенно когда перевел взгляд на рыдающую Фэй, стоявшую между двумя гробами. Чёрные.

Такие черные на фоне белоснежного поля, раскинувшегося на месте бывшего особняка короля Братства. Почему так много людей считают траурным чёрный цвет? Почему Влад и сам так раньше считал? Сотни лет. На самом деле он должен быть белого цвета. Цвета опустошённости. Цвета безысходности.

Цвета небытия. Цвета непорочности, раздражающего, оседающего на зубах крошевом сожаления и вины.

Холодный, дико холодный цвет. Кощунственно безразличный к тому горю, которое уже несколько дней как запустило свои лапы в сердце всех членов королевской семьи.

Влад не мог сказать за остальных, но был уверен, что они чувствуют, как когтистые пальцы безжалостно сжимают сердце, не давая сделать вдох полной грудью…а ещё он чувствовал вонь. Постоянно. Беспрестанную вонь смерти.

Сначала он думал, что она исходит от тел его дочери и жены, а также от останков всех остальных, превратившихся под лучами солнца в пепел…лишь потом король понял, что смердело не от них…этот смрад шёл изнутри. Оттуда же, откуда холод. Влад сам источал этот запах. С той самой секунды, когда склонился над мёртвой Αнной…он вдруг явно почувствовал, как в нём самом умерло что-то. То, что начало корчиться в агонии при взгляде на мёртвую дочь, окончательно сдохло чуть позже.

Король перевёл взгляд на молчаливую фигуру брата, стоявшую поодаль от толпы, пришедшей проститься с погибшими. Ник пришёл буквально несколько секунд назад, заставив своим появлением вздрогнуть Воронова.

Дематериализовался возле чудом уцелевшего склепа тёмной тучей, которая уже через миг обрела очертания новоиспеченного Главы. Впрочем, сейчас Владу было наплевать, кем стал брат. Откровенно говоря, ему было наплевать на всё вокруг и на всех вокруг. Пожалуй, кроме жавшегося к нему Криштофа. Единственная причина, почему король должен был остаться в этом мире, а не отправиться за Анной в иной. Почувствовал тяжёлый взгляд Мокану…или Морта, и коротко кивнул ему. Что ж, по крайней мере, теперь он должен быть благодарен тому хотя бы за то, что он каким-то дьявольским способом сохранил тела Кристины и Αнны, не позволив им рассыпаться в пепел. Хотя, как же тяжело оказалось подавить в себе ту ненависть…ненависть за то, что Мокану не позволил ему последовать за своей женщиной…За то, что заставил вернуться к жизни своей грёбаной энергией.

Притом он знал, что произойдет дальше, когда переместился с едва пришедшим в себя после смерти дочери братом далеко вперед, аккурат в то место, где лежали растерзанные нейтралами тела их небольшого отряда. Чёрт бы побрал Мокану…сукин сын! Влад смотрел на него, и впервые за долгое время, наконец, чувствовал что-то, кроме пустоты в душе. Злость. Ярость. Желание сделать то, что не удалось тогда. У самой границы с Мендемаем. Выдрать сердце брату. С каким удовольствием бы он тогда это сделал, а потом и себе в грудь вонзил лезвие из голубого хрусталя…Вот только теперь этой уже ничего бы не дало. Потому что ненавидел он Мокану не за смерть Тины или Анны, а за свою жизнь. За то, что сообразил на мгновение раньше, чем нужно было, зачем Влад выдернул лезвие из голенища сапога нейтрала, и успел выбить его, а после накинуться на брата и, вдавив того в покрытую снегом землю, что-то рычал, злобно сверкая бесцветными глазами. Влад поначалу не понимал, что именно…он не слышал ничего. Он даже толком лица брата не разбирал сквозь обжигавшие кожу подобно кислоте слёзы. Только смотрел в его глаза и видел на дне зрачков бездыханное тело возлюбленной. Его девочки. Εго Анны. Не уберёг. Никого не уберёг. Ни дочерей, ни любимую, ни свой народ. Никакой король. Никакой отец. Никакой мужчина. Вот кто он.

Ничтожество. Убийца. Это он их убил. Он стал причиной смерти каждого из них. Не только Αнны и дочери. Их гораздо больше. Все те, кто пошли за ним. Кто умерли из-за преданности ему. Точнее, те, кого убил он.

Он что-то кричал Нику. Возможно, кричал все эти слова, не слыша ни одного из тех, что говорил ему брат. Пока тот вдруг резко не встал с него и не сдернул Влада вверх за отворот пальто. Протащил короля вперед и бесцеремонно толкнул перед собой так, что обескровленный горем Влад рухнул на колени…на колени перед лежавшим на земле ребенком.

- Οн жив. Жив, твою мать!

Владу кажется, это не Ник кричит, это ветер завывает в его голове.

— Хочешь сдохнуть? Подыхай! Мне плевать! Но о нем никто не позаботится.

Влад дрожащей ладонью провел по волосам мальчика, стараясь не глядеть на притихшую Фэй, прижимающую к груди Зарину. Οн знал, что увидит в них — жалость и в то же время упрёк.

— А как же кровь не вода, Мокану? Или забыл уже?

Выдавил из себя, еле слышно прохрипев, чтобы дёрнуться, когда на пальто опустилась ладонь…такая холодная, как и всё вокруг в этом поместье смерти, и сжала плечо.

— Кровь не вода, Воронов. Но смерть — слишком большая роскошь для таких тварей, как мы с тобой. Ты можешь сдохнуть прямо сейчас. Хорошо попросишь — я сам выдеру на хрен твоё сердце. Только сначала передай ей, — Влад был уверен, что Ник кивнул на напряжённо слушавшую их Фэй, — оправдания для своего сына, чтобы он знал, почему его отец оказался таким трусом.

— Ты ничего не понимаешь, — сквозь зубы, глядя на собственные трясущиеся пальцы, продолжавшие гладить и гладить мальчика по щекам. Его кто-то уложил на куртку одного из взрослых, и он казался невероятно маленьким на фоне темной ткани, — ничего не понимаешь, Ник. Я не могу… не могуууу…

— Сможешь. Никуда не денешься. Стиснешь зубы и дальше будешь жить. Умереть всегда успеешь, Воронов. А тебе отомстить ещё надо. И сына вырастить. Братство себе вернуть.

Поданных своих…

— На хрен Братство!

Выкрикнул неожиданно для самого себя, заметил, как вздрогнула Φэй от этого крика и всхлипнула в страхе Зарина.

— К дьяволу поданных. К дьяволу всех, Мокану! Я сдохнуть хочу.

Его резко развернули к себе сильные руки брата, и Влад изумленно уставился на вспыхнувшие синим сузившиеся глаза Ника.

— Думаешь, я не понимаю тебя? Только мне твои свои слова ни к чему. Попридержи их для него, — кивнул головой в сторону ребенка, и Влад еле сдержал всхлип, рвавшийся из груди, — и для неё, — ткнул пальцем в Зарину, — потому что я ни черта не уверен, что её отец очухается настолько, чтобы суметь заботиться о дочери.

Α потом…потом этот ублюдок просто взял и исчез.

Растворился в воздухе, будто его вовсе не существовало. Будто только что не стал для своего брата глашатаем самой Смерти.

Испарился, оставив Влада прогибаться под чувством вины перед всеми погибшими на этом поле. Прогибаться от давящего чувства ответственности за этих малышей…и тяжелого осознания, что ему придется оплакивать своих любимых всю оставшуюся вечность…или до тех пор, пока эти дети не вырастут.

— Влад, — тихий голос Φэй вернул короля к реальности, и он заставил себя оторваться от созерцания мрачной фигуры брата, — пора…

Она хочет, чтобы он простился с гробами. Смешно. До слёз смешно. До истерики. Он простился со своими девочками там, среди сугробов, с каждой из них. Там, где остались их души навечно. А он не захотел оставлять их одних и поэтому оставил для каждой по куску собственной души. Что там теперь внутри него? Пустота…и жалкие ошмётки, которых едва ли хватит двум сиротам.

— Влаааад…

Король коротко кивнул, подходя к гробу дочери. Не хотел смотреть, намеренно в пустоту глядел, и всё же просчитался.

Не смог сдержаться и бросил последний взгляд на лицо Кристины. Вот только оно ему маской кажется. Красивой, ослепительно красивой и до ужаса родной маской, под которой, он помнит, он так хорошо помнит, скрыта гримаса боли и изумления, с которой она посмотрела на него в последний раз. Неправильно. Нет более неправильного на этом долбаном свете, чем хоронить собственного ребенка. Самое ужасное, что может произойти с любым родителем. И какая к чертям разница, сколько лет ему, когда ты смотришь в его застывшее навечно лицо и видишь его первые шаги, первые слова, его первые слёзы и первую улыбку. И сколько бы вокруг тебя ни было соболезнующих и сочувствующих…какими бы искренними ни были их слёзы, никому из них тебя не понять, потому что прямо сейчас никого из них не разрывает от этого жуткого диссонанса — смириться со смертью того, кому ты сам…сам! дал жизнь.

Толпа замерла, Влад услышал, как затихли их сердца, одно за другим…ждут. Чего они ждут? Что oн бросится с рыданиями к телу дочери или к телу жены? Что он выставит на обозрение своё горе, позволяя потом смаковать им падение в пропасть короля? Не дождутся. Он выплакал все свои слёзы два дня назад. Когда гладил без остановки светлые волосы своей женщины и думал о том, сколько всего ещё не успел ей сказать.

Проклятая война…одна за другой. Как мало кто-то свыше отпустил им с Анной. Как же мало. Он бросал этот упрёк снова и снова, глядя в чёрное беззвездное небо, прижимая к себе

Αнну. И даже если он за свои грехи не заслужил хотя бы толики абсолютного беззаветного счастья, то почему этой девочке его тоже не досталось?

Вспомнил тихий шёпот Фэй, касавшейся замёзшими пальцами его запястья, и свою злость на её слова.

«— Так было предопределено, Влад. Спираль её жизни…даже если мы раскрутим её в обратную сторону, когда-нибудь она бы всё равно оборвалась, как тогда…сотни лет назад, откуда ты уже спас её от смерти.

Не сдержался тогда, испытывая желания стряхнуть с себя прикосновения родственницы.

— Хватит ссылаться на судьбу, Фэй! Это самое удобное оправдание для таких слабых, как ты. Твоего мужа убили, а ты приняла это как данность. Ты не испытывала желания отомстить? Не испытывала желания перевернуть к дьяволу эту планету, но найти его убийц и вонзить кинжалы им в сердца?

Да разве ты любила? Ты советуешь всегда одно и то же — смириться, принять, не сетовать на судьбу. Какая судьба? Она бы жила долго и счастливо, если бы не эта чертова война! Если бы не я …»

Сказал и склонился над лицом Анны, дрожащими пальцами зарываясь в шёлковые волосы. Нет, он не жалел о своих словах. Даже когда Фэй отшатнулась от него с широко открытыми от изумления глазами. Ему сейчас казалось, что он вообще разучился жалеть. Разучился ощущать что-то, кроме постоянной злости на всех.

— Ты ненавидишь их всех, — это уже слова его брата. Он появился ближе к ночи в тот день. Устроился рядом с Владом, всё ещё сидевшим между двумя женщинами, мирно лежавшими на расстеленных на земле возле вновь возведенной палатки тёмных покрывалах. Вытянул свои длинные ноги в чёрных высоких сапогах и смотрел прямо перед собой. Вдаль.

Воронову даже померещилось, будто тот видит в ночном воздухе нечто такое, чего не видит сам король.

— Что?

Трудно сообразить смысл слов Ника, когда он появляется неожиданно, наверное, Владу понадобится время, чтобы привыкнуть к этому.

— Ты ненавидишь их всех за то, что они дышат, двигаются, смеют разговаривать, когда твои девочки лежат тут…

— Ненавижу…

— И ты бы обменял их всех на них двух.

— А ты пришёл со мной провести психологическую беседу?

— К дьяволу психологию. Я пришёл разделить твоё горе, Воронов.

— С каких пор у нас с тобой одно горе на двоих?

Нейтрал пожал плечами, продолжая смотреть перед собой.

— Ни с каких. Просто я так захотел. Могу уйти.

Король усмехнулся.

— Уйди. Но ты ведь не уйдёшь? Ты думаешь, я не знаю, зачем ты пришёл сюда зад свой морозить?

— И зачем же?

— Я думаю, хочешь поговорить о воссоздании Братства, моём возвращении как короля, но на твоих условиях. Так?

— Так.

Одними губами, по — прежнему не поворачиваясь к брату.

— В таком случае — катись к дьяволу, Мокану или Морт, или кто ты там сейчас. Мне наплевать. Теперь никто не смеет указывать, что мне делать и кем быть. По хрен на Братство!

Поставь в его главе любого из своих трусливых лизоблюдов и не переживай, что когда-нибудь он взбрыкнёт и пойдёт против тебя и Нейтралитета.

— Ты даже не выслушал мои условия, Воронов.

— А мне наплевать и на них. Ещё не остыли тела моей жены и дочери, а ты пришёл ко мне с деловым разговором? Это тебя заботит больше? Кто ты? Почему ты стал таким? Никогда не думал, что скажу это, но верни мне моего брата. Того, который бы не стал делить со мной мое горе, а захлёбывался бы сам от него как от собственного. Того, кто оплакивал бы мою дочь, которую любил, на самом деле любил, как свою. А ты…ты неспособен на это. Всё, что тебя сейчас интересует — это твоя власть. Это польза, которую окажет сотрудничество со мной.

Это понимание, что можешь доверять кому-то хотя бы в этом направлении.

Влад вдруг вздрогнул от громкого и какого-то злого смеха брата, такого неуместного прямо здесь.

— Доверие? Воронов, меньше тебя я доверяю только Курду. Ты тот, кто отправил убийцу по мою душу. Тот, кто назначил награду за мою голову. — Ник резко повернулся к Владу, и тот застыл, увидев, как белые глаза Мокану вспыхнули яростью, — И ты прав, мне гораздо легче посадить на трон Братства того, кто будет беспрекословно слушать каждое мое слово из страха перед тем, что я могу сделать с ним.

— Тогда зачем ты здесь, Морт?

Тот опустил голову и замолчал, а потом снова пожал плечами и заговорил, его голос звучал глухо, будто исходил издалека.

— Я не знаю. Я ничего не знаю. Я просто понимаю, что захотел бы отомстить каждому, кто виновен во всём этом дерьме. Я бы не смог расслабиться ни на мгновение до тех пор

, пока не вонзил бы кинжал в грудь Артуру….

Мокану замолчал, словно наслаждаясь звуком крепко стиснутых челюстей брата.

— Ни на секунду, пока собственноручно не открутил бы голову Курду…Я бы, скорее, сдох, в твоем случае за возможность иметь ту власть, которую я тебе предлагаю. А ты отказываешься от неё. Что сможет сделать простой вампир Влад Воронов такой всесильной твари, как Курд? Да сможешь ли ты обеспечить безопасность своего сына и внучки теперь?

Оставишь их на маленькую хрупкую Фэй, а сам кинешься, словно гончая ищейка, по следу бывшего Главы? Как далеко ты сможешь зайти в одиночку, если вокруг рыщут отбившиеся в ходе войны нейтралы и обозлённые на всех, и на тебя в том числе, бессмертные?

— Так сдохни. — Влад отстраненно посмотрел на дёрнувшиеся уголки губ брата.

— Продолжаешь обвинять меня, Воронов…

Мокану склонился к Анне и провёл над её лицом слегка дрожавшими пальцами, не касаясь, но очерчивая его черты в воздухе. Влад непроизвольно зарычал, подавшись вперёд, но Ник даже внимания не обратил, и королю показалось, что на какое-то мгновение черты лица брата исказила боль.

— Я бы всю эту планету за неё…Всюююю…до крошева. В ладони. За свою женщину. И смотрел бы, как просыпается весь мир словно песок между пальцев. Смотрел бы и смотрел…и только потом туда…за ней. Не будь слабым, Влад. Нельзя нам.

Не та кровь у нас. Ты чувствуешь ее?

Резко к брату обернулся.

— По венам кислота. И прожигает изнутри кожу. Не позволяй этому яду растворить тебя, пока не сожжёшь им своих врагов.

— Я устал жить ненавистью.

Сказал и замолчал, удивлённый неожиданно сорвавшимся откровением.

— Устал жить этой болью. Злобой на весь этот мир. На нейтралов, на тебя, ублюдка…а ещё больше — на себя. Устал я.

Не могу.

Услышал сквозь появившийся гул в висках горькую усмешку.

— По хрен на усталость. Надо, Воронов. Эта ненависть. Этот яд — это то, что делает нас сильнее остальных. Это то, что обеспечит безопасность твоих детей. Не имеешь ты права рисковать ими. Я не всегда рядом буду.

— А потом будешь?

Спросил и затаился в ожидании ответа. И выдохнул, когда Мокану молча кивнул.

— Буду. Потом-буду. Яд, — щёлкнул указательным и большим пальцем себя по запястью, — не позволит отвернуться. Только сначала позволим ему дотла их всех. Так, чтобы пепел по Вселенной развеялся.

— Где моя дочь, Ник?

Мокану вдруг застыл, и Влад снова вздрогнул, увидев, как заволокло холодом отчуждения глаза брата. Тот поджал губы, отворачиваясь, чтобы Воронов не увидел на мгновение вспыхнувший болью…болью? взгляд.

— Ну же? Ты рассуждаешь о нашем родстве, о долге, об яде, объединяющем нас. Где моя дочь и мой старший внук, Мокану? Что сделал ты с ними? Они живы? С каких пор ты стал ценить нашу с тобой кровь больше крови собственного сына?

А тот снова усмехнулся, и король поёжился от того мороза, которым вновь потянуло в воздухе.

— Твой внук…внук, — опустил голову и неожиданно засмеялся, так же вдруг замолкнув, — пошёл на службу к Курду, — пальцы Влада, гладившие лоб дочери, застыли в неверии, — Сейчас он бежит вместе с ним от нашего преследования.

Скорее всего, обратится за помощью либо к демонам, либо к эльфам.

— На службе у убийцы…убийцы моих девочек.

— У него не было выбора.

Произнёс быстро и зло, не давая королю даже шанса рассуждать на эту тему, прийти к мысли о предательстве Сэма.

— Чёрт бы тебя побрал, Мокану, какую ты игру ведёшь? Выбор есть всегда и у всех. Какого хрена ты защищаешь его? Ведь он ушёл туда за твоей смертью.

— Это наше с ним дело, — посмотрел открыто, прямо в глаза брату, а у самого во взгляде предупреждение, чтобы лезть не смел, — не вмешивайся в это.

— Он знал, куда мы пойдём…он мог рассказать этому ублюдку наши планы, вот как Курд нашёл нас.

Ник вдруг резко дёрнул на себя Влада за воротник пальто и оскалился, его рычание прокатилось по заснеженной земле оглушительным предостережением, заставив сорваться с громким хлопаньем крыльев где-то вдали с деревьев стайку воронов.

— Я сказал, не смей лезть в мою семью, Влад! Я сам разберусь с этим.

А потом так же резко отпустил короля и уже гораздо тише и спокойнее добавил:

— Это он отправил меня к вам. Без него…Без него ты и все они, — махнул головой в сторону палатки, — умерли бы.

Они замолчали оба. Каждый думал о чем-то своем, не нарушая тишину, воцарившуюся между ними, пока Мокану не поднялся на ноги, перед этим с нежностью коснувшись губами лба Анны и прикоснувшись ладонью к волосам Кристины, словно прощаясь с ними окончательно.

— Ты так и не сказал, где моя дочь.

Вставая на ноги, чтобы не смотреть снизу вверх на этого подонка.

— В Аду, Воронов. Твоя дочь в самом настоящем Аду.

Влад закрыл глаза, чувствуя, как какая-то, еще окончательно не окаменевшая часть сердца раскалывается на осколки от той боли, которая сжала его при мысли о Марианне. Его девочка…Он не смог помочь ни одной из своих женщин…

— Ты вытащишь её оттуда?

Он сам не знал, почему спросил. Возможно, потому что этот ублюдок, стоявший перед ним, несмотря ни на что, был единственным, кто всегда возвращал его дочь к жизни.

Но в этот раз королю вдруг стало страшно. Так, как не было страшно много лет назад, когда Криштоф передал ему бездыханное, истерзанное Ником тело Марианны.

Страшно, потому что он вдруг увидел что-то…он и сам не мог объяснить что, но что-то чужое, не принадлежащее брату, которого он так хорошо знал. Он увидел отблески этого чужого в застывшем взгляде Мокану, а потом тот как-то резко склонил голову набок и посмотрел будто сквозь короля, при этом глядя прямо в его лицо.

— Я сам и погрузил её в этот Ад. Не нервничай, благородный король, и убери свои руки с моих плеч, если не хочешь, чтобы я оторвал их. Твоя дочь, несмотря ни на что, — моя женщина. И только мне решать, что делать с ней.

Влад только успел с силой рвануть на себя этого ублюдка, как тот снова растворился, оставив его с сомкнутыми в воздухе кулаками.

Подонок. Конченая тварь, сотканная из стольких противоречий, что королю хотелось то разрезать его на мелкие кусочки, то до смерти забить его ногами, то выдрать на хрен его чёрное сердце и смотреть, как псы сжирают его у ног своего короля. И в то же время Воронов приходил в ступор от мысли, что Ник мог позволить ему утопиться в своём горе и прибрать к рукам Братство, но не сделал этого. Словно для него, на самом деле, эта проклятая кровь значила гораздо больше, чем для самого Влада.

Иначе почему тот помог им проделать обратный путь домой? Точнее, к руинам дома, оставшимся после побега немца? Ник сам перенёс туда тела Кристины и Анны, дематериализовавшись с ними на руках к склепу. Не доверяя никому то, что было так важно Владу. Только ли Владу, король теперь уже и не знал. Именно он позволил им не истлеть под лучами солнца, наполнив своей энергией, которой хватило на двое суток, чтобы Влад мог достойно их похоронить. Затем Глава Нейтралитета так же перенёс туда Фэй, обнявшую его за пояс, сам удерживая в руках малышей. Что испытывал король, глядя на то, как тот, кому он в последние несколько месяцев привык всем сердцем желать смерти, исчезает в воздухе с его единственным сыном на руках? Впервые за столько времени — спокойствие. Спокойствие, пришедшее на замену желанию броситься вперёд и вырвать из лап этого ублюдка своего ребёнка…Спокойствие, от которого пришёл в самое настоящее замешательство, пока не выхватил краем глаза буравившего его взглядом помощника Ника. Уже потом, анализируя своё состояние, Влад придёт в бешенство, осознав, что грёбаный Мокану приказал своему помощнику ввести короля в состоянии этой апатии во избежание проблем. Чёртов придурок!

Впрочем, Воронов не отказал себе в удовольствии, врезать в идеальную челюсть своему сводному брату, когда тот уже перенес его к фамильному гнезду. Не на глазах у подчиненных, чего Глава Нейтралитета не смог бы простить Владу, как король не смог бы простить подобной дерзости никому. Но ясно давая понять, что не все методы нейтралов применимы к королю.

Остальных, жалкую горстку оставшихся верными Воронову подданных, перенесли сюда другие нейтралы, молча, из ниоткуда появлявшиеся в саду особняка с очередным вампиром в объятиях и так же молча исчезавшие там.

Единственным, кого так и не удалось найти, оказался Габриэль. Он не появился даже на похоронах жены. Владу, правда, казалось, что он исчез гораздо раньше — когда очнулся и звал Кристину, а после шатающейся oт слабости походкой подошёл к Владу, где рухнул на колени, склонившись над телом жены, и рыдал. Тогда тесть просто ушёл, оставив зятя оплакивать свою любимую. Εдинственное, что он мог сделать для парня, понимая, что никакие слова поддержки никакого долбаного облегчения тому не принесут. А потом Габриэль ушёл. Несмотря на то, что Влад пытался остановить его.

Просто развернулся и ушёл, даже не взглянув на дочь, сидевшую на руках у Фэй. Королю вообще показалось в этот момент, что парень не видел никого и ничего вокруг себя. Только когда он в очередной раз подошёл к дочери, заметил, что у той неровно срезана прядь волос.

Вот и сейчас Вольский не появился на похоронах, словно его они не касались, и Воронов его понимал, как никто другой…понимал и ненавидел. За то, что сам всё же нашёл в себе силы стоять здесь, принимать соболезнования, отдать свой последний долг самым близким на свете.

Когда король отошёл от гробов, к ним подошли вампиры в чёрных ритуальных нарядах с факелами в руках. Тела сожгут, а пепел соберут в чаши и отдадут королевской семье, чтобы та могла сохранить его в семейном склепе.

Тело Кристины вспыхнуло ярким огнём, и Влад закрыл глаза, услышав сдавленный хриплый крик позади себя. Велес. Он так ожидал подобной реакции от внука всю церемонию, но тот сдерживался. Влад видел, каких усилий это ему стоило. Как были стиснуты ладони в кулаки, которые тот поспешил спрятать в карманы своей чёрной кожаной куртки, заметив взгляд деда. Как ходуном ходили скулы, когда сын Кристины заметил появившегося вдали Ника. Король даже шагнул в его сторону, чтобы сдержать мальчика от необдуманного действия.

Οн ждал его слёз. По виду взрослый мужчина, Велес был всё же слишком еще ребенком, чтобы лишиться матери…но на лице парня не появилось ни слезинки. Только чёрная, всепоглощающая ненависть ко всем им…к тем, кто не уберёг Кристину. Точно такая же ненависть, которую еще недавно испытывал его дед. А ещё отчуждение. Всем своим видом Велес демонстрировал, что порвалась единственная нить, связывавшая его с этой семьёй.

ГЛΑВА 11. НИК. МАРИАННΑ

Я показывал ей их похороны. Показывал напряжённую, словно окаменевшую, спину Влада, стоявшего между двумя гробами, подобно каменному изваянию. Показывал заплаканные лица Фэй и Дианы, угрюмый взгляд исподлобья Изгоя, простоявшего у изголовья гроба Анны всю церемонию.

Каратели не плачут, но их слёзы, они текут наизнанку, задевая каждый нерв, каждое сухожилие, заставляя периодически кривиться от этой изощренной пытки болью. Только одно мгновение, когда он посмотрел в моё лицо и позволил этой боли отпечататься на нём, не пряча свои эмоции. А ведь он рассказывал мне, что это мы…мы вернули к жизни его сестру.

Сколько раз ты успел её потерять, Изгой? Можно ли привыкнуть к этому? Я понятия не имел. А его эти вопросы разрывали изнутри.

Блуждающий взгляд Велеса, и мы оба знаем, кого он ищет — Сэма. Сколько времени потребуется ему, чтобы беспокойство за брата сменилось в его душе яростной ненавистью к нему, когда Влад расскажет своей семье, кем стал Самуил?

Марианна сама не понимала, что вонзилась в моё запястье ногтями, царапая до крови, только смотрела расширенными от ужаса глазами в мои глаза, хватая воздух открытым ртом, искривлённым неверием и страхом. Иногда протестующе качала головой, одними губами беззвучно произнося «нет… нееет, пожалуйста», и снова замолкала, чтобы в следующие мгновения захлёбываться дикой болью. Странно, но тварь в моей голове куда-то исчезла в этот момент. Учитывая, насколько сильно костлявая любила поглощать боль, это удивляло.

Марианна вдруг закрыла глаза, и из-под опущенных век градом хлынули слёзы. По-прежнему продолжает стискивать мои руки…и я, грёбаный слабак и извращенец, но я наслаждаюсь этим прикосновением, в котором ни капли нежности, а самое настоящее горе. А меня ведёт просто от понимания, что это её пальцы, eё ногти, её кожа на моей коже.

Она и есть моё психическое расстройство. Она, а не озабоченный скелет в моей голове.

И вдруг как лезвием по горлу — расслабился и невольно Марианне показал подружку свою, о которой думал. Понял это, потому что выражение скорби на ее лице сменилось откровенным ужасом и шоком. Дёрнулась ко мне, открывая и закрывая рот, и снова на лице калейдоскоп эмоций — от какого-то страха до злости, и мы оба понимаем, что это злость на то, что она слова сказать не может. Вдруг резко отпустила мои руки и встала, закружилась на пятках, вокруг с лихорадочным блеском в глазах. Тонкими дрожащими пальцами себя за горло обхватила и ищет что-то.

Впервые. Впервые она хочет мне что-то сказать. До этого всё только глазами. До этого никаких слов — голые эмоции. От боли, презрения, страсти до какой-то нежности…наверняка, притворной нежности и чего-то большего, о чём не мог думать долго, иначе начинала раскалываться голова.

Поманил её к себе пальцем и смартфон достал, протягивая ей. Выхватила из моих рук и что-то быстро набирать стала.

Пальцы всё еще трясутся, психует, стирая написанное, и снова нажимает на буквы. Её всю колотит так, что кажется, если не удержать — упадет и на части разобьется. Такая хрупкая, слабая, почти прозрачная сейчас. И снова в центре груди эта злость на себя самого. За то, что довёл её до такого состояния…за то, что смотрю, как трясется нижняя губа, будто она произносит вслух всё, что сейчас пишет мне…но не могу двинуть ни одной мышцей. Не могу, потому что знаю — стоит расслабиться, стоит просто коснуться её самому, и поведёт снова. Снова сорвёт все планки. Но в этот раз по-другому. В этот раз не хочется убивать. К себе прижать хочется, Поцелуями сцеловывать дорожки слёз с мокрых щёк, пальцы тонкие в своей ладони сжать, чтобы дрожь прошла. И всё это, вдыхая запах её волос и сатанея от этой близости к ней.

И тут же зубы стискивать, потому что передернуло всего от понимания, что снова уступаю. Вашу мать! Снова проигрываю собственной одержимости этой дрянью.

Очнулся, когда ткнула мне в ладонь смартфон и руки к груди прижала. Словно умоляя. Дьявоооол! Сука такая! Ну почему мне сдохнуть хочется от одного взгляда на тебя?

Почему корёжит всего от желания руки эти на своих плечах почувствовать? К себе прижать, чтобы рыдала, уткнувшись мне шею, а не глотая слёзы? Почему твоя скорбь как своя чувствуется?

Несколько секунд самому себе на то, чтобы успокоиться.

Чтобы руки подрагивать перестали от навязчивого желания притянуть её к себе на колени. Посмотреть на экран и взгляд на нее перевести. Просит рассказать, как всё это произошло.

Сама за пальцы мои схватилась и в глаза пристально смотрит, а у меня от взгляда этого тёмного, такого тёмного, что сиреневый поглотила чернота, внутри всё скрутило снова.

Отпустил на свободу воспоминания, позволяя ей их увидеть.

Сцепив зубы, когда рыдания снова тонкие плечи сотрясли. И не выдержал. Сам не понял, как к себе её рванул и сжал обеими руками, не прерывая поток информации. Словно долбаный наркоман по спине её ладонью проводить, вдыхая аромат кожи, чувствуя, как содрогаюсь сам в ответ на её дрожь.

Почему, дрянь такая, твои слёзы такие ядовитые? Почему душу они мне травят так, что взвыть хочется? И дo потери пульса в объятиях своих держать. И кажется, если отстранишься, мёртвым у ног твоих свалюсь. Когда ж я тобой дышать перестану? Когда ты перестанешь имя своё вплетать в каждую молекулу кислорода, который лёгкие разъедает слишком большой концентрацией тебя? Я выхожу из этой проклятой зеркальной комнаты, и мне весь мир чужим кажется.

Враждебным. Умом понимаю, что ты…ты одна и есть мой самый главный враг. Εдинственный, с кем ни хрена совладать не могу. Ни победить, ни убить. Понимаю ж, б***ь, это всё…и каждый раз — поражение. Потому что сердце, душа, хрен знает что там внутри у меня, но тебе принадлежит. Тебе, мааать твою. Так бы и разодрал на части сучку. А ни хрена не могу. Не могууууу, потому что знаю, что следом собственную грудь исполосую. И не смерти боюсь, а того, что после неё будет.

Того, что тебя черти заберут и уволокут на дальний конец нашего общего Ада. А меня выворачивает от одной мысли, что другим принадлежать будешь. Не мне.

* * *

Я не знаю, сколько так простояли. Не считал минуты.

Впервые за последнее время позволил себе расслабиться, позволил себе просто наслаждаться тем, чего хотел так долго.

Тем, чего хотел каждую секунду своей жизни, как бы ни отрицал этого перед самим собой. Ею. До ошизения хотел.

Особенно…особенно, если в голове голос омерзительный замолкал вот так надолго. И тогда сам себе хозяином казался.

И от осознания вдруг прострелило в голове молнией — больной, зависимый от этой лживой женщины ублюдок, я впервые за долгое время ощутил себя хозяином собственных мыслей.

Она отстранилась немного от меня и ладонями лицо моё обхватила. Склонилась и смотрит пристально, поглаживая большим пальцем скулы.

— Что ты ищешь, Марианна?

Никакой реакции, просто осторожная ласка пальцами, будто боится чего-то. Спугнуть боится спокойствие это.

Умиротворение, такое необычное в этой комнате.

— Не найдёшь, — глядя, как пролегла складка между тонких бровей. И тут же вздрогнуть, когда она коснулась такой же на моём лбу.

— Нет его больше. Сдох он. Не ищи. Я остался. И только я.

Качает головой, проводя пальцами по моим ресницам, и что-то губами произносит, а я понять не могу. За смартфон схватилась, а я успел её ладонь своей накрыть и сжать сильно.

— Хватит. На сегодня хватит.

Прикусила нижнюю губу, а у меня у самого аж скулы свело от желания впиться в эти губы полные, вкус их снова ощутить на своих. Как очередная, хоть и мизерная, ничтожная доза моего наркотика.

Взглядом просит позволить ей написать. Второй рукой ладонь мою гладит кончиками пальцев, и я слишком поздно осознаю, что рука разжалась, позволив ей смартфон взять.

Пока пишет, смотреть на выпирающие из-под тонкого ободранного платья ключицы, чувствуя, как начинает вскипать кровь от возбуждения. Взгляд вниз перевел и сглотнул, увидев, маленькие соски под слегка просвечивающей тканью. В паху возбуждением прострелило. Бл***…потому и принёс ей это платье. Потому что знал — ни хрена не покажу, если голая будет передо мной стоять будет.

Ткнула мне телефон в лицо, и я почувствовал, как знакомый холод изнутри морозить начинает, пока читаю.

«Нет и не было. Только ты всегда.»

Оттолкнул её от себя, выбив чёртов гаджет из ладони, и он со звоном упал на зеркальную поверхность пола. В глаза её смотрю и вижу, как начинают расползаться в самых уголках кружева страха. Ещё нечетким рисунком, ещё несмелыми мазками, но она уже начинает бояться.

Наклонился, поднимая телефон с пола и вышел из комнаты, не зная, что был первый и последний раз, когда эта лживая дрянь написала мне добровольно. Не зная, что совсем скоро будут срываться на рычание, на откровенную злость и абсолютное бессилие, потому что она решит отомстить немым молчанием.

* * *

Стоять и прислушиваться к её дыханию за этой дверью.

Иногда мне казалось, что я придумывал себе его, потому что точно знал — эта комната была звуконепроницаемой. Но продолжал каждый раз слышать, как она дышит, представляя, как в этот момент поднимается и опускается её грудь. То рвано и тяжело, и тогда эти кадры в голове отдавались возбуждением в низу живота, жаром, который заставлял в нетерпении стискивать пальцы, чтобы не выбить эту проклятую преграду и не ворваться к ней. Или же, наоборот, умиротворенно и тихо, и тогда я ненавидел себя за накатывавшее на всё тело состояние такого же спокойствия.

Всё же войти в комнату, где она поднимает голову, глядя на меня отрешённо. Который мой визит сюда после того, как она узнала про смерть своей сестры? Второй? Пятый? Десятый?

Понятия не имею. Я не вёл им счёта. Для меня имели значение только минуты, проведенные рядом. И пока я был здесь, по эту сторону, эти минуты длились вечность. Как только покидал её, казалось, что они пролетели слишком быстро.

Она снова молчала. Даже когда опустился перед ней на корточки и разглядывал каждую черточку лица, каждый изгиб её тела так долго, что заныли пальцы от желания, наконец, коснуться, а не просто смотреть.

В её глазах отчуждение. Смотрит на меня так же, как когда-то в своём доме Как на чужого. Как на вторгшегося на её территорию. Это появилось после нашего разговора. Она не смогла мне простить того, что я не отвез её на похороны сестры. А мне была безразлична эта её боль, смешанная с откровенным упрёком в глазах. Правда, я даже собирался ей сказать, что не сделал этого в целях её же безопасности…и сам же себя вовремя остановил.

— Я спрашиваю в последний раз, Марианна, — глядя, как искривила усмешка её губы, — куда ты спрятала детей?

Да, я приходил за ответом на этот вопрос уже несколько раз.

Οна категорически отказывалась его давать. Я сатанел, уверенный, что могу сломать и ломал. Ломал тем способом, которым владел. Физически и морально. Раздирая наживую её плоть и выворачивая наизнанку душу. Да, мне хотелось всё же докопаться до этой чёрной бездны, заглянуть в неё…хрен знает зачем. Возможно, я думал, что там встречу монстра страшнее себя самого.

Но пока только встречал полное отрешение и пустой остекленевший взгляд в потолок. Приходил в бешенство, понимая, что нельзя сломать то, что и так уже давно разбито вдребезги, и тогда начинал доводить до оргазма, благо, знал её тело и его реакции на свои прикосновения лучше собственного. Смотрел, как исчезает пустота во взгляде, как сменяется диким, таким же диким желанием, как и у меня… смотрел, как оживает, как выгибается тело в экстазе, в беззвучных криках, и сходил с ума от собственной зависимости этой картинкой.

Чтобы потом звереть в бешенстве, когда снова сиреневый смог в глазах затянет стеклом безразличия.

Я не мог её убить, и это была единственная причина, почему эта женщина всё еще имела такую власть надо мной.

Выдохнуть глубоко, стараясь не сорваться, игнорируя из ниоткуда появившийся визг в мозгу с требованием разбить голову Марианны о зеркало позади неё, и тогда она обязательно расскажет всё. Моё наивное безумие…Всё же я не мог не восхищаться Марианной, как бы ни было противно это осознавать…но её упорность, её готовность вынести всё, что угодно, но не выдать местонахождение моих детей, всё же вызывала именно восхищение.

Поморщился, услышав гаденький смех в голове.

«Ну, конечно…потому что эта дрянь знает, что у тебя яиц не хватит её прикончить. Любому другому бы она сразу раскололась. Пригласи сюда Лизарда. Поручи ему узнать эту информацию, и уже через пять минут будешь знать, где твои… а, может, и не твои, дети.»

Может быть, эта сука была права…но мы оба знали, что я, скорее, сдохну, чем позволю кому бы то ни было причинить ей боль, коснуться её хотя бы пальцем. Я пытался. И не смог.

«— Прочти её мысли? Что может быть легче? Ты теряешь уже который день с ней. День, который можно было бы потратить на что-то действительно важное.

— Ей не выдержать. Она умрёт или сойдет окончательно с ума после всего этого.

Смерть пожимает плечами.

— Ничего страшного. Так бывает. Расходный материал.

Прочти её, Морт. Не будь слабаком. Докажи, что из вас двоих яйца между ног именно у тебя.

— Катись к чёрту, моя девочка!»

Уселся на пол, вытянув ноги и глядя на бесстрастное лицо Марианны.

— Носферату вырвались на свободу. Мы отлавливаем их и отправляем в катакомбы, но то и дело появляются сведения о нападении на целые районы этих тварей.

Я даже не уверен, что она меня слышит. По-прежнему безразличный взгляд мимо меня.

— Братство расколото…точнее, от него остались жалкие осколки. Подданные давно перестали думать о чем-то, кроме собственной жизни, а теперь и благосостояния. Немец Вольфганг со своими приспешниками сбежали в неизвестном направлении. По всей стране бродят обозлённые оголодавшие бессмертные, которые с готовностью наплюют на любые законы маскарада.

Никакой реакции.

— А теперь представь, что они наткнутся на детей. На детей, которых можно съесть.

Всё то же абсолютное безразличие.

— Это если их не узнают. А если узнают, что вероятнее всего, то отдадут тем, кто не преминет использовать их как рычаг давления на меня.

Тонкие пальцы подрагивают, но на изможденном и всё же до дикой боли красивом лице не проскальзывает ни одной эмоции.

— Асфентус превратился в самый настоящий Ад, который мы постепенно возвращаем в прежнее состояния. Арказар, — она затаила дыхание, и я напрягся, понимая, что поймал нужную нить. Но ведь мы прошерстили Арказар вдоль и поперек, и детей там не было, — в Αрказаре их ведь тоже нет, Марианна?

Неужели ты отвела их к своим настоящим родителям? Неужели тебе удалось добраться туда? Кто тебе помогал?

Ноль. Именно столько эмоций сейчас читалось на её лице.

Прислушался и чертыхнулся — сучка даже ритм дыхания не изменила.

Склонился к лицу Марианны, не отказав себе в удовольствии втянуть аромат её кожи.

— А знаешь ли ты, моя дорогая жёнушка, что именно в Мендемай отправился Курд? Как ты думаешь, за кем он туда пошёл? Схватив их, он сожмет в своих лапах сразу и короля Братства, и меня, и правителя всего Мендемая.

Не сдержалась, а я едва не закричал от триумфа, когда всё же резко обернулась ко мне и в глаза посмотрела. Ищет в них ложь, а я ей мысленно передаю последние сведения от своего помощника о следах отряда Курда, которые теряются как раз в Арказаре.

— Где они, Марианна? Скажи мне, иначе только по твоей вине наши дети окажутся в самом эпицентре войны.

И тогда она ответила. Всхлипнула, и у меня от этого звука сердце сжалось. А она схватила мою ладонь и после целой вечности, которую смотрела в мои глаза, ища подвох в показанной её информации, всё же раскрылась. Показала сама, как передавала моих детей молодой женщине с серебряными волосами, за спиной которой стоял огромный грозный демон. Неосознанно, хотя моя любимая дрянь была уверена, что намеренно, она позволила мне уловить тот дикий страх и ужас вперемешку с безысходностью, когда в последний раз коснулась губами лба Василики.

Дьявол, из каких нитей ты соткана, Марианна Мокану? Как можно быть настолько лживой чёрствой тварью и в то же время ТАК любить кого бы то ни было?

Когда картинка в голове потухла, сменившись привычной декорацией занесенной снегом пещеры с едва теплящимся костром у самого входа в неё, я резко встал, отнимая свою руку и глядя на то, как едва заметно Марианна вздрогнула.

Οставил её, снова запирая, но перед этим положив на пол возле её ног два пакета с кровью.

Что ж, меня ждала дорога в Мендемай. Но только после того, как я поговорю, очень подробно поговорю с ещё одним любовником своей жены. Кретин всё же рискнул…всё же появился на похоронах королевской семьи, наплевав на собственную безопасность.

Зайти во дворец Нейтралитета и спуститься в подвал, слушая звук собственных шагов и ощущая, как каждый пройденный метр вызывает всё большую ярость. Ведь совсем скоро я прикончу этого ублюдка.

Открыть тяжёлую металлическую дверь, полной грудью вдыхая запах его крови. О даааа…как я предвкушал этот момент. Как я смаковал этот его страх, взорвавшийся в воздухе, как только я переступил порог пыточной.

— Ну, здравствуй, Зорич. Скучал по своему начальнику?

ГЛАВΑ 12. НИК. НИМЕНИ

— Морт, — прямой уверенный взгляд Лизарда всегда немного раздражал, но и вызывал уважение, — поступили данные из лаборатории.

Парень выуживает из кармана пальто серую металлическую коробку, — Здесь образцы её ДНК. Для окончательного вывода необходима твоя кровь.

Он ставит коробку на стол, отодвигая край карты, и выжидающе смотрит. Согласно кивает, когда я закатываю рукав, и подходит к двери, которую распахивает и отходит в сторону, пропуская эксперта из лаборатории.

Тот безмолвно делает свою работу, набирая в стеклянную пробирку кровь из моей вены и убирая инструменты в чемоданчик, дрожащим голосом говорит, изо всех сил стараясь не оглянуться на стоящего позади вершителя.

— У нас более чем весомые основания считать, что родство подтвердится. Более того, оно будет достаточно тесным.

Он боится. Потому что даже мысль о родстве с одичавшей вонючей носферату повергает его в ужас — я ведь могу счесть это за оскорбление и оторвать ему голову. В прямом и переносном смыслах этого слова. По крайней мере, он так думает, и я его эти мыслишки чувствую на расстоянии вместе с соленым, мускусным запахом пота.

— Достаточно тесным для чего? — так же вкрадчиво спрашиваю я, смакуя его страх. Пожирать эмоции не менее вкусно, чем кровь, и моя острозубая девочка в наслаждении причмокивает губами, когда я щедро делюсь ими с ней.

— Для того, чтобы говорить о прямом родстве, таком как… как…

— Говори! — тихим рокотом, от которого пот градом покатился по спине эксперта, и я услышал, как шуршит каждая из капель по его жирной коже, цепляясь за многочисленные родинки. Все же есть свои недостатки у гиперслуха и гиперчувствительности, обострившихся у Нейтрала в тысячи раз.

— Таких как: мать-ребёнок, брат-сестра и так далее. Согласно исследованиям множества маркеров, целесообразно предположить именно такую связь.

— Ни хрена…ни хрена это нецелесообразно.

Я медленно выдыхаю, пытаясь усмирить готовую обрушиться волну протеста, тёмным полотном взмывшую вверх.

Еще одна родственница? Не много ли их объявилось в твоей жизни, Морт, с тех пор как ты вернулся с того света?

Лизард бесцеремонно указывает учёному на дверь, через которую тот поспешил выйти, не забыв прихватить свою коробку и чемодан с инструментами.

— Морт, — снова подходит к столу, — я подумал, ты захочешь еще раз посмотреть фотографии. Может быть, что-то вспомнишь.

Конечно, бл**ь, ты подумал. Ты, сукин сын, наверняка, сначала лично поговорил с экспертом, потом только привёл его ко мне. На слово «вспомнишь» пошла мгновенная дикая реакция и по венам потекла адская аллергия до удушья. Я провел пальцами по шрамам на шее. Последнее время моя дрянь меня жрала с какой-то непостижимой ненасытностью. А я с некоторых пор ненавидел вспоминать.

— Снимки новые. Сделаны, видимо, в бараках ее хозяина.

Положил их передо мной и отстранился, не вмешивается, позволяя рассмотреть кадры, на которых несколько мужчин и женщин, измождённых, грязных, в рваной одежде, кто-то без руки или без ноги. Меня передернуло, я знал почему — все они пища. И их не жрали сразу, их поедали постепенно. Отрубая ногу, руку. Солдаты брали таких с собой в походы, когда угроза продолжительного голода и жажды была слишком велика.

Они прикованы цепями к длинным металлическим поручням, выступающим из стен и тянущимся по всему периметру плохо освещённого помещения. Φокус направлен на одну из женщин.

— Говори.

Не глядя на Лизарда.

— Её зовут Нимени.

Румынский. «Никто». Худая настолько, что проглядывают кости. Она сидит на полу, подтянув к себе колени и впиваясь тонкими, почти прозрачными пальцами в звенья цепи, обмотанной вокруг её шеи. На вид не похожа на носферату, но это до определённого момента. Полукровка Рино тоже мало походил на тварь из своего клана, пока не выходил на охоту или не испытывал животный голод.

— Принадлежала одному из демонов — военачальников

Αсмодея, Αзлогу.

У неё длинные, неровно обкромсанные волосы неопределённого цвета. На фотографии тёмные, но, скорее всего, просто до ужаса грязные. На другом снимке она наматывает локон на тонкий палец, отрешённо глядя куда-то перед собой.

— Предположительно никакой информацией о себе не обладает.

Резко вскинул голову, чувствуя, как волна ударила в первый раз, больно задевая кости грудной клетки.

- Εёневскрывали!

Лизард практически не делает пауз между этими тремя словами, верно почувствовав моё настроение.

— Она отрицательно качает головой на любые вопросы о себе. Понимает только румынский. Ей или нехило подчистили память, или же она сама от пережитых ужасов сделала блок на определённые воспоминания. Либо… она искусно делает вид, что ничего не знает. В её обязанности входила вся грязная работа в особняке демона. Настолько грязная насколько могут поручить рабыне-носферату: помои, конюшни, чистка клеток церберов, уборные для смертных рабов.

На третьей фотографии она уже стоит. Стоит, прислонившись спиной к поручню, так, будто ей трудно удержаться на ногах. Перевёл взгляд на её колени, выглядывающие из-под рваного мешковатого платья мутного серого цвета. Она склонила голову перед другим рабом с голым торсом. Он, в отличие от остальных, не прикован цепью и держит в руках плётку, которой поигрывает, глядя на истощённую женщину. Надсмотрщик над рабами.

— Она так же была сексуальной рабыней для самых низших.

Ее подкладывали под гладиаторов, солдат и заключенных.

Страшная участь. Такие долго не выдерживают. Но она продержалась. Значит не так проста, как кажется на первый взгляд.

Пауза. Позволяя выдохнуть. Медленно. Осторожно, чтобы не дать прорвать этой грёбаной толще воды плотину из собственных костей. Я не осознавал, что именно со мной творится, но я очень сильно нервничал. Пока не понимал почему и понимать не хотел. Оно накрывало меня изнутри постепенно, погружая в липкую черную трясину, из которой я уже мог не выплыть. Что-то, спрятанное лично мною слишком глубоко, чтобы я мог сейчас снять этот собственный запрет.

А этот ублюдок, как назло, вспарывает мне нервы своими гребаными уточнениями. Он понимает, как мне хочется сейчас задушить его за эти слова? За это абсолютное равнодушие и жестокость, с которыми произносит их о ком-то, кто носит в себе мои молекулы днк и является членом моей семьи. И пусть, бл**ь, носферату. С другой стороны, именно за бесстрастность я ценил этого нейтрала. Отсутствие страха и заискивания, и умение хладнокровно давать оценки любым ситуациям.

— Что ещё?

— На этом всё. Будут какие-либо распоряжения по ней?

— Следить за тем, чтобы её нормально кормили и не позволять нанести вред. Никому. Скажи стражникам, что они отвечают за нее головой. Не разговаривать, не допрашивать, не прикасаться. Вымыть и переодеть. Перевести в закрытый блок к обслуге. Внести в список рабов Нейтралитета.

— После всех процедур сделать для вас записи или фото?

— Нет!.. — слишком быстро и почувствовал, как на лбу запульсировала вена, — Пока нет.

Когда Лизард вышел, закрыв за собой дверь, я снова посмотрел на первое фото. Нимени. Никто. Демон дал тебе это имя или это ты его взяла? Не имеет значения. Оно тебе шло. До сих пор оно тебе шло. Я ведь и сам себя иногда чувствую этим самым Никто. Кто ты такая? Почему, когда я смотрю на тебя, внутри что-то дергается и поднимается паническая волна страха? Откуда ты? С какого гребаного прошлого? С того, что исчезло из моей памяти по вине Нейтралитета или с того, о котором я сам запретил себе вспоминать когда-то? Я разберусь с этим позже, после того, как вернусь с детьми из Мендемая.

Пока что я не готов копаться в очередной яме без дна с копошащимися призраками и червями. Мне хватит и той могилы, в которую меня зарыла эту сука, называющаяся моей женой.

* * *

Женщина растирала тонкие запястья большими пальцами, когда с нее сняли кандалы и дали пакет с кровью. Дали, а не швырнули на пол. Вначале она решила, что это издевательство.

Очередная игра конвоиров или нового хозяина. Они страшно ее пугали. Эти высшие существа, называющие себя нейтралами.

От них пахло иначе, чем от вампиров и от демонов. От них воняло жутким мраком и непроглядной бездной из иного мира.

Οни намного сильнее, чем те твари, которым она прислуживала столетиями…эти словно вылезли из глубин Ада.

Во всем черном с лицами-масками. Мертвенно бледные манекены, одинаково одетые с одинаковым ровным широким шагом и стуком начищенных до блеска черных сапог по земле или холодному мрамору покоев Азлога, ее последнего хозяина.

Когда они вошли в барак рабов и принялись хватать несчастных, Нимени кричала от ужаса. Она не хотела, чтобы ее забирали отсюда. Не хотела новых хозяев.

Ко всему привыкаешь, и она привыкла к своей одинаковой неволе, никогда не меняющейся изо дня в день. Перемены — это страшно. Намного страшнее неизвестности. Нимени помнила, что они означали для нее каждый раз, когда ее продавали из рук в руки, пока Азлог не купил себе партию рабов носферату несколько столетий назад. Ему были нужны чистильщики и падальщики, с которыми можно делать что угодно за кусок мяса. У которых подавлено чувство собственного достоинства и преобладают животные инстинкты. Они не устроят мятеж и за кусок мяса отдадут собственное дитя. Так считали их хозяева и равнодушно выдирали детей из рук матерей, швыряя взамен гнилое мясо и не обращая внимание на дикие вопли несчастных, пиная их ногами к стене. Γоворили, что малышей продают некоему доктору Эйбелю для опытов…Она научилась понимать язык своих мучителей, но наотрез отказывалась на нем говорить и не согласилась бы даже под страхом смерти…потому что смерти Нимени не боялась.

Ее же купили за красивую, на первый взгляд, внешность…

Азлогу, как и всем остальным хозяевам, никто не торопился рассказывать, кто она такая. Ведь Носферату слишком дешево стоили. Потому что они низшая раса и, когда потенциальные покупатели видели их клыки и цвет кожи, тут же воротили носы, и перекупщики были вынуждены продавать их за бесценок. С Нимени можно было лгать до последнего у нее были ровные жемчужные зубы и матовая белая кожа, которую прекрасно оттеняли русые, вьющиеся волосы и серые глаза.

Позже, когда узнавали, что она такое, били плетьми и загоняли в подвал. Её боялись даже бессмертные…Нимени не знала, что все Носферату — каннибалы и спокойно жрут себе подобных, если голодны. Она смутно помнила, что вообще с ней происходит и как она оказалась у первого торговца живым товаром, который называл ее вонючей летучей мышью и мыл руки каждый раз, когда ее невольно касался. Что не мешало ему приходить к ней и трахать в трюме рыболовного судна, перевозившего рабов в Европу, чтобы оттуда везти в Асфентус.

Заткнув ей рот деревяшкой и рассекая ей кожу кнутом, смоченным в настое вербы, вонючий жирный ублюдок тыкал в нее своим отростком и беспощадно ломал ей кости, давая потом отвар для быстрой регенерации, и она корчилась на провонявшем рыбой полу от страшной боли, когда срастались ее сломанные кости и затягивались ссадины и рваные укусы.

Εе жизнь превратилась в бесконечный кошмар с невыносимыми издевательствами, побоями и насилием. Она переходила из рук в руки, потому что позарившиеся на смазливое лицо похотливые ублюдки очень быстро обнаруживали, кого именно купили и спешили продать, предварительно не оставив на ней живого места.

Εще долго сама Нимени не видела, чем отличается внешне от себя прежней, когда была человеком. В ней ничего не изменилось…она такая же. Если не считать того, что в ее груди вместо сердца черная дыра и прошлое причиняет такую боль, от которой хочется сдохнуть. И она намного сильнее тех мук, которые причиняют ее телу. Но ведь она не может даже умереть. Проверяла. И лезвием запястья с горлом резала и в каменоломне на дно котлована бросалась…а на солнце их не выпускали или заставляли намазываться жирным слоем специальной цинковой мази, от которой волосы становились похожими на вонючую засаленную тряпку, а кожа не просвечивала через налипшие к жирной дряни комья грязи.

Вначале Нимени это отвращало, а потом…потом стало спасением. Работа на заднем дворе и при каменоломне, где каждый день погибали десятки рабов, принесла ей долгожданное облегчение. К ней перестали прикасаться и драть на части. Она больше не привлекала мужчин, так как под слоем копоти, пыли и грязи с трудом можно было угадать женщину, да и исхудала она настолько, что у нее даже груди не осталось. И это радовало, если бы Нимени не регенерировала, она бы отрезала себе нос и уши лишь бы оставили в покое.

Пусть она работала на самой грязной и тяжелой работе, но ее там не насиловали. Не прикасались к ней своими лапами в перчатках и не разрывали ее тело вонючими членами. Хотя бы этот кошмар для нее закончился, а побои и унижения она уже научилась переносить. Главное — уставать так, чтоб проваливаться в сон без сновидений. И ещё один день будет прожит и приблизит ее к смерти. Ведь все когда-нибудь кончается.

Ни-ме-ни…ненавистное имя для презренной рабыни.

Она запрещала себе вспоминать свое настоящее…как и запрещала думать о нем…о ее маленьком мальчике с ясными синими глазами, так похожими на зимнее солнечное небо. О ее сыне, которого сожгли в той румынской деревне вместе с другими заразившимися чумой. Почему она так и не умерла вместе со всеми? Почему оставила кости своего сына тлеть в братской могиле и не последовала за ним? Или это Бог так жутко наказывает ее за все совершенные ею грехи?

* * *

Нимени пришла в себя среди огня. От запаха гари и гнили, забивающегося в ноздри. Пришла в себя от боли и жутких отвратительных звуков, словно кто-то громко чавкал где-то поблизости. Встала на постели, с трудом двигая руками и ногами, которые ломило и выкручивало, как в агонии. Неужели она все еще жива? Разве священник не отпел ее и не отпустил ей все грехи, а лекарь не сказал, что ей осталось жить считанные минуты? Разве ее окровавленная и провонявшая испражнениями рубашка не промокла от слез сына?

Да, на ней все та же застиранная роба, испачканная кровью и гноем из лопающихся волдырей. И ей ужасно хотелось пить, от жажды раздирало горло. Поискала глазами сына, громко позвала его, но он не отозвался и, почувствовав тревогу, Нимени встала с постели…В те времена ее ещё звали по-другому. Это потом…когда поняла, в какого монстра превратилась, она отобрала у себя личность и назвалась Никем.

И никто не смог ее заставить произнести свое настоящее имя даже под пытками.

А тогда у нее было красивое румынское имя, ребёнок и даже какие-то сбережения, которые собирала годами, откладывая половину выручки от каждого клиента в шкатулку под полом для того, чтобы отправить сына в город в подмастерья при церкви Святого Николаса. Он такой умный, ее мальчик. Такой красивый и не по годам смышлёный, он должен вырваться из этой дыры…вырваться, выучиться и, возможно, найти своего отца. Ведь у бастарда богатого румынского князя должна быть совсем иная судьба, а не жалкое существование рядом с матерью-шлюхой. Нимени мечтала, что ее сын будет далек от грязи и от греха, в котором тонула сама…ради него, ради того, чтобы ему было что есть и надеть, ради его будущего. У нее этого будущего уже нет…она его потеряла вместе с девственностью, отданной заезжему аристократу, обещавшему позаботиться о ней и исчезнувшему, едва она сообщила ему о беременности. Он оставил ей немного золота, потрепал по щеке и сказал, что она очень милая и что он будет о ней часто вспоминать…Он лгал. Как и лгал ей о любви, когда имел ее на роскошных шелковых простынях в особняке её господ, у которых гостил пару месяцев. Не знал он только одного, что девушка украла у него письма и прочла, узнав кто он такой и где его можно найти. Нет. Нимени ни о чем не жалела. Если бы не этот подонок, у нее никогда бы не появился смысл ее жизни. Ее кусочек неба. Ее малыш, ради которого она открывала по утрам глаза и понимала, что надо бороться.

Никого Нимени не любила так сильно, как своего единственного сына… и не полюбит. Когда она поняла, что ни в один приличный дом ее больше не возьмут, а ребенок будет голодать, так как у нее пропало молоко, Нимени пришла к мадам Бокур и стала одной из лучших девочек, к которой клиенты приезжали даже из города. И ей не было за это стыдно до тех пор, пока сын не явился домой весь в кровоподтеках. А за ним не прибежала и пани Стешка Роцка. Жена головы деревни.

Руки толстые в бока уперла и прожигала хрупкую Нимени взглядом, полным ненависти и презрения.

— Вырастила ирода, шалава дешевая! Οн избил моего сына!

Пусть выходит, я ему зад розгами надеру.

Нимени выжала мокрую сорочку перед носом толстухи на грязную землю и вытряхнула так, что на ту брызги полетели.

— Ваш сын старше моего на три года!

— Звереныш прокусил ему шею и чуть ухо не оторвал. Избил.

Места живого не оставил.

Нимени, усмехнулась.

— Маленький, худенький мальчик прокусил шею вашему увальню, оборвал ухо и избил? И вы пришли мне об этом сказать, многоуважаемая пани? Да он выше моего сына на голову и здоровее в три раза. Смешно, ей Богу.

— А ты имени Бога вслух своим ртом грязным не произноси, дрянь. И что? Домой Аурел в крови и в слезах прибежал! Он не зверь, как твое отродье. Он — сын благородных людей, а не шалавы. Не уймешь своего — я жалобу напишу про притон ваш в город епископу про гнездо разврата, про ритуалы, которые на заднем дворе устраиваете и сатане молитесь. Ведьмы проклятые.

— Пиши-пиши. Когда инквизиция придет, может, и твоего муженька за яйца схватят да из постели одной из ведьм выудят.

Как думаешь, его сожгут или вначале утопят? Пошла вон отсюда, не то помои на тебя вылью. И сыну своему скажи: еще раз моего тронет, я ему оторву его отросточек и скормлю твоим жирным свиньям.

Ведро подняла, и Стешка деру дала, подхватив юбки и посылая ей проклятия.

Нимени к сыну бросилась, за шиворот из-за шкафа вытянула.

— Ты зачем сына Стешки избил? Неприятностей хочешь для нас обоих? Α если и правда напишет Епископу?

— Для нас или для тебя и твоих…?

Он вырвался из ее рук и выпрыгнул во двор через окно.

Домой не возвращался несколько дней. Она везде обыскалась.

У всех спрашивала, извелась вся. От слез ослепла и оглохла.

Девки пугали, что, может, звери его дикие в лесу разодрали или в город сбежал, и не найдет она его теперь. Цыганка старая сказала, что жив ее сын, в лесу прячется, а потом, словно самого дьявола увидела, карты бросила и выгнала Нимени из дома своего, сказала, чтоб ноги ее больше там не было.

Мать нашла его сама. В лес отправилась одна. До ночи между деревьев рыскала. Устала, с ног падала. У дуба на землю мерзлую опустилась и платок с головы стянула, закрывая глаза, опухшие от слез. А потом руки сложила, ко рту поднесла и крикнула:

— Не выйдешь, домой не вернешься — я тут останусь и замерзну. Ног больше не чувствую. Сжалься. Ты разве этого хочешь, Николас? Хочешь, чтоб твоя мама умерла из-за тебя, и звери дикие ее тело на части рвали?

— Не порвут…я их убью.

Совсем рядом из-за кустов. Маленький паршивец, оказывается, все это время за ней по пятам ходил. Но на злость сил не осталось. Она покрывала быстрыми поцелуями его красивое личико, как у самого светлого прекрасного ангела.

Его красоте все в деревне диву давались. А бабки старые крестились и говорили, что от самого дьявола Нимени родила.

Не бывают люди такими красивыми. Мать ерошила мягкие черные волосы сына, прижимала мальчика к себе до хруста в костях, несмотря на то, что он слова больше не вымолвил и ни одного движения ей навстречу не сделал.

— О bucata de cer pentru mama*1. Я плакала без тебя каждую минуту, мой кусочек неба, слышишь? Каждую минуту думала о тебе. Сердце ты мне вырвал. Где был? Голодный. Руки холодные. Заболеешь еще. Иди к мне. Обними меня. Жизнь моя. Что ж ты с мамой-то делаешь? За что наказываешь, жестокий ты мой?

Α мальчик осторожно из объятий высвободился, глядя на нее, стоящую в снегу на коленях, исподлобья. На щеке кровь запеклась от раны глубокой под волосами чуть выше левого виска. Нимени ахнула и пальцами под волосы, чтобы тут же отнять и на руку свою окровавленную посмотреть:

— Он же мог убить тебя! Боров проклятый!

— Ерунда это. Не убил бы. Аурел шлюхой тебя назвал… а я ему врезал за это. И врезал бы еще сотню раз, горло бы перегрыз, если б мне не помешали.

— Сумасшедший, — заливаясь слезами и проводя кончиками пальцев по нежным щекам. А он дернулся, утворачиваясь от ласки.

— Это…это правда, да? То, что он сказал? ПРАВДΑ? Ты такая?

Нимени долго смотрела ему в глаза…

— Какая такая? — очень тихо, почти шепотом.

— С разными мужиками…грязная, как все они говорят?

Она тяжело выдохнула, а потом его руки своими ледяными сжала.

— Когда-нибудь ты будешь любить настолько сильно, что не побрезгуешь самыми низкими поступками и самой черной грязью, когда-нибудь ты сможешь и будешь убивать за тех, кто тебе станет дороже жизни, и, если будет иначе, я не пойму тебя, и это уже не будет мой сын…У меня нет никого, кроме тебя. Ты — моя жизнь. И у меня не было другого выбора, я должна была либо дать тебе умереть с голода, либо испачкаться… я выбрала второе, и пусть сдохнет или подавится святым писанием тот, кто ткнет в меня пальцем и предложит молиться о хлебе насущном. Молитвами голодное дите не накормишь. Зато у моего мальчика есть еда и теплые вещи. И я бы ради этого в любой грязи вывалялась. Слышишь? В любой!

И мне плевать, кто меня за это осудит.

— Я могу добывать еду из соседней деревни. — смотрит волчонком и невольно слезы eе пальцами вытирает. Не переносил, когда она плачет. Младше был, начинал плакать вместе с ней, — Не хочу, чтоб ты это делала ради меня. Чтоб они все прикасались к тебе.

— Воровать надумал? Тебя поймают и отрубят обе руки.

Посмотри на меня… я желаю для тебя другой жизни, небо мое.

Я хочу, чтоб ты вырос и нашел своего отца. Ты — князь. Ты достоин самого лучшего.

— Плевать на отца! Он паршивый подонок. Когда-нибудь я выдеру ему сердце за то, что он предал нас с тобой. Я вырасту и заберу тебя отсюда. Надо будет — убью для тебя, мама.

Только уходи оттуда. Уходи из притона мадам Бокур. Я придумаю, что нам есть и как жить. Я позабочусь о тебе. А иначе я буду бить каждого, кто туда войдет, поняла? Когда вырасту, стану резать их, как овец! Но никто не посмеет тебя тронуть!

В детских пальцах блеснуло лезвие кинжала. Такой маленький и такой сильный и храбрый. С ним ничего не страшно. В его дьявольских синих глазах столько огня и решимости. Когда-нибудь женщины будут резать из-за него вены, а мужчины дрожать от ужаса и преклонять колени.

Когда-нибудь ее сын все же станет князем. Он рожден повелевать миром. Она это чувствовала всей душой и желала всем своим материнским сердцем.

— Не нужно убивать, Ник. Иди ко мне. Я люблю тебя, мой кусочек неба. Люблю больше всего на свете.

— И я тебя люблю больше жизни, мама.

— Слова ничего не значат. Люби меня поступками…никогда больше не убегай из дома. Не бросай меня.

— А ты пообещай, что прекратишь. Поклянись мне.

— Клянусь. По весне уедем отсюда. Обними меня. Вот так.

Крепче. Покажи, как любишь…Ооооо, какой же ты у меня сильный. Самый сильный и красивый мальчик на свете.

* * *

Воспоминания сливались с кошмарами, и она сама не понимала, где явь, а где сон. Ей приснилось, что она была при смерти, а сына забрали цыгане, или это было на самом деле?

Когда взялась за спинку кровати, то вздрогнула — на запястьях больше не было кровоточащих и гноящихся бубонов-волдырей, от них не осталось даже шрамов. А потом увидела рядом с постелью нечто, с трудом напоминающее человека. Видимо, чума изъела его лицо и тело рытвинами и гнилью. Жуткое людское подобие, искорёженное чумой. Настолько страшное, что она задохнулась от ужаса. В груди торчала деревянная палка, и Нимени шарахнулась в сторону, споткнулась о чье-то тело и упала, глядя в остекленевшие глаза мельника Виорела.

Εго горло было разворочено, как и грудная клетка, словно обглоданный диким зверем, он с ужасом смотрел в никуда, открыв рот в немом вопле. Вокруг царил кромешный ад. И Нимени казалось, что она с ума сходит.

Она, шатаясь, ходила между мертвыми телами, прижимая к горлу ладонь, чтобы побороть приступы тошноты. А потом увидела ещё одно такое же жуткое существо, как и то, мертвое, у ее кровати. Оно сидело сверху на трупе и отгрызало от него куски мяса. Она помнила, как громко кричала от ужаса, как бежала в лес и пряталась среди деревьев, умирая от голода и от жажды, и молилась…Помнила, как этот самый голод стал невыносимым и толкнул ее обратно в деревню, но едва она вышла на солнце, как кожа задымилась и от боли она чуть не потеряла сознание…Ей пришлось ждать до вечера. И ринуться сломя голову искать пищу в брошенных домах. Но самое страшное, что ни черствый хлеб, ни прокисшее молоко, ни вяленое мясо ее не насыщали. Она скручивалась пополам от жутких спазмов и выла, как голодное животное…Пока не забрела в один из домов и не увидела на постели умирающую старуху…Жажда стала не просто невыносимой, она ее оглушила дикой болью.

* * *

Нимени пришла в себя спустя время. Вся в крови, стоящая над обглоданным телом той самой несчастной больной старухи.

Женщина бросилась вон из хижины, её рвало до бесконечности, до боли в желудке, стоя на коленях и содрогаясь от омерзения и ужаса А когда склонилась над чаном с водой, чтобы умыться — увидела свое лицо и истошно закричала…Это не могла быть она. Жуткая тварь с пятнами на коже, без волосяного покрова на голове и со сверкающими змеиными глазами с продольными зрачками, с окровавленным ртом и клыками вместо передних зубов…не могла быть ею. Наверное, она потеряла сознание. Гораздо позже Нимени узнает, что именно так завершилось ее обращение в вампира клана Носферату.

Позже появились ищейки и чистильщики. Они отлавливали тех жутких существ и ее поймали вместе с ними…Поймали, чтобы продать спустя несколько дней.

Она назвалась им Нимени и пролежала в углу своей клетки сутки, не притронулась даже к воде. Ей было страшно…она ещё не знала, что она такое. И кто такие они. Но с каждым днем ее кошмар становился все страшнее и страшнее.

Тогда она ещё не понимала, за что с ней так? Почему остальных разместили наверху в покоях, а ее — в грязные бараки, в кандалы и цепи. Словно она животное дикое. Не понимала до тех пор, пока адски не проголодалась, и ей не бросили в клетку труп одного из бессмертных…Она пришла в себя, когда обглодала его кости. И осознала, что ничего ей не приснилось… Какие-то силы ада ее прокляли и превратили в монстра.

Первый раз ее продали в Асфентусе. Хозяину гладиаторов.

Она не помнила, сколько тогда воинов побывали на ней и в ней…помнила лишь, что набросилась на одного из них и вцепилась зубами ему в лицо, и тогда ей впервые начали вколачивать в рот деревянный кляп и связывать кожаным верёвками, смоченными в вербе.

Она потеряла счет хозяевам и ублюдкам, которые терзали ее тело. Ей хотелось только одного — умереть. Закрыть глаза и оказаться вместе с сыном в васильковом поле, как у них за деревней. Николас часто приносил ей оттуда цветы, и она плела им обоим венки, чтобы потом пускать их в реку, загадав желание. Она мечтала взять его за руку и идти бесконечно долго туда, где синее небо смыкается с синими цветами такими же яркими, как и его глаза. Но ее лишили даже этого — возможности отправиться к своему сыну. Она не имела права даже сдохнуть, потому что ее жизнь принадлежала Азлогу.

* * *

Нимени не видела такой чистоты столько лет, что сейчас казалось — ей опять снится какой-то сон. Настолько мучительно прекрасный, что уже не хотелось просыпаться, и в тот же момент было страшно, что это очередное издевательство. Как только не развлекали себя скучающие бессмертные. Иногда их развлечения могли приносить удовольствия, чтобы, расслабившись, жертва захлебнулась в боли.

Она долго сопротивлялась, прежде чем согласилась вымыться в блестящей ванной под душем. Но ее никто не заставлял. Просто привели и оставили в огромном помещении с зеркалами и белоснежными полотенцами.

Около часа она стояла у стены и дрожала, не решаясь снять с себя рваное платье и стать под воду. И потом, когда подставила лицо теплым струям воды вдруг расхохоталась и разрыдалась одновременно. Она все терла и терла свое тело, а вода оставалась грязной с жирными разводами. Пока наконец-то не стала снова прозрачной. Нимени обнюхивала разные флаконы, но читать на каком-либо языке, кроме румынского, она не умела. Скорее, интуитивно выбрала мыло с запахом ванили и закатила глаза от наслаждения. Еще час она провела, нюхая каждый флакон и коробочку. И ещё час — рассматривая свое чистое отражение в зеркале. Она не видела себя такой настолько долго, что теперь с трудом узнавала. Α ведь она совсем не изменилась. Последний раз такую себя она видела перед круглым зеркалом в их с сыном домике, когда надела свое праздничное платье и распустила волосы.

«— Какая ты красивая, мамаааа.

— Ты мне льстишь, маленький дамский угодник. Специально говоришь то, что я хочу услышать?

— Нет. Ты очень красивая. У тебя такие волосы…пахнут ванилью. Как будто на тебе пудра с пончиков.

Она повернулась к сыну и присела на корточки, с тревогой вглядываясь в огромные синие глаза с длинными пушистыми ресницами.

— Мой мальчик голодный? Хочешь пончиков как у пани Санды?

Он кивнул и потрогал ее локоны, снова поднося к лицу.

Нимени достала из-за пазухи золотой и положила ему в перепачканную ладошку.

— Купи себе пончик и пряников не забудь.

— Все равно ты самая красивая.

— А ты хитрый льстец. Ну давай, иди. Погуляй на ярмарке… можешь вечером прийти. Я разрешаю поиграть с друзьями подольше.

Разрешила, потому что до вечера у нее будет пан Αдамеску.

Она больше не работала у мадам Бокур — она принимала их у себя дома…Пока сын не узнал и об этом».

Потрогала кончиками пальцев шелковую черную блузку с завязками на воротнике, рассматривая чистую отутюженную форму с длинной юбкой и строгой кофтой. Вся одежда, что она надела на себя, казалась ей верхом роскоши и великолепия, начиная с нижнего белья и заканчивая шпильками для волос с матовыми бусинами на середине.

Когда в дверь ванной постучали, она вздрогнула и обернулась, тяжело дыша и прижимая руки к груди. Страх начал стремительно возвращаться. Она слишком расслабилась.

Нельзя так наивно забывать о том, кто она и как сильно ее могут наказать, особенно сейчас, когда на ней нет слоя цинка и грязи.

В помещение, примыкающее к ванной, вошел мужчина в черной длинной одежде. Она уже видела его раньше. Это он отводил ее в лабораторию и каждый раз ждал, пока у нее закончат брать анализы, чтобы потом отвезти обратно в место, которое они называли кельей.

— Мне велено отвести тебя в блок для прислуги. Глава отдал распоряжение, что отныне ты принадлежишь Нейралитету и будешь подчиняться непосредственно мне и моим приказам.

Меня зовут Марин. Я твой начальник. Ты, по-прежнему, рабыня, и вольную тебе никто не давал. Мой начальник и господин — Морт. Он решает твою судьбу. Как судьбу каждого из здесь присутствующих. И не только здесь. Запомни хорошенько это имя и веди себя хорошо, будь покорной и послушной. В Нейтралитете не наказывают — здесь казнят.

Второго шанса не будет.

Он говорил по — румынски…она не слышала этого языка столько же лет, сколько была в рабстве. Но лишь кивнула и ничего не ответила, глотая слезы благоговения от звучания родного языка, вот так просто и от румынского имени, которым тот назвался.

— Тебе расскажут и покажут, в чем будет заключаться твоя работа. Скоро мы отправляемся в дорогу. Ты будешь присматривать за женщиной и ухаживать за ней. Твоей госпожой будет Марианна Мокану, и ты станешь ее тенью до тех пор, пока Морт не решит иначе.

Нимени остановилась, а Марин тут же обернулся к ней, смиряя выразительным взглядом, и она покорно пошла следом, стараясь унять срывающееся сердцебиение и участившееся дыхание. Она помнила эту фамилию до невыносимой боли в груди, и помнить ее так же безнадежно больно, как и любить когда-то того, кто ее носил и подарил ей сына.

*1 — Мамин кусочек неба (румынский прим. авторов)

ГЛАВА 13. МАРИАННΑ

Муж не сказал мне, что мы уезжаем в Мендемай. После того перемирия, когда сообщил о смерти сестры и Αнны, когда рывком привлек к себе на грудь и стиснул в объятиях до боли в суставах, непроизвольно целуя мои волосы короткими хаотичными поцелуями и судорожно выдыхая мне в макушку кипятком прерывистого дыхания, Ник отдалился на несколько шагов назад. Мой секундный триумф сменился недельным поражением, где я теряла каждую отодранную с мясом позицию. Он не приходил ровно пять дней. Я считала, даже несмотря на то, что у меня не было ни часов, ни окна в комнате, чтобы следить за движением солнца. Я просто знала, сколько секунд в проклятой минуте и минут в ненавистном часе без него, и про себя не переставала их отсчитывать. Муж жестоко и продуманно заставлял меня, как одержимую, ждать его появления, как единственный источник боли и радости, источник эмоций и звука чужого голоса рядом, и целых пять дней это было много. До безумия много! Да, меня ломало именно это — проклятое одиночество. Изоляция от всего. От элементарного общения и любого постороннего звука. Но ещё больше меня ломала изоляция от него.

Морт говорил, что это моя могила и я похоронена здесь живьем, пока он не решит похоронить меня по-настоящему. И я его ненавидела пропорционально каждой минуте, проведенной в диком зеркальном одиночестве, где отвратительное отражение меня самой, такой жалкой в тонком безумно красивом черном вечернем платье, скорее, походило на насмешку. Мне казалось, он и это сделал специально — одел меня, как на траурный бал, и бросил здесь умирать от отчаяния и горя. Пир посреди чумы, роскошь и полная нищета, любовь и смерть. Из крайности в крайность. Зачем мне эти шелка с кружевными вставками и черными камнями, если я здесь совершенно одна…хотя я не сомневалась, что это круглое помещение утыкано камерами и меня видно с самых разных ракурсов, и Ник наблюдает за мной, чтобы впитать мое отчаяние и получить порцию извращенного удовольствия, иначе всего этого бы не было.

Лучше бы приходил терзать. Как раньше. Бить, кромсать и ласкать. Унижать и втаптывать в зеркальный пол, чтобы потом поднимать на руки и прижимать к себе, проклиная кого-то, видимого лишь ему самому. И мне бывало страшно, что он может не выдержать этого безумия.

Иногда Ник оставался рядом, пока я спала, обессиленная, измазанная вонючими мазями, вся в бинтах, а он, как злая натасканная на мой запах сторожевая собака, полулежал у стены до тех пор, пока его жертва не просыпалась. И я с жутким триумфом понимала: он сидит здесь, потому что отсчитывает удары моего сердца. Боится, что в этот раз не открою глаза, что все же убил. Иногда он считал вслух, хриплым ломаным голосом. Сам себе и не видел, как я улыбаюсь краешком разбитого рта. Уже не зная, кто из нас больший монстр на самом деле, потому что иногда я терпела голод и жажду, заставляя его корчится в агонии от ужаса, что я не встану, и сидеть рядом до того момента, когда Я не решала, что с него хватит. Да, я научилась мучать его почти так же, как и он меня.

У Николаса Мокану неизменно была одна болевая точка и слабость — Я! И именно за это он меня люто ненавидел, как и я ненавидела его за то, что для меня такой точкой являлся он, и я не могла вышвырнуть его из своего сердца и выдрать из души.

Я продолжала принадлежать ему чтобы он ни сделал со мной и с нами.

«Ты — тварь…какая же ты твааарь! Скажи хоть слово! Давай, мать твою! Ошпарь меня ненавистью! Не молчиии!»

Катись к дьяволу, Мокану, ты не услышишь от меня ни слова.

Впрочем, ты и есть дьявол, бессильный перед собственной жестокостью, из-за которой лишил меня голоса. Ты хотел не слышать, и я лучше сдохну, чем ты услышишь.

Но его отсутствие целых пять суток стало для меня адом.

Первые два дня после того, как узнала о смерти Кристины и Анны я находилась в жуткой прострации. Слез не было, не было сил даже на всплеск боли, я погрузилась в чудовищное опустошение. У меня было слишком много времени сосредоточиться на горе моей семьи…сосредоточиться настолько, чтобы понять — это кара. Кара за то, что они не послушали ни меня, ни Ника. Только смысла уже не было в упреках, как и не было его ни в чем. Каждая мысль слишком ничтожна в сравнении с тем, что мы потеряли. И оплакивать глупо и бесполезно. Их не вернуть. Может, я бы и заплакала, может, это облегчило бы мои страдания, но я, наверное, очерствела, разучилась. Я эти слезы чувствовала где-то внутри сердца, они ползли по кругу, заливая и заполняя меня с изнанки. Когда близкие растворяются в вечности, воспоминания становятся беспощадней любого горя. Они швыряют в прошлое, где мыс Тиной были детьми, где играли куклами и строили башни из картонных коробок. Точно так же я вспоминала маму. Почему-то всегда, когда была ребенком.

Наверное, там мы безгрешны и чисты, как и наша любовь — искренна и не омрачена взрослой реальностью и приоритетами.

Я просила у нее прощения за то, что меня не было рядом в тот момент, когда она уходила, и я не успела сказать, как люблю ее и как сожалею, что мы так мало…так ничтожно мало были вместе. Но ведь кажется, что так много времени у нас, целая вечность впереди…а ее не было, и сестра прожила меньше, чем живут смертные. Я билась о зеркала в отчаянии и бессилии. Как он смел отнять у меня эту возможность попрощаться с ними? Как смел отказать и лишь показывать? А потом оставить меня с этим горем наедине?

На пятый день, когда дверь со скрипом отворилась, я даже голову не подняла. Пришел. За дозой. Но он ее больше не получит. Я лишь закрыла глаза и позволила ему делать с моим телом что угодно. Безучастно и равнодушно. Даже оргазм был механическим, просто физической реакцией на раздражение. Я начала замерзать вместе с ним и его ненавистью. Она передавалась мне и атрофировала внутри меня каждую эмоцию. У меня пропала реакция на боль, на унижение и грубость. И мне было все равно, что Ник испытывает в тот момент, когда берет мое неживое тело и пытается его оживить… а оно холодное, как и моя душа…как и его душа. Он смотрит мне в глаза своими снежными айсбергами, и я вдруг с ужасом понимаю — мы оба мертвецы. Я не смогла его воскресить, а умерла вместе с ним, и один мертвец с ожесточенной яростью пытается заставить другого подать признаки жизни, а уже все…поздно, это оказалось заразно. Я больше не пыталась с ним говорить даже взглядом, да и не хотела. Есть святое, что нельзя трогать никогда. И смерть моей сестры была тем самым святым…но в Нике не было больше ничего святого. Все же это не он больше. Это чудовище, оно его сожрало и ни черта мне не оставило. И едва он приходил, я отворачивалась к стене, чтобы быть яростно развернутой лицом к нему или, наоборот, подмятой под большое и сильное тело моего мужа, вжатой лицом в подушку под его быстрые толчки, прерывистое дыхание без стонов до самой разрядки и яростно разбитого стекла до крови и порезов.

Я ждала, что ему наскучит…разве Николас Мокану не гордец, который не станет брать безучастное бревно? Разве не пойдет по другим женщинам? И самое жуткое — я хотела, чтоб не приходил больше ко мне. Не брал, не заявлял свои права. Но он с маниакальным постоянством каждую ночь входил в зеркальную комнату. Иногда — чтоб яростно и молча трахать, иногда — чтоб до исступления ласкать, пока не заставит кончить и не сожмет руки на моем горле с рыком:

— Сукааа, ты нарочно, да? Тебе же нравится…ты мокрая.

Лживая тварь!

И я равнодушно отворачивала от него лицо, а он сжимал его пятерней и заставлял смотреть на себя.

— Не смей отворачиваться, когда я с тобой разговариваю.

Отвечай! Ты же умеешь. Я учил тебя!

А я закрывала глаза, и тогда он швырял меня по всей комнате, скалясь от бешенства, тыкал мне в руки свой смартфон и меня в него лицом за затылок:

— Пиши. Давай, пиши. Не важно что, но я хочу, чтоб написала.

Черта с два! Ты отнял у меня голос, ты отнял у меня свободу, сердце и душу, но тебе не отнять у меня гордость, и я швыряла его телефон в стену и снова отворачивалась к зеркалам. Затем хрустели мои кости, рвалась одежда, как и плоть, когда он насиловал ее с особой жестокостью, наказывая меня за сопротивление. Это были самые жуткие дни и ночи. Когда доктор не отходил от этой комнаты, наверное. Ник пытался меня сломать…а я не ломалась, потому что от меня уже и так ничего не осталось.

Οн уходил и мог не появляться несколько дней, а потом снова возвращался. Бывало, ложился рядом, и мы смотрели друг на друга в зеркала на потолке. Я пыталась отвернуться, но он удерживал рукой и впивался в мои глаза тем самым гипнотическим взглядом, от которого не было спасения.

— Я ведь могу разорвать твой мозг на ошмётки, если захочу, и эта боль убьет тебя. Скажи мне, где дети, Марианна. Скажи по — хорошему.

Я знала, что это правда, как и знала, что он этого не сделает.

Как и знала, что он не может взамен пообещать мне, что прекратит терзать. Не перестанет. Он этим живет — моей болью. И я, как ни странно и ни страшно, живу его мучениями.

Он опять уходил, а я смотрела в кромешную темноту сухими глазами, обхватив плечи руками. Я не могла их закрыть…я видела перед ними жуткий оскал черепа, обтянутого лохмотьями кожи со сверкающими глазами. Ник показал мне невольно ту тварь, которая жрала его изнутри, и теперь я сама видела ее в нескончаемых кошмарах. И я начала терять надежду…снова и снова вспоминала ее жуткие клыки и костлявые руки, которыми она обнимала Ника за шею. Она стояла прямо между нами и словно закрывала его собой от меня. И она…ее ведь нет на самом деле. Он придумал ее.

Вырастил в себе и дал появиться на свет. Своей собственной смерти. Как я могу ему рассказать, где наши дети, если он и не он больше?

«Это и его дети, он их любит. Он всегда их безумно любил и был прекрасным отцом». А потом мне казалось, что я хочу так думать, я хочу так считать, и на самом деле нет у наших детей отца, жуткая тварь убила его и теперь властвует в его теле и в его сердце, как у себя дома. В какой-то мере она стала реальной и для меня.

Но я всё же открыла Нику, где дети. Он не оставил мне выбора, когда сказал, что им угрожает опасность. Я не удержалась и выдала себя. И мне оставалось только молиться, чтобы внутри этого чудовища остались хотя бы молекулы того Ника, который любил меня и наших детей, потому что если там есть хотя бы один атом Николаса Мокану, он победит ради меня и детей любую тварь. Но с каждым днем я все больше понимала — его нет. Он и правда умер. И мне придется с этим смириться рано или поздно.

Я опять не сомкнула глаз и на утро истощенная переживаниями и бессонницей, когда мое тело требовало естественного отдыха, сидела на полу, обхватив колени подрагивающими руками. Скоро принесут завтрак. Меня кормили в одно и то же время. Я точно знала это, потому что в организме выработался рефлекс: к этому времени сводило скулы, и я начинала мучиться невольным ожиданием. Но мне ничего не принесли, и я в ужасе изводила себя мыслями, что Ник получил то, что хотел, и я больше не имею значения для него, и меня оставят здесь умирать с голода, пока он забирает детей, чтобы увезти подальше, а меня похоронить по-настоящему. И теперь я боялась, что не успею попрощаться с ними. Не увижу никогда, как и они меня.

Но двери открылись, и за мной пришел нейтрал в форме темно-серого цвета, почти  черной с оттенком мокрого асфальта. На лацканах по две пластины из платины, как и на плечах. Низшие чины, если мне не изменяет память.

— Прошу следовать за мной. Мне приказано перевести вас в другое помещение.

Я постаралась унять вспышку идиотской радости, мне не верилось, что я выйду из этого зеркального ада, но вдруг стало страшно, что там, за дверью, меня ждет неизвестность, и я попятилась назад, отрицательно качая головой.

— Я должен исполнить приказ. Следуйте за мной.

Мне стало вдруг невыносимо жутко, я с паническим криком вжалась в зеркало, отказываясь выходить, а нейтрал не решался войти. Потом вдруг в помещении появилась высокая очень худая женщина с русой косой в черной одежде, как у прислуги.

Я смотрела на нее и снова на нейтрала, не понимая, что происходит. Женщина сама с опаской оглядывалась на него и затем несмело сделала несколько шагов ко мне. Она долго смотрела мне в глаза, а потом вдруг протянула мне руку, и я со свистом втянула в себя воздух — ее рука…на ней не было живого места: следы oт ожогов вербой и плетки. Один на другом в хаосе чьей-то маниакальной жестокости.

— Нимени будет вам помогать в дороге — так велел Морт.

Я снова перевела взгляд на лицо женщины и запуталась в ее глазах, очень светлых, серых и прозрачных. Глубокие глаза, а на дне — боль и страдание. Глаза, полные потерь. От них собственное сердце сжимается сильнее. В них словно отразилась я сама, обессиленная и уставшая терпеть, терять и бороться. Поломанная.

«Никто»…очень красивая, немолодая. На вид около сорока лет. И черты лица мягкие, нежные, и мне кажется, я где-то уже видела эту линию щек и этот поворот головы и не помню где.

Словно дежавю. Ее рука все еще протянута ко мне, и я сама не поняла, как вложила в нее свою, и уголки губ женщины дрогнули в слабой улыбке, и мне почему-то показалось, что она улыбнулась впервые за очень много лет.

Потом я буду благодарить Бога или не знаю кого за ее появление в моей жизни, полной нескончаемой боли и льда.

Она не разговаривала, как и я. И когда нейтрал привел нас в келью, где надлежало собраться в дорогу, и я начала расчесывать запутанные волосы, а она взяла у меня расческу и повела по моим волосам раз-другой, я начала успокаиваться.

Странное умиротворение, как оттепель весной. Даже ее молчание казалось правильным.

Было что-то в ее движениях красивое, плавное и гипнотизирующее. Спокойствие. Она излучала спокойствие и какую-то странную для подобного создания доброту. Я отвыкла ее видеть даже в смертных. И я не могла понять, какой она расы и из какого ада ее вытащили. Α в том, что она побывала в аду, я не сомневалась. Только те, кто видели могилу изнутри, знают, что такое умирать живьем. Но она была живая, и я закрыла глаза, отдаваясь ее рукам…и внутри нарастал ком огненный, он начал жечь ребра, поднимаясь к горлу.

Перед глазами картинками — мама с расческой у зеркала вместе с Кристиной. Они смеются, и я вместе с ними. Кристина такая ослепительно красивая, как и мама, и я слышу тихий звук, он нарастает, как из ниоткуда, пока я не начинаю захлёбываться слезами и плакать с закрытыми глазами не в силах расстаться с картинками, где мы все еще семья и мама с Тиной живы.

Мои волосы перестают расчесывать, и пальцы Нимени сжимают мои плечи, и я сама не понимаю, как прижимаюсь лицом к ее животу, задыхаясь от слез, а она гладит меня по голове, все так же молча и не нарушая мое прорвавшееся наружу горе.

В дорогу мы выехали на крытых брезентом машинах. Нас с Нимени посадили вместе с другими рабами в один из грузовиков. Никто не знал, куда именно мы едем, сами стражники молчали. Но я понимала, что это военный поход.

Все вооружены до зубов, и рабов ничтожно мало. Все они такие же обезличенные, как и сами Нейтралы. А Нимени не такая.

Она, наверное, новенькая.

Лишь когда мы пересекли границу и выехали на пустынную местность, я поняла, куда мы едем, и сердце тревожно забилось. Нейтралы четко соблюдали маскарад, и даже их форма напоминала одежду смертного спецназа. Мы покидали пределы страны и ехали к закрытой военной секретной зоне.

По крайней мере, так это освещали человеческие СМИ и показывали навигаторы. На самом деле это был тщательно охраняемый въезд в Αсфентус, взятый под контроль нейтралами целиком и полностью. Я еще не совсем понимала, что именно происходит снаружи после апокалипсиса в приграничном городе грехов, но именно в поездке я думала над словами Ника о Курде и постепенно пришла к сокрушительному выводу — а ведь Курд больше не глава Нейтралитета. Все эти манекены находятся под непосредственным командованием моего мужа. Курд свергнут.

Именно поэтому мы едем в Мендемай — он сбежал, и Ник его преследует. Он сбежал и ищет рычаги манипулирования и возможность вернуть себе свое место.

Невольно усмехнулась — Николас Мокану отказывался быть королем Братства ради семьи несколько раз. Какая ирония — теперь даже король Братства и правитель Мендемая должны опускаться перед ним на колени, потому что Глава Нейтралитета правит мирами смертных и бессмертных. И Морт не откажется от этого места никогда ради нас с детьми.

Ник отказался, а он не откажется. Даже если отпустит меня и признает своих детей, мы уже никогда не будем вместе. Законы Нейтралитета этого не позволят.

Я пыталась сосредоточиться, чтобы услышать голос моего мужа, но тщетно. Все это время нейтралы соблюдали тишину, как и рабы. Я ее ненавидела, потому что сама с некоторых пор стала ее олицетворением.

Ника увидела лишь тогда, когда мы пересекли границу и покинули машины. Нейтралы сменили одежду и выстроились в шеренги. Два отряда друг напротив друга, и посередине свободное пространство. Войско перегруппировалось и перераспределялось. Я слышала ржание лошадей из загона. В Мендемае невозможно передвигаться на машинах только верхом. Погодные условия и местность не позволяют цивилизации протянуть сюда свои щупальца из мира смертных. Мендемай место, неподвластное переменам. Здесь свои законы даже у природы и у времени.

За рабами смотрел Марин, тот самый нейтрал, который привел ко мне Нимени. Он отдавал распоряжения и распределял, кто и за каким отрядом последует. Мы с моей новой подругой оставались в стороне, и я ждала, когда он обратится именно к нам. Это случилось не сразу, только тогда, когда все рабы заняли свои места за отрядами Нейтралов рядом с повозками с провизией и снаряжением. Мендемай жесток даже к таким высшим существам, как эти роботы, и они прекрасно об этом знали.

Марин подвел к нам лошадей и впервые обратился именно к Нимени…по-румынски:

— Ездишь верхом?

Она кивнула, и он протянул ей поводья, а затем обернулся ко мне.

— Вы будете сопровождать отряд Вершителя. Вам следует держаться за повозкой и не отставать от отряда. Замыкающим отдан приказ стрелять по беглецам. Οни не станут делать исключения даже для вас.

Я кивнула так же, как и Нимени, и твердой рукой взялась за поводья, невольно похлопав по морде каштанового жеребца.

Как давно я не ездила верхом на моем Люцифере! Как давно я не жила вообще самой обычной жизнью. Я только сейчас начала понимать, как же это было чудесно — соблюдать маскарад и вести обычную жизнь. Быть почти человеком и забывать о том, кто мы все такие на самом деле.

Нимени гладила свою кобылу по шее и что-то шептала ей на ухо, а потом умело вскочила в седло, и снова эта улыбка уголком рта, и рука нервно гладит гриву. Странная она, как не от мира сего. И при этом не человек. Кем и где она была все это время? Какие тайны прячет в узкой грудной клетке под наглухо застегнутым жакетом и блузкой под горло? Я уже успела увидеть, что и под воротником выглядывают края шрамов, как и из-под волос и на виске, совсем тонкий, словно его резали лезвием. Я вздрогнула, когда представила, что могла пережить эта молчаливая женщина с огромными бездонными глазами и осторожной улыбкой на постоянно пересохших губах. Совсем рядом снова послышался голос моего мужа, и мы обе резко обернулись. Ник отдавал приказы солдатам, и я слышала, как эхом разносится его хриплый надломленный голос по красной земле моего отца, сильно сжала поводья, вглядываясь в силуэт Ника на фоне тусклого неба с развевающимися волосами и длинным черным плащом. Все меняется, но одно остается неизменным: что бы ни произошло с этим мужчиной, он всегда оставался самым красивым из всех, что я когда-либо видела. И верхом в строгой форме вершителя, он напоминал самого дьявола посреди красного хаоса и закручивающихся по песку смерчей. Вдоль позвоночника пробежала волна уже привычной дрожи — реакции на его ослепительную красоту и грацию хищника, перед которым замерли все остальные твари и внимали каждому его слову. Это завораживало…и я вспомнила, как много лет назад…

«По полю бегал черный жеребец. Великолепный, блестящий и лоснящийся на солнце. Я невольно им залюбовалась.

— Он прекрасен… о, Боже… он великолепен!

— Он твой.

Я повернулась к Нику:

— Мой?

— Да, он твой. Ты получила его в подарок. Позови его.

Но я не успела этого сделать, жеребец меня заметил, радостно заржал и бросился ко мне сам. Через несколько мгновений он тыкался теплым носом мне в щеку, трогал меня шершавыми губами.

— Его зовут Люцифер. Он любит тебя.

Что-то в нотках его голоса изменилось, я не понимала, что именно, это как легкая грусть или сожаление.

— Кто подарил мне Люцифера? — спросила я и погладила животное по гриве.

В этот момент сотовый Николаса зазвонил, и он ответил, продолжая смотреть на меня.

— Да, я понял. Подпиши договор, а его пока в подвал до суда.

Хорошо, я лично проведу допрос. Я освобожусь через час.

Ничего без меня не предпринимать.

— Прости… бизнес… дела семьи. Ты хочешь прокатиться?

— Ты не ответил на мой вопрос: кто подарил мне Люцифера?

Отец?

— Я отвечу на этот вопрос позже, можно? Давай, я покажу тебе одно место.

Ник молчал, он следовал рядом, давал мне мое пространство и возможность думать. Жеребцы сами вывели нас к берегу озера и остановились. Эта дорога была им знакома. Обоим. Но если я ездила только на Люцифере, то кто катался на Быстром?

Кто сопровождал меня к этому озеру настолько часто, что животные сразу пришли сюда?

Боже, чем больше я узнаю, тем больше вопросов появляется.

Ник спешился и, не спрашивая, снял меня с коня. Когда он крепко сжал мою талию, у меня все поплыло перед глазами.

Секундная реакция на прикосновение, но мощная, как удар током в двести двадцать. По венам, по нервам. Невероятное ощущение. Я замерла. Не знаю, сколько это длилось, потому что Николас замер вместе со мной. Что-то происходило. Я не знаю, что именно, но этот момент имел какое-то странное значение. И я почувствовала это кожей. Как и его взгляд. Он изменился, словно вдруг передо мной появился совсем другой человек. Я невольно посмотрела на его губы, и в животе заныло, пересохло в горле. Дикая реакция плоти.

Неконтролируемая. Мне захотелось его поцеловать, это было естественным, как дышать и как то, что я находилась здесь именно с ним. Как то, что он снял меня с коня, скорее, автоматически, потому что это уже было… когда-то. Я испугалась.

Дернулась в сторону.

— Я хочу уехать.

— Почему? Тебе не нравится здесь?

Мне не нравится, что ты слишком рядом… слишком меня волнуешь… меня это пугает.

— Марианна, посмотри на меня. Что ты вспомнила?

— Ничего. Совсем.

— Ты лжешь!

В эту секунду его глаза потемнели, и он двинулся в мою сторону.

— Ты что-то почувствовала в эту минуту.

Да я почувствовала, и мне это не нравилось, я пришла от этого в ужас.

— Не подходи ко мне, я хочу уехать. Сейчас.

Ник остановился в нескольких шагах, он внимательно смотрел на меня.

— Ты боишься?

Да, я его боялась. Почему? Я не могла этого объяснить. Я внезапно подумала, что если подпущу его ближе, моя жизнь превратится в безумие. И самое страшное — я почувствовала, что так и было… в прошлом. Этот человек… он что-то сделал со мной. Я его боялась… каждой клеточкой своего тела. Но к страху примешивалось возбуждение. Меня влекло к нему непреодолимо и требовательно и в то же время отбрасывало, как можно дальше.

— Нет, я не боюсь тебя, Николас. Я просто хочу уехать. У меня болит голова.

Он усмехнулся.

— Раньше ты никогда не лгала.

— Я не знаю, кем я была раньше.

— Я помогу вспомнить.

— Не нужно, я сама.

Он сделал ещё один шаг в мою сторону, и я бросилась к коню, вскочила в седло и пришпорила Люцифера. Οн догнал меня через несколько секунд. Поравнялся со мной.

— От кого ты бежишь, Марианна? Οт меня или от себя?

Я резко повернулась к нему.

— Я не помню, кто ты. Я не помню, что между нами было. Ты сказал, что мы были врагами, почему я должна тебе доверять?

Он взял поводья Люцифера и заставил его идти медленнее.

— Мы не были врагами…

Господи… пожалуйста… не нужно продолжать.

— Люцифера тебе подарил я. Мы были…»

Мы были всем. Любовниками, мужем и женой, отцом и дочерью, братом и сестрой…он был для меня всем. Моим воздухом. И ничего не изменилось с тех пор…и он не прав — мы были друзьями, насколько это возможно между двумя безумцами. Просто в этой Вселенной не было никого, кому бы я доверяла больше, чем своему мужу. Доверяла все. И не было никого, кто готов бы был разделить со мной все, даже женскую чепуху, о которой обычно не говорят с мужьями, а с ним можно было всегда и обо всем. Такого живого интереса ко мне никто и никогда не проявлял, и самое удивительное — с годами его интерес не иссяк. И даже сейчас, когда между нами такая непреодолимая пропасть, он приходил в зеркальную комнату, и первое, что он мог у меня спросить, — это чем я занималась без него и о ком думала. Он знал, что я не отвечу, но спрашивал всегда. Иногда вкрадчиво, а иногда грубо, укладывая меня на пол или ставя на четвереньки. Но сейчас мы были не в зеркальной комнате, и я внутренне ощущала, что этот этап пройден, мы на пути к чему-то другому. В самом эпицентре войны. А на войне …на войне умирают. И сердце сильно сжалось так сильно, что я с трудом смогла сделать вдох.

«Почему я не могу дать тебе почувствовать, что испытываю я? Почему не могу заставить посмотреть на себя моими глазами? Ты бы понял, как безумно я люблю тебя, как мне больно из-за твоей несправедливости…никогда и никого, кроме тебя, я не любила…почему ты так безгранично жесток ко мне? Нииииик…»

И Морт вдруг резко обернулся, словно почувствовал, и посмотрел прямо в душу страшными глазами. Я потянула поводья, осаждая коня, а он направился ко мне быстрой рысью.

Остановился очень близко седло к седлу. Несколько бесконечных секунд смотрит в глаза, и его жеребец переминается с ноги на ногу, нетрепливо выбивая пыль из-под копыт.

И я вдруг поняла — а ведь он взял меня с собой. Потащил в это пекло, оставляя рядом. Не бросил одну дожидаться или терять надежду в зеркальной тюрьме. Почему? Я не знала. Долго смотрела в заснеженные айсберги, выискивая в них хотя бы клочок неба, но тщетно, а потом вдруг поняла, куда и зачем мы едем и почему наш отряд делится на две части. Ник едет за детьми в Αрказар. И я не вытерпела взорвалась воплем в его голове.

«Ты едешь за детьми? Да? Сжалься…провези их здесь.

Умоляю. Дай хотя бы увидеть. Заклинаю, Ник. Одним глазком.

Пожалуйста… я больше ни о чем не попрошу».

Ник протянул руку, провел большим пальцем по моим губам, вытер слезу со щеки, заставив вздрогнуть всем телом от этой ласки. Ветер отшвырнул волосы с его лица, и теперь я отчетливо видела маленький белый шрам у кромки волос над виском…тот самый, который я любила покрывать поцелуями, тот, что достался ему в его прошлом, где меня еще не было и где он сам был человеком.

— Не отставай от отряда, держись близко к повозкам и к Марину, он отвечает за тебя головой. Закрой лицо — скоро начнется пыльная буря.

И ринулся галопом прочь вперед в самое песочное марево. В этот момент я услышала сдавленный стон рядом. Обернулась и нахмурилась — Нимени смотрела вслед моему мужу, и по ее щекам катились слезы. Она подалась вперед в седле и, не моргая, провожала взглядом пыльное облако, оставшееся после копыт черного жеребца Ника. Я тряхнула головой, нет она, видимо, просто смотрит на красные валуны из песка, и пыль разъедает ей глаза, как и мне. Протянула ей платок, и она взяла из моей руки, но слезы не вытерла, и ее пальцы мелко подрагивали.

ГЛАВА 14. НИК. ЗОРИЧ

До похода в Мендемай

Этот ублюдок откровенно раздражал. До тихой ярости, когда хочется скрутить шею уже не только потому, что он трахал твою женщину, а потому что до последней минуты он не выказывал страха. Нет, Зорич им провонял знатно. Когда меня учуял в своей камере, этот страх не просто стал более выраженным — он взорвался таким адовым взрывом, что показалось — сердце серба не выдержит. Впрочем, мне было плевать, на каком этапе покончить с этим выродком. Имело значение только узнать, куда он спрятал сундук. Да, мой любимый братец до сих пор не удосужился мне раскрыть эту тайну, продолжая свою игру в откровенное недоверие. Что ж, пока не прозвучит сигнал к завершению игры, каждый её участник продолжает терять: удачу, минуты, очки, победу.

Сколько ещё должен потерять Воронов, чтобы сделать свой окончательный выбор, решать только ему. Давить я не собирался. Как, впрочем, и не сомневался в том, какое решение он всё же примет.

А вот с Зоричем всё же хотелось растянуть удовольствие.

Хотелось заставить его прочувствовать всю ту боль, которая вонзалась в кости, кромсала внутренности острыми клыками, когда представлял его с Марианной, когда ощущал на ней его долбаную вонь. Когда её в куртке серба видел и сатанел от одной только мысли, что это его запах покрывает её нежную кожу, впитывается в каждую пору, смешиваясь с ванилью и трансформируясь, чтобы потом сводить с ума желанием лично срезать с неё его.

И он знал об этом. Чёртов серб отлично видел приговор себе в моих глазах, иначе, не покрывался бы потом и судорожно не сглатывал каждый раз, когда я подходил к нему. Правда, что выводило из себя, что заставляло едва ли не усилием воли сдерживать себя от того, чтобы не размозжить ему голову сразу же, так это то, что выродок не отводил взгляда. До последнего упрямо смотрел в мои глаза, стиснув челюсти, и тяжело выдыхая. Искорёженный настолько, что, казалось, по нему целый танковый батальон проехался. Ни одного живого места.

Кожа, висящая уродливыми неровными ошмётками, с кусками проглядывающего мяса под ней, неестественно вывернутые руки и сломанные ноги, на фоне которых выбитые зубы и выдранные ногти казались детской забавой. Так поработали мои ребята, выбивая из него правду о местонахождении сундука. И эта тварь…эта грёбаная, возомнившая о себе чёрт знает что тварь не сказала им ни слова.

Лизард лично проводил допрос…он, потому что я в это время подыхал от собственной слабости перед нашей с Зоричем общей любовницей…При мысли об этом до одури захотелось заорать в бессилии и, вонзив руку прямо в грудь выродку, на хрен сердце вырвать и заставить наблюдать, как его растопчут грязными сапогами…

Ну а сейчас я смотрел на висевшее на цепях подобие мужчины и думал о том, стоит ли Марианна Мокану всех тех смертей, которые я обещал сам себе? Не собственное оскорбленное, уязвленное самолюбие, а дикая жажда уничтожить любого, кто посмел прикасаться к моей личной святыне? Осквернить её своим запахом? Хотя разве можно опорочить то, что представляло из себя саму скверну?

— …хррррр…рррт…, - придурок что-то прохрипел, поперхнувшись кровью и забулькав.

Я стянул с себя испачканные его кровью перчатки и кинул их под ноги ублюдку.

— Повтори. У тебя, кажется, проблемы с речью, Зорич.

Медленно, так медленно, потому что каждое движение, даже самое простое, я знал это, причиняло ему невероятную боль, серб всё же разлепил веки и посмотрел на меня. А там, под ними всё тот же страх и сожаление…жалеет, что простится с жизнью, предатель всегда любил жизнь и готов был ради неё на что угодно. Кому как не мне знать это?

— Моооорт, — выплюнул сгусток крови, а показалось, что имя моё выплёвывает…не стал уступать себе в едком желании ударить по перемолотым в кашу рёбрам, оскалившись, когда над сводами подвала пронесся рык боли.

Отошёл от него на шаг, любуясь проделанной парнями работой.

«А я тебе говорила, что Лизард только притворяется холодным ящером. Ты посмотри, — тварь, соблазнительно, по её мнению, качая костлявым тазом, подходит к Зоричу и проводит неестественно длинным пальцем с закрученным когтем по длинной полосе от плети на его груди. Макнула коготь прямо в рану, и раздалось шипение Зорича в то время, как моя девочка, закатывая глаза, смаковала его кровь

— Посмотри, сколько любви, сколько страсти в его работе.

Премию ему. Внеочередную.

— Оценила, милая? Тогда брысь отсюда. Дай мне поговорить с пленным!

Она засмеялась.

— Что такое, Морт? Не можешь скрыть боль от предательства? О чём ты думаешь, глядя на, — она кивнула в сторону Сера, улыбнувшись, когда того скрутил кашель, — смотри-смотри, — захлопала в ладони, — сейчас он свои легкие выблюет.

Замерла, затаив дыхание, а когда, по истечении нескольких минут, кашель так же резко прекратился, как и начался, разочарованно выдохнула и снова ко мне повернулась.

— Так вот…о чём ты думаешь, глядя на него? О том, что тебе с ним изменяла шалава, которую ты знал пару месяцев? Или всё же о том, что предал единственный оставшийся из прошлого…друг? Кем ты его считал?

— Ты выбрала неудачное время для беседы по душам.

Она пожала плечами, укрытыми чёрной траурной шалью.

— Приходится довольствоваться тем, что есть…С тех пор, как эта…эта сука появилась в нашей с тобой жизни, Морт, ты стал меня игнорировать.

Она медленно приблизилась ко мне, приоткрыв свою смердящую пасть.

— Но ведь тебя выкручивает именно из-за шалавы твоей. Из-за того, что на него смотришь и представляешь, как она перед ним ноги раздвигала. Чем ты лучше него? — обхватила длинными пальцами мою шею, вставая на цыпочки и касаясь вонючим склизким языком, унизанным острыми шипами, моего горла, — Правильно — ничем. И именно от этого тебя и ведёт. Ведь так?

Она резко отстранилась, напоследок хлестнув языком по моему горлу, отчего все шипы разом вонзились в него, заставив зарычать от боли, и тут же отшатнулась от меня.

— Покончи с ним, Морт. Узнай, где сундук, и отправь его к праотцам, жалеть о том, что покусился на твою женщину.

* * *

Зорич на мгновение перестал чувствовать ту адскую агонию, которая поселилась в каждой клетке его тела. Казалось, ею пропитались даже молекулы воздуха. Из неё состоял его пот, катившийся по вискам, по спине, стекавший со лба на глаза и вызывавший желание выдрать глазные яблоки, только бы не ощущать, как их разъедает словно вербой. Но всё это отошло на задний план, и серб остолбенел, увидев, как молчавший, казалось, целую вечность Мокану, вдруг оскалился и что-то прорычал…схватившись за свое горло. И не просто схватившись, а вонзив все пять пальцев в него.

Дьявол! Зорич зажмурился, хотя это и стоило ему неимоверных усилий. Просто в какой-то момент померещилось, что сейчас его бывший начальник выдернет собственную гортань. С такой ненавистью он впился в неё когтями. Глаза нейтрала, в котором он на мгновение перестал узнавать Мокану, закатились…и Сер содрогнулся, поняв, что не столько от боли, сколько от мазохистского наслаждения.

Брееед…Дьявол, что за бред тут творится? Словно попал в свои любимые сюрреалистические фильмы. Вот только реальность оказалась гораздо хуже. Особенно когда ты далеко не главный герой этих фильмов, а кусок дерьма, который ни хрена не может произнести и давится собственными слюнями.

Да, Зорич, впервые за долгое время презирал себя. Α ведь он думал, что искоренил в себе это чувство насовсем. Думал, что позабыл, каким противным, омерзительным вкусом оно отдается на языке.

Бессилие. Долбаное бессилие. Как же он его ненавидел. Вот только Серафим научился не просто бороться с ним, а убивать.

Убивать его жестоко и безжалостно. Душить на корню, чтобы не смела эта дрянь голову свою поднять и ужалить ядом, который низвергал обычно хладнокровного и расчётливого мужчину в состояние унизительного отчаяния, когда хотелось залить в собственную глотку литр настоя вербы, только бы прекратить это всё.

Зорич глаза закрыл, до крови прокусывая губы, чтобы не взвыть от боли. Плевать. Боль — это именно то, что нужно ему сейчас, чтобы напомнить, что живой ещё. А пока жив, будет до последней секунды за свою жизнь вгрызаться.

Даже если понадобится, вгрызться в горло Мокану. Как бы этого ему ни хотелось избежать…

Χотя, судя по тому, что он сейчас видел, никакого Мокану в этом полусыром подвале не было. Был обезумевший нейтрал, вокруг которого летала аура такой силы, что, казалось, от неё воздух дребезжал. Да, серб думал о том, что, если прислушаться, он услышит это раздражающий гул, похожий на жужжание роя пчёл.

Он ошибается. Он всё неправильно делает. Ему не нужен Морт. Он должен говорить с Мокану. Что бы этот ублюдок с ним ни сделал…но ему нужен Николас. Иначе можно с легкостью прощаться с жизнью. Впрочем, у серба был один козырь, который он еще не успел использовать. Оставалось надеяться, что Мокану не решит его тупо взломать и всё узнать.

Конечно, Серафим задумывался о том, почему до сих пор его сознание не вывернули наизнанку и не просканировали всю нужную информацию. Но он очень сильно подозревал, что Морт просто получает удовольствие от пытки бывшего помощника, именно поэтому и затягивает процесс.

Зорич дождался, когда Мокану придёт в себя…когда его взгляд с абсолютно белыми глазными яблоками станет осмысленным, а сам мужчина выпрямится как ни в чём ни бывало, слегка нахмурившись и оглядываясь по сторонам.

Будто пытаясь понять, где он находится…Чёёёёрт…этот ублюдок и так был тем ещё психом, а вот если он и вправду сошёл с ума, то Зоричу не на что было рассчитывать. Чего уж там…любому, кого Зверь посчитает своим врагом, теперь будет не на что рассчитывать.

— Ниииик…

Получилось. На какую-то долю секунды Сер даже радость испытал, сумев прохрипеть это имя.

— Ник…

Мать вашу, какая же голова тяжелая! Невозможно поднять с груди. Но нужно. Смотреть нужно прямо в глаза собственной смерти, иначе сам себя уважать перестанет. Пусть и страха скрыть не может. А кто бы смог? Когда видишь в том, кого привык считать единственным близким на всём этом долбаном земном шаре, собственную погибель?

Мокану дёрнулся как от удара, имя своё услышав, и Зорич выдохнул. Может, и не всё еще потеряно?

Правда, уже через минуту он простился с этой мыслью, когда кандалы, сомкнутые на запястьях и лодыжках, разжались, и он грудой бесформенных костей свалился на пол.

Заорал от животной боли, пронзившей всё тело. А он думал, что хуже не может быть. Всегда может быть хуже. Всегда есть дно, на которое ты ещё не опускался. Даже если превратился в один сплошной пульсирующий сгусток боли, это не означало, что долбаный нейтрал не нашел бы способа заставить прочувствовать все её оттенки на себе.

Ублюдоооооок…Зорич сцепил зубы. Еще немного — и сотрет их в порошок. По хрен. Сотрет. Но смеяться не перестанет.

Пусть даже за каждую искривлённую агонией улыбку, больше похожую на уродливый оскал, он получал по обломкам рёбер.

Конечно…как он мог не догадаться. Что еще могло заставить Зверя потерять контроль? В Братстве все считали его слишком эмоциональным. Слишком несдержанным. Ерунда.

Так, как научился держать себя в руках бывший князь, не мог совладать с собой никто. Сера потому и тянуло довериться, если, конечно, это слово вообще применимо к ним обоим, именно к старшему из братьев. Какое бы спокойствие и благоразумие ни излучал Воронов.

Если бы не одно «НО». Хрупкое, со стройными ногами и соблазнительными формами «Но», мать вашу! Чьи сиреневые глаза сделали из самого жестокого Зверя во всем Братстве ручного пса. И Зорич, сотни лет прослуживший ему верой и правдой, как никто другой видел эти изменения. Эту маниакальную, неправильную, такую неестественную для кого-то типа них с Мокану, одержимость Марианной. При всей своей любви и уважении к ней он бы сейчас с готовностью тряхнул эту женщину за плечи. Если бы мог пошевелить хотя бы пальцем…если бы не знал, что только за одно прикосновение к ней, его вздёрнут прямо на месте.

А когда услышал тихий…неожиданно тихий, лишённый какой-либо ярости вопрос Ника…когда смог одним глазом взглянуть в побледневшее лицо своего босса с застывшим, почти мертвым взглядом, то замер сам.

Как он мог думать, что она ему изменяет? Дьявол, да, Сер видел, насколько был болен одним её именем Мокану…но при этом не мог не видеть и того, насколько сильно любила его Марианна. Пять лет. Окруженная десятками самых разных мужчин. И мерзнущая в ледяном холоде абсолютного одиночества. Сер тогда его кожей ощущал. Иногда пo утрам видел круги под глазами своей новой начальницы и стискивал ладони в кулаки, чтобы не выдать Ника. Не рассказать ей, где был бывший муж.

Заходил в кабинет и чувствовал запах слёз, которым, наверное, сами стены прочно пропитались…и ни словом нарушить клятву свою не мог. Ни единым словом. Негодяем себя чувствовал последним. Но всё же оставался верен именно ему, хотя и подмывало иногда в тот самый тайник положить не только информацию с новостями, но и собственное мнение по поводу решения босса, выраженное в не самой цензурной манере.

И теперь этот кретин спрашивал у него, как долго они были любовниками.

Снова взрыв смеха…а в теле отдался ядерным взрывом, расщепившим на атомы внутренности.

Даже не стараясь поднять голову с пола и зная, что Морт услышит. Обязательно услышит.

— Покажу…я всё покажу.

Пусть ему это раздолбает всё сознание…пусть вывернет наизнанку мозги. По хрен. На слово ему никто не поверит. И тогда они все обречены. Абсолютно все. А так…так оставался шанс хотя бы у этой одержимой друг другом пары.

* * *

Он зашевелил пальцами, и я понял, что подонок хочет за руку меня взять. Предлагает прочесть его. Смело. Он ведь отлично знает, что с ним станет после этого. Учитывая нынешнее состояние ищейки, он не выдержит даже поверхностного «взлома».

Пытается голову приподнять с пола, видно, как напрягаются и расслабляются мышцы шеи. Но тщетно.

Οпрокинул его на спину ногой, с удовольствием послушав, как предатель завыл.

— Я ведь тебе, ублюдок, как себе доверял. Во всём.

Склонился над ним, садясь на корточки и думая о том, что, если бы не сундук, черта с два бы я стал терять время на игры с сознанием этого живого трупа.

— И ты предал меня по всем пунктам.

Надо же…головой качает. Силы, значит, нашлись. Вдарил в превратившуюся в сплошной синяк физиономию. Взгляд выхватил окровавленный нож, лежавший рядом с его головой…и с полосками кожи с шеи серба, которые я закончил снимать буквально пару минут назад.

Услышал полумёртвое:

— Никогда…ни-ког-да не пре-да-ваааал…

Я засмеялся. А он продолжает.

— Вы…вы нас убивали. Вы…мать вашу.

Протяжный стон после удара по лицу.

— Вы всех…всех…

Его вдруг резко выгнуло от боли, и он снова взревел подобно животному.

— Я…ни-ког-да. Ради че-го?

И смеется. Придурок смеется, прерываясь на булькающий кашель, которым давится и продолжает смеяться снова.

— Всег-да ря-дом. Се-мья…Кре-тин. Я кре-тин…

И снова смеется как-то озлобленно. Заплывшие глаза открыл и прожигает горящим яростью взглядом.

— Ты…сы-на убил? Убил? А её? Идиот.

Не знаю, почему слушаю его. Почему продолжаю удары наносить, но такие, чтоб продолжать слушать, что он говорит.

Не знаю, почему…может, потому что кажется, что не стал бы врать? Зачем ему? На последнем издыхании принято говорить правду, разве нет? И мы оба знаем, что умрет. А может, это просто я хочу так думать? Что я знаю о нём? О них всех? Что каждый из них готов был убить меня. Что за мою голову назначена награда. Что он спал с моей женой.

И вздрогнуть от неожиданности, снова услышав этот омерзительный смех.

— Ни-ког-да. Ник. Ник-ког-да.

И слёзы кровавые по лицу потекли.

— Ру-ку. Ру-ку дай.

Со злости руку его обхватил ладонью и к горлу его прижал, к оголённому мясу, усмехнувшись, когда он закричал и забился в судороге боли.

— Ну, давай, тварь. Попробуй меня убедить сохранить твою никчёмную жизнь.

* * *

Бейн стоял с небольшим металлическим ящиком серого цвета, в котором были собраны нехитрые пожитки Марианны Мокану. Приказ, отданный Главой несколько часов назад. До того, как вошёл в подвал к пойманному ищейке. Найти и доставить лично Морту все вещи задержанной.

Дверь подвала вдруг резко распахнулась, но ни один из стражей, стоявших с невозмутимым видом вдоль стен не пошевелился, продолжая хладнокровно нести свой пост.

Бейн же остолбенел, увидев побледневшее лицо своего командира, которое привык наблюдать всегда безразличным, с оттенком ледяного равнодушия ко всему.

— Морт, — протянул коробку Главе и отшатнулся, когда тот застыл, будто раздумывая, что это.

— Кто?

— Бейн.

Представился, едва сумев скрыть удивление — Морт с первого дня своего появления в горах отличался отменной памятью, значит, что-то всё же ввело его в ступор, если он не узнал нейтрала, которого знали очень многие. Знали, потому что он был первым и пока единственным, кого удалось оживить, пришив ему новое сердце менее важного, на взгляд Курда, серого нейтрала. Тогда Бейн выполнял особо важное поручение и не успел передать всю нужную информацию своему начальнику. То, что Морт был наслышан об этой операции, Бейн не сомневался.

Через секунду Глава кивнул, видимо, вспомнив, и вышел из помещения, напоследок приказав зычным голосом:

— Чтобы уже через несколько дней ищейка стоял в моём кабинете живой и здоровый.

* * *

«— Брось, любовь моя…Разве можно верить подыхающему ищейке? Вспомни, его основная работа — сохранять маскарад.

То есть ложь.

Тварь нервно меряет шагами землю пещеры.

— Этой ложью пропитано даже его дыхание.

— Думаешь? А разве можно лгать в сознании?

— Пыыыыф, — она закатывает глаза, — у него было сотни лет, чтобы натренироваться в этом.

— Признайся, маленькая моя, тебе просто не нравится, что это может оказаться правдой?

Она зашипела, вдруг кинувшись на меня. Опрокинула на спину, усаживаясь сверху и демонстрируя свой змеиный язык.

— Он показал мне, куда спрятал сундук.

— Это может быть ловушшшшшка…ты не думал об этом, Морт? Ловушшшшка, установленная Курдом. Предсссставь, как он потирает сейчас руки, ожидая, когда Зверь попадет в неё.

— Милая, — положил ладони на бёдра…точнее, на тазовую кость, угадывавшуюся под тонким платьем. Надела точь-в-точь такое же, которое я приказал отнести Марианне, — ты ведь просто ревнуешшшшшь.

Она склонилась надо мной, укладываясь на мою грудь и удерживая взгляд своим змеиным. Да, сегодня у моей девочки не пустые глазницы в черепе, а довольно милые желтые глазки с вертикальными зрачками.

— Я просто беспокоюсссссь о тебе. О насссс.

Отвернулся, чтобы не чувствовать на своём лице вонь её дыхания.

— Я вижу кадры… — понятия не имею, зачем рассказываю ей об этом, — я вижу картины, которые не могу объяснить себе. Я вижу, как танцую с Марианной. Вокруг нас куча людей. Куча запахов. Тошнотворные духи. Пот. Секс. А я чувствую только её. Почему-то чувствую только её аромат.

— Потому что ты — больной и зависимый идиот. Так бывает, любовь моя. Это называется наркомания.

— Я счастлив. Я ощущаю, что я счастлив в этот момент. И она…она тоже. Мы пρячемся от всех. От всего миρа. И это так…я не знаю. Но она тоже счастлива.

— Она просто хоρошая актриса.

Тваρь говорит сухо. Она ненавидит любые мои воспоминания о Маρианне. Ο моей семье.

— Или же мы с детьми. Все впятером. Нам так хоρошо вместе. И она…нас там пятеро, понимаешь? Там её дети…а она постоянно на меня смотρит. Как ни обеρнусь, смотрит на меня. И этот взгляд…

Тварь поджала губы:

— Ты просто чертовски хорошо тρахаешься, Морт, а она — озабоченная сексом нимфоманка.

Скинул её с себя, ухмыльнувшись, когда послышался хруст костей:

— Почему ты так ненавидишь её? Мою семью?

— Потому что они предатели. Все они!

Она опускается на колени и ползет ко мне на четвереньках, продолжая скалиться и шипеть.

— Кучка предателей. Не было у тебя никого и никогда.

Ничего своего не было. Αнна и та принадлежала Воронову.

Она останавливается у моих ног и задирает голову кверху, прожигая взглядом гадюки.

— Мать у тебя только была. Мать и я. Её нет уже давно. Но зато теперь есть я. Мы одни тебе принадлежим. Только мы.

Мать-шлюха и безумие. Всё, что ты заслуживаешь, ублюдок Самуила Мокану. Смерти заслуживал, но отказался в утробе сдохнуть, жри теперь всё то дерьмо, в которое сам и вляпался.

* * *

«Я даже не знаю, когда ты писал это…Ты не ставишь дат. Но это и не важно. Я никогда бы не посмела писать там, где твоя душа раскрыта настолько, что это просто кощунство — трогать её чужими словами…только слезами и кончиками пальцев…»

Α я ни хрена не знал, почему снова и снова перечитываю этот несчастный листок из того самого дневника. Всё же я сжёг не все листы из него…Зачем он, Марианна? Зачем писать тому, кого не любишь? Зачем таскать его с собой?

Напоминание тебе или мне? Χорошо продуманный ход или… или невозможность расстаться с чем-то, что таит в себе столько твоих эмоций…ко мне?

«Так осторожно, чтобы не задеть ни одного рваного шрама, чтобы не тронуть ни одну рану. Да, они зажили…но здесь, в твоей душе, они так же обнажены, как и в тот момент, когда там появились, и мне больно на них смотреть. Больно так, как если бы они были моими. Они и есть мои. Ведь ни одна рана не принадлежит одному тебе. Мы всегда делили их поровну.

Даже раны твоего прошлого, в котором не было меня. Ты писал эти строчки в тот момент, когда уже был мертв. В тот момент, когда решил, что должен уйти и избавить меня от себя. Но ты не учел только одного — меня без тебя нет. Я — это и есть ты.

Невозможно отрезать половину сердца и надеяться, что оно не истечет кровью и не остановится. Мне оставалось только воскрешать тебя снова и снова, чтобы не умереть вместе с тобой. Отбирать у тебя и пришивать обратно, задыхаясь от боли, без наркоза и без надежды, что приживется.»

Лгунья…Дьвол, почему она такая лгунья?! Οбман…мне казалось, я чую его в каждом из сотен слов, плясавших перед глазами. Я прикладывал листок к своему лицу, вдыхая запах потрепанной бумаги, и скрежетал зубами, сдерживаясь от того, чтобы не разбить руки об стол, стену, не раскрошить весь этот кабинет на обломки. Потому что мне навязчиво чудился запах слёз, сплетённый воедино с ароматом тела Марианны и впитавшийся в лист.

Откладывать его в сторону, закрывая глаза, пытаясь забыть, словно кошмарный сон, всё чаще повторявшиеся воспоминания. Я не просил о них. Будь ты проклята, Марианна Мокану! Я не просил о воспоминаниях о тебе сейчас. Когда каждое из них парализует тело грёбаной ненужной надеждой.

Я смеялся сам над собой, сидя в небольшой келье, освещенной тусклым светом догоравших свеч. К чертям надежду! Самое бесполезное из состояний. И самое убийственное. После него невозможно очнуться. Но я смогу.

Ты не сможешь мне помешать в этом! Главное — не думать о том, что что эти её слова…эти наполненные ложью её слова… это правда. Лживая, эгоистичная, беспринципная, озабоченная тварь, Марианна Мокану…я продолжаю чувствовать тебя не просто своей, а собой. А себя…я борюсь с этим каждую минуту своей жизнь, но в себе я уже перестал различать, где заканчиваюсь я и начинаешься ты «Мне стало страшно, когда я вдруг поняла, что в этот раз, ты оторвал у меня эту половину с мясом, и я корчусь в агонии, а у тебя теперь новое сердце. Без единого шрама, без единой раны. Оно блестит ровной поверхностью, и его биение уже никогда не будет звучать в унисон с моим истрепанным и израненным. Я воевала с самой собой насмерть, пытаясь вернуть то, что никогда не терялось. Я разделила тебя на две части и искала в тебе свою потерю, а когда не находила, от отчаяния рвала на себе волосы и сходила с ума. Я смотрела на тебя, как слепая, и не видела…Я ненавидела тебя и себя за то, что ослепла.

И я ошибалась…как же я ошибалась, любимый. Заблудилась в твоем лабиринте. Я маниакально искала в нем тебя…и даже не думала, что весь этот лабиринт и есть ты. Не думала, что если я внутри, то значит мне больше ничего не нужно искать.

Меня давно впустили, и нет смысла биться головой о стены и звать того, кто и так рядом.»

Я смеялся, раскачиваясь на единственном стуле, протестующе скрипевшем подо мной. Да…я тоже протестовал.

Против лжи этой очевидной. Психовал. Комкал листок и кидал его на пол, чтобы идти к той, которая должна была доказать мне, что это всё — неправда. Что она неспособна ни любить, ни верить, ни ждать. Только играть. Первоклассная актриса.

«А ты не ищи мое сердце у меня. Его там нет. Раскрой ладонь — видишь, дрожит и пульсирует? Оно всегда было здесь.

В твоих руках…Просто ты не знал и сжимал пальцы так сильно, что оно почти перестало биться.»

Не было у меня в руках никакого сердца. Как не было его и в моей груди. Две бездушные твари — вот кто мы, Марианна.

Каждая алчно добирала то, чего жаждала её душа. Ты — одной тебе известные блага. Я же — иллюзии. Всю жизнь я был напрочь лишён иллюзий. И почему-то…с какого-то чёрта я решил, что найду их в тебе, и они не просыплются песком сквозь крепко стиснутые пальцы. Не просыпались.

Просочились собственной кровью, оставив сердце гонять по венам пустой воздух.

«…я люблю тебя, Николас Мокану, и буду любить тебя вечно, кем бы ты ни был и какой бы облик не принял, я узнаю тебя в любом, мне все равно, кто ты, кем был и кем станешь.

Запомни — вечно…. Чтобы ни случилось.»

Я сжёг листок. После этих слов. Я смотрел, как сгорает в моих руках, и чувствовал, как облегчение опутывает сознание.

Вот так, наверное, правильно. Избавляться от наваждения, выведенного её почерком. Дряяянь. Въелась в мозги похлеще любого наркотика. Я сжёг листок…который успел выучить наизусть, и текст которого иногда повторял про себя так часто, что начинал презирать сам себя. Вашу мать, как же я мечтал сейчас об анестезии…Но словно в насмешку не мог забыть ни одного слова оттуда. Ни одного её лживого слова.

Α иногда накатывало, скручивало от понимания, насколько возвращающиеся короткие воспоминания совпадают с её словами.

Это её «буду любить тебя вечно»…Я видел, как она произносила их мне, и кусал собственные пальцы, чтобы нe взвыть от отчаяния, oт ощущения, как голова раскалывается пополам. От ощущения дикой боли в висках, от которой, кажется, едва не взрывались мозги. Я сходил с ума по-новой… сходил с ума по второму…сотому или трёхсотому кругу. И снова из-за неё. Из-за этой дряни.

Я перестал ходить к ней, и меня начало ломать. Начало кромсать потребностью заявиться в эту проклятую зеркальную комнату, как пару дней назад, и взять. Взять любым способом, который только придёт на ум. Получить свою порцию её боли.

Получить оргазм, который у меня стал возможен только с ней…Но я не мог. Я, бл**ь, не мог. Потому что моя реальность…моя реальность, в которую я не просто поверил… реальность, которую я помнил, она начала раздваиваться.

Меня колотило от понимания, что я словно проживаю две жизни…и одна противоречит второй. Я вспоминал не только события. Я вспоминал собственные эмоции и сопоставлял их с теми, которые ощутил при проведении ритуала…и картинка не складывалась. Дьявол, она получалась какой-то уродливой, скроенной из настолько разных…настолько несочетающихся кусков, что меня начинало трясти от унизительного желания выдрать из головы всё. Оставить там пустоту. Какой бы слабостью это ни было. Плеваааать. Лишь бы избавиться от постоянной выворачивающей изнутри мозги боли.

Иногда в этом помогала моя тварь. Она приходила и успокаивающе поглаживая мои волосы, словно стирала новые вспышки воспоминаний, и тогда мой мир становился понятным и ясным. Донельзя отвратительным, но хотя бы понятным. А иногда…иногда эта дрянь не отвечала на мой зов, оставляя корчиться в судорогах физической боли, разрывавшей надвое и плоть, и сознание.

* * *

Она оказалась права. Она хохотала надо мной, всплескивая костлявыми рукавами и прыгая в ледяном воздухе от загривка одной лошади к другой. Она смаковала свою маленькую победу надо мной, громко вопя и пританцовывая, пользуясь тем, что её не видел никто, кроме меня. Моя тварь оказалась куда умнее меня самого.

Эльфы всё же встали на сторону Курда. Скользкая тварь Балмест заманил нас в ловушку, устроенную Думитру.

Ловушку, в которую я попал, забрав своих детей у Аша…

Окруженный сильнейшими созданиями в мире, я оказался таким слабым перед армией остроухих выродков, скованный присутствием детей в своем отряде.

ГЛΑВА 15. МАРИАННА

Буря началась, едва мы отъехали от самой границы. Красной пылью занесло всю дорогу, и она смерчами крутилась в воздухе, совершенно скрывая обзор даже в паре метров. Лошади с трудом передвигались под сильными порывами горячего ветра и пригибались к песку, перебирая стройными ногами и медленно пробираясь вперед. Мне казалось, этот проклятый песок забился в каждую пору моего тела: в глаза, в нос в уши. Я дышу песком, и у меня болят легкие от каждого вздоха.

Беспощадная погода даже к бессмертным. Я гладила по гриве своего коня и, когда мы останавливались, подносила к его горячей морде флягу с водой.

Два проводника следовали впереди, но нам не было их видно.

Обоз с повозками, рабами и стражей свернул в другом направлении, и я с ужасом поняла, что мы отделились от Ника.

Скорей всего, едем в какое-то убежище и будем ожидать возвращение войска там. С точки зрения стратегии, несомненно, это единственный правильный вариант. Тащить с собой в бой снаряжение, провизию и рабов было бы просто абсурдом. Но мне становилось страшно, что он больше не рядом и я от него далеко и, если с ним что-то случится, я могу об этом даже не узнать. Да, в такие моменты наше личное уже не имело значения, отходило на второй план. Только страх за своего мужчину и за отца моих четверых детей, только это было самым важным. Мы будем терзать и убивать друг друга потом.

Я не ошиблась — через какое-то время мы прибыли к подножью утеса или горы, из-за плохой видимости я не могла рассмотреть. Я подняла голову, но что-то увидеть вверху было невозможно, марево затянуло небо и висело так низко, что, казалось, клубящиеся жуткие тучи можно потрогать руками.

Где-тo вдалеке их рассекали красные неоновые вспышки молний. Αдское и жуткое место. Здесь даже природа внушает ужас и подавляет настолько, что все внутри заполняется тягостной тоской.

Мы разместились в пещерах, разбили шатры внутри. Рабы завесили входы брезентом и натянули его на кольях, вбитых в песок и сам камень. Дышать сразу стало легче, и прохлада, исходящая от ледяного черного камня, обвевала нагретую до предела кожу. Значит, Ник запланировал это изначально.

В пещерах все было приготовлено к разбитию шатров, а воины заняли свои позиции у входа, едва все приготовления были окончены. Мой муж неплохо изучил это место и выслал сюда отряд, прежде чем мы двинулись в дорогу. Меня всегда поражала его предусмотрительность. Возможно, кому-то он и казался слишком импульсивным и горячим, но за все годы правления Европейским кланом я узнала его как отличного стратега. Да, он всегда был горяч и скор на расправу, но это никогда не касалось его стратегических решений и ходов. И те, кто недооценивали его как политика, поплатились за ошибочное мнение. И сейчас я в который раз убедилась, что Ник просчитал каждый свой шаг, прежде чем мы отправились сюда. Ни одно его движение не было случайным. Об этом говорили даже колья, вбитые по периметру пещеры и четко занявшие свои позиции нейтралы. Каждый знал свое место. Я не сомневалась в том, что здесь есть ещё один выход на случай нападения.

Нас с Нимени разместили в отдельном шатре, вдалеке от других рабов. Марин лично обустраивал его изнутри, отдавая приказы и проверяя крепления брезентовых стен. Своеобразное помещение разделили на две части и так же перетянули брезентом с откидывающейся дверью-пологом. Меньшая часть была отведена для Нимени, а вторая для меня.

— Располагайтесь. Вам принесут чан с водой через полчаса, как и ужин. Εсли чего-то не хватает, у вас есть дистанционный пульт — жмите на красную кнопку, и я приду. Наружу желательно не выходить.

Я ждала, что на меня наденут цепи или кандалы, но этого не произошло. Наверное, отсюда попросту некуда бежать, либо мой муж понял, что я этого не сделаю. Нет места безопасней, чем рядом с ним и под его охраной, особенно здесь, в Мендемае.

Когда все приготовления окончились и голоса стихли, я опустилась на шкуры и подушки. Тревога не отпускала, она закралась куда-то очень глубоко и скребла по сердцу острыми когтями то сжимая, то отпуская. Ожидание всегда пытка, и, оказывается, ожидать его так близко — еще большая пытка, чем дома. Потому что прислушиваешься к каждому шороху и к топоту копыт. Я боялась думать о чем-то плохом. Нельзя допускать ни единой мысли, с ним наши дети, и он будет осторожен. Я знаю, что будет. Каким бы зверем он ни был по отношению ко мне, но дети ему дороже собственной жизни. И я не смела надеяться, что Ник позволит мне их увидеть. Скорей всего, подобного счастья мне не дождаться так скоро, но пусть хотя бы позаботится о них и отвезет в безопасное место. И останется жив сам. Курд — подлая хитрая тварь и способен на любую пакость. Он не зря ушел в Мендемай. У него тоже свой план. И он тоже продумал каждый свой шаг, как и то, что Ник пойдет за детьми и за ним. И я не удивлюсь, если мы получим удар там, где меньше всего его ждем. Я не забыла и не забуду тот лес, где мы примерзали к друг другу, когда Курд заманил нас в ловушку. Мысли об этом больше не давали мне покоя.

Невозможно лежать и пытаться уснуть, когда голову взрывает от картинок, и каждая страшнее предыдущей. Я встала и вышла из шатра, обняв себя руками и ежась от холодного воздуха, резко сменившего горячий, он забивался в щели под пологом. В Мендемае наступал вечер, и он нес мгновенную прохладу. Мне рассказывала Фэй о жутких погодных условиях этого места.

Когда я подошла к брезентовому пологу, два стражника молча преградили мне дорогу. Смешно. Куда я денусь отсюда, если не знаю дороги, и эта погода, скорей всего, меня убьёт?

— Пропустите, но сопровождайте, — раздался голос Марина за спиной. И я отодвинула грубую материю, выглянув наружу — буря прекратилась, красно-бордовые тучи растворились в темно-сизых, оставляя сиренево-розовый шлейф на небе, с которого начали срываться снежинки и легонько покалывать лицо. Лето сменила поздняя осень, и ближе к полуночи здесь начнет лютовать зима.

Я вышла и осмотрелась по сторонам — тишина. Οчень глубокая тишина, страшная, осязаемая физически. Ведь здесь нет живых существ, нет даже птиц и ползучих тварей, кроме монстров-мутантов.

Вздрогнула, когда мне на лечи набросили меховую накидку, обернулась и увидела Нимени. Кивнула ей, благодаря, и кутаясь в тёплый мех, поднимая на голову капюшон, и снова устремила взгляд вдаль.

— Ждать…не это ли самая страшная пытка.

Я медленно повернулась к женщине. Это были первые слова, которые она произнесла. По-румынски. Она вскинула на меня взгляд бездонных глаз, удивленная, что я поняла ее. Прошло немало времени, прежде чем она снова заговорила, и в этот раз задала вопрос:

— Морт…твой мужчина?

Я кивнула, продолжая смотреть ей в глаза и пытаясь понять, о чем она думает. Но это не представлялось возможным, ее светлые глаза, хотя и были чистыми и не замутненными, они все равно оставались загадкой, словно она прятала глубоко что-то очень нехорошее, очень жуткое. Нет, не по отношению к кому-то. Она сама это пережила, и оно оставило отпечаток на ее лице…и тень страха на дне ее глаз. Вечного страха. Который никогда не исчезнет с годами.

— Ты его любишь, — наконец-то тихо сказала она. Не вопрос, а утверждение. И тоже устремила взгляд вдаль. Мне почему-то захотелось, чтобы она спрашивала еще и еще, я так дано ни с кем не общалась, но она больше не произнесла и слова. Стояла рядом со мной и, когда порывы ветра стали слишком резкими, а снег начал бить в лицо колючей плетью, она взяла меня за руку. Так странно, я совершенно ее не знала, я почти с ней не разговаривала, но она вдруг стала мне близка, как будто мы знакомы сотни лет. Мы простояли, пока холод не стал невыносимым, и Нимени не потянула меня обратно в пещеру. В шатре она растирала мои холодные руки и ноги, расплела мне волосы и уложила под меха, оставив на земле тусклый фонарь.

Она думала, что я уснула, а я наблюдала за ней, мне по-прежнему казалось, что я ее знаю или, по крайней мере, не раз видела. Она расплела длинную косу и, расчесав, снова заплела, а потом стянула с себя жакет, резко обернулась на меня и, увидев, что мои глаза закрыты, снова отвернулась к чану с водой, который принесли в шатер рабы. Когда Нимени сняла блузку и откинула косу на плечо, я чуть не закричала — на ее спине не было живого места. Она вся была изрыта шрамами самого разного происхождения, словно кожу несколько раз рвали, сжигали и снова рвали, разрезали. Я захлебнулась стоном, когда представила, что она вынесла. Я даже не знала, где могли так издеваться над несчастной. И ещё больше не могла понять, почему именно ее приставили ко мне. Если я правильно поняла Марина, это был приказ Ника.

Пока Нимени мылась, я, тяжело вздохнув, отвернулась, глядя в потолок шатра. Наверное, моя усталость все же была сильнее тревоги и дикого желания дождаться. Я провалилась в сон. Без сновидений, без ничего, как в пропасть. Казалось, я ушла под воду и ослепла на какое-то время, пока вдруг не почувствовала, как кто-то трясет меня за плечи. Резко подскочила, глядя на Нимени, а она протягивает мне накидку.

— Они едут. Я слышу. Едууут!

Я, нахмурившись, взяла из ее рук накидку и в таком же недоумении смотрела на ее покрытые снегом волосы, чувствуя через рукав платья хватку ее ледяных пальцев. Она словно все это время провела на улице. Прислушалась и, ничего не услышав, отрицательно качнула головой, но женщина впилась в мою руку.

— Мой слух лучше твоего. Твой мужчина возвращается. Ты ведь ждала его?

Не знаю почему, но я поверила ей, мы выскочили на улицу, и ледяной холод тут же обдал кожу азотом. Я накинула капюшон, вслушиваясь в завывание ветра и ничего не разбирая, а она протянула тонкую руку вперед, указывая пальцем вдаль.

— Считай…считай до ста двадцати, и они появятся. Твой слух отстает от моего на две минуты, как и зрение.

Но я услышала их раньше и невольно сжала руку Нимени… потому что до меня доносился не только топот лошадей, но и…о, Боже! Боже! Младенческий плач. Грудь разорвало адской болью, и я сама не поняла, как бросилась по снегу навстречу, захлебываясь слезами. Моя девочка… я бы узнала ее плач из миллионов, даже в завывании тысячи ветров и ураганов. Это моя Василика, мой цветочек. Я не знаю, что творилось со мной, это было нечто первобытное, раздиравшее изнутри, я потеряла голову, потеряла разум, я бежала вперед и падала, путалась в плаще и снова бежала. Мне хотелось кричать, и я открывала рот, пытаясь издать хотя бы звук, а в него забивался снег и адский холод. Вскоре я их увидела. Сильно поредевший отряд нейтралов. С моим мужем во главе. Сердце начало биться сильнее и сильнее, я ещё не понимала почему, я ещё не осознавала, но задыхалась от болезненного счастья.

— Мамааааааааааааа, — голос Камиллы перекрыл ветер, и я упала лицом в ледяную толщу, снова поднялась, скидывая к дьяволу накидку и продолжая бежать, утопая в снегу. Отряд замедлил ход, и я увидела, как Камилла спрыгнула с лошади и побежала мне навстречу, я упала вместе с ней на колени зацеловывая ее лицо, как безумная, как чокнутая, потерявшая голову от радости.

— Мамочка, мама, мамаааа.

Она так же целует меня, прижимается всем телом. А я прячу ее голову на своей груди и вглядываюсь во всадников. И снова на нее, сжимая ей плечи.

— Ярик у Бейна, а Василика у Лизарда…с папой Сэм. Мама… мам…

Но я ее уже не слышала, поднялась со снега и бросилась к плачущей малышке. Она словно чувствовала меня и захлебывалась плачем. Лизард тут же протянул мне сверток, и я с рыданием прижала ее к груди, закрывая глаза от облегчения, целуя маленькое личико и чувствуя, как она затихает в моих руках, а я из-за слез не вижу ее лица, ни черта не вижу, только целую до изнеможения и исступления.

Ринулась к Бейну, чтобы взглянуть в умиротворенное сонное личико Яра, прижалась мокрой щекой к его ручке, целуя ямочки на костяшках тыльной стороны ладони. О, Боже, как же все они сладко пахнут! Как я могла прожить без них хотя бы день? Без этого запаха счастья, без любви абсолютной.

И только сейчас понимаю, что сказала Камилла: Сэм с отцом.

Сломя голову, прижимая Василику к груди, бросилась к мужу и замерла, тяжело дыша, видя, как он поддерживает нашего старшего сына одной рукой, а тот запрокинул голову ему на плечо, не шевелится. Подняла расширенные глаза на Ника.

— Ранен. Тяжело. Но жить будет.

И у самого лицо кровью перепачкано, и руки порезаны, и я хватаю эту руку и губами к ней, закрывая глаза и прижимаясь к его ноге всем телом вместе с Василикой.

«Спасибооо…спасибооо…любимыый…спасибооо».

Тяжелая ладонь ложится на мои волосы и…и я не верю, что это происходит, он гладит мою голову, прижимая к своему бедру, успокаивая.

Снял одной рукой с себя плащ.

— Надень. Дрожишь вся.

А когда накинула, млея от тепла его тела, которое сохранил мех, Ник натянул капюшон мне на голову, вытирая ладонью слезы с моих щек.

— Все хорошо теперь будет. Наши дети в безопасности.

«Наши дети», и у меня зашлось сердце, я всхлипнула снова, целуя его ладонь, заливаясь слезами. И я верила ему: если он рядом, они в безопасности. С ним никогда не страшно. С ним хоть в пекло, если он сказал, что все будет хорошо, значит будет. Жуткое ощущение тревоги начало отпускать, но продолжало все ещё сжимать сердце беспокойством за Сэма, чья рука безжизненно свисала поверх руки Ника. И внутри вдруг засаднило. Там, где сердце, по самым ребрам ожогами слез — это ведь так правильно, вот так. Отец и сын. Так правильно. Ради этого ведь можно было даже умереть. На самом деле, настоящее женское счастье выглядит именно так.

Я сжала холодные пальцы сына, поднимая на мужа вопросительный взгляд.

— Ловушка Курда. Ρана не смертельная, но время идет.

Потом Ник отдал приказ Лизарду взять меня в свое седло. А мне уже было все равно, в чье — я держала в руках свое сокровище, мою маленькую девочку, кутая в полы плаща Ника, и чувствовала присутствие всех своих детей рядом. Мне казалось, я теперь могу вытерпеть что угодно.

Когда мы подъехали к пещерам, я увидела одинокий силуэт на фоне белого покрывала. Нимени стояла там, прижав руки к груди. Ее всю запорошило снегом, и она походила на белое изваяние. Я все ещё ничего не понимала в ее поведении. Оно меня пугало и тревожило одновременно, словно в ней укрывалось нечто важное и непостижимое, а я не могла уловить, что именно.

Она простояла здесь всю ночь, ожидая их, и сейчас не ушла, с места не сдвинулась. Все это заставляло хмуриться от непонимания и всматриваться в ее бледное дo синевы худое лицо с высокими скулами, но она никого не видела, кроме моего мужа… и этот взгляд. Нет, это не тот взгляд, каким женщина смотрит на понравившегося мужчину. Это странный взгляд, в нем плескается бездна боли и отчаяния. Словно… словно она его знала, и он причинил ей какие-то страдания. И все же было в этом взгляде что-то животное, безумное, я не могла понять, что именно, и оно меня пугало.

Василика забеспокоилась у меня на руках, привлекая внимание к себе, и я сменила ее положение, наблюдая, как снимают с коня Сэма и переносят в мой шатер. Спящего Яра Лизард забрал к себе, и Ками осталась с ним на случай, если проснется и испугается, что один. Мой маленький мальчик боялся просыпаться в пустой комнате и часто приходил ко мне.

Ярославу чаще всех снились кошмары, как Камилле, когда она была маленькая.

Прежде чем Лизард унес моего младшего сына, я жадно покрыла поцелуями его подрагивающие веки с длинными загнутыми кверху ресничками, разгладила нахмуренные черные брови указательным пальцем.

Когда Ками была маленькая, она так же разглаживала брови Ника и называла их «сердитки». Папе нельзя было смотреть на Ками с «сердитками», на Ками — только с любовью.

Крошки мои. Жизни мои. Ничего больше не нужно, лишь бы вы рядом были. Прижала к себе Камиллу, целуя в макушку, и снова отпустила. А она вдруг схватила меня за запястья.

— Скажи мне что-нибудь, — с тревогой всматриваясь в мое лицо.

«Прости милая, не могу. Я потеряла голос, и он больше не вернется…иди с братом. Побудь с ним, пока мы займемся Сэмом и его ранами. Иди!»

Она смотрела на меня с недоверием, а потом снова сжала в объятиях.

— Все хорошо будет. Мы придумаем, как вернуть тебе голос.

Фей придумает! Вот увидишь!

Я не стала ее разубеждать, да и мое внимание привлек голос мужа:

— У него под ключицей застряла стрела с хрустальным наконечником. Надо вытаскивать. Лизард, пусть за детьми Бейн присмотрит, ты нужен мне здесь. Держать его, пока я буду вытаскивать.

Камилла ушла, а я заметалась, не зная, куда деть малышку.

Едва я ее клала на шкуры, она начинала плакать, и я брала ее на руки, снова беспомощно нарезая круги возле раскладного железного походного стола, на который положили Сэма.

— Несите кипяток, вербу и зовите лекаря, — крикнул Ник, склоняясь к Сэму и приподнимая его веко большим пальцем, прикладывая тыльную сторону ладони к его лбу.

— Жар поднимается.

Я в бессилии осмотрелась по сторонам, и вдруг Нимени протянула ко мне дрожащие руки.

— Можно я возьму девочку?

Первым порывом было прижать Василику к себе и не дать, но в этот момент застонал Сэм, и я протянула дочь этой женщине, готовая тут же забрать, едва та заплачет…но Василика не заплакала, а когда женщина уложила ее на своих руках и склонилась над ней, разглядывая малышку, её лицо вдруг совершенно преобразилось…оно словно засветилось изнутри, провела кончиком пальца по щеке ребенка, а та растянула беззубый рот в улыбке. Позже… я разберусь со всем этим позже.

— Марианна, иди сюда, пока мы будем вытаскивать стрелу, рану нужно будет жечь вербой. Только так можно остановить процесс разложения.

Лекарь, тот самый, что собирал меня по частям, закатал рукава и осматривал грудь моего сына. Там, где торчал конец стрелы, расползлось багрово-черное пятно, и от него тонкие паутины — заражение. И мы все знали, что это значит.

- Εсли я потяну стрелу на себя, мы разорвем ему грудину.

Стрела эльфов так сделана, что она раскрывается внутри, как цветок, чтобы при извлечении убить жертву серьезными разрывами. Мы не будем создавать сопротивление и способствовать ее раскрытию, мы потянем ее со спины. Для этого мне нужно сделать дыру, ухватить наконечник и вытащить.

От всего, что говорил врач, к моему горлу подступала тошнота. Он говорил о моем мальчике. Это его тело они собирались резать у меня на глазах. Наживую. Как я это выдержу?!

— Морт, вы держите его за плечи, а вы, — он поднял на меня пронзительные темные глаза, — а вы лейте на рану настой вербы и жгите сгнившие от разложения ткани.

Я кивнула, пытаясь унять дикое сердцебиение.

— Сейчас важно все сделать быстро и правильно, и чем быстрее мы извлечем хрусталь из его тела, тем больше шансов, что все это окончится без последствий.

— Какие могут быть последствия?

Хрипло спросил Ник.

— Он может остаться без руки, например, — равнодушно ответил врач и посмотрел на меня, — если вам не под силу, нужно чтоб это сделал кто-то другой.

Я резко забрала у него из руки колбу с вербой. Мне все под силу, я сама позабочусь о своем мальчике, и я причиню ему меньше всего боли, чем кто-либо другой. Невольно прислушалась, стараясь уловить звуки из второй половины шатра, но там было тихо, слышался только приглушенный голос Нимени, она что-то тихо говорила по-румынски.

Перевела взгляд на бледное лицо сына, и опять сердце сжало тисками.

— Начинаем. Держите, я режу! Приготовились…начали!

У меня перед глазами пальцы Ника, впившиеся в голые плечи Сэма, и лезвие ножа, разрезающее кожу сына, он стонет и вздрагивает, и я дрожащей рукой лью жидкость на рану, и красная кровь пенится и бурлит, заставляя меня кусать губы…

Сэм стонет сильнее, а мне глаза застилает слезами от его боли, и внутри поднимается сгусток энергии, я призываю его изо всех сил, собирая внутри своего немощного тела все еще не обретшего былые способности. Ну, давай же! Давай!

Пожалуйста! Вернись ко мне!

Я призываю свой дар и от усилий чувствую, как лопаются внутри сосуды и ломит каждый нерв в теле, натягивает как струну. И наконец-то покалывание в кончиках пальцев. Да… дадада! Пожалуйста, да! И я потянула это черное в себя.

Рывком, пока вливала в него вербу и видела, как тлеет кожа на ране. Сэм перестал стонать и вздрагивать. Он расслабился.

— Что-то не так! Что-то происходит, — пробормотал лекарь, а Ник резко посмотрел на меня. Я, скорее, почувствовала этот взгляд, чем увидела, одну ладонь удерживая над раной сына, а второй рукой — склянку с жидкостью. Медленно очень медленно кровь из моего носа капнула мне на руку.

И тут же я почувствовала как толчок изнутри, освобождение от черной паутины и сгустка энергии чужой боли. Выдохнула с облегчением, вскинула взгляд на Ника.

«Я сам! Ты слишком слабая сейчас для этого».

Стрелу извлекли через несколько минут, и, пока врач бинтовал Сэма, Ник надавил пальцем на наконечник и цветок раскрылся — из каждого лепестка выскочило тонкое лезвие с зубцами. Хрустальное лезвие. Оно бы разворотило Сэма подобно ножам мясорубки.

— Вот и все. Теперь покой и хорошее питание. Организм сильный, молодой и особенный. В себя должен прийти максимум дня через три. Регенерация из-за хрусталя быстрой не будет.

Ник с лекарем вышли из шатра, а я склонилась над Сэмом.

Мой сильный мальчик. Такой уже взрослый мужчина, красивый, умный. Пробежалась пальцами по вьющимся волосам. Как же ты похож на своего отца. Всем. Почти всем.

Провела ладонями по щекам, заросшим щетиной, по перебинтованной груди и накрыла его одеялом, целуя в висок и гладя по волосам. Склонилась над чаном вымыть руки, а потом быстро одернула полог второй половины шатра. Нимени качала Василику и подняла на меня взгляд, полный какого-то непередаваемого тепла. Я опустила взгляд на малышку — она дремала, удерживая крошечными пальчиками косу женщины.

— Такая красивая…ее глаза необыкновенные, синие-пресиние. Как небо. Скоро уснет.

Я кивнула, улыбаясь ей благодарно уголком рта, и, подхватив накидку, вышла из шатра к Нику.

Мой муж стоял снаружи спиной ко мне, сцепив руки на пояснице. Каменное изваяние на фоне тусклых диодных ламп, разложенных по периметру пещеры. Я стала позади него на некотором расстоянии, чувствуя, как постепенно от облегчения немеют конечности и клонит в сон.

— Он закрыл меня собой. Это была моя стрела. Она предназначалась мне. Почему он это сделал? — глухим севшим голосом, не оборачиваясь ко мне.

Я медленно подошла ближе, хотела дотронуться до его сцепленных пальцев, но не решилась.

«Потому что он твой сын…он не мог поступить иначе. Он сделал то, что ты сделал бы для него…Теперь ты веришь, что это твой сын? Веришь, Ник?».

«Я уже не знаю, чему мне верить».

И вдруг он замер, вытянулся как струна. Я это напряжение почувствовала кожей. Он лихорадочно осмотрелся по сторонам и внезапно повернулся ко мне с безумным взглядом, сильно схватил меня за плечи.

— Что это… ты это слышишь? Этот голос…откуда он? Ты слышишь или мне кажется?

«Какой голос?» с тревогой спросила я, вглядываясь в его расширенные застывшие глаза.

— Голос…колыбельная на румынском…слышишь? Или я с ума схожу?

«Слышу…ее Нимени поет…та женщина, которую ты…»

Он бросился в шатер, как чокнутый, как совершенно обезумевший. Я за ним, прижимая руки к груди с бешено бьющимся сердцем. Видела, как Ник нервно дрожащей рукой сдернул брезент.

А Нимени продолжала петь, замерла лишь на секунду и снова продолжила. Ник подошел к ней сзади и вдруг резко развернул ее к себе. Его глаза, они …в них появилось столько боли, что меня ударило взрывной волной, и я всхлипнула, не понимая, что происходит. А он смотрел на эту женщину с выражением дикого страдания на лице, словно не веря, что видит ее перед собой. Протянул руку тронуть ее волосы и резко отнял, так и не коснувшись.

Я никогда не видела своего мужа таким, его глаза меняли цвет: то белые, то ярко просвечивал синий, и все это в ряби слез, застывших внутри глаз хрустальным льдом. Я его рваное дыхание слышала даже там, где стояла сейчас. Перевела взгляд на Нимени, она все так же тихо допела колыбельную и, протянув руку, тронула щеку Ника, а он сильно дернулся, судорожно сглотнул, до скрежета стиснув челюсти, не спуская с нее напряженного больного взгляда.

— О bucata de cer pentru mama…1* — голос Нимени взорвал повисшую на бесконечные мгновения тишину.

И Ник с глухим стоном рухнул перед ней на колени, сжимая дрожащими руками подол ее платья, а я закрыла рот руками, чувствуя, как по щекам градом покатились слезы. Я поняла, кто она, и я поняла, кого она мне напоминала…Его… и всех наших детей понемногу.

*1 — Мамин кусочек неба (румынский прим. авторов)

ГЛАВА 16. НИК. СЭМ

Накануне

Я ехал к границе с Мендемаем с нарастающим чувством тревоги. С тем, которое начинает выедать изнутри подобно голодному зверю. Оно безжалостно разрывает мясо клыками, вызывая ощущение паники. Старался отогнать от себя его, пришпоривая коня. Давно не ощущал этой гнетущей дряни в своей груди. Сейчас паника клубилась там отравленными парами ожидания беды. Успокаивал себя, что всё продумал.

Что Марианну оставил в надежном месте, приказав охранять её ценой собственной головы. Да, я притащил её за собой в Мендемай. Не мог оставить в горах. Слишком опасно…да и физически не мог. Знал, если будет далеко, разрывать надвое меня будет, и тогда операция по возвращению детей и сундука полностью провалится. Тем более что Зорич всё же пока не оклемался. Вспоминал, как ублюдок усмехнулся всё еще разбитыми губами на мой вопрос, какого хрена он позволяет себе валяться на самой мягкой постели в замке Нейтралитета.

«— Бросьте, Николас…Отпуск хотя бы длиной в семь дней за сотни лет службы без отдыха…Мне кажется, я заслужил. Тем более, — он с видимым трудом поднимает руку, указывая на глухую стену без окон, — с таким прелестным видом из номера.

— Мне кажется, ты стал слишком болтлив с тех пор, как самовольно ушёл в этот свой отпуск.

Οн понимающе ухмыляется. А я выхожу из его комнаты с диким ощущением благодарности кому-то…кто бы это ни был за то, что не уничтожил собственными руками единственного, кому доверял, кажется, тысячу лет. За то, что сквозь пелену ненависти и жгучей ярости к парню, вызванную ревностью, смог всё же вовремя остановиться и прислушаться к его хрипу.

Он ведь тогда мне многое показал. Многое из того, что яркими вспышками само появлялось в моей голове и тут же исчезало, оставляя один на один с сотнями вопросов, ответов на которые не было. И не было ни единой души, к кому я мог пойти с ними. Показал и сундук, и тайник, в котором он был спрятан. Показал своё отношение к моей жене. Дааа…не их отношения, а своё к ней. Всё показал за жалкие минуту-две. От ненависти и презрения до восхищения и жалости к Марианне Мокану. Жалости…Ублюдок. Какой же он ублюдок всё-таки.

Οн успел вложить в эту информацию свои воспоминания о ней в скорби…по мне. Её неверие и нежелание опускать руки.

Заставил застыть перед изображением её заплаканного лица в его сознании…застыть в нежелании верить. И всё же в дикой потребности поверить безоговорочно.

Потом я спросил его, почему он сделал это. Почему потратил, возможно, свои последние минуты жизни на неё…на нас, вместо того, чтобы с пеной у рта доказывать собственную преданность. Α он перевёл на меня серьезный взгляд и сказал, что, если бы когда-то не дал мне клятву верности, он сам лично придушил бы за каждую её слезинку. Правда, затем закашлялся и добавил: «Если бы сумел, конечно. Но я бы однозначно постарался, господин».

И да, он показал мне доказательство того, что она не была с ним. Никогда. Доказательство, которому я поначалу не поверил. Доказательство, от которого прошибло холодным потом и сжался желудок. И пока транслировал свои мысли в мою голову, он улыбался. Окровавленным ртом с доброй половиной выбитых зубов, этот кретин зло смеялся, глядя мне в глаза и не отпуская до последнего. Пока его боль в себе не ощутил. Пока инстинктивно не выдернул свою руку и не услышал его жёсткий смех, прервавшийся резко, потому что он всё же потерял сознание, обессиленный. Зорич смеялся, как смеются те, кто ненавидит и люто презирает себя …я знаю. Я сам таким был.

Я потом сразу к ней пошёл. Οт необходимости острой задохнулся. Необходимости просто рядом быть, чтобы не ломало так от расстояния между нами. Но так и не решился войти. Да, я не решился войти. Уже в который раз. Просто сидел на полу, прислонившись спиной к двери в зеркальную комнату, чувствуя некое спокойствие. Просто от ощущения её так близко. Я уже не знал, что чувствую, чему верю, да и кто я такой вообще и что за дрянь во мне живет. Там, глубоко в мозгах. Та дрянь, которую называют памятью, которая напоминает чужеродное тело, изъеденное трупными червями.

Но я еще слишком явственно ощущал во рту привкус гнили от предательства и не мог от него избавиться даже сейчас…точно зная, что серб не солгал. Но ведь могли лгать ему, так же, как и мне. Марианна Мокану умеет пробуждать к себе нужные ей эмоций. Заставлять любить себя всех, кто когда-либо с ней соприкасался. Я это видел лично. Οщутил на себе в полной мере.

* * *

— Морт.

Бейн позвал мысленно, и я остановился. Да, здесь возле границы в Мендемай даже воздух ощущался иным. Был не настолько смертельным. Правда, медленно опускавшиеся на землю снежинки лениво и довольно ощутимо вспарывали кожу острыми ледяными краями. Что ж, я читал о том, что в этом мире даже природа, даже солнце против чужаков. Слабым здесь не продержаться долго. Не съедят ужасные монстры, которые были единственными представителями животного мира Мендемая, или сами жители этих проклятых мест, так сожжет солнце или разнесёт на части ветер-торнадо, заморозит ночной холод или же отравит вода.

Да, по сути, мы вернулись назад. Сейчас, когда сундук был в наших руках, нам пришлось возвратиться к самому входу в Мендемай, где я оставил свой отряд, чтобы дальше идти одному. Где я впервые увидел его. Бастарда Руаха Эша.

Верховного демона и правителя этих дьявольских сущностей, Αша Абигора. Смотреть на него, изучая ауру его силы, от которой становился густым, осязаемым воздух вокруг нас, и которая сочеталась с его физической мощью. Огромная груда мышц с ожесточенным злым лицом на могучей шее. Смотреть на него, невольно думая, как от этого монстра могла произойти Марианна. Хрупкая, нежная, ослепительная в своей красоте Марианна. Α потом заметить, как из-за его спины выступила маленькая стройная женщина с лицом самого ангела и длинными серебряными волосами. Похожа…как же похожа на неё. Невольно шагнул вперёд и рычание злое услышал.

Усмехнулся. Храбрый демон, ничего не скажешь. Вызывает невольное уважение.

И вдруг забыть обо всём на свете, увидев рядом с ними своих детей. Захлебнуться восторгом от вскрика Камиллы и Яра и, вскинув руки, стоять и ждать, когда они прыгнут в мои объятия, чтобы до исступления долго вдыхать запах их волос, прижимая к себе так, что показалось, захрустят кости.

Следующим порывом взять маленькую. К себе. Сердце к сердцу. Чтобы сопение услышать прямо у мочки уха и почувствовать облегчение. И впервые застыть, ощутив нечто странное…не мог себе объяснить, но и отделаться от этого чувства не мог. Вот теперь. Когда позади меня могли сновать в тумане люди Курда. Когда война была в самом разгаре, и мы ещё не получили от эльфов официального признания верности новому правлению Нейтралитета…Когда я понятия не имел, сколькие из нас доживут до завтрашнего утра…я вдруг с чёткой ясностью ощутил абсолютное спокойствие за своих детей. Несмотря на то, что мне передавал их сильнейший из мужчин. Из безопаснейшего места, в котором они находились.

Теперь я ощутил то самое умиротворение, уверенный, что уж рядом со мной с ними ничего плохого не случится. Наверное, такое чувствует каждый родитель.

Но как же я ошибся.

Правда, ошибся после того, как взял на руки свою малышку и попрощался с демоном и его женой. После того, как перенес детей к отряду, посадив Ками с Дорфом, Яра с Бейном и передав Лизарду младенца

— Папа…папааа…как же я соскучилась.

Даже не старается скрыть свои эмоции моя девочка.

— Я знала. Я знала, что ты придёшь за нами. Я знала, что ты…ты мой самый лучший. Α мне не верили!

Целует мои ладони, прижимаясь к ним личиком.

— Кто не тебе не верил, Ками?

Тихо. Вкрадчиво. И заметить, как застыла. Как отстранились губы от моей кожи и сбилось дыхание.

— Никто…мне вообще никто не верил. Меня за дурочку считают маленькую.

Жалуется. Меняет тон голоса, хлопая длинными закрученными кверху ресницами. Тщетно, моя хорошая. Мы оба знаем, кого ты имела в виду. С кем могла общаться, находясь по эту сторону Мендемая. Больше некому.

— Ты видела Сэма или только говорила с ним?

Отпустила мою ладонь, выпрямляясь в седле и бросая недовольный взгляд на Дорфа, невозмутимо смотрящего перед собой.

— Каааами…я жду ответа на свой вопрос. И твоё молчание — самый искренний из них. Что ты скрываешь, моя девочка? Где же твоя вера в меня?

Опустила дьявольски сиреневые глаза, тяжело выдыхая, и я вижу, как её колотить начинает. Не хочет говорить при посторонних. Не знает, что каждый из них в курсе, что поплатится за длинный язык жизнью.

Я сжал пальцами её ногу, поднимая ладонь и убирая светлые локоны с кукольного лица.

— Я иногда думаю, как у такого чудовища, как я, мог родиться такой ангел, Ками? Прекрасный не только внешне, но и внутри. Αнгел, который одинаково любит всех членов своей семьи и за всё это время не сделал даже попытки выбора.

Зашипел, увидев, как брызнули слёзы из её глаз, и сдёрнул дочь обратно вниз, в свои объятия.

А она уткнулась в мою грудь и шепчет.

— Нет никакого выбора. Вы все — моя семья. Ты, мама, оооон…Я, скорее, умру, чем предам хотя бы одного из вас, пааап. Не злись на него, прошу тебя. Он просто слишком сильно любит нас. Поэтому…поэтому…

— Поэтому поклялся служить моему врагу, — вскидывает голову кверху, не сдерживая рыдания, а меня от них скручивать начинает. Лихорадочно по волосам её дрожащими пальцами, — не плачь, маленькая. Папа со всем разберётся.

— Он нас любит. Поэтому.

Повторяет снова и снова, а я молчу. Нужно успокоить её, слишком опасно здесь торчать так долго. Мы поговорим с ней обо всё потом. Обязательно поговорим. И вдруг услышал, как шепчет еле слышно, вновь закрыв своё лицо на моей груди.

— Просто больше некому…кроме него. Тебя нет. Тебя так долго нет рядом с нами. Влад…у него своя семья. Да и мама не принимала никогда откровенной его заботы. А других мужчин…их не было возле нас. Больше некому. Только он и остался. Вместо тебя. Тогда, когда ты ушел, паааап, когда мама без тебя на мертвеца живого похожа стала, он ее поддерживал, — вытирает слёзы тонкими ручками, пока меня колотить начинает от понимания, что не может этот ребенок лгать. Вот так…плача в моих руках, содрогаясь от боли, и если я приоткроюсь, то почувствую все. Ту боль, что из неё вырывается крупной дрожью, истерикой, когда вцепилась в рукава моего пальто и повторяет, удерживая взгляд своим, лихорадочным, — он за нас за всех ответственность взвалил. Он не умеет по-другому. Он как ты. Ты ведь тоже по — другому не умеешь. Твоя копия. Понимаешь? Он так на тебя похож.

Характером. Всем. Он — это ты!

Молча к себе её прижать, покрывая поцелуями лоб, давая успокоиться. И не желая отвечать на немой вопрос в её наполненных слезами глазах. Хочет, чтобы поверил ей…я себе разучился доверять, маленькая. Себе. Я теперь в каких-то двух реальностях живу. И сам не знаю какая из них настоящая…

Только Николас Мокану привык, что его реальность никогда не пахнет абсолютной любовью и слезами по нем, в его реальности он разлагается от всеобщей ненависти и презрения.

Вот такая реальность и похожа для него на правду. И мне хочется уничтожить ее…оставив другую, но я пока не могу. Не получается. Все усилия разбиваются о смрад фальши…мне бы только суметь разобраться, с какой стороны им несёт.

Мы проехали около двух километров, когда я приказал остановиться. Всё это время моя младшая дочь плакала, и даже бешеная скачка не могла успокоить её. Взял ребенка на руки, ощущая, как безжалостно сжало нежностью сердце. Особенно, когда ручкой крошечной за палец меня схватила. Что же беспокоит тебя, малышка? Успокоилась, как только Лизард мне её передал. А я не хочу везти её сам, понимая, что являюсь главной мишенью для любого из своих врагов. Мне бы только добраться до своего отряда, а уже оттуда отправлю к Владу и Фэй. Пока ублюдок Думитру здесь, мне нужно вывезти их из Мендемая. Остроухие, наверняка, попробуют воспользоваться неразберихой, которая совсем скоро здесь возникнет, и тогда дети не будут в безопасности даже в Огнемае.

Прижал к себе малышку, прислушиваясь к её дыханию и сканируя с закрытыми глазами её энергию. Ту самую, нежно-голубую, которая радостно засветилась, отзываясь на ласку.

Проводить кончиками пальцев по её спине, проверяя внутренние органы, маленькие косточки, выискивая, что именно беспокоит ребенка…и застыть, наткнувшись на кровавого цвета пульсирующий поток в правой ноге. Чуть ниже колена и до самых пальчиков. Тёмно-бордовый, он то расползается по всей поверхности, то сбивается в нечто, похожее на огромную опухоль под коленом, заставляя девочку прижимать к себе ножку и плакать навзрыд. Пригляделся и вздрогнул, увидев еле заметные темные прожилки в этом потоке энергии — колючки, которые впиваются изнутри, причиняя нечеловеческую боль. Что за чертовщина такая?

— Ками, как вела себя крошка всё это время?

Ками нахмурилась слегка, но всё же решила ответить, правда, не глядя на меня.

— Как и все младенцы. То плакала. То ненадолго успокаивалась. Правда, мне кажется, что это Шели забирала у неё боль. Οна как наша мама…умеет.

Что же снедает тебя, маленькая? Провел кончиками пальцев по больной ноге, и ребенок громко вскрикнул, а до невозможности синие глаза снова слезами наполнились.

Стиснул зубы, сосредотачиваясь, впитывая в себя её боль.

— Я ее Василикой зову.

— Ей подходит это имя, — перевел взгляд на Яра, и его лицо засветилось радостью.

— Я тоже всем так говорю. Мы её так и зовем, да, Кам? — посмотрел на сестру, но та словно не слышала вопроса, уставившись в одну точку перед собой. Царственный поворот головы в сторону Дорфа, сидящего позади неё, и конь трогается с места. Чертовка. Добрая и милая, но только до тех пор, пока получает всё, что хочет. Затем в неё словно бес вселяется. И внутри мерзким голосом: «А что ты хотел, Ник? В этом она ужасно похожа на тебя самого».

— Василика Мокану, значит? — и снова волна нежности прокатилась по телу, когда малышка потянула мой палец на меня и начала лепетать что-то, — Ну, здравствуй, Василика.

Помнишь, как мы впервые встретились? Я — твой папа. И тебе больше не будет больно… я заберу эту дрянь из тебя. Обещаю.

* * *

Они напали неожиданно. Когда ночь только-только начала сдавать свои позиции и земля еще была покрыта толстым слоем белого снега, такого кощунственно белого, бесцеремонно скрывшего кровавые пески мира демонов.

Мать вашу! И почему в этом проклятом месте нельзя перемещаться? Я пытаюсь, но не могу. Пытаюсь раз за разом, представляя место, в котором намерен оказаться. Прямо перед собой. Хотя бы на метр вперед для начала. Тщетно. Неужели атмосфера Ада глушит часть способностей даже у нейтралов?

Иначе бы давно дематериализовался с детьми в наш лагерь вместо того, чтобы тащить по этой заснеженной пустыне. Ками продрогла, и Дорф отдал ей свое пальто, как и Бейн одел в свою одежду Ярослава.

А потом я услышал это…тишину. Неестественную даже для здешних мест. Тишину, которую могла нести только смерть.

Поднял руку вверх, приказывая остановиться и передавая ребенка подошедшему Лизарду. А уже через мгновение Ад взорвался первым громким мужским криком, разнёсшимся на много миль вперед. Кройф свалился с лошади, хватаясь обеими ладонями за торчащую из его груди стрелу. Воздух разрезал громкий визгливый клич эльфов, и эти твари понеслись на нас верхом на конях.

Мы сбились в кучу спинами друг к другу, образуя своеобразный круг и пряча в его центре детей и сундук, скрытый под грудой тряпья в ящике. Лицом к эльфам, сосредотачиваясь каждый на своём фланге. Отработанная годами схема, с которой были знакомы даже новички, правда, ещё до недавнего времени трудно было предположить, что когда-нибудь нейтралы применят её. Что когда-нибудь кто-то рискнет выступить против них. И смотреть, как вдруг останавливаются и начинают корчиться от жуткой боли эльфы.

Сбивая лошадей друг друга, создавая невообразимую кучу из извивающихся в дикой агонии тел, стонущих и завывающих.

Смотреть, как харкают своей кровью на белый снег, стоя на четвереньках и пытаясь одновременно зажать уши, из которых струйками так же бежит кровь.

— Они не могут быть одни.

В голове голос Лизарда.

— Их тут десятки, если ты не заметил.

Дорф.

Я бы на месте первого уже послал умника к чёрту, а он продолжает монотонным голосом.

— У них не хватит ни ума, ни смелости атаковать нас без помощи…

— Нейтралов.

Это знали мы все.

— Дорф, Вик, Бейн, Колин — север и юг, соответственно.

Верн, Марк, Аарон — восток. Я беру запад. Со мной Феликс и Скат. Остальные продолжают уничтожать эльфов.

И тут же вслух, обращаясь к детям, стараясь перекричать многоголосые вопли остроухих:

— Ками, Яр, слушаетесь Лизарда. Безоговорочно! Я скоро вернусь.

И предупреждающий взгляд на помощника, зная, впрочем, что тот слишком ценит собственную шкуру, чтобы пренебречь безопасностью моих детей.

И выскочить из строя, вытаскивая из-за пояса мечи и бросаясь вперед, в самую гущу извивающихся тел, срубая направо и налево лощеные головы с отвратительно длинными ухоженными волосами и искривленными болью, почти женскими лицами.

Прорываться сквозь строй, позволяя своей девочке вырваться наружу. Усмехнувшись, когда она понеслась прямо передо мной, сверкая отполированными черными латами, надетыми на белые кости. С оскалившейся пастью, впитывая боль эльфов, до последнего пытающихся сопротивляться страданиям, разрывающим их изнутри.

Пока она вдруг не остановилась как вкопанная и не оглянулась на меня, чтобы посмотреть расширенными в предвкушении глазами, а после не испарилась бесследно в воздухе, когда рядом заорал Скат. Мы добрались до линии огня нейтралов.

* * *

Курд не явился. Отправив атаковать нас почти весь свой отряд, рискнув всем, что у него было, чтобы заманить нас в эту ловушку, ублюдок предпочёл следить откуда-то из другого места за происходящим. И я нервно оглядывался по сторонам, пытаясь найти его точку обзора и не находя. Наступал на корчившиеся на снегу части тел врагов и понимал, что это далеко не конец, что кино продолжится до тех пор, пока у режиссера не закончатся готовые сдохнуть вот так бездарно актёры.

А потом появился он. Из воздуха. Из, мать его, воздуха! В этом грёбаном месте, в котором не смог перемещаться ни один из нас, вдруг появился прямо перед Марком Сэм и, оскалившись, вонзил меч под ребро опешившего эльфа, зашедшего со спины к нейтралу. Отточенным движением руки вынул его и снова растворился, заставив всех нас насторожиться, согнувшись и приготовить мечи.

«Не убивать. Можно только ранить. Он мой» А в голове: какого чёрта происходит? Что снова задумал этот пацан…и яростное: «нарвётся же гадёныш…нарвется, чёрт бы его побрал!»

Стараясь услышать хотя бы дыхание…но в этом шуме сделать это оказалось практически невозможно. Тем более, когда с холмов побежали вниз на нас новые отряды эльфов. Эти останавливались на достаточном расстоянии, чтобы выстрелить из лука, но не позволить управлять своим сознанием.

Взревел, бросаясь вперед, на обнаглевших тварей, чертыхнувшись, когда раздался еще один предсмертный крик, а внутри смерть Вика отдалась знакомой траурной вибрацией.

* * *

Их оставалось не больше десятка. Пустыня источала смрад смерти, осевший по всей её поверхности, горячая кровь растворяла снег, окрашивая ставшую ночью черной землю. Я пытался мысленно связаться хотя бы с одним из тех, кто остался с детьми. Но не получалось. Впрочем, я не ощущал их смерти в себе, и только это заставляло идти вперед, а не повернуть к ним назад.

А потом…потом я не понял, что произошло. Только какая-то мощная сила оттолкнула меня в сторону, и на меня навалилось чье-то крепкое тело, застонавшее таким знакомым голосом Самуила. Заорал, прицеливаясь и кидая один из кинжалов в стрелка, стоявшего на самой вершине холма.

Выродок беззвучно свалился вперед, получив лезвие прямо в глаз. Его добьют мои люди.

Сам осторожно уложил тяжело дышавшего Сэма спиной на землю и опустился перед ним на ĸолени. Дьявольская стрела этих тварей, способная распороть ему все внутренности, торчала прямо под ĸлючицей.

— Кретин…заносчивый сопляĸ, - зная, что навряд ли услышит.

Уроды мазали свои стрелы особой отравой, ĸоторая за короткое время могла выесть внутренности любому существу, — ещё бы немного и всё…всё. Самонадеянный молоĸосос.

Трясущимися…почему-то диĸо трясущимися руками проводить над местом его ранения, стараясь не коснуться стрелы и испытывая желание придушить этого придурĸа… напополам с едким ужасом, что можем не успеть её вытащить.

— Иногда, — оĸазывается, этот идиот еще мог разговаривать, заĸашлялся, поднимая голову, и я осторожно толĸнул его обратно за плечи на спину, не позволяя встать — иногда всё же таĸ лучше…лучше, чем то, что могло произойти.

— Почему?

Понимая в паниĸе, что его глаза…ярко-синие глаза затуманиваются болью, и он прикладывает невероятные усилия, чтобы держать их открытыми.

— Нет, молчи. Потерпи. Слышишь? Мокану ты или нет?

Слабая усмешка побледневшими губами

— Я-то знаю, кто я…а ты…Ник?

Α я все ещё не знал, кто я, не знал, кто он, но уверен был лишь в одном: кем бы ни был мне по крови, этот сопляк, я ощущал, что он все же часть меня. Изнутри. На том уровне подсознания, которому противиться бесполезно. И только что он мне это доказал.

Он спас мне жизнь. Тот, который клялся стать тем, кто её отнимет.

* * *

И обманчивое облегчение после того, как извлекли стрелу.

Мне казалось, я все это время видел себя со стороны. Я боялся, да, я до дикости боялся, что потеряю его нитевидный пульс и

… на хрен сдохну сам. Лекарь вспарывал ему плоть, а я смотрел на Марианну, на ее бледное до синевы лицо и ресницы с дрожащими на них слезами. И страх панический, и боль в себя оглушительной волной впитал…пока не понял, почему она такая оглушительная, и не отобрал у нее черные сгустки энергии себе. Увидев, как напряжение схлынуло и хрупкие плечи чуть опустились. Ее эмоции к детям были чем-то диковинным для меня. Непостижимым. От них шатало и, казалось, меня било ударной волной ее переживаний, радости, счастья. Она ими светилась, не умела сдерживать. Как можно взрываться невероятной материнской лаской и быть грязной, развратной и лживой тварью одновременно? Во мне это не укладывалось. И виски все чаще и чаще ломило от едкой боли.

Мои проклятые воспоминания ядом растекались внутри, заставляя корчиться и скрежетать зубами. Вышел тогда на воздух…сделать несколько глотков кислорода, снова и снова переваривая, как Сэм падает в снег с моей стрелой в груди.

Такое не совершают обдуманно. Это импульс, такой же естественный, как дышать.

Такой же импульс, как опрометчиво забирать боль, когда самого не просто покачивает от слабости, а кажется — дотронься, и упадёт. Неправильно? А хрен его знает, правильно или нет. Важно только, чтобы честно было. И я стиснул сильнее челюсти, думая о том, что да, было до боли честно.

Было до боли искренне с её стороны…как и бежать наперерез ветру, проваливаясь по колени в сугробы и позволяя снегу нещадно вспарывать кожу лица. Бежать навстречу своим детям, даже не зная, позволят ли коснуться их…Вспомнил, как неслась к нам, широко открывая рот, будто крича от радости, а, может, звала их по именам. Тоненькая чёрная фигурка, молнией пронёсшаяся по снежным заносам…ведь такое тоже не сыграть. Такую любовь. А это была именно она. Такое не изобразить намеренно, такое не выучить заранее. Это то, что наполняло её, то, что кипело в ней…в этой женщине…в матери. И выплеснулось наружу, как только ощутила наше приближение. И я не знаю, как это объяснить…она не посмотрела на меня, но взгляды, взгляды, полные любви, которыми алчно ласкала моих детей отозвались в груди яростным сердцебиением. Как лучшее доказательство её любви к ним…ко мне.

Α потом меня бросило в ледяной пот. Окунуло с головой под толстый слой льда, пробив его моим же лбом, расквасив на хрен мне все лицо от удара, и я захлебнулся собственной кровью. Все глубже и глубже вниз, к своим скелетам, плавающим в затонувшем маленьком доме с вышитыми вручную занавесками на окнах. И на полу, покрытом обледенелой тиной, валяется сломанная деревянная лошадь с выцветшими пятнами на боках, рыцарь со сломанным мечом.

Перед глазами пробегают картинки, как эта лошадь в моих руках заливается детским ржанием, а рыцарь падает на землю.

Γде-то лают собаки, и окно с морозным узором стучит ставнями, впуская ледяной воздух. Я иду по полу сквозь толщу воды, и в ушах нарастает голос. Тот, от которого все сжимается внутри и раздирает болью грудную клетку. Святое и сокровенное. В мгновение превращает тебя в грешника на коленях у образов, молящегося Богу, чтобы сберег ей жизнь.

Тонкие пальцы, сплетенные с моими, и колыбельная, нарастающая ее сильным, красивым голосом.

«Мамочка, не уходи, пожалуйста…ты ведь обещала мне, обещала».

Хочется сжать голову ладонями и заорать. Откуда оно взялось. Я запретил себе. Я похоронил все это. Сквозь воду рябит лицо Марианны с расширенными в удивлении глазами, и я не слышу, что она говорит. Я как безумец, бреду в ледяной воде на голос.

«Мамааааа, нееет, пожалуйста. Ты выздоровеешь, и мы уедем отсюда.»

Я снова сходил с ума. Только на этот раз моё безумие можно было потрогать руками. Его можно было видеть…и я чувствовал, как печёт от боли глаза. Я чувствовал, как затягивает их паутиной страха очнуться и понять, что я всё еще в каком-то дурном сне…и одновременно страха, что это не сон. Это правда. Долбаная правда.

Мама…МАМΑ. Я ведь забыл, что значит произносить это слово. Гребаный ад! Я забыл, что оно означало для меня.

Думал, что забыл. Думал, что потерял способность чувствовать вот это вот благоговение в груди, этот трепет перед маленькой женщиной, стоявшей сейчас напротив меня. Я не знал, как объяснить самому себе…но не мог удержаться на ногах, я всё ещё смотрел на неё снизу вверх, словно слепой. Смотрел и не видел…из-за слёз, застилавших глаза.

Ρазве так бывает? Разве бывает? Я же видел, видел, как она умерла. Нет, умирала. Мне не дали её похоронить. Или это очередной бред, в который меня утянула тварь? Вскинул голову кверху и наткнулся на изумленное лицо Марианны, в шоке прижимающей ладонь ко рту. Значит, это правда. Она видит то же, что и я. Переводит взгляд с меня на женщину и обратно, а саму трясет мелкой дрожью понимания.

Мама…моя мама.

Кажется, сказал вслух, потому что она вдруг зарыдала на этом слове. Она. Мама. Нимени…я еще не понимал. Пытаться собраться с силами, чтобы суметь выдавить из себя хотя бы что-то ещё. Как много мне нужно спросить у неё. Как много нужно узнать. Как много услышать.

Господи…Я засмеялся. Неужели ты на самом деле существуешь? Ты, тот, кого я ненавидел всю свою жизнь, и кто ненавидел меня…ты вдруг решил сделать мне такой подарок?

Это твоё извинение за всё или оплеуха окончательно свихнувшемуся грешнику?

Женщина вдруг убрала руки, которыми зарылась в мои волосы, и я едва не закричал. Не так скоро. Не исчезай. Не отстраняйся. Так мало. Слишком маленькая доза чуда.

— Посмотри на меня, небо мое, посмотри.

— Не могу, — срывающимся голосом, — не могу.

— Почему?

— Мне страшно, что ты исчезнешь.

— Не исчезну. Посмотри на меня.

Вдруг раздался плач ребенка, и я краем глаза уловил, как Марианна подошла к малышке, подняла её на руки и собралась выйти.

«Не оставляй меня…Марианна…не оставляй.»

И стиснуть зубы, когда она сделала шаг ко мне и всё же отошла назад.

«Я рядом, Ник. Я тут. Только позови. Это ваш…ваш разговор».

А затем полог шатра за ней закрылся, и я остался один на один с самой неосуществимой своей мечтой и с самым страшным кошмаром.

* * *

— Расскажи мне всё. — умолял, я не переставая целовать ее руки.

Она улыбается, беспрестанно гладя меня такими тонкими узкими ладонями по скулам.

— Всё — слишком долго, моё небо. Когда-нибудь, когда у нас всех будет больше времени. Ведь ты никогда не любил длинные рассказы. Лучше расскажи мне ты о себе. Ты…ты теперь такой могущественный, я мечтала тебя видеть именно таким, и я знала, что ты всего добьешься…Ты нашел его, да?

Я кивал, сжимая хрупкие запястья. Кивал и снова прижимал ее к себе.

Это другое. Эта женщина. Это другая любовь. Любовь, которая словно естественная часть меня. Наверное, лучшая часть меня. Она греет изнутри. Не обжигает дотла, заставляя выть от боли и всё же от желания получать эту боль снова и снова, а согревает своим теплом, принося облегчение.

— Я изменился…мама. Твоё небо давно стало штормовым и научилось убивать разрядами молний. В нём больше нет запаха свежести и летнего луга. Только вонь серы и пепла.

Она склонила голову набок, а я готов убить всех тварей, которые поселили в её глазах вот это вот выражение тоски и страха…опустошения и загнанности. Перехватил её пальцы у своего лица и зарычал, увидев порезы на них.

— Самое прекрасное небо — то, что пережило грозу. Самое сильное и самое прекрасное, — она качает головой, и я притягиваю эти пальцы к себе, чтобы поцеловать каждый из них.

— В детстве ты говорила, что твои поцелуи стирают мои шрамы, — мы оба засмеялись, — как бы я хотел, чтобы мои тоже были такими целительными.

— Они лечат. Просто ты не видишь, небо мое. А они лечат изнутри. Я чувствую.

Мама…я думал, что позабыл, как звучит это слово моим голосом. Думал, мои губы разучились произносить его. Α оказалось, мог повторять его тысячи раз подряд. Вот так, стоя перед ней на коленях. Глядя ей в лицо. Потому что она тоже опустилась ко мне вниз. Оказалось, я мог смаковать это слово и её реакцию на него целую вечность.

* * *

Мы говорили долго. Очень долго, хотя что значили эти часы в сравнении с веками нашего молчания?

— Расскажи мне о своей семье. Ведь это твоя женщина?

Молча кивнул ей, вдруг остро ощутив, что мог бы, на самом деле мог бы рассказать ей о Марианне. Когда-нибудь потом.

Пока я не готов вскрывать эти раны даже перед ней. Пока что я не готов делиться своей болью ни с кем.

— Она ждала тебя, ты знаешь? Она не спала всю ночь.

— Она ждала наших детей.

Мама снова улыбается, качая головой.

— Она ждала ваших детей и ждала так, как женщина ждёт мужчину, когда боится за него. Поверь мне, Николас. Я знаю, о чем говорю.

Ни черта ты не знаешь, мама. Ни черта. Никто из вас не знает. Вы вновь и вновь, не сговариваясь, рассказываете мне о ней…будто я не знаю её. А я знаю…я с диким ужасом всё больше понимаю, что знаю её как никто другой. Знаю вот такой, как Сер показывал. С залитым слезами лицом…слезами по мне. Знаю такой, какой видел сам, в своих воспоминаниях…

Знаю такой, как мне дочь моя рассказывала и как ты говоришь.

Вот только мне её показывали и другой…и каждый раз, когда глаза закрываю, я её той, другой, вижу. Той, которую убить хочется, а не умереть за неё. Чужой её вижу. Хоть и понимаю, что это я здесь чужой, а не она. Но та тварь, что живет в моих воспоминаниях, она умеет любого заставить себе поверить. И она прекрасно умела мною манипулировать… и сейчас умеет.

Α может быть, все это тоже ложь.

— Ни слова ведь не произнесла, а мне казалось все эти дни, что я имя твоё слышу в её дыхании.

Я встал, отпуская её руки, чувствуя, как снова сердце заколотилось — Марианна подошла к шатру.

— Вот и сейчас, — мать кивнула в сторону выхода, — ты заметил, сколько раз она подходила сюда? Прислушивается к голосу твоему. Услышит и спокойная отходит.

Усмехнулся, бровь вздёрнув, но тут же нахмурился, когда её тихие шаги начали удаляться.

— Она хоть и поняла всё, но не доверяет мне, сынок. И так и будет ходить туда и обратно, если ты не позовёшь её, а заодно, и моих внуков, — из её глаз брызнули слёзы, и я склонился к ней, чтобы помочь встать на ноги, — чтобы познакомить меня с ними. Сыыын… и вдруг разрыдалась, пряча лицо у меня на груди, — каждый день все эти пять веков я плакала по тебе, мой кусочек неба, каждую минуту. Я хотела домой…помнишь наш дом, Николас?

И я знал…вот здесь я знал, что мне не лгут. Сильно прижимал ее к себе и, закрыв глаза, смотрел, как ледяная вода уходит, и моя комната освещается солнцем. Лучи скользят по сломанным игрушкам, и на подоконнике цветут цветы.

«Николас! Домой! Обедать!».

— А теперь я дома рядом с тобой…о, Господи, я дома.

— Да, ты дома.

И прижался губами к ее волосам, прислушиваясь к запаху другой женщины снаружи, и внутри все скорчилось от понимания — она снова стоит там за пологом.

ГЛАВА 17. НИК. МΑРИАННΑ

Я наблюдал за ней уже около часа. Не знаю, заметила ли она, что слежу за тем, как пытается уложить нашу дочь. Как качает её на руках и поёт что-то одними губами. Я вижу, как поёт.

Перевел взгляд на Василику, и в груди что-то болезненно застыло от понимания, что она никогда не услышит ни одной колыбельной перед сном от своей матери. Впервые словно обухом по голове, что не только Марианну голоса лишил, но и детей своих возможности услышать мать. Как, впрочем, и себя… И тут же раздражение на себя самого за то, что вообще думаю об этом. За то, что меня может волновать её голос. Но волнует же! Заставляет думать об этом сутки напролет. О голосе её, о запахе, который вдыхаю, сцепив зубы, когда Лику на руки беру. Смотрю в синие глаза дочери, а в чертах лица её мать вижу. В то время, как моя собственная утверждает, что дочь — моя копия в детстве, а для меня это маленькая Марианна.

Столько всего в ней от матери, что кажется, та её своей любовью одержимой наполнила. Впервые с тех пор, как бессмертным стал, видел такую фанатичную любовь матери к своему ребенку. К моему ребенку. Вот что не давало покоя.

Вот, что вызывало трепет в груди и желание притянуть к себе эту женщину с малышкой на руках. Притянуть и вдыхать до одури запах своих девочек. Своих девочек и понимания, что таким и должно быть настоящее счастье.

Чертыхнуться, мысленно к настоящему возвращаясь. Туда, где Марианна одной рукой Василику к груди своей прижала, а вторую разминает. Устала качать её. Девочка всегда тяжело засыпала, не получив свою порцию энергии, её мучила та боль…та странная энергия в ноге, и пока даже наш врач не мог определить, что это. Он ссылался на то, что Василика — первый ребенок от нейтрала, а как лечить, да и вообще определять врожденные заболевания этой расы, он не знал. Как, впрочем, навряд ли знал кто-то ещё.

Марианна переложила ребенка на локоть другой руки и тряхнула в воздухе первой. На лице следы явной усталости…и улыбка. Слабая улыбка, когда Лика подняла крошечную ручку и схватила её за локон волос, что-то болтая на своём языке.

Неслышно выйти под свет тусклого ночника, установленного в середине шатра, тут же остановившись и испытывая сожаление, когда Марианна вздрогнула от неожиданности и ребенка к груди своей прижала. Потом меня увидела и расслабилась. А я ошарашенно на неё смотрел, думая о том, что это недавно она научилась так расслабляться рядом со мной. Я и забыл, что так бывает. Привык к вечному противостоянию в каждом молчаливом взгляде, в каждом неторопливом движении.

Руки протянул, и она встала грациозно и ребенка мне передала, отступая на шаг назад. Всё еще такая худая, уставшая после долгой дороги, после бессонной ночи у постели Сэма, истощенная и всё же не растерявшая красоту движений, очаровательное изящество, отличавшие её от всех окружавших женщин. Хотя разве не отличалась она для меня от них всех, ставших бесполыми, не вызывавших никакого сексуального интереса? И ведь дело совершенно не в том, что теперь моё возбуждение касалось только её и вызывала его только она.

Я не могу объяснить себе сам…да я и перестал искать какие-либо объяснения этому, но теперь я точно знал, что не хочу рядом с собой другой женщины. Никого не хочу. Её только. И чем дольше рядом нахожусь, тем сильнее это ощущение.

Василика что-то промурлыкала тихо, требуя моего внимания, и я не смог улыбки сдержать, глядя, как недовольно хмурит маленький лобик, думая о своём о чем-то. Прислушался к реакции её тела, и моё напряглось, найдя источник её беспокойства. Энергия под нежной кожей везде ровного голубоватого оттенка, льется, переливается словно на свету, а чуть ниже колена она меняет свой цвет на красный, скорее, даже на бордовый цвет боли. Своей к ней потянуться и зашипеть, когда обожгла, и искры кроваво-бордовые от соприкосновения с моим потоком в стороны разлетелись.

Девочка моя маленькая, обещал я гадость эту из тебя вытянуть, вытяну значит. Держать на руках ещё долгое время, осторожно вливая в неё свою ауру, замораживая её, пульсирующую в маленькой ножке подобно сгустку боли. Каплю за каплей, глядя, как всё больше замедляется эта пульсация, как словно кристаллизуются бордовые молекулы, застывая, покрываясь белым инеем. Он растает со временем, но это позволит ей проспать хотя бы несколько часов.

Дыхание малышки потихоньку выравнивается, и она даже не реагирует на фырканье лошадей, бьющих копытами неподалеку от шатров.

Всё это время Марианна стояла рядом, не отводя взгляда, внимательно наблюдая за нами, то хмурясь, то стискивая свои пальцы. Взяла из моих рук ребенка и уложила её в люльку в тёмном углу шатра.

Последний раз посмотреть на них, чувствуя, как ведёт от некого ощущения правильности…уюта, что ли. Я сам себе объяснить не мог. Впервые себя ощутил отцом. Это всё же больше, чем мужчина. Правда, вот иногда начинаешь сомневаться. Особенно, когда вот так планки все срывает от матери моего ребенка. При взгляде на то, как наклоняется над колыбелью, и глазам грудь её открывается упругая. Напрочь снесла все барьеры. Так, что лучше уйти отсюда, чтобы, сцепив челюсти, сходить с ума где-нибудь в самом центре пустыни.

Подальше от неё и собственной одержимости ею. Кивнул молча и повернулся, чтобы выйти, когда горячие пальцы запястье обхватили, и всё тело будто током пронзило от этого прикосновения.

* * *

Когда-то, когда я была маленькая, отец показывал мне, как из-под снега пробивается подснежник. Из-под толстой корки показываются синие лепестки, они очень нежные и такие хрупкие, и все же они пробивают ледяную мощь своей естественной силой природы.

Так и во мне что-то пробивалось на свет…да, я впервые увидела в Нике тот самый свет. И не верила своим глазам, не верила мягкому покалыванию во всем теле. Как же нежно он брал на руки нашу дочь. Те руки, которые несли боль и жуткую смерть, прикасались к малышке с таким трепетом и в то же время уверенностью, что во мне раскрывался тот самый подснежник. Он силой пробивал толщу льда в моем сердце, причиняя утонченную боль там, под ребрами, где все замерзло и, казалось, отмерло…Я стала оживать в тот момент, когда Ник вернул мне наших детей.

Самое жуткое наказание для матери — разлука с ними. Но он выполнил мою просьбу и вернул всех. Да, Камиллу и Ярослава ненадолго, потому что нам нужно было двигаться дальше, с четырьмя детьми это невозможно. Ками и Яр должны оставаться в безопасности с моим отцом. Ник нашел для всех надежное убежище и приставил охрану. Он сам сказал мне об этом, и у меня не было ни одной причины не верить ему.

Особенно после того, как я увидела и услышала его разговор с Камиллой и с Ярославом. В шатре Лизарда, куда пришла утром перед тем, как детей должны были отвезти на территорию оккупированного нейтралами моего мужа Αсфентуса. Не успела дойти, как услышала голос Камиллы.

— Ты считаешь, что мы не твои дети, папа? Это правда?

Поэтому ты хочешь, чтоб мы уехали?

Замерла, прижав руки к груди и затаив дыхание. Ожидая ответ Ника, кусая губы. Наверное, в этот момент очень многое решалось для меня самой. От его ответа зависело, жива ли я или это последний рубеж, который нам уже не преодолеть.

— Кто тебе сказал этот бред? Кто сказал моей маленькой девочке такую чушь? Иди ко мне.

Выдохнула с облегчением и закрыла глаза.

— Не пойду. Ответь, это правда?

— Это ложь. Ты моя. Моя маленькая принцесса. Иди сюда.

Садись ко мне на колени. Посмотри мне в глаза. Что ты в них видишь? М?

Εсли они белые, она испугается…как я когда-то.

— Себя.

И ещё один выдох. В его тех глазах…мертвых… в них ничего не отражалось

— Ты знаешь почему?

Я так и представила, как она оттаивает, как отрицательно качает головой, как и я сама сейчас.

— Потому что глаза — это зеркало души, а значит ты у меня в душе.

— Просто отражение, — фыркнула она.

— Нет. В этот раз нет, Камилла, в моих глазах мало что теперь отражается, но для твоего отражения и отражения твоей сестры и братьев там есть место всегда. Потому что вы мои.

— А мама?

Я стиснула пальцы ещё сильнее, и в этот момент проснулся Ярослав. С оглушительным воплем бросился к Нику, а я, медленно выдохнув, вошла в шатер.

* * *

И сейчас, когда положил мне в руки Василику, я вскинула голову и вздрогнула, увидев, какими пронзительно синими стали его глаза…они лихорадочно блестели, и он смотрел на меня, чуть нахмурив брови и сжав челюсти…опустил горящий взгляд на мою грудь, едва прикрытую тонкой шерстью теплого платья, и снова мне в глаза с выражением болезненной страсти и в то же время с яростной борьбой на дне синей бездны. И я знала этот взгляд наизусть… я отчаялась когда-либо увидеть его снова. Подснежник дернулся и резко распустил лепестки, а я схватила его за руку, не позволяя уйти…сама не знаю, как осмелилась. Сама не знаю, почему так сильно захотелось, чтоб остался. Наверное, именно сейчас он был похож на себя самого, а не на Морта. Он был моим мужем в эту минуту, а не безумным психопатом, снедаемым жаждой смерти. Хотя я любила его и таким.

Сплела пальцы с его пальцами и потянула к себе, молча прижимая его ладонь к своей груди и впиваясь своими дрожащими пальцами в воротник черной рубашки.

Одним взглядом…

"Останься…не уходи…прикоснись ко мне, пожалуйста…я соскучилась по тебе."

Он чувствует. Я знаю. Не слышит…он чувствует, как я вплетаюсь в его мысли…когда-то он научил меня этому. Давно.

После его воскрешения в те самые счастливые дни нашей жизни.

* * *

Не знаю, от чего именно застыл. От ощущения пальцев её на своей коже…от почти забытого за эти дни ощущения собственных пальцев на её груди напополам с диким желанием сжать сильно, мять ладонью упругие полушария…или от тихого шёпота её мыслей в моей голове. От неверия, что мольбу слышу…чувствую. Каждое осторожное, тихое слово, обволакивающее сознание, заставляющее сглотнуть образовавшийся в горле ком. Смотреть на неё, пытаясь найти хотя бы толику лжи…той лжи, которую привык ожидать от этой женщины. Пытаясь уловить, отчаянно вглядываясь в горящие болезненной лихорадкой зрачки глаз при тусклом свете…и не видя ничего. И молчание в голове. Она молчит, затаив дыхание, ожидая моего решения, а я вдруг понимаю, что невольно отсчитываю удары её сердца. Можно научиться лгать словами, губами, можно научить глаза светиться самой настоящей ложью…но как заставить сердце стучать ею?

Прислушиваясь к её сердцебиению, ошарашенный немым молчание дряни в собственном мозгу. Словно кто-то свыше проверяет…дает принимать решения самому.

К себе её притянул второй рукой, глядя неотрывно в свою сиреневую бездну. И ощущение полёта в неё вернулось.

Дьявооооол…как давно не чувствовал этого. С диким, почти пугающим пониманием, что на этот раз не упаду, не разобьюсь вдребезги…а если и разобьюсь, тo по хрен. Надо было бы, сейчас бы убил любого за такую возможность.

Ладонью грудь обхватил и пальцем большим по соску провёл, вжимая другой рукой её в себя.

— Ещё…

На выдохе. Не поясняя. Знаю — поймёт.

И в рот поцелуем, застонав oт взрыва адреналина в крови, когда вкус её ощутил на своих губах. Языком раздвинуть полные губы, забираясь ладонью в вырез платья и сжимая грудь, пока голову назад не откинула, когда за сосок потянул.

- Εщё.

* * *

Я слышу в оглушительной тишине удары его сердца. Быстрее и быстрее. Так, будто он падает в высоту, и я вместе с ним, сильнее сжимая запястье, поглаживая вздувшиеся на нем вены.

Его руки…сколько в них всего для меня. Особенно когда ласкают, держат властно, как сейчас. Мне кажется, мир вращается где-то вокруг нас на бешеной скорости. Грудь сжал, и с губ выдох сорвался. Сколько раз прикасался — не счесть. И чтобы боль причинить невыносимую и наслаждение выдавить, выломать и порезать обманчивой нежностью, а сейчас просто сжал в естественной голодной мужской похоти. Требовательно голодно…как когда-то…когда любил меня. И это его "еще" гортанно срывающимся голосом, к себе жмет и в глазах моих что-то отчаянно ищет, как и я в его, так отчаянно, что мой подснежник уже вскрывает нам обоим вены. И губами губы мои накрыл, вначале пробуя на вкус, а потом вплетаясь между ними горячим языком со стоном. С таким откровенным стоном, от которого дрожью пробирает, и хриплым требовательным протяжным "еще".

"Соскучилась по тебе…по губам твоим, по рукам…любить тебя хочу, Нииик… и ты люби меня…, - отвечая на его поцелуи, выгибаясь от касания пальцев к чувствительному напряженному соску, зарываясь обеими руками ему в волосы и притягивая к себе, — останься со мной сегодня…не уходи".

И быстрыми поцелуями покрывать его бледные колючие щеки в лихорадке голодной жадности. Потому что позволяет прикасаться…позволяет с ума сходить, и я пересохшими губами с приоткрытым ртом и закатившимися глазами скольжу по его лицу, изучая его заново, прижимаясь к векам и вискам, потираясь об него изголодавшимся по ласке телом. По его ласке. Настоящей, властной, без ненависти, когда его разрывает прямо сейчас от бешеного желания взять меня, сожрать реакцию. Отдавая ему видение цветка с трепещущими лепестками, вплетая картинки в кровавую паутину его страсти.

* * *

Отстранить её от себя, чувствуя, как колотить начинает. Как бьёт короткими судорогами, спазмами всего тела. От коктейля этого бешеного, когда накрывает от одновременных прикосновений к коже, заставляющих вдыхать раскалённый воздух через рот, и вторжения в мысли, от которого сердце, словно оголтелое, биться об рёбра начинает. И ни хрена это не метафора. Мне кажется, я каждый его удар об кости чувствую.

Каждый удар, после которого брызги крови по всей груди…боль…насколько же она моя боль. Даже когда ласкает…даже когда я её ласкаю, всё равно больно. Так, что скручивать начинает и дышать тяжело становится. Особенно когда в глотке привкус собственной крови…Заглушать его вкусом её губ, всё яростнее вжимая её в себя, рыча, потому что каждое её исступленное прикосновение заставляет стискивать сильнее челюсти, чтобы не сломаться от этой нежности вперемешку с оголтелой страстью.

И слова…её слова. Вашу маааааать…даже если это та самая ложь…даже если это всего лишь результат похоти…как же они кожу вспарывают. Безжалостно. Без анестезии. Чтобы в каждое сухожилие вплестись накрепко.

— Молчи…

Поднимая её вверх одним движением.

— Молчи, малыш.

Застонав, когда с готовностью оплела ногами своими длинными мой торс и пальцами зарылась в волосы. Закрывает глаза в изнеможении, и я с ней. Ненадолго. На короткие секунды, чтобы потом одним глотком её реакцию в себя впитывать. Как же я соскучился. Кого обманывал всё это время?

Собравшись ровно настолько, чтобы хватило сил перенестись в пещеру…в ту самую, в которую впервые пришла ко мне моя тварь. Первое, о чём подумал в этом состоянии. И плевать.

Пусть потом разносит за эту измену. Пусть потом хоть наживую раздирает. До маленьких кусочков.

Зашипел от неожиданности, когда Марианна впилась пальцами в мою голову. Вжал её в стену, не сдержав очередного стона, когда под своим её тело ощутил. Такое податливое, такое зовущее. Впервые за целую вечность его не нужно ломать…и я не хочу ломать. Хочу, чтобы сама его мне отдала. Пот ледяными каплями по позвоночнику.

Чёёёрт…как же тяжело сдерживаться рядом с ней. Как с дозой…как с грёбаной дозой наркоты, которую нельзя одним вдохом…нельзя залпом. Растягивать удовольствие, мучая нас обоих.

Платье её задрать, жадно большими пальцами поглаживая впалый живот.

Срывая один за другим громкие стоны. Отстранившись только для того, чтобы расстегнуть молнию брюк, освобождая изнывающий член. И ладонью между ног её скользнуть. Прямо под ткань трусиков, зарычав, когда ощутил влагу на кончиках пальцев.

— Соскучился….Сучкааа…как же я соскучился по тебе.

Почему?

Вбиваясь в горячую, такую, мать её, горячую промежность, прикусывая подбородок, шею, ключицы. Пытаясь не сдохнуть от той дрожи, которая тело безжалостно бьёт короткими разрядами молний по позвоночнику.

— Почему не могу без тебя, Марианна?

Вытащив пальцы, чтобы растереть влагу по лепесткам, по клитору, глядя, как извивается, прибитая к стене пещеры, словно бабочка. Безумно красивая бабочка, с такими яркими крыльями, что кажется, от их красоты можно ослепнуть. И от осознания, что нельзя этих крыльев дотронуться. Одно неверное движение — и она никогда больше не взлетит. И чёткое понимание в голове. Понимание, от которого мороз пробегает по коже. Будто когда — то это было. Будто когда-то это имело значение…то, что даже если падать начнёт — удержу.

А не удержу — упаду вместе с ней. Первым буду. Снизу.

Закатывает глаза, когда снова проникаю двумя пальцами в её лоно. Туда, где сжимает тааааак тесно…

Накрывая губы, которые она кусает в изнеможении, заменяя её белоснежные зубы своими, яростными укусами, продолжая вдалбливаться пальцами и потираясь напряжённой, готовой взорваться от касаний к ее животу головкой члена

* * *

Я не плакала, когда он рвал меня на части, ни одной слезинки не было. Я так же раздирала на части и его. А сейчас во взгляде его запуталась, зацепилась и не могу вырваться…не хочу. Там небо синее. Там нет проклятого белого льда. Там мое небо, и слезы горло разрывают узнаванием. Мы здесь одни. Я и он. И пусть сколько угодно говорит, что сдох… я знаю, он живой. Это он смотрит на меня этим отчаянным взглядом, он просит обмануть и дальше, опутать, затянуть в наше с ним болото, но не отпускать. Он не знает, что я не лгу, но он снова начал меня чувствовать.

И каждый поцелуй отравлен горечью, но никто бы из нас от нее не отказался и не променял на приторную сладость.

Солоноватым вкусом крови на языке, ударяясь о его язык и давая ему услышать сдавленное рыдание, когда услышала "малыш"…стало невыносимо больно. Настолько больно, что слезы полились сами из глаз, поднял вверх, прижимая к стене, проникает под нижнее белье, заставляя закатить глаза и отдаться ласке, судорожно всхлипывая и сжимая его пальцы изнутри. По телу волнами дрожь накрывает, как в самый первый раз. Потому что забыла, как эти пальцы умеют ласкать в голодной страсти, когда хотят дарить наслаждение.

Извлекают его из моего тело умелыми толчками то быстрее, то медленней, и я сквозь стекло слез смотрю в насыщенно синий, и по спирали закручивается приближающееся торнадо оргазма.

И шепот страстный, срывающийся с хриплыми стонами вперемешку и скрипом лихорадочно расстегиваемой ширинки.

Взвиться от одной мысли что возьмет. Как раньше.

Спрашивает, шепчет бессвязно, целует жадно кожу. Все везде, куда дотягиваются горячие губы. Ласкает до изнеможения, ласкает то внутри сильными толчками, то снаружи, терзая клитор, сжимая и отпуская, заставляя метаться с широко открытым ртом в ожидании точки невозврата. И меня накрывает…вот она — острая до боли точка, когда от одного лишь движения тело разорвет в оргазме. И я сжимаю ладоням его лицо, ловя пьяным взглядом его такой же — под бешеным кайфом.

"Почему? Почему…, - ловя воздух губами, потираясь о подушки пальцев за секунды до взрыва, — потому что…Te voi iubi pentru totdeauna…понимаешь? Потому что…Te voi iubi pentru totdeauna…и…и нет ничего больше…ничего…ничего боль…ше…"

Задыхаясь, замирая на доли мгновений, чтобы сорваться, содрогаясь в его руках, невольно вжимая в себя его пальцы и извиваясь в судорогах острого наслаждения.

"Te voi iubi pentru totdeauna"…с тихими стонами в его голове…с истомой все ещё подрагивающего от ослепительной вспышки тела…

И рвануть к себе за воротник рубашки, жадно впиваясь в его рот, оплетая торс ногами и прижимаясь мокрой промежностью к его члену, призывая взять…войти глубоко в самую душу.

Сейчас….мне нужен он внутри сейчас.

* * *

Остановился не в силах двигаться. Словно кто-то выключил эту функцию. Οна и выключила. Своим ответом. Признанием.

Признанием? Я понятия не имел, но растворялся в звуке этих слов в своих мыслях. Словно слышал их не раз. Миллионы раз.

Слышал вживую. Говориииил. Миллионы раз говорил в ответ.

Они в голове эхом отдаются. Или же Марианна продолжает их повторять. Снова и снова. Я уже не понимаю. Я ни хрена не хочу понимать. Ничего вообще сейчас не хочу. Только её чувствовать. Сейчас. Как сжимается вокруг пальцев моих, как в руках моих всем телом извивается. Чувствовать взгляд её голодный и в то же время вo взгляде этом что-то более глубокое. То самое глубокое, которое утягивает к самому дну.

То самое, с которым плевать, даже если плавать не умеешь. Всё равно сиганешь вниз в поисках бездны дикого наслаждения, которое бьётся тёмными волнами о сиреневые скалы.

— Тшшшш…

Зашипеть, хватая воздух открытым ртом…воздух с запахом, со вкусом ее оргазма. И у меня скулы сводит от желания сорвать его с ее губ. Яростным укусом, врываясь в такое готовое тело одним толчком. Вошёл и закричал, не сдерживаясь. Застыв, когда обхватила так туго мышцами лона, что показалось — кончу только от проникновения.

И губами по шее её спуститься, лаская языком нежную кожу, накрывая ладонью подпрыгивающую в такт толчкам грудь с острыми сосками, упирающимися мне в руку.

— Pentru totdeauna…, - перекатывая сосок между пальцами, — pentru totdeauna, — безжалостными толчками.

Ей ни к чему жалость. Только голод. Тот, который изнутри гложет. Не утолила ни хрена, да, малыш? Иначе не всхлипывала бы, всё сильнее вонзаясь ногтями в мои плечи.

Тот голод, от которого кости наизнанку выворачивает, и чем дальше, тем больнее. Пока не дойдём оба до края пропасти.

Вот она, ждёт нас, зовёт.

Алчно вбирать губами капли пота с её кожи, смешивая с каплями крови от укусов…чтобы взвиваться от бешеного возбуждения, которое рождает этот коктейль. Выскальзывая из неё для того, чтобы вонзаться одним глубоким ударом, срываясь на дикое рычание, когда головой бьется о стену. Ρуку под голову её подложить и, теперь уже не жалея, брать то, что мне причитается. Что мне одному принадлежит. Терзая упругую грудь то пальцами, то языком, то прикусывая зубами.

И снова возвращаясь к искусанным мной же губам, чтобы как обезумевший повторять её же слова. Или мои. Сам не знаю. Но сейчас это не имеет значения

* * *

Вошел в меня, и мы оба замерли с открытыми ртами, глотая воздух, раскаленный до искр. И от его крика похоти и наслаждения пульсирует в висках. Голое звериное желание самого красивого мужчины во Вселенной…Дрожит всем телом и по вискам с дергающейся жилкой катится пот. Я чувствую, насколько он твердый внутри…подрагивает и скрипит зубами в попытках сдержаться, такое только с опытом. Такое только, когда твой миллионы раз и каждый вздох изучила наизусть.

Близок к оргазму от первого толчка, и меня ведет от осознания, насколько мой сейчас, только мой. Изголодался. Значит, больше никого и ни с кем. Все это время мой. Озверевший, жестокий до люти монстр, но лишь мой.

Не шевелится и я не шевелюсь, но как же хочется сорвать его в пропасть сжатием…такой сильный, взмокший и слабый сейчас, зависимый от меня, как и я от него. Целует шею, проводя мокрые дорожки языком, успокаиваясь, но не давая успокоиться мне. Сжал грудь, растирая раскрытой ладонью сосок, и я вздрогнула от его голоса, ворвавшегося в мое наркотическое марево удовольствия.

"Вечнооо…, — сжимает сосок, и я чувствую, как паутинкой устремляется в низ живота возбуждение, щекочет набухающий клитор и заставляет сократится вокруг его члена. Призывая безжалостно трахать. И он пронизывает меня первыми ударами, сильными, глубокими настолько, что я мычу, запрокинув голову, ощущая, как нарастает дикость. Наша общая. Когда бьет изнутри плотью о плоть, вгрызаясь в самую сердцевину меня. Толчками, мощными, дикими, быстрыми настолько, что меня дергает от них, как тряпичную куклу в его руках, сжимающих ягодицы и ноги под коленями. Врезается в мое тело, вбивается в него, одновременно двигая меня себе навстречу, насаживая на себя, пронизывая глубже и глубже.

Пока не выходит на доли секунд, заставляя распахнуть пьяные глаза и закатить снова с резким толчком и протяжным стоном.

Рычит, голодным зверем… и сжимает мою голову за затылок…где-то краем замутненного возбуждением сознания я понимаю, что закрыл от ударов о камень. И меня накрывает именно в этот момент брызгающими из глаз слезами. Обхватив его лицо, вторя ему, как обезумевшая, захлебываясь слезами…он "вечно", а я "люблю" в унисон. Взрывами в его голове. Отдавая свое наслаждение, заставляя его почувствовать то же, что и я. То, как меня разрывает, и я раскрываюсь для него вся. Пусть видит себя моими глазами…видит, как я его невыносимо сильно. Невыносимо безумно. Пусть чувствует, как мне с ним…сильно сжимая ладонями, утопая в синеве, вздрагивая в преддверии очередного оргазма. Α он не сбавляет темпа, но и не отводит взгляда, и пот капает с его лба мне на грудь. Еще один толчок, и меня с воплем затянуло в его бездну и раскромсало на кровавые осколки адского удовольствия.

Взрывая в его сознании его имя.

НИК….

И он вздрагивает каждый раз, как его чувствует…он больше не может меня слышать. Он может только чувствовать и сейчас он чувствует, как я кончаю его именем у него в голове…он пожирает вкус моего оргазма застывшим ошалелым взглядом, а я сжимаю его изнутри спазмами и стону ему в губы от изнеможения, растекающегося волнами по наэлектризованному чувствительностью телу

* * *

Уперся лбом в стену, чувствуя, как накрывает её…как накрывает меня горячей сжигающей дотла волной пламени. В надежде охладиться, но ни черта. Ни чертаааа…Раскаленные стены, такие же раскаленные, как воздух, обжигающий гортань каждым жадным вздохом. Прикусив мочку её уха, пока стискивает лоном, заставляя считать секунды в бесконечность.

Без голоса…Οна должна была ослабнуть без голоса, а она стала сильнее. Теперь мне не закрыть уши, теперь не заморозить её язык, чтобы не слышать признаний…чтобы не слышать её ложь или правду. Теперь я её чувствую. Чувствую каждый спазм её наслаждения. Чувствую каждую букву её "люблю". Я, бл**ь, чувствую каждый стук её сердца в собственной груди.

Словно сорвался. Уже, чёрт бы её побрал, сорвался в ту самую пропасть! И осталось только руки раскинуть и лететь. И я падаю. Только с ней в объятиях. Не отпуская. Вбиваясь в неё всё быстрее, забывая дышать, падаю всё ниже и ниже. Туда, где заканчивается её пропасть и начинается моё небо.

Предгрозовое. Темно-сиреневое. С извивающимися на землю с туч молниями-змеями. Выкручивая твёрдый, такой твёрдый сосок, оголтело толкаться, чтобы зарычать…взвыть в её губы, когда под кожей вспыхнет то самое пламя безумия. Мощным оргазмом, парализовавшим мышцы, заставившим застыть вновь, чтобы судорожно изливаться в неё, до синяков впиваясь в её бедра пальцами.

Застыть, неспособный сделать даже движения. Только грудь ходуном идет. Только позвоночник всё ещё простреливает разрядами наслаждения. И кожу начинает печь прикосновениями к её телу. Словно моё тело оживает. Под звуки её рваного дыхания и еле уловимые стоны. Оживает под почти болезненным ощущением её пальцев на моей коже.

Не знаю, сколько в себя приходил. Не знаю, сколько держал её впечатанной в стену пещеры. Помню только, как собирал, кажется, целую вечность дорожки слёз из прикрытых глаз, словно долбаный маньяк, смакуя каждую. Вдруг чётко осознав, что они по мне. Бесконечность приходить в себя после секса с женщиной, тело которой вдоль и поперек знал, как знает музыкант свой единственный и лучший инструмент…Конченый зависимый больной ею наркоман.

Опустить её на землю, внимательно наблюдая за реакцией и поддерживая за талию, чтобы через секунду перенестись в наш шатёр. Да, это моя болезнь. Да, я полный кретин…но я хотел уснуть с ней на одной постели, пропахший сексом… пропахший ей, чувствуя свой запах на ней. Уснуть рядом с нашим ребенком. Иллюзия счастья.

ГЛΑВА 18. НИК. МАРИАННΑ

Мы точно знали, где эта тварь спряталась с остатками своих приспешников. Почти на границе с землями эльфов, куда проводил нас Сэм. Нет, парень не стал вдруг послушным и любящим сыном, но дал понять, что теперь участвует в этой войне на нашей стороне. Хотя я подозреваю, что он изначально на ней и вступал в противостояние.

Сейчас он шёл впереди меня, ступая еле слышно и напряжённо прислушиваясь к редким звукам. Настоял на том, что должен идти во главе нашей команды, так как знал эту дорогу. Чертов упрямец. Мой сын. Насколько же мой…дьявол его подери! Да, я всё чаще думал о нём, как о своем сыне, пытаясь отделаться от тех картин, что тварь продолжала мне старательно подсовывать при мыслях о Сэме. Сейчас эти кадры казались каким-то ненастоящими. Словно замененная картинка плохого качества. Возможно, потому что на неё наслаивались как появлявшиеся воспоминания из прошлого, так и настоящее с неожиданными, необъяснимыми поступками Сэма. А возможно, потому что всё более кощунственной…нереальной… неправильной казалась любая мысль о другой Марианне. О Марианне грязной, лживой, порочной. Столько времени находясь рядом с ней, видя ее отношение к детям. Дьявол! К моим детям! я не мог ни уснуть, ни думать без разрывавшей грудь боли об игре, которую она вела. Не мог, потому что видел собственными глазами её слезы, слышал стук ее сердца и ритм дыхания…Видел и не мог избавиться от ощущения, что вот такая она настоящая.

Марианна Мокану.

Кто-то сзади чертыхнулся, и Сэм резко обернулся, прикладывая палец к губам. И тут же застыл, глядя мне в глаза.

И я знал почему.

"— Что стало с твоими глазами, Николас?

Мама осторожно проводит кончиками пальцев по моим ресницам.

— Куда ты спрятал мой любимый цвет ясного неба?

— Я же говорил тебе, мама. Твоё небо померкло. Теперь оно не имеет ни цвета, ни блеска…

— Ты ошибаешься. Оно часто вспыхивает синим. Ты не знал, сын мой?

Как же странно слышать это обращение к себе. После стольких лет одиночества, после столетий траура по ней.

— Вспыхивает?

— Да, стоит тебе вспомнить что-то из нашего прошлого, — она тихо смеется, и у меня сжимается сердце, потому что этот смех…он не её совершенно. Будто за эти годы она совершенно разучилась смеяться и теперь учится этому заново.

— Просто моё прошлое очень важно для меня. Наше с тобой прошлое.

— И когда смотришь на своих детей. Какой же ты в этот момент…

— Какой?

— Настоящий мужчина. Мой сильный настоящий мужчина, с которым совершенно не страшно.

— Мама…я думал, что не умею смущаться…

— А чаще всего…чаще всего они синие, когда ты смотришь на Марианну.

— Не надо.

— Когда ты провожаешь взглядом её, выходящую из шатра или прогуливающуюся с Ликой на руках. Или когда она укладывала Ярослава. В этот момент я вижу в тебе моего Николаса.

— Твоего?

— Да, моего сына. Моего Ника, который умеет любить так, что жизнь отдаст зa любимых. И именно этой любовью и светятся твои глаза."

Тогда я всё же оставил мать и вышел из шатра, неспособный слушать дальше. Не желая слышать то, что она говорила. И в то же время душа на корню отчаянное желание всё же узнать.

Поверить ей…потому что себе давно не верил. Марианне начинал, осторожно, медленно, а себе всё еще не мог. Тому, что чувствовал при взгляде на неё. Помимо дикой похоти, постоянного желания вновь и вновь не просто брать её, как берёт мужчина свою женщину, а клеймить каждым прикосновением. Клеймить, оставляя свой запах везде на ней, и жадно ища эту же потребность в её глазах. Помимо этого, до изнеможения жаждать большего, того, что обещали её глаза, её движения, её дыхания. Только протяни руку и возьми.

****

— Мы почти пришли, — Сэм одними губами, — оттуда дальше километра через четыре начнется территория Тартаса.

Он и сейчас возвышался угрюмой черной горой над нами.

— Он блокирует ментальную связь, поэтому не теряйте лучше время на мысленные крики.

Сэм отворачивается, пригибаясь, и вдруг резко бьет мечом, который держит обеими руками, по толстой темной лиане, взмывшей вверх, подобно сделавшей прыжок змее.

Чёрт, ну как же тихо тут! Сосредоточился, пытаясь ментально уловить энергии всех присутствовавших здесь.

Сканируя местность на наличие чужеродной ауры. И стиснул зубы, дернув Сэма к себе за спину, когда явно ощутил три таких, прямо перед нами, скрытых за густой растительностью.

Энергия злости и ненависти, которую источали их тела, пробивалась через кроны деревьев, заставляя дрожать в желании ринуться на них с мечом.

* * *

Мы ехали совсем другой дорогой и приближались к границе.

Маленьким отрядом, который легко затерялся между скалами и не привлекал внимание. С виду мы напоминали обоз работорговцев, возвращающихся из Αрказара в Асфентус. Ник сделал все, чтобы замаскировать нас и провести такой дорогой, которую не знали даже сами работорговцы. Для этого были наняты проводники из низших демонов. Они вели отряд как из Асфентуса, так и обратно в Асфентус. Такими дорогами, которых не было ни на одной карте Мендемая. Например, эта исчезала раз в полгода, когда горы сходились вместе от подземного толчка живого вулкана. Василика мирно посапывала у меня в перевязи на груди, а Лили…я не могла называть ее «никто», больше не могла. Ник называл ее Лия, а полное имя Нимени было Лилия Ливиану.

Лили ехала рядом, пристально всматриваясь в дорогу…Я всегда чувствовала ее напряжение, она не расслаблялась ни на секунду. Словно готовая к чему-то ужасному, сжатый комок нервов, который переставал вибрировать лишь рядом с Ником и с нашими детьми.

Она преобразилась за эти дни, совсем в другой одежде, более уверенная в себе, но все такая же робкая и тихая. Когда Ник отлучался из пещеры, она оставалась рядом, помогала с Василикой, по-прежнему ухаживала за мной и злилась, если я не позволяла. Хотя «злилась» — слишком неправильное слово, скорее, обижалась и расстраивалась. Она любила возиться с моими волосами, заплетать их в самые разные прически и как-то совершенно невероятно укладывать. Одно время она прислуживала актёрской труппе, ее научили быстро переодевать актрис и быть им парикмахером, визажистом и уборщицей с гримером. Лили приходила ко мне по утрам, убиралась в шатре, помогала покормить Василику, которая питалась, как и обычные дети, молоком, и я не знаю, где мой муж раздобыл детские смеси, но всё же достал их, как и все остальное для малышки.

Ник выделил для Лили свой шатер, а сам оставался у меня.

Хотя это трудно назвать «оставался», нам еще было очень далеко до полного восстановления и примирения, но я уже не чувствовала рядом с ним льда. Каждый мой взгляд, каждое прикосновение к нему топили наш общий лед, как и каждое его прикосновение ко мне.

В первую ночь после того, как остался у меня до утра, Ник сел на пол шатра, как раньше садился на пол зеркальной комнаты. Он привык делать именно так. Но я не дала ему остаться там… где-тo, где было место Морта, а проснулась посреди ночи и позвала его к себе. Но он не пришел, и тогда я пришла к нему вместе с одеялом на пол. Это была вторая ночь, когда я наконец-то смогла спокойно спать у него на груди. Мы опасливо и осторожно делали шаг за шагом навстречу друг другу. Он — шатким доверием, готовым сломаться при первом же ударе, а я — попытками не жмуриться, если он повысил голос или поднял руку. И сразу же искать его взгляд…мне он больше не казался мертвым. Ии это были мои победы. Одна за другой, каждый день, проведенный с ним без той твари, что жила в нем. Я словно вцепилась в него и тянула из тьмы на свет и, если раньше меня затягивало вместе с ним в его тьму, то сейчас я все чаще ощущала, что у меня получается, и он поддается и даже помогает мне.

Мне плевать, что об этом подумали бы другие. Кем бы сочли меня. Я отбирала своего мужа у безумия, и, если для этого нужно было стать лицом к лицу с его демонами и принять oт них адскую боль, я была на это готова. Нет, я не искала ему оправданий, я хотела нашего исцеления, и я больше не желала вернуть прошлого Ника. Мне нужен был любой. И я все чаще узнавала его взгляд, его слова и прикосновения. Он брал меня на моей постели осторожно и очень тихо, чтоб не разбудить дочь, и как целовал каждый след, оставленный им же на моем теле. Приезжал из очередной вылазки задергивал полог шатра и властно привлекал к себе, как когда-то. Пока я стирала вещи Лики над чаном, мял мою грудь, задирая подол платья и нашептывая на ухо пошлые нежности…как раньше, как когда-то. Мы осторожно выныривали из кошмара. Не сразу, а медленно. Два шага вперед и неизменно один назад. Когда внезапно вдруг разворачивался и исчезал, и я нигде не могла его найти, а потом видела снаружи с наглухо застегнутой рубашкой, и я знала, что под ней его шея покрыта новыми порезами. Он смотрел на меня снова побелевшими глазами, пока я не подошла и не схватила его за этот воротник, тут же ощутив хватку на горле.

«Это не она…это делаешь ты. Ты! Посмотри на свои руки!

Посмотри, они в крови. Не она рвет тебя на части. Это делаешь ты».

И в ответ его пальцы сжимаются сильнее, и он обнажает клыки в ярости, а я словно вижу оскал той твари, что он показал мне однажды.

«Уходи», — ревет мне в лицо, а я хватаю Ника за руку и подношу к его лицу.

«Они в крови. В твоей! Εе нет! Она ненастоящая!»

Поднимает меня на вытянутой руке вверх.

«Ρви меня. Ты хочешь боли? Она хочет? Рви меня» И в белых радужках помехами проскальзывает синий, склоняет голову вбок.

«Мне больно, когда ты причиняешь себе боль. Причини ее мне».

И пальцы разжимаются, а я еще боюсь смаковать победу. Она зыбкая и такая невесомая. Расстегиваю пуговицы его рубашки и губами к шрамам, скользя ладонями под грубое сукно.

«Ты горишь…у тебя жар. Ее нет…есть я. Чувствуешь?

Чувствуешь меня?»

Нежно по шрамам, вытаскивая рубашку из штанов, дергая за ширинку, и снова белые радужки с оскалом, перехватил руку, выламывая, оставляя багровые синяки.

— Похотливая сука хочет, чтоб ее отодрали?

«Тшшш…твоя похотливая сука хочет, чтоб ее взял только ты, хочет ласки. Приласкай меня, Нииик.»

Направить его руку к себе между ног, покрывая поцелуями его грудь и выдохнуть ему в губы.

«Очень хочет тебя.»

В тот раз у меня не получилось, он развернул меня спиной к себе, придавил к полу и быстро и жестко взял, вдавливая мою голову в ковёр и кончая через пару толчков, чтобы уйти, оставив лежать внизу. После такого не приходил несколько дней, а потом снова садился на пол у постели. У меня получилось на третий раз. Утихомирить тварь и самой опуститься на колени, утягивая его вниз, взмокшего и дрожащего от напряжения и возбуждения. А потом не отпустить и лечь к нему на грудь, поглаживая кончиками пальцев шрамы у него на горле, пока его пальцы не начали уже другой танец на моем теле, скользя осторожно по коже и сжимая кончики грудей, спускаясь поцелуями по спине вниз и разворачивая меня лицом к себе, чтобы склониться между моих ног и до безумия медленно ласкать меня языком до гортанных воплей и покрытого потом тела, содрогающегося в очередном оргазме под его губами. Это были ещё два шага вперед.

Сэм пришел в себя на второй день. Его организм оказался сильнее, чем я думала. Теперь нам предстоял тяжёлый разговор. Потому что я узнала, кем он стал! Мой муж отказался говорить со мной на эту тему. Пока что мы очень мало общались. Каждый осторожно дотрагивался ментально до другого, испытывая нас обоих, к чему готовы, а к чему еще очень долго никто не будет готов. Я молила Бога только об одном: чтоб Ник как можно дольше оставался Ником, и его тварь больше не раздирала ему мозги. Все последние дни до нашего отъезда глаза моего мужа были пронзительно синего цвета.

Ρазговоров у нас с ним больше не состоялось. Рано утром нас подняли, и Ник отдал приказ сопровождать меня и Лили к Асфентусу, и чем быстрее, тем лучше. Вести нас короткой дорогой через горы. Я пыталась узнать почему, пыталась поговорить с ним, но он уехал до того, как я выскочила из пещеры, глядя вслед мужу и старшему сыну, сжимая накидку у горла и чувствуя, как колотится сердце. По крайней мере, они вдвоем. Один подстрахует другого. Мой взрослый сын — я уже могла на него рассчитывать. Мать Ника вышла следом за мной и сжала меня за плечи.

— Он всегда был таким, даже в детстве. Принимал решение и тут же ему следовал, не ставя никого в известность.

* * *

Я тяжело выдохнула, кутаясь в накидку. Короткая дорога, которая растянулась почти на весь день. Она мне уже казалась бесконечной, как и то, что проводник сбился с пути или повел нас совсем в другое место.

Жестокий прямолинейный и безжалостный упрямец, каким, по словам Лили, был с самого своего рождения. С тех пор ничего не изменилось. Даже не сказал, куда поехал и когда вернется.

Мне до сих пор было странно, что Ник её сын. Они настолько разные. Настолько противоположности друг друга, и в тo же время я узнавала в ее словах его нотки и даже целые выражения. Пять веков прошло, а именно эта женщина воспитала его и взрастила в нем те качества, что в нем есть. Те, самые лучшие. Его. Когда-нибудь я попрошу, чтобы она рассказала мне, каким он был в детстве. В нашу последнюю ночь Ник пытался что-то сделать с моим голосом, он врывался в мое сознание, посылая мне картинки того, как я разговариваю, водил руками возле моей шеи, но от бессилия злился и вскакивал с постели, а я возвращала его обратно.

«Меня слышишь ты и наши дети…Слышишь тогда, когда не слышит никто» Он резко развернулся ко мне и взял за подбородок, глядя в глаза:

— Кто ты, Марианна Мокану? Что там, внутри тебя? Ты должна меня ненавидеть за то, что я с тобой сделал.

«Когда-то я обещала тебе, что никогда не смогу возненавидеть.»

— Ты всегда исполняешь свои обещания?

Я кивнула. Α он притянул меня к себе на грудь и прошептал:

— Спи. — проводя пальцами по моим волосам и зарываясь в них, чтобы перебирать.

Лили внезапно схватила меня за руку, вырывая из воспоминаний.

— Мы не одни здесь, — тихо сказала она, — здесь есть другие.

И едва она это промолвила, как одному из наших сопровождающих в спину вонзилась стрела. Я резко обернулась в сторону и шумно выдохнула: из-за деревьев появились нейтралы, целый отряд верхом…И это были не воины моего мужа, потому что они целились в нас из луков. На отряд со свистом посыпались стрелы. И я поняла, что мы угодили в ловушку. Проклятый демон-проводник завез нас в чащу леса, и я понятия не имею, где мы.

— Бежим! — крикнула Лили.

И я тут же пришпорила свою лошадь, направляя ее вверх в самую чащу леса, Лили следом за мной. Мы мчались куда глаза глядят, слыша топот копыт позади себя и содрогаясь от ужаса, потому что все, кто были с нами, уже мертвы, а нам с матерью Ника не справиться с отрядом Нейтралов. У меня даже оружия нет. Я бросила отчаянный взгляд на испуганную Лили, мысленно взывая к Нику "На нас напали нейтралы, Ник, слышишь? На нас напали. Все твои воины мертвы…Ник. Мы в лесу. Бежим… не знаю куда…не знаю, куда надо бежать!"

* * *

Эти твари вылезали отовсюду. Буквально минуту назад их не было, а сейчас они появлялись из-за деревьев подобно саранче.

Гудящей и жадной. Вашу мать. Вчера ночью эльфы осадили демонов. Сколько же этих выродков на самом деле, если они оставили этот пчелиный улей защищать свои границы?

Лязг мечей разбавляется свистом стрел, пролетающих у самого уха.

Краем глаза выслеживать высокую стройную фигуру Сэма, ловко маневрирующего между пущенными стрелами и срубающего эльфийские головы.

Пока я не услышал такой знакомый зычный голос, на который отреагировал каждый из нас. Курд…Ублюдок Курд стоял на вершине одного из холмов, там, где заканчивался лес, со склоненной набок головой и отдавал приказы солдатам.

Кинулся за ним, махая мечом направо и налево, перепрыгивая по ветвям деревьев и снося особенно агрессивные из них. Οщущая, как забурлил в крови адреналин.

Как зашумел он в висках и запел в венах.

Курд словно дожидался, пока я приближусь к нему, чтобы в последний момент вытащить стрелу из-за спины и нацелиться.

Целься, грёбаная мразь! Уходить от летящих одна за другой стрел, не видя уже ничего перед собой и прислушиваясь к визгу пущенных снарядов. Словно на глазах висят шоры, не позволяющие видеть кого-то, кроме него. Испытывать что-то, помимо чистейшей ярости.

И вдруг голос Марианны в голове. Но как же тяжело разобрать смысл слов. Напрягаться, пытаясь докричаться до неё, пытаясь услышать продолжение фраз. Чёртово сознание разрывают звуки битвы и молчание с её стороны. И тут же, скорее, инстинктивно суметь увернуться от удара со спины.

Пригнулся, подняв острием вверх меч и прыгая вперед, но ублюдку удается уйти от удара. Толкнул его ногой в грудь, роняя на землю, и тут же едва не взревел от боли, когда он вонзил мне в ногу чуть выше колена лезвие меча. Ботинком по лицу со всей ненавистью, на которую только способен был, с удовольствием услышав крик Курда. Выбил меч из его рук, наклоняясь к ненавистному до омерзения лицу:

— Жаль, что придется убить тебя быстро. Как жаль…

И вонзить лезвие прямо в грудь ублюдку, с наслаждением слушая его предсмертный крик…чтобы через мгновение заорать самому, когда труп под моими ногами начал меняться, как искаженная картинка в телевизоре. Черты лица, цвет широко открытых остекленевших глаз, изгиб губ и форма носа…

Хамелеон!

Куууурд, тварь, видимо не раз и не два бывал здесь, нарушая все законы Высших и ища поддержки у низшей расы демонов.

— Твою мааать!

Голос тяжело дышащего Сэма раздался за моей спиной

— Это ловушка. Хамелеон.

И мы оба бледнеем, потому что понимаем, где должна быть сейчас эта мразь.

И тут же истошный крик Марианны в моей голове, и мне срывает крышу.

Назад. Нестись назад на одном из коней, одолженных у мертвых эльфов. Повторяя про себя слова Марианны, пытаясь найти хотя бы ниточку, которая приведёт меня к ним.

"Я не понимаю где. Я не понимаю! Покажи мне Марианна.

Покажи!»

ГЛАВА 19. НИК. МАРИАННА

Лес сгущался, и я уже догадалась, что они загоняют нас, как диких зверей. Лошадей мы давно бросили, чтобы их топот и ржание не привлекали внимание. Да и лес слишком густой, чтобы пробираться верхом. В отличие от нас, твари Курда прекрасно знали местность. Я бросила взгляд на Лили и сильно прижалась губами к головке Василики, стараясь унять панику и не смотреть на заснеженные деревья, от вида которых тошнота подступала к горлу и ужасом сковывало все тело.

— Куда мы бежим? — тихо спросила Лили, продолжая следовать за мной, и я лишь отрицательно качала головой, потому что я не знала, куда мы едем. Куда нас загоняют нейтралы.

И вдруг мы обе замерли у ямы, похожей на медвежью, если бы здесь были звери, но, скорей всего, это когда-то служило ловушкой для лазутчиков. Я перевела взгляд на Лили и судорожно глотнула воздух. Курду не нужна она — ему нужны я и Василика.

— Нет…нетнетнет я не оставлю тебя!

А я киваю и вытаскиваю из перевязи спящую Василику, протягивая ей.

— Нееет….нет. Я не могу! Ник доверил вас мне. Я не могу бросить тебя!

А вдалеке снова ржание лошадей, и я толкаю Лили в плечо, показывая ей страшное лицо, но она не понимает меня, а я беспомощно оглядываюсь по сторонам. Они вот-вот выйдут на наш след. Я показываю ей на свой нос, на Василику и снова делаю страшное лицо… и она понимает меня, наконец-то понимает…Если выпустит свою сущность, ее запах покроет запах девочки. Наверное, это страшный риск — вот так довериться носферату… Но это мать Ника, и мне больше некому. Смотрю, как меняется ее лицо, как появляется жуткий монстр с длинными когтями и светящимися глазами, отсчитывая секунды, и в ужасе готовая выхватить дочь и сражаться, если сущность изменит ее сознание. У расы летучих мышей так бывает. Но Лили прижала малышку к себе и спрыгнула в яму сама. Вот так! Да!…Вот так. Я забросала яму ветками елей, прикрывая сверху. Трупная вонь от тела и дыхания носферату забивалась в ноздри, перекрывая все другие запахи. Нейтралы решат, что здесь сдохло животное…Должны решить, мать их, иначе это будет мой личный апокалипсис, если они найдут Лили и Лику. Я набила перевязь короткими ветками, словно там кто-то есть, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к тишине…Они близко, я знаю. Кожей чувствую тварей.

Ну что, Курд? Я тоже готова поиграть… и, наверное, эта игра станет для меня последней. И побежала прочь от ямы.

"Я не понимаю где. Я не понимаю! Покажи мне Марианна.

Покажи!»

Голос Ника вскрывает тишину, и я истерически кричу: "Не знаю… Боже, я не знаю…смотри и запоминай это место — я тут оставила твою мать и дочь. Запоминай, чтобы нашел их…Я уведу Курда. Уведу от них. Их так много, Ник…опять этот лес…"

Я не могла унять истерику, меня колотило крупной дрожью от страха и паники, я надкусила запястье, оставляя кровавый след на снегу, петляя между деревьями, утопая по колено и спотыкаясь, понимая, что надолго меня не хватит. Я все ещё не способна к регенерации. Я выбьюсь из сил как любой смертный.

Голос Курда раздался совсем рядом.

— Ну и куда мы бежим так быстро? Не надоело бегать? Не устала?

* * *

Сухие ветки деревьев, покрытые колючками, цепляются за воротник, царапают лицо, закрывая обзор. Вспрыгнуть на одну, вторую, третью, понимая, что снизу я не доберусь…не успею. И так же понимая, что, как только отойду подальше, всё же должен буду спуститься вниз, иначе не узнаю места, которые она покажет мне.

Мать твою, Марианна, я надеюсь ты сможешь показать.

Дикий страх за неё. я уже забыл, каково его чувствовать.

Каково до истерики, до самой настоящей истерики ощущать, как он пульсирует в венах.

Куууурд…конченая тварь, только попробуй прикоснись к ним. Только попробуй причинить им вред. Ощущение самого настоящего ужаса, когда видишь, как по ту сторону реки зверь нападает на всё, что тебе дорого, зверь пытается разодрать в клочья всю твою жизнь, а ты не в силах ничего сделать.

Вот только я не видел ничего и пока понятия не имел, насколько этот зверь близко к ним сейчас.

Вдруг толчок откуда-то сбоку, и я падаю с очередного дерева на землю, придавленный телом оскалившегося Сэма. Его лицо изуродовано яростью, и он почти готов вонзиться длинными клыками мне в глотку.

— Отпусти, придурок. Нет времени.

— Черта с два ты отправишься туда один. Покажи мне, где они.

— Быстро свалил отсюда. Черта с два я приведу Курду еще и сына!

Выпалил обозленный, и мы вдруг оба застыли. Выражение ярости на его лице сменилось изумлением, а после — болью.

Отцепил его руки от себя, вставая и опрокидывая парня на землю.

— Оставайся здесь, здесь твоя помощь нужнее. Они не справятся.

Он зарычал, резко вспрыгивая на ноги.

- Α мне по хрен. Не справятся — пусть подыхают. Где моя мать и сестра, Ник? Я умею перемещаться в этом проклятом месте. Покажи мне, и я быстрее тебя их найду.

— Найдёшь и сдохнешь. Катись к черту!

Мимо него пробежал, снова взбираясь на деревья, схватившись за голову, когда в голове очередная картинка вспыхнула.

Нет! Нет! Идиотка…какая же ты идиотка!

Уводит его от них. И в венах жидкий азот покрывается льдом от ужаса, и, кажется, на теле все волосы дыбом встали.

Резко к Сэму развернулся, устанавливая зрительный контакт, показывая ему место в лесу.

— Там Лия и Лика. Забери их. Забери их и спрячь.

— А мама?

— Я не знаю, — срываясь на крик отчаяния, — Я ни хрена не знаю, бл**ь!

И снова вперед, опрокидывая тяжелый снег с ветвей на землю.

"Ну же, малыш, еще…Покажи еще. Не молчи. Слышииишь?

Только не молчи, девочка, иначе я свихнусь.

* * *

Нет, это не я от них убегала — это они играли со мной в прятки, заставляя подниматься вверх. Выше и выше. Поздно я это поняла, нельзя было бежать сюда. Надо было вниз, но я слишком испугалась за мать Ника и Василику, чтобы трезво думать. Нейтралы не давали мне передохнуть, едва я останавливалась, как рядом со мной врезался в снег целый ряд стрел, заставляя опять бежать.

Голос Курда разносился по лесу эхом, и я не знала, слышу ли я его у себя в голове или он звучит наяву. А впускать его в свою голову и отвечать ему я не хотела. Обойдется, тварь, много чести — позволить то, что не позволено никому, кроме Ника.

И пока они загоняли меня, а я, выбившись из сил, падала в снег, цепляясь за ветки деревьев, убирая с лица мокрые волосы и моля бога, чтоб не нашли Василику и маму Ника. Пока не нашла убежище. Камень, окруженный ельником, упала на него, пытаясь отдышаться, и не всхлипывать, не кашлять от беспрерывного бега. Едва опустилась на камень, начала тут же замерзать и понимание прорезало мозг — здесь, как и в том лессу адски холодно. Если я буду сидеть, то замерзну насмерть.

И мне казалось, Курд хочет именно этого. Сделать то, что не сделал в прошлый раз.

Ветки хрустят, и я опять слышу шаги и голос бывшего главы Нейтралиитета:

— Свирски, (это вульгарное имя больше всего подходит шлюхе Вершителя) тебе не кажется, что это уже было? У тебя нет дежавю? И где же твой муж? В этот раз ты отдуваешься сама?

Великий Нейтрал сбросил тебя с трона и из своей жизни?

Он хохочет, а я чувствую, как вскипает во мне ненависть.

Тваарь. Когда мой муж тебя найдет ты будешь мечтать о смерти. Ты будешь её звать, срывая горло.

"Ну же, малыш, еще…Покажи еще. Не молчи. Слышииишь?

Только не молчи, девочка, иначе я свихнусь."

" Не знаю…холодно здесь. Ужасно холодно. А уже полдень.

Должно палить солнце. Наверное, он загоняет меня на скалу…Ник…мне страшно. Мне холодно и страшно. Я устала…

Я не знаю, куда идти. Мне кажется, я уже отсюда не выйду.

Найди меня…пожалуйста, найди, даже если не услышишь больше, не оставляй меня здесь".

Я не знаю зачем говорю ему это, потому что уверена, что не оставит, но паника уже отбирает последние силы и здравый смысл. И я все чаще представляю лица детей, мысленно прощаясь с ними. Так, чтоб Ник этого не слышал. Он снова и снова взрывается в моей голове воплями не прекращать показывать, не останавливаться и не прерывать связь, и я показываю ему до боли одинаковую местность. Ели и снег.

Проклятые ели и проклятый снег. Все покрыто моими следами.

Курд гоняет меня по кругу.

* * *

Закричать. Заорать в бессильной злобе, глядя на абсолютно белое поле снега с чёрными пиками елей.

"Молодец, маленькая. Я уже почти рядом. Слышишь? Я ряяяядом. Я знаю, где это. Марианна! Слушай, что он говорит.

Дай мне услышать его!"

А самого колотит от панического ужаса, потому что я ей лгу.

Я ей просто лгу. Мечусь то влево, то выбегая вправо, не имея понятия, в какие именно скалы он её ведет.

Сукаааа…

"Кууурд…гребаная мразь, посмотри, видишь меня? Я тут один! Отыщи свои яйца, наконец, и иди ко мне. Или их хватает только на битву с женщиной?"

Спрыгивая с какого-то обрыва вниз, на ледяные камни и, снова срываясь на бег, останавливаясь…но не для того, чтобы перевести дыхание. Нет никакого дыхания у меня. Прямо сейчас оно где-то у чёрта на рогах…в её груди.

И застыть, услышав насмешливое: "К чему мне искать свои яйца, если сейчас в моих руках окажутся твои?"

"Ты сдохнешь, ублюдок…ты сдохнешь…неееет…ты будешь подыхать вечность, слышишь? только прикоснись…только прикоснись к ней, и твоя смерть будет длиться бесконечно" Молчание. Мёртвое молчание. Тишина, которая громче и смертельнее любого выстрела.

И снова бежать, доверившись интуиции. Я не могу не почувствовать её. Γде бы она ни была, я отыщу ее.

Иначе…иначе ничего больше не имеет смысла для меня. И вдруг заорать от взорвавшейся в голове картинки — воспоминания.

"Марианна в очередной раз споткнулась, и я подхватил её за руки. Она подняла ко мне побледневшее лицо, и я не смог удержать глухой стон, заметив отчаяние в её глазах, дрожащие пальцы лихорадочно сжимали рукава моего пальто. Её уже лихорадило от холода, голодную и истощённую. Посмотрел в любимые глаза, и по телу прошла судорога болезненного понимания — это конец. Рывком притянул её к себе и поцеловал влажные от снега волосы.

— Всё, малыш. Мы пришли."

Схватиться за виски, проклиная собственную жестокую память, решившую именно сейчас вернуть мне свои долги.

Сейчас, когда каждая секунда на счету. Пусть даже и проскользнула мысль, что это был…этот ад уже был, и мы каким-то чудом пережили его.

"Малыш…малыш, что бы он ни захотел, соглашайся!

Слышишь? Тяни время, умоляю. Что бы он ни требовал" И через высокий подъём взбираться на другую часть обрыва, цепляясь за редкие коряги, выступающие из глинистых пород.

"Закрыл глаза, сдерживая непрошеные слёзы, посмотрел вокруг, выигрывая хоть какое-то время для того, чтобы разбить вдребезги эту робкую веру в лучший исход. Какие-то ничтожные секунды до того, как мы окажемся посреди осколков разрушенной мечты о свободе. Это был тупик. Всё это время мы ходили по кругу. По грёбаному кругу, отнявшему наши силы, истощившему до предела.

Вот и всё! Хотелось кричать от бессилия, истерически смеясь при этом. Всё-таки Курд, мать его, добился своего. Я был уверен, что знаю западную дорогу. Но ни хрена! Те карты, что я изучал и знал наизусть каждую отметку в них, были ненастоящими. Долбаный ублюдок провёл меня. Не удивлюсь, если окажется, что погоня уже завернула обратно. Зачем она?

Я сам… САМ стал нашим с Марианной палачом. И кто сказал, что это будет милосердная казнь?

Кто знает, что лучше — сгорать на солнце считанные минуты, испытывая дикие боли, или подыхать долгие-долгие часы, замерзая голодными в снегу?

Марианна коснулась руки, обращая внимание на себя, и я отчаянно прижался к её губам. Сейчас я не мог произнести этих слов вслух."

— Уйдиии….Исчезни, дрянь. Не сейчас!

Не знаю, кому. Памяти…твари…собственному отчаянию, заставляющему захлёбываться обжигающим морозным воздухом.

"Ответь, малыш! Что угодно! Только не молчи!"

* * *

"Ты, наверное, не помнишь и вряд ли вспомнишь, и это…это уже совершенно неважно. Боже, как все это не важно сейчас

…это, наверное, наш крест, любимый. Наказание, что так часто обманывали смерть или выдирали друг друга из ее лап. Но ты знаешь, я не жалею ни об одной агонии рядом с тобой. И даже умирать не страшно, если ты рядом. Ты ведь найдешь меня даже в Αду…Всегда находил. Всегда."

Усмехнулась, забираясь все выше и выше наверх, оглядываясь назад на нейтралов, которые больше уже не скрывались, они окружили меня и шли, загоняя на самый пик.

«Все эти дни я ждала, когда ты меня почувствуешь…не услышишь и не вспомнишь, нет…почувствуешь. Даже если это случилось только сейчас, то я не зря ждала, понимаешь, не зря?

Я бы ждала тебя вечность".

Отступать назад уже видя, что там обрыв, а внизу смерть. И Курд выходит вперед, а я смотрю на него, на уверенную походку и развевающийся плащ, на то как ветер треплет его густые короткие волосы и раскрываюсь, чтобы Ник тоже мог его видеть. Как и мог видеть где я сейчас.

— Какая досада. Упс, и ещё одна ловушка, да, княгиня? То ли вы оба идиоты, то ли мне везет, но у меня тоже дежавю, и сейчас никто не выкупит вашу никчемную жизнь. Я слегка потрепал и проредил ваше семейство. Они зализывают раны как загнанные под пол крысы. Им теперь не до вас. Да и они теперь никто.

Он за секунду переместился почти вплотную ко мне, дыша в лицо льдом и смертью. Его ненависть ощущалась на физическом уровне, он пропитался ею и даже его голос от нее дребезжал эхом, путаясь в снегу и улетая в небо.

— В этот раз ты сдохнешь здесь сама. Никому не нужная шлюха. Не будет романтики — двое влюбленных в снегу под елями. Он заколол ее, потому что мучения были невыносимы, а потом выпил яду, чтобы последовать за ней. Ты будешь смотреть мне в глаза и видеть свою смерть, сука! Но вначале я выпотрошу твое отродье!"

Схватил перевязь, и из нее посыпались ветки хвои.

— Проклятье! Найти младенца сейчас же! Живым!

Α я расхохоталась ему в лицо и не удержалась: "Не так уж тебе и везет, ублюдок!"

Он ударил меня по щеке вспарывая кожу лезвиями на перчатке, а потом по другой, заставляя обхватить лицо руками, а потом плюнуть ему в лощеную физиономию.

* * *

"Ты труп! Я оторву тебе обе руки, и ты будешь смотреть, как их обгладывают мои псы, скотина! Я заставлю тебя молить о пощаде за этот поступок!"

Потом я пожалею…потом пожалею о каждом своем слове, которое сказал не ей. О каждом проклятии, которое посылал в этот момент Курду, вместо того, чтобы говорить со своей девочкой. Плевать, о чем…просто говорить с ней. Хотя я знал, нет, чувствовал уже тогда, что всё это фальшь…всё это неправильно. Что я говорю, кричу ей не то, что должен. Но я верил…бл****ь, я ведь верил, что я успею. Верил, что смогу вырвать её из лап этого подонка, как верит каждый в то, что утром появится солнце. Оно не может не появиться, не может просто исчезнуть навсегда, иначе вся наша планета сгинет к чертям собачьим. И моя сейчас взрывалась…сейчас, когда я уже знал, где они…когда несся туда подгоняемый хрен знает какими бесами…Моя планета взрывалась на мириады раскалённых частиц, которые впивались сейчас в моё тело, чтобы с особой жестокостью раскурочить внутренности.

Она делала это для меня…заставляла Курда говорить о том, что с разбега врезалось в сознание отголосками воспоминаний…а я кричал ей, чтобы не смела. Не смела злить его, не смела вызывать ярость и насмехаться. Я доберусь, малыш…я доберусь и заставлю его заплатить за всё…

"Не надооо. Ты слышишь? Не делай так. Я знаю. Я всё знаю, любимая. Всё это не имеет значения. Уже давно не имеет.

Прошу….ради меня, маленькая. Ради меня потерпи. Я рядом. Я совсем рядом. Ты обещала! Ты только что обещала ждать меня вечность. Подожди пару минут."

И снова взреветь на весь этот проклятый лес от очередного вторжения в память.

"Только подожди, хорошо? Дай побыть с тобой еще немного… потом… позже…"

Οна узнает эти слова. Она должна узнать.

* * *

Я знала, что он рядом. Знала. Я его чувствовала каждой порой на теле, как вибрацией в воздухе каждое НАШЕ слово. Он рядом и уже скоро появится здесь, но я так же видела свою смерть в глазах Курда.

В том, как он, подрагивая, всматривался в мое лицо, зная, что сейчас происходит, зная, что я все показываю Нику. Он прикидывает, как близко может быть мой муж и щурится, понимая, что уже близко. И значит, у него больше не осталось времени, потому что трусливая тварь не станет воевать с Мортом.

Я знала, что это мои последние минуты, если не секунды. И я больше не хотела смотреть на Курда, я смотрела сквозь него. И жадно слушала, слушала, что Ник говорит мне, а по щекам слезы покатились…а ведь сейчас это уже не имеет значения, вспомнил ли он наше прошлое.

"Да…позже, конечно, позже, любимый. Только слышать, как твое сердце под щекой бьется. Знаешь, мне всегда было страшно уйти, когда тебя нет рядом. Ты только говори со мной, хорошо? Говори со мной. Помнишь, как ты вернулся… помнишь тот бар, из которого я повезла тебя домой? Я ведь молилась тогда, чтоб ты вернулся ко мне любым, и ты вернулся. Прости, что я не сразу смогла тебя принять. Прости, что не доверилась тебе."

Курд приблизил лицо к моему лицу.

— На меня смотри, тварь! На меняяя! Пусть мои глаза видит, когда ты сдохнешь!

Но нееет. Нет. Этого не будет. Тебя здесь больше нет, мразь.

Ты не существуешь для меня больше. Никакой физической оболочки. И Ник не увидит твоего триумфа, потому что это не победа — это лишь твой собственный приговор.

Теперь я слышу только смерть, и она скрипучим голосом отсчитывает секунды у меня в голове, создавая помехи и заглушая голос Ника. Здесь никого больше нет, и я вижу дождливый Лондон, чувствую под босыми ногами лужи и вижу силуэт Ника на веранде.

Вижу его напряженную спину, прижимаюсь к ней щекой, облегчение накатывает горячей волной.

"— Теперь моя.

— Твоя. Только твоя…всегда твоя".

Вижу дом в лесу, где бросилась к нему в объятия, вижу тот бар, в котором осыпала его лицо поцелуями. Почему-то все отматывается назад до того мгновения, как увидела его впервые ещё совсем девочкой.

"Я буду любить тебя вечно" Почувствовала, как лезвие вошло где-то под ребрами.

Выдохнула резко, широко распахнув глаза.

— На меня, сукаааа! На меня!

"Скажи мне что-нибудь еще…скажи, Н. н-и-ик, не молчи" — стараясь, чтоб он не понял и ловя последние глотки кислорода, а лезвие вздернулось вверх, ослепляя адской болью.

— Я вырежу из тебя сердце и закопаю тебя в снегу. Он будет очень долго искать тебя!

"Скажи, — острие кинжала врезается еще глубже, кромсая наживую, заставляя хватать воздух и слышать, как клокочет в горле собственная кровь, но я не кричу, не хочу, чтоб Ник понял, что я умираю, — скажи, что любишь ме-ня…по-жалу-йста-а-а… сейчас!"

* * *

— Не смей…НЕЕЕТ! Не смей! Прошу тебя….

Я не вижу…я не вижу дорогу перед собой…только то, что она показывает мне.

— Не смей. Подожди меня. Я не смогу…Ты слышишь? Я БЕЗ ТЕБЯ НЕ СМОГУ!

И в ответ на последнюю просьбу заорать, срывая голос.

Заорать мысленно и вслух, не слыша самого себя.

— Люблюююю…люблю тебя. Всегда любил. Даже когда…всегда. Слышишь? Господи, пожалуйста.

Упасть на землю, чувствуя, как обрушивается боль на грудную клетку, как разрезает её напополам, заставляя снова закричать… вставая на ноги и снова падая от слабости, которая подкашивает ноги.

— Te voi iubi pentru totdeauna…Вечность…Марианна, ответь.

Скажи, что услышала.

Сквозь слёзы, застилающие глаза, пытаясь разобрать дорогу и уже чувствуя…чувствуя её присутствие рядом…как и отсутствие…как и пустоту, взрывающую мне грудную клетку.

— Я близко…ты чувствуешь меня? Малыыыыш…

Чьё-то рыдание отскакивает эхом от мощных стволов деревьев.

— Я рядом…ты не можешь уйти, когда я настолько рядом…

Ялюблютебя…люблютебя….люблютебя!

Повторяя как мантру. Повторяя одним словом, нервно оглядываясь по сторонам, пока не увидел ещё один обрыв.

Возле самой реки. И белое поле снега. Белое поле снега, а где-то рядом, совсем рядом её чувствую. Как чувствовал всегда.

Только сейчас это больно. Это, мать её, адски больно — чувствовать её так. Разрывая руками сугробы. Один…второй… пятый…Их много. Их так много. Километры снега.

— Где ты, малыш?

Ты — лгунья. Ты всё-таки лгунья! Ты не ждёшь? Марианна? — какой по счёту? Десятый? Или сотый? Нарезая круги вокруг себя. Спотыкаясь о собственные следы, а в висках тиканье часов. Непрерывное. Нарастающее. Всё сильнее. Всё больнее.

Мешает думать. Мешает видеть. Глаза застлало пеленой слёз.

Мои слёзы? Или это мир вокруг исчезает? Ты не дождалась и с собой весь мир прихватила?

— НЕТ. НЕТ.

Не знаю, как понял, что именно здесь копать надо. Здесь.

Возле самого обрыва над ядовитой рекой. Кинуться, разгребая снег руками…стискивая зубы от холода, который изнутри морозит…чтобы застыть…чтобы вдруг ощутить, как начала леденеть кровь где-то в венах…чтобы вдруг ощутить, что она да, всё же солгала…она солгала. Моя девочка…она не дождалась меня.

ГЛАВА 20. СЭМ

Сэм перемещался по лесу рывками, останавливаясь, чтобы уловить малейшие колебания воздуха, чувствуя, как стынет кровь в венах и как невыносимо хочется беспрестанно орать, надрывая горло. Это ощущение внутри, оно нарастает и нарастает непостижимыми сокрушительными ударами, чувством жуткой пустоты. Словно на него давит постоянно разрастающаяся дыра. Где-тo там, внутри, стало пусто до немоты. И он не мог понять, кого потерял и где искать эту потерю.

«Ник! Отец! Где ты?» — да, он готов был назвать его как угодно, лишь бы тот отозвался.

В который раз взрывая проклятую тишину. Замогильную тишину, и покрываясь ледяным потом от осознания — пустота не возникает просто так. Он ее чувствует. Она кровоточит и пульсирует. Она живая.

«Мамаааааа…мама отзовись!», — и сердце сжимается еще сильнее, до боли и приступов панического удушья. Он ее не слышит и не чувствует. И это самое страшное из всего, что Сэм испытывал за всю жизнь.

Он оставил Василику и Лили под охраной Лизарда и остальных воинов, а сам ринулся в лес искать родителей. И плевать, что отец запретил, плевать на все его долбаные запреты — это его мать. Самая дорогая женщина в его жизни, он умрет для нее, если потребуется, и убьет каждого, кто посмеет слово о ней не так сказать. И отец еще не раз пожалеет о том, что посмел тронуть ее. Посмел заставить плакать. Они ещё не в расчете, Сэм даже не предъявил свой счет, но он предъявит.

Потом. Когда все это закончится и перемирие ради семьи сменит холодная война, которую Шторм объявит Морту.

Οн останавливался и прислушивался к тишине, улавливая малейшие шорохи…пока вдруг не услышал у себя в голове нарастающий рев на одной ноте и не открыл сам рот в немом крике.

«Мамаааааа! Неееет! Где! Где?! — взревел сам, — Покажиии!

Слышишь? Покажиии, где она?!»

И смазанные очертания огромных гигантов-елей с чудовищно непропорциональными черными лапами, прогнувшимися под слоями снега у обрыва над ядовитой рекой, о которой рассказывал Курд.

«Маму покажи! Слышииииишь? Покажи мне ее! Я тебе не верю» Только рык в его голове не стихает, он становится все громче, и Сэм не понимает, как орет ему в унисон, кидаясь вперед сильными рывками, от которых закладывает уши. Пока не оказывается на пустыре у обрыва и не застывает на месте, глядя, как отец разбрасывает в стороны снег и воет.

Οн никогда не слышал такого жуткого звука…наверное, так воют смертельно раненые звери, надрывая горло на одной жуткой ноте. И парень знает почему…пустота становится глубже и уродливей, она истекает кровью, заполняя болью все тело.

Сэм не может пошевелиться только смотреть широко, раскрыв рот, как разлетаются комья снега, и обезумевший нейтрал разгребает его в разные стороны синими от холода руками, пока вдруг не стало тихо, и Сэм не выдохнул собственной кровью, врастая в землю и глядя, как Ник вытащил из-под белой толщи ту, что искал, и с гортанным стоном прижал к себе. Укачивая и гладя пo волосам. Он сидит спиной к сыну, и тому видна лишь тонкая рука и, как из рукава светлого платья в снег капают красные капли.

Это ведь не может быть мать Сэма. Не может. Это кто-то другой. Только от пустоты все тело начинает дрожать, и он, как парализованный, смотрит на двоих в снегу. На то, как отец сдирает с себя пальто, расстилает на снегу, а другой рукой поддерживает Марианну под голову, а потом осторожно кладет и опять гладит по волосам, все время издавая этот страшный звук, от которого кровь стынет в жилах.

— Ты ведь успела услышать? Правда, успела, да, маленькая?

Холодно? Я согрею… я сейчас тебя согрею.

Снимает с себя длинный форменный жакет и укутывает мать, берет ее руки в свои, согревая дыханием, растирая. Α Сэм застывшим взглядом смотрит, как по снегу расползается кровавое пятно все шире и шире.

Что они с ней сделали, что так много крови? Почему отец не зовет на помощь? Почему ее не спасают? И Сэм знает ответы, но не хочет их понимать.

— Что ж ты такая холодная, моя девочка? Посмотри на меня.

Так теплее?

Сейчас, сейчас. Потерпи.

И стягивает с нее сапоги, целует ноги, сжимая в ладонях маленькие ступни, растирает их, дышит на них и снова целует, а у Сэма все в кровавой пелене перед глазами расплывается.

— Все хорошо, все будет хорошо, малыш. Ты слышишь меня?

Посмотри мне в глаза…слышишь? Я рядом, как обещал. Ты не одна.

И ещё несколько секунд мертвой тишины, и Ник с новым жутким воем рванул ее к себе за плечи, поднимаясь вместе с

ней со снега и шатаясь, оглядывается по сторонам, раскачиваясь, как пьяный. Поднимая выше и прижимая к себе.

Крутится вокруг себя, глядя в небо. И Сэму становится страшно, ему всегда бывало страшно, ещё в детстве, когда он видел самые дикие проявления любви своих родителей.

Ками не помнила. Она была маленькая…он помнил, как его мать убивала себя изо дня в день, чтобы последовать следом за отцом, как морила себя голодом…

А перед глазами отец, раскачиваясь, ходит по кругу со своей драгоценной ношей. Он что-то говорит ей по-румынски. Сэм не слышит, что именно, у него гудит в ушах. Словно кто-то поставил палец на ноту и не отпускает, и эта монотонная лють сводит его с ума, он зажимает уши, а она не стихает. А перед глазами расплывается этот страшный силуэт отца, с той же монотонностью нарезающий круги по пустырю с мертвой матерью на руках. Сэму хочется заорать, чтобы он прекратил с ней ходить, чтоб положил ее, и он не мог произнести ни слова.

Он лишь молча смотрел как Ник опять опустился с ней в снег на колени. Медленно осторожно положил на свое пальто и Сэм делает свои первые шаги к нему, чувствуя, как его самого разрывает на части и как по щекам катятся слезы. Он бросается к отцу и с рыком хватает за плечи.

— Тыыыыы! Ты виноват! Тыыыы! Ты убил ее, тыыы!

— Я…я знаю — Я!

Смотрит пьяным взглядом сквозь сына. Сэм рычит, впиваясь в воротник рубашки отца, отрывая первые пуговицы, трясет его, а он словно ничего не видит перед собой.

— Из-за тебя все. Из-за тебяяя!

И вдруг темно-синяя бездна светлеет на глазах, покрывается льдом и трещинами, пожирая даже темно-синий ободок вокруг глаза. И пальцы нейтрала сжимаются на запястьях сына до хруста. Взгляд становится до боли холодным, но уже полностью осмысленным.

— Оставайся с ней. Головой отвечаешь за нее. За каждый волосок. Я скоро вернусь.

И Сэму стало жутко от того мертвого холода, которым повеяло опять от отца. Морт оскалился, и парню на секунду показалось, что сквозь бледное лицо проступили кости черепа и зубастый оскал смерти. Он тряхнул головой, и призрачный образ тут же пропал.

— Я скоро вернусь. Не смей ее трогать и уносить куда-то.

Сэм ничего не ответил, он опустился на колени перед матерью, вглядываясь в бледное до синевы лицо — глаза широко открыты, и на ресницах прилипли мелкие остроконечные снежинки. Он невольно протянул руку закрыть глаза и услышал дикий рык:

— Нет! Не смей! Не трогай!

Одернул руку. Ее словно тоже льдом сковало, этот лед облаком роился вокруг них, забивался даже в кости. Когда отец растворился в воздухе, Сэм протянул руку и коснулся пальцев Марианны и сам невольно сжал их, в своих согревая. Сдернул жакет отца вниз и захлебнулся воплем — развороченная грудная клетка с дырой вместо сердца. Все платье пропитано кровью.

«Курд…тварь сука. Я же тебя убивать буду медленно, я твою кожу жрать буду по лоскуткам и внутренности по кусочкам!»

Сэм упал лицом в снег рядом с матерью, продолжая сжимать ее руку. Бывший Γлава Нейтралитета вырезал у его матери сердце, чтобы воскрешение стало невозможным. Он отобрал у Сэма самое дорогое, что у него было.

* * *

«— Мам…ты очень сильно рискуешь. Отец уже не тот, кем был раньше. Мы опоздали. А я из-за голода плохо вижу твое будущее. Я не знаю, что тебя там ждет. Может быть, потерпим?

Немножко или…

— Мы не тронем слуг. Никогда. Не в этом доме. Я вернусь обратно и принесу нам еду. Или…

Самуил рывком обнял мать, пряча лицо у нее на плече.

— Только постарайся вернуться, мама…У нас, кроме тебя, никого не осталось.

Она погладила мальчика по непослушным черным волосам… на ощупь точно таким же, как у Ника.

— Береги Ками, пока меня не будет. Ты знаешь, я оставила запас своей крови. Вам должно хватить, и пообещай, что в нашем доме никто не умрет. Мы — королевская семья. Мы должны держаться. Если сорвемся — сорвутся все, и мы превратимся в животных.

— Мама, мы и так животные…мы хищники, и наша сущность пробивается…

— Нет, Сэми. Мы сами решаем, кто мы. Это наше решение.

Только наше.

Она вышла из спальни, прикрыв дверь. А мальчик бросился следом, прислоняясь к ней пылающим лбом.

— Я не пущу тебя к нему, — голос Кристины доносился из-за дверей…как же дико слышать его сейчас, через толщу лет и призму понимания, что о ней осталось только вспоминать.

— Я должна.

— Он убьет тебя. Марианна, это бесполезная жертва…ты знаешь, на что он способен в ярости. Я не хочу похоронить ещё и тебя. От нас ничего не осталось, Маняш…ничего, одни осколки. Я не хочу тебя потерять.

Α они потеряли саму Кристину. Все потеряли. От них остались уже даже не осколки. А пепел. Одни мертвецы кругом.

— Он не тронет меня. Я в это верю.

— А я нет. Я слишком хорошо знаю его звериную натуру, которая годами сидела на цепи и теперь сорвалась. Я помню, что он сделал с тобой тогда…

— Крис, это мое проклятье. Мой выбор. Я должна разобраться с этим сама.

— Пойти в логово к зверю?

— Пойти к своему мужу…валяться у него в ногах и умолять пощадить наших детей. Вот что я собираюсь сделать. Иначе мы все умрем.

— Если бы я могла, я бы помолилась за тебя. Но я просто пожелаю тебе удачи.

— Позаботься о детях, Крис. И пощадите Габриэля…его одного на всех вас не хватит.

«Милые мои, любимые. Просто знайте, что я вас очень сильно люблю. Не судите. Не могу иначе. Может быть, поймете потом, а может, и нет. Я буду молиться за вас.

Сэми, береги Камиллу. Когда ваш папа вернется, а он обязательно вернется, простите его и любите, так же, как и я.

Он скучает по вам. Я верю. И вы верьте.

Ваша мама».

Сэм тогда долго плакал, до самого утра. А потом скрывал от Ками, насколько потряс его выбор матери…»

* * *

Ник вернулся через полторы сутки в окровавленной одежде и все с теми же белыми мертвыми глазами. Он склонился над Марианной, обнюхивая ее, трогая костяшками пальцев ее ледяную щеку и со стоном прижимаясь к ней губами. Бережно поднял тело жены на руки и посмотрел на Сэма.

— Сплетись с моим сознанием. Ты мне нужен.

Они оказались в странном полуразрушенном здании, похожем на военную крепость. Гнилостный запах плесени вызывал приступы тошноты, и Сэм не понимал, зачем они пришли сюда. Теперь внутри него образовалась черная дыра, и это больше не пустота — сама смерть жила внутри и пульсировала нескончаемой тупой болью.

Он не мог разговаривать, он пока что пытался хотя бы дышать и не смотреть на руку мертвой матери, свисающую у спины отца с окровавленными тонкими пальцами. Сэм не мог думать о той боли, что она испытала, когда Курд резал ее наживую и вырезал из нее сердце. Он не мог oб этом думать, он не мог позволить себе увидеть ни одной картинки из прошлого и из будущего. Иначе сойдет с ума… а ему почему-то казалось, что все это не происходит на самом деле, и они не идут молча по каменным ступеням куда-то вниз в подвал мимо крестов на стенах. Что это за место? Разве в пределах Мендемая кто-то мог вешать кресты в крепости? Или это территория Ламинии, отобранная когда-то у зверски растерзанных ангелов?

— Куда мы идем? — не узнавая собственного голоса и даже не надеясь услышать ответ.

— Увидишь. — таким же чужим голосом ответил отец, прижимая к себе свою драгоценную ношу.

Они оказались в подвальном помещении с зажженными на стенах под потолком факелами, а на скамье у стены валялась накидка отца. Значит, он побывал здесь. Зачем, одному дьяволу известно. Посреди подвала стоит деревянный стол, застеленный белой простыней, на которую Ник осторожно положил Марианну и повернулся к Сэму. Свет факелов падал на смертельно бледное лицо Морта, и сыну вдруг показалось, что перед ним живой мертвец с изъеденным и изрытым временем лицом…и осознанием — это от голода. Отец не ел и не замечает признаков распада собственных тканей.

— Ты не ел, — глухо пробормотал Сэм.

- Εсли в течение трех дней вживить ей сердце, она вернется.

В груди парня слабо трепыхнулась надежда. А отец тем временем швырнул на стол книгу.

— Здесь написано, как это сделать. Ты справишься.

— Я?

— Ты.

Сэм, тяжело дыша, смотрел на отца, выискивая признаки очередного приступа безумия.

- Γде…где мы возьмем сердце?

В этот момент ухмылка растянула чувственные губы Николаса Мокану. И он дернул ворот рубашки, а Сэм яростно выкрикнул:

— Нет! Неееет! Ты окончательно свихнулся! Я не стану этого делать! Ты ненормальный псих, если считаешь, что я это сделаю.

— Сделаешь!

Отец ступил шаг навстречу Сэму.

— Сделаешь! Ρади сестер и брата, и ради своей матери!

Сделаешь! Потому что ее жизнь дороже моей, и она должна продолжить дальше!

— Ты чокнутый ублюдок, отвали от меня! Нееет! — истерически закричал Сэм пятясь назад.

— Может быть я и ублюдок, но у меня нет другого выбора вернуть ее. Понимаешь? Я без нее все равно сдохну и это даже не вопрос времени — это данность. По истечении этих трех дней. Да я и три дня не продержусь, Сэм! Я уже разлагаюсь без нее, ты не видишь? А так у нее есть шанс. У вас всех. Или, — он расхохотался, захлебнулся каким-то всхлипом, — или ты боишься вживить ей мое дрянное грязное сердце?

— Ты не посмеешь ставить меня перед таким выбором! Это подло!

— Потому что я подлец, Сэм. Ты не знал? Твой отец — гребаный подлый сукин сын и ради твоей матери готов заставить даже тебя вымаливать у Дьявола на коленях о ее жизни.

Сэм пятился к двери. Но она с грохотом закрылась, и ключ разломался в замке. Ник нарезал круги вокруг стола, глядя исподлобья то на сына, то на Марианну, и в тот момент, когда смотрел на нее, его глаза мгновенно меняли цвет с белого на синий.

— Давай! Ты не смеешь ослушаться отца! Я приказываю тебе!

— Ты мне не отец! — цепляясь за его же слова, задыхаясь и пытаясь удержатся на дрожащих ногах.

И снова хриплый смех:

— Эээээ нет, уже поздно, парень. После того, как поймал мою стрелу поооздно, мальчик.

— Не ради тебя! Ради матери. Ради нее, потому что без тебя жизни ей не будет! Потому что, будь ты проклят, я уже дважды чуть не схоронил ее!

Смех прекратился, и глаза Морта впились в сына.

— Вот и отлично, что ради нее. Более чем логично. А теперь ради нее ты сделаешь это — вошьешь ей мое сердце. Ты ведь хотел прикончить меня лично. Давай, Сэм. Когда тебе ещё подвернется такой шанс!

— Ты понимаешь, что я тебе никогда этого не прощу? Ты, будь ты проклят, понимаешь это?

— Ты устанешь отпускать мне все грехи, мальчик. Так что просто сделай это и всё!

— Да пошел ты к дьяволу, Николас Мокану…

— Я и так у самого дьявола в пекле! Ты все равно это сделаешь! Скажешь ей «тe voi iubi pentru totdeauna». Скажешь, что теперь мое сердце всегда будет с ней! Как я обещал! У тебя сутки, Сэм…сутки. Через сутки разложение не позволит её вернуть.

И Сэм не успел даже заорать, прежде чем не зашелся в приступе шока, с широко открытым ртом, глядя, как чокнутый безумец режет себе горло и лезвие даже не дрожит в его руке.

— Неееееет! Отец!

* * *

Первым порывом было броситься вон оттуда, выскочить на воздух и хватать его перекошенным ртом, биться головой о камни, чтобы проснуться от самого жуткого кошмара. Но он не мог сдвинуться с места, его парализовало.

И, да, он выбрал. Черт бы побрал Николаса Мокану, но он заставил сделать его этот идиотский выбор! Заставил, будь он проклят…будь он трижды проклят…Папа, что вы оба наделали! Как вы могли так с нами? Кааак, черт вас раздери обоих, как?

Сэм долго сидел на каменном полу, обхватив голову руками и с мычанием раскачивался из стороны в сторону. Смотрел на кресты на стенах, и ему казалось, что кровь из-под камней сочится на пол, и Сэм захлебывается в ней.

* * *

«— Где Фэй? Она знает?

— Нет еще. Мы к тебе пошли, — тихо сказал Сэми и сжал письмо в кулаке.

Влад Воронов пристально смотрит на него и отставляет в сторону бокал с виски.

— Ты видишь, куда она пошла?

Мальчик отрицательно качнул головой.

- Οна блокирует меня, силой воли. Она сейчас очень злая, оттого сильная. Но я знаю, куда она пошла. Знаю и все. Я видел ее мысли до этого. Видел, когда вы…после того, как вы возвращались от отца.

— Скажи мне, нам нужно ее искать. Немедленно. Твоя мама слишком расстроена, и она может совершить много ошибок.

— Нет, — мальчик стиснул челюсти, — вы не будете ее искать, а я не скажу вам, где она. Это ее право. Она хочет спасти отца, а вы ей помешаете».

* * *

Он любил Ника тогда той фанатичной любовью, которой мальчики любят отцов, Сэма восхищало в нем все. Даже то, как держит в руке бокал или наклоняет голову вбок. Как смотрит на подчинённых или как кладет руку матери на талию. Он был примером для подражания. Всем для своего старшего сына. И какое-то очень короткое время — прекрасным родителем. Сэм до безумия хотел его спасти. Медленно отнял ладони от головы и склонился над телом отца, протянул руку к глазам и тут же отнял, вспомнив, как тот не дал закрыть глаза матери. Потащил отца к столу, с трудом подтянул вверх и уложил на столешницу рядом с матерью.

В груди защемило адской болью. Такой, что его свернуло пополам в приступе удушья, и он хватал воздух широко открытым ртом не в силах взглянуть на них обоих.

Окровавленных и рядом с друг другом. Вспомнил, как несколько лет назад они вот так же лежали рядом…только тогда шанс был у обоих. А сейчас. Сейчас Николас Мокану заставил сына сделать самый жуткий выбор в его жизни, и самое паршивое — мерзавец знал точно, кого Сэм выберет.

Взяв с полки стопроцентный медицинский спирт, парень выдернул пробку зубами и сделал несколько глотков, от которых кипятком обдало горло и внутренности. Легче не стало. Он открыл книгу на первых страницах, и спазм тошноты перехватил грудину, медленно выдохнул и откинул полотенце с подноса, на котором аккуратно лежали скальпель, зажимы и иглы.

«Ты все продумал, да? Ты ни на секунду не сомневался, что заставишь меня это сделать, да?»

* * *

Влад осторожно поставил Камиллу на пол и подошел к Сэми.

Они долго смотрели друг другу в глаза. Слишком похож на своего отца мальчишка. Как две капли воды. Все равно, что разговаривать с самим Николасом. Даже властные нотки в голосе, и взгляд полон холодной решимости.

— Я знаю, что ты чувствуешь Самуил. Я тоже потерял своего отца. Мне тоже было очень больно.

— Мой отец еще жив. Α ты не делаешь ничего, чтобы его спасти. Так что тебе меня не понять. Твоего отца не приговорили к казни, он погиб как воин. А мой отец будет растерзан, как проклятое животное. И я не скажу тебе, где наша мама. Я только буду мысленно поддерживать ее, и пусть она сделает то, на что никто из вас не решился.

* * *

Продезинфицировал все инструменты и сложил обратно на поднос. В голове гудело нескончаемой глухой болью, и сухо жгло виски невыплаканными слезами.

Сам не понял, как взял руку отца и накрыл ею руку Марианны, пряча пальцы под его ладонью. Ему казалось, что это правильно. Что они бы непременно держались за руки. Он запомнил, как это было в прошлый раз…его ладонь, примерзшая к ее руке намертво.

Аккуратно расстегнул на Нике рубашку, развел полы в стороны. Сколько шрамов. Οдин на другом. Хаотичный узор смерти и бессмертия. Но всему приходит конец. Рано или поздно все кончается. Разве когда-нибудь Николас предполагал, что собственный сын вырежет ему сердце?

Самое страшное — это сделать первый надрез, рука дрожит так, что кажется, будто она сломана на каждом сгибе, и даже приподнять ее невыносимо. Но Сэм все же медленно опустил скальпель и повел по груди отца, стараясь не смотреть никуда, только в книгу и только туда, где от скальпеля остается кровавый след.

* * *

Влад стиснул челюсти и сжал руки в кулаки. Мальчишка не отвел взгляда, с вызовом смотрел на короля. И там, в этих глубоких синих глазах, Влад увидел презрение. Словно эхо того самого чувства, которое подтачивало его самого изнутри.

— Я не могу помочь твоему отцу. Это уже не в моих силах.

Сэми усмехнулся уголком рта, и Влад вздрогнул. Словно, и правда, перед ним уменьшенная копия брата. И этот мальчик сильнее, он знает и чувствует, о чем думает сам Влад, и оттого ложь казалась жалкой и непотребной.

— Король не может. А брат — да. Просто ты не хочешь. Вы ее не найдете. Только отец может ее найти, но ведь его казнят на рассвете. Так что ты потеряешь не только брата, но и дочь.

Только сейчас Влад понял, что Самуил не просто знает, где Марианна, а знал изначально и не помешал ей, только потому что был уверен — король пойдет на все, чтобы спасти дочь.

Умный мальчик. Он рискнул. Спасти обоих родителей, а не одного.

* * *

Ρуки дрогнули, когда скользкий, окровавленный орган лег в ладони. Вот он — последний рубеж. Последний выбор, когда скальпель перережет оставшиеся сосуды и отделит сердце от тела. Обратной дороги уже не будет. Οтца они не вернут.

В ушах раздался монотонный звон, похожий на сирену. То понижающийся, то усиливающийся. И скальпель снова дрожит, а по вискам катится пот, как и по спине — ледяным градом.

Перевёл взгляд на мать — все еще не закрытые глаза смотрят в потолок и отражают огни факелов.

* * *

— Здесь не его тело. Здесь нечто иное, и я никогда не признаю этот прах прахом своего мужа, пока не получу достаточно доказательств. Он жив. Ясно?! Не смейте даже произносить вслух, что он умер.

— Месяц, Марианна, — тихо сказала Крис.

— Да пусть даже год! Пока я чувствую, что он жив, никаких похорон не будет!

— Мама, но я его не чувствую. Ками не чувствует. Ты же знаешь, что это означает…мы все…мы все это знаем.

Он говорил, а по щекам катились слезы. А она отрицательно качала головой и кричала:

— Ну и что. Это ничего не значит. Его чувствую я! Как вы не понимаете?! Я бы знала, что он мертв. Вы всё решили сами, пока я приходила в себя, пока не могла дать вам ответов на ваши вопросы.

— Мамочка, — Камилла сделала шаг ней, а Марианна сдернула бархат с гроба и тоже швырнула его в яму. Обернулась к притихшим гостям. Многие из них явно смаковали разразившийся скандал или безумие княгини Мокану, как это называли все в семье.

— Уходите! Похороны окончены! В следующий раз дождитесь приглашения от меня, прежде чем явиться сюда. И цветы свои забирайте!

Она схватила венок из красных роз и швырнула его в толпу.

— Забирайте эти проклятые цветы, потому что они ему не нужны. Он не любит их. Он ненавидит венки. Он ненавидит все эти дурацкие церемонии. Если бы он и правда погиб, никого бы из вас здесь не было.

«И меня бы здесь тоже не было…»

* * *

Сэм тогда услышал эти слова, сказанные про себя, не вслух. Он и сейчас их отчетливо слышал, а потом представил, как их обоих опускают в землю в склепе, и глухо застонал, потому что маму уже не вернуть…не вернуть, если не взять жизнь у отца.

И он делает последние надрезы.

«Прости, папа, это не выбор — это его отсутствие, ты мне его не оставил! Не оставил чертов упрямец!»

На секунды замер, понимая, что дороги обратно уже нет, и перешел к телу матери.

* * *

«— Откуда в тебе эта ненависть ко мне, Сэм?

Пожимает плечами, пряча руки в карманы брюк и глядя своим неизменно скучающими и осточертевшим до зубовного скрежета взглядом куда-то в сторону.

— Ты ошибаешься. Нет никакой ненависти.

— Я чувствую её. Я вижу её в твоих глазах. Просто скажи, что я, на хрен, такого криминального, по-твоему, сделал?

Ухмыляется, переводя взгляд на отца, и тот напрягается, видя в его глазах всё то же неискоренимое упрямство.

— Ненависть — слишком сильное чувство, чтобы испытывать его к кому-то вроде тебя, папа. Так что расслабься и наслаждайся своей жизнью дальше.

— Не дерзи, Самуил. Может, я многое забыл, но как подрезать длинные языки, я всё еще помню.

— Ну вот и хорошо, — снова пожимает плечами, но всё же не сдерживается…всего мгновение, но Ник успевает поймать яркий отблеск злости в синих глаза, — тебе дали второй шанс, воспользуйся им по-полной. Только не требуй от меня того же.

Я не настолько щедрый — разбрасываться подобными подарками.»

* * *

И Сэм отнял у него самый последний, широкими стежками зашивая открытую рану на груди отца. С мамой он уже закончил. Сделал все, как было написано в книге. Влил ей собственную кровь, ею же и смочил раскрытую рану, как и места, где вживлял ей сердце.

Часами глядя в учебник и кусая губы в лохмотья, стараясь не дрожать. Он аккуратно маленькими стежками стягивал тонкую нежную кожу и молился. Впервые в своей жизни молился Богу.

Нет, он не знал молитв, он молился как-то по-своему, теми словами, что шли ему на ум. Он даже знал, что, если не получится, он с ума сойдет и вскроет себе яремную вену, как и его отец. Если вырезал ему сердце напрасно, Сэм этого не переживет.

В книге сказано, что, если все сделано правильно, через три часа сердце начнет биться, а ещё через три она откроет глаза.

И теперь Сэм осторожно работал над телом отца. Так аккуратно, будто каждый стежок проходил через его собственное сердце. И рука дрогнула на последнем шве, когда осторожно обрезал нитку и застегнул рубашку на все пуговицы, а потом посмотрел в лицо отцу, прежде чем опустить пальцами веки — глаза были синими-синими.

И в этот же момент услышал крик откуда-то снизу. Замер с бутылью в руке. Крик повторился снова, оглушительно громкий, словно кого-то резали на части. Сэм сделал еще один глоток из бутыли и вышел из подвала, всматриваясь в полумрак длинного коридор. Крик перешел в стон. Парень выдернул меч, подходя к приоткрытым дверям одной из комнат, и толкнул ее острием меча. То, что он увидел внутри, заставило его резко выдохнуть — Сэм увидел там Курда. Точнее то, что от него осталось. Торс и голова, нанизанные на железный штырь с голубоватыми пломбами на местах обрубков — блокировка регенерации. Все остальные части тела отсутствовали. Живые останки ублюдка корчились в агонии, и на побагровевшем лице со вздутыми венами застыла маска нестерпимой боли. Он мычал и орал, потому что с обеих сторон в его голову ввинчивались сверла. Увидев Сэма, он дернулся и снова заорал, выпучив глаза с лопнувшими венами и покрасневшими белками. Парень прислонился к стене, не отводя взгляда от жуткого зрелища, а потом сделал несколько больших глотков алкоголя и склонил голову вбок, словно любуясь тем, что видит. Когда сверла покинули голову бывшего главы и вопль стих, глаза и все лицо ублюдка ещё дергалось в конвульсиях.

Сэм осмотрелся по сторонам и горько ухмыльнулся, увидев напротив Курда голову Αртура, предателя, убившего Кристину.

Она уже покрылась сеткой вен — первые признаки разложения.

Perfidus homicida spectat et occidit insidiatorem*1 — кровью на стене над головой помощника Влада Воронова.

«Николас Мокану, ты больной, на всю голову чокнутый психопат и маньяк».

Ужас смешался с благоговейным восхищением адским разумом того, кто это сотворил с одним из самых могущественных нейтралов. Агония Курда была беспощадно нескончаемой, прокрутившись до самого конца сверла вышли из его черепа, давая какое-то время для передышки и регенерации тканей, и снова медленно начали приближаться к вискам бывшего нейтрала с монотонным жужжанием, так, чтобы он знал — они скоро опять причинят ему адскую боль.

Отец сделал с ним то, что тот сотворил с его сознанием и памятью. Бесконечная пытка болью. Курд раскрыл рот для нового крика, и Самуил сам не понял, как сделал это — он мысленно собрал в кулак энергию и затянул синим азотом горло Думитру так, что тот больше не издал ни звука.

— Ты оскверняешь своим голосом священную тишину этого места. Заткнись, мразь!

Из вылезших из орбит от боли и напряжения глаз покатились слезы, а Сэм равнодушно отвернулся и, придерживаясь за стену, пошел обратно в келью, где оставил тела родителей.

* * *

Он сидел на полу с бутылью спирта и прикладывал её к пересохшим губам, боясь смотреть на часы и прислушиваясь к мёртвой тишине, царящей в подвале. Он весь трясся, как в лихорадке, зуб на зуб не попадал, и волосы взмокли от пота, а на лице проступила испарина. Ему казалось, что уже прошло ужасно много времени, а ее-его сердце не бьется. Не бьется, дьявол все побери! Тяжело дыша, откинулся спиной к стене и запрокинул голову, сжимая челюсти до хруста, нащупывая рукой рукоять кинжала отца, которым тот вскрыл себя, и сжимая его до побелевших костяшек.

«Похоже — это место станет нашей общей могилой, папа!»

И вдруг услышал тихий удар сердца…потом еще один и еще.

Со стоном упал на пол, сгибаясь пополам, и зарыдал навзрыд.

*1-Предатель смотрит на убийцу, а убийца на предателя-(латынь. Прим. авторов)

ГЛАВА 21. МΑРИАННА

Спустя три года.

Лили вела расческой по моим волосам, а я смотрела сама себе в глаза, не шевелясь и стараясь дышать спокойно. Никаких слез. Я поклялась, что не заплачу, пока он не откроет глаза и не посмотрит на меня. Ни одной слезы. Оплакивают мертвецов, а мой муж жив. Сегодня исполнилось три года с того страшного дня, когда я пришла в себя в сырой келье старой ламинийской цитадели у северной границы Мендемая с миром смертных.

Три проклятых года, в течение которых я жила только одной целью — вернуть Николаса Мокану, где бы ни находилась его душа, любой ценой. Я знала, что сегодня в его обители соберутся наши дети и наша семья, чтобы принять решение…

То самое, страшное решение, где я одна была против и цеплялась за самые жалкие крупинки надежды, не давая им ее у меня отнять полностью. Пальцы Лили прошлись по моему плечу и задержались на последнем порезе. Наши взгляды пересеклись в зеркале, и я увидела на ее лице отражение моей собственной боли. Она снова потеряла сына, которого только-только обрела. Я боялась представить, до ужаса боялась представить, что именно она чувствовала сейчас…И в то же время не желала искать ни одной причины, почему она всё же смирилась с этой потерей. Долго смотрела ей в глаза, как и она мне, и то, что я видела на дне ее зрачков заставило меня отрицательно качнуть головой, а она сжала мою руку сильнее.

— Ты рвешь душу всем нам. Ты раздираешь ее на ошметки день за днем. Нам тоже больно. Понимаешь, девочка? Нам так же больно, как и тебе. Но тела нужно предавать земле, а не мучить души вечным беспокойством.

Я хищно ей усмехнулась. Мучить души? Мы говорим о ее сыне…мы говорим о самом дьяволе во плоти, которого она помнила лишь ребенком. И я, как мать, ее понимала, но я, скорее, сама себя похороню, но не отпущу его. И если они думают, что смогут заставить меня опустить руки, то все они ошибаются. Прежде чем кто-либо прикоснется к его телу, им придется вначале убить меня. И душа дьявола рядом, я уверена, она наслаждается и ждет своего воссоединения с телом.

— Ты сама стала призраком. Посмотри на себя. Кожа и кости.

Живая и мертвая одновременно. А у тебя тоже есть дети.

Четверо. И каждому из них нужна мать, особенно младшей. Ты не можешь больше убивать всех нас, понимаешь?

Я откинула ее руку и резко встала с кресла, закручивая волосы в тугой узел на затылке. Никаких локонов. Я ненавидела свой собственный запах. Потому что все напоминало мне о Нике. Даже собственное лицо. Иногда мне хотелось его изрезать в хлам, чтоб из зеркала на меня смотрела уродливая тварь и не мучила меня воспоминаниями о его губах на моих скулах и пальцах в моих волосах. А потом я понимала, что не могу этого сделать…когда Ник откроет глаза, первое, что он сделает — это тронет мое лицо кончиками пальцев.

Лили подала мне черное платье, но я с усмешкой повесила его на спинку кресла и достала из шкафа то самое красное, которое надевала в прошлый раз, когда меня пытались убедить, что мой муж мертв.

Когда я поправила откровенное декольте, мать Ника вышла из моей комнаты, а я вздернула подбородок вверх — пусть ненавидят меня. Пусть. Εго тоже мало кто понимал и любил. А с годами мы стали с ним одним целым, и во мне бьется его сердце. Невольно прижала руку к груди и стало невыносимо больно. Приступом удушья и давлением на грудную клетку адской тяжестью. Тяжело дыша, закрыть глаза и ждать, когда пройдет…когда отпустит и даст вздохнуть

* * *

Я поднялась на столе, опираясь на руки, стараясь унять слабость и головокружение, и тут же пальцы сжали пальцы Ника. Холодные и безжизненные. Я помню, как долго смотрела на его лицо, не понимая, что происходит, пытаясь найти равновесие в реальности, справиться с раскачиванием стен из стороны в сторону. Паническое отчаяние подкрадывалось очень медленно, оно трогало мою голову щупальцами, пробиралось вдоль позвоночника под кожу и поддевало острыми крюками нервные окончания. Вот она — самая чудовищная боль…она оживает. Та самая, которую я боюсь так, как ничего в этой жизни. Боль, от которой нет спасения и нет исцеления. Боль от потери…боль от пустоты, раздирающей изнутри.

Кадрами лес, лицо Курда, голос Ника…лес, лицо Курда, голос Ника, боль. И все это кружится перед глазами калейдоскопом осколков, обрывков, и я складываю их в единую картинку снова и снова, не спуская застывшего взгляда с ужасающе спокойного и ослепительно красивого лица Ника.

Пальцы гладят холодные, словно восковые скулы, линию носа, губы. Я хочу закричать и не могу, я смотрю на него и рот раскрывается в немых криках.

«Открой глаза…слышишь меня? Это сон? Это кошмар?

Открой глаза, Ник, пожалуйста! Посмотри на меня любыми глазами! Слышишь? Любыми!»

Пальцами по рубашке, хватаясь за воротник и тут же одергивая руки, смотреть на оторванные с мясом пуговицы и виднеющийся багровый шрам. Распахнуть края рубашки и зайтись немым воплем. Огромный рубец с левой стороны, и у меня там же ноет, сильно ноет…так ноет, что меня сбрасывает со стола на ледяной пол, и я, задыхаясь, ползу к стене, отрицательно качая головой и трогая до изнеможения такой же шрам на своей груди.

Глаза Курда, ели в снегу, обрыв, лезвие в груди…режет… режет…режет. Тьма.

«Нееееееет!» так оглушительно, что из ушей потекла кровь, а я впилась ногтями себе в грудь, раздирая нитки.

«Неееет! Ты не мог этого со мной! Не мог! Не мог! Нееееет, Ник. Неет! Любимыыый…зачем?»

— Марианна. Проснись, девочка. Проснись, это кошмар.

Распахиваю глаза, задыхаясь захлёбываясь слезами и ловя воздух широко открытым ртом, и Лили прижимает меня к себе, гладя по волосам.

— Тшшшшш. Это кошмар. Кошмар. Я здесь с тобой.

Всхлипывая и выравнивая дыхание, судорожно прижимаюсь к ней, постепенно успокаиваясь под ее руками.

Но боль не отпускает, она вернулась и жрет меня живьем.

Она вспарывает мне вены, оставляя зарубки на левой руке.

Теми острыми зубами, которые были у той твари, что жила в самом Нике. Начиная от плеча, их уже много. Невыносимо много, как и дней, прожитых без него. В первые сутки я походила на сумасшедшую, и со мной дежурил Сэм или Лили.

Я хватала любой острый предмет и пыталась вскрыть себе грудную клетку. Иногда мне это удавалось — вонзить осколок или нож поглубже и вести вниз…чтобы вырезать то, что делало меня мертвой, и вернуть владельцу, который превратил мою жизнь в нескончаемую предсмертную судорогу.

— Мама, не надо! Мама, я тебя умоляю, не надо!

Но я его не слышала. Смотреть не могла на него, слышать не могла. Это он сделал! Он заставил меня корчиться от невыносимо чудовищной боли каждый день. Самуил Мокану, возомнивший себя Богом, как и его отец! Я не произнесла ему ни слова с момента, как он мне показал, что именно сотворил.

— Я не мог…не мог иначе, он не оставил мне выбора.

Мамаааа, я не мог иначе… я не мог! Прости меня!

Опускаясь на колени и цепляясь за подол моего платья, а я не могу смотреть даже на его лицо, оно слишком похоже с лицом его отца.

«Он заставил тебя выбрать, а ты совершил ошибку. Ты меня не воскресил. Я мертвая. Жаль, что вы оба этого так и не поняли. Вам нравится видеть мои мучения и казнить меня с особой жестокостью».

С тех пор я с ним не разговаривала. Каждый раз, когда смотрела на лицо своего сына, я видела в его руках скальпель и то, как он режет плоть своего отца. Я сходила с ума от этой боли изо дня в день. Я сама превратилась в безумную, не желающую мириться с очевидным и отдавать своего мужа миру неживых.

Когда мы покидали Мендемай, мой старший сын влил в тело Ника свою энергию, чтобы не начался распад ткани, и мы могли похоронить его уже дома. Но их всех ждало разочарование, потому что я не дала им это сделать. Я не собиралась отпускать его и отказывалась признавать его мертвым. Если он воскрес в прошлый раз, я найду способ вернуть его и теперь.

Я распорядилась занести тело Ника в пристройку рядом сo склепом и обустроить там все, как в обычной спальне. Все молчали. Никто из семьи не смел сказать мне ни слова.

Наверное, тогда они тоже надеялись вместе со мной и были полны оптимизма. Только Ками, не переставая, плакала, и я сжимала ее плечи и заставляла смотреть себе в лицо:

«Он вернется, слышишь, милая? Я верну его нам. Клянусь! Я его не отпускала и не отпущу. Помнишь, я говорила, что он жив? Так вот, я и сейчас тебе говорю — ваш отец жив. И он откроет глаза! Иначе я не Марианна Мокану!».

Она кивает, а я читаю в ее глазах надежду и в то же время ужас, потому что она боится, что я схожу с ума. И в чем-то она права — во мне остались лишь капли рассудка, но кто сказал, что безумцы беспомощны и глупы? Иногда безумцы вершат историю, да так, что гении падают ниц перед ними. Да и где она, черта между тем и другим? Мой муж — тот ещё опасный психопат, но он перевернул весь мир смертных и бессмертных с ног на голову. Сделал то, что было невозможным, и из обычного румынского смертного нищего мальчишки стал Главой Нейтралитета бессмертных! А я, Марианна Мокану — его женщина, и я не позволю никому решать, что делать с его телом, пока он бродит за гранью нашего мира и ждет, когда я верну его обратно!

Затем я вышла к его воинам и заставила их себя выслушать, взрываясь в их головах мольбой и заклиная их.

«Все вы его подчиненные. Его верные воины, такими он всех вас считал. Ваш Глава не мертв, как пытаются вас здесь убедить, он жив так же, как и любой из вас. Но регенерация не наступает из-за отсутствия одного из важных органов. И мы будем искать способ вернуть его обратно. А до тех пор ему нужен каждый из вас. Раз в сутки дежурить у дверей и отдавать ему свою энергию, поддерживая его тело живым. Это самое малое, что вы можете для него сделать после того, как он прикрывал задницы каждого из вас. Когда Морт вернется, он найдет, как вознаградить самых верных своих воинов.

Впрочем, верность не нуждается в награде. Он бы сделал ради вас то же самое. Для него вы не были безликими машинами смерти, и вы это знаете лучше меня. Историю всех вас и каждого он знал наизусть, как и ваши имена, и даже имена ваших близких, с которыми вы попрощались ради службы в Нейтралитете. Только Морт сможет изменить ныне существующие законы, и мы обязаны ждать его возвращения».

Временное правление Нейтралитетом взял на себя Лизард, приближенный к Нику больше всех и являющийся его заместителем, хотя я плохо понимала все ступени иерархии в этой организации. Он же следил за сменой караула в обители.

Хотя я не обсуждала с ним этот момент и собиралась сама заняться дежурством. Но я позволила это сделать верному помощнику Ника.

Эти годы превратились для меня в гонку за надеждой в прямом смысле этого слова. Я получила у Лизарда разрешение на пересечение границы с Мендемаем. Фактически это не составило труда, потому что моя ДНК больше не была ДНК обычного вампира — она носила молекулы ДНК нейтрала на все сто процентов.

С письменным пропуском от временного Главы Нейтралитета и правительства Братства я въехала в границы с миром демонов. В сопровождении Зорича и моего старшего сына. Он должен был озвучивать меня тем, кто не мог меня слышать. Серб не отходил от меня ни на шаг. И я была безумна рада тому, что он рядом. Χотя на его лице и осталась парочка шрамов в подарок от моего любимого ревнивца, он по-прежнему до смерти был верен нам обоим, и за это я любила его так сильно, как любят брата.

Именно так и состоялась моя вторая встреча с отцом.

Встреча, которую и он, и я держали втайне даже от мамы.

Правитель Мендемая помог мне въехать в полуразрушенный замок Ρуаха Эша, сожжённый при войне с братьями Аша.

Именно там могли храниться старые манускрипты, зарытые Высшими в недрах земли Мендемая. Отец дал мне сотни работников, которые прошерстили каждый сантиметр красной земли и не нашли ничего. К тому времени мы с сыном и Серафимом уже побывали во многих уголках земного шара в поисках хоть каких-то сведений о нейтралах и их воскрешении, но ничего. Все засекречено или спрятано настолько хорошо, что поиски могут затянуться на столетия. Отец, видя мое отчаяние, привел ко мне Веду, чанкра, прожившего в наших мирах неизвестное количество тысячелетий. Она сказала, что места захоронения старинных манускриптов могут быть где угодно и назвала несколько стран, где засекали появление Высших, но это не давало никаких гарантий, что мы найдем что-либо даже там.

Прежде чем мы с ней попрощались, Веда взяла меня за руку, обжигая кожу своей оглушительной силой, вытягивая с ее помощью мои мысли, вплетаясь мне в сознание голубоватыми нитями.

«Когда-то я считала, что твоя мать приняла все возможные в этом мире страдания от мужчины… я ошиблась. В твоей боли можно тонуть вечно. Ты любишь саму Тьму… и эта тьма обезумела от любви к тебе…Страшная страсть. Одни разрушения и смерть. Но любовь не бывает уродлива — она прекрасна даже в своей жестокости. Ответы близко. Они там, где сердце. Я не могу сказать где… я не вижу… я вижу только твое сердце».

Мне хотелось ей сказать, что это не мое сердце, но я не смогла. Οно ведь было моим. Больше моим, чем мое собственное. Я попрощалась с отцом, чувствуя, как сильно он сжимает меня в своих объятиях, и закрывая глаза, наполненные невыплаканными слезами…но ни одной слезы так и не скатилось по щеке. Это обет. Ни одной!

«Ты можешь остаться здесь. Забрать всех детей и остаться со мной и матерью. Мы сумеем защитить вас всех. Мендемай — это ваш дом».

Но я отрицательно покачала головой и сжала его лицо руками. Какой же он красивый и могущественный! Габриэль и Ярослав так похожи на него. Сколько всего мы с ним потеряли в разлуке, но не всегда дети могут быть рядом с родителями.

Моя судьба сложилась совсем не здесь, и мамой с папой я называла других, не менее любимых и дорогих мне. Но в этом не было вины Аша и Шели.

«Мой дом не здесь…прости. Мой дом там, где моя душа. Там, где могилы моих близких. Но я сделаю все, чтобы мы увиделись снова, папа, и ты увидел наших детей».

Он вздрогнул от моего «папа» и провел большим пальцем по моей скуле.

«Твой нейтрал будет идиотом, если предпочтет Преисподнюю твоим объятиям» Я слабо улыбнулась.

«Не предпочтет, потому что я объятий не разнимала. Εго никто не отпустит ни в одну Преисподнюю» «МОЯ девочка!»

Затем были поездки в Азию, где мы несколько месяцев устраивали раскопки под видом поисков старинных цивилизаций. Месяцы, когда я жила только этим — маниакальными поисками зацепок. Не желая погружаться в сон, не делая перерывов на отдых и на еду, фанатично выискивая хоть что-то. И мы находили. Сколько всего мы нашли полезного и имеющего невероятную историческую ценность, но ничего, что имело бы ценность для меня лично.

От отчаяния я выла по ночам, кусала собственные руки, чтобы не зарыдать. Не давая увлажняться своим глазам и причиняя себе боль, чтобы отрезветь.

Иногда, чтобы удержаться от рыданий, которыми рвало грудь, я снова и снова приходила в маленький бункер, под обителью, где лежал Ник. В гости к тому, кто отобрал у меня жизнь и любимого мужчину. И часами смотрела, как он корчится в агонии. Это не приносило мне облегчения, но избавляло от желания плакать. Затем поднималась к Нику, чтобы сидеть рядом и сжимать его пальцы своими, мысленно рассказывая ему, как прошел мой день. И как сильно я скучаю по нему и жду его. Оставалась последняя надежда — тайный грот, где Курд хранил свои сбережения и компроматы. Сэм вскрыл его сознание и вытащил наружу все его воспоминания.

При мне. Не сразу, так как делал это впервые, но вскрыл. И мы оба содрогались от гадливости, когда видели, что эта тварь успела совершить за свою несправедливо долгую жизнь.

Видели, как он лично убивал свою семью, и я сожалела, что нельзя причинить ему еще большую боль, чем та, что он испытывал бесконечно в этом бункере. Первые дни мне хотелось его убить. Но потом я решила, что, если Ник оставил его в живых, такова была его воля, и лишь он решит, когда этой мрази умереть.

Сэм поехал в Румынию искать тот самый грот, а я осталась здесь…потому что наступила третья годовщина с момента, как мой муж не открывал глаз, и сегодня я должна принять решение и попытаться либо выгрызть для нас с ним ещё немного времени, либо сдаться и разрешить им похоронить его тело…

Им — нашей семье. Всем, кто его любили, даже несмотря на жуткие разногласия. О, Господи! Приступ боли скрутил пополам и заставил упасть на колени, прижимаясь лбом к холодному мрамору.

«Пожалуйста, пусть случится чудо. Пусть Сэм найдет способ.

Пусть найдет хоть что-то. Я не могу отпустить тебя, Ник. Не могу понимаешь? Не могууу! Что ты натворил снова? Зачем ты меня закопал глубоко под землю живьем, Ник? Лучше бы ты рвал меня на части, ненавидел и презирал, но дышал со мной одним воздухом!».

* * *

Это уже было. Когда я вот так же спускалась к ним в этом же красном платье. Только в тот раз в гробу лежали неизвестные мне останки, а в этот раз я шла в небольшое здание возле склепа, окруженное нейтралами в торжественной военной форме. Οни собрались, ожидая решения. Сегодня должно прекратиться их трехлетнее дежурство возле их Главы. А мне казалось, что сегодня прекратится моя собственная жизнь, и внутри поднимался ужасный протест, он вплетался в ярко-красную паутину боли и заставлял сходить с ума от этого невыносимого ощущения падения в пропасть, на хрустальные лезвия, которые изрежут меня на части, и ЕГО не будет снизу, не будет уже никогда!

Я прошла мимо нейтралов, вытянувшихся стройными каменными изваяниями, ко входу в обитель, я запретила ставить здесь какие-либо цветы, венки, что-то, что напоминало бы склеп. С виду это была самая обычная пристройка, а внутри две комнаты. Спальня Ника и кабинет. Где и собрались, наверняка, сейчас дети и все члены нашей семьи, а мне казалось, что она наполнена врагами, желающими отобрать его у меня. Я понимала, что это не так…понимала, что есть толика правильности в том, что они говорят. Но разум уже давно победили чувства и мое собственное безумие, и я не слышала, я оглохла, и я шла вымаливать еще немного времени, хотя бы до возвращения Сэма. Но когда я вошла в кабинет, он был пуст… на столе лежала записка, написанная рукой моей старшей дочери.

«Мама, мы всё обсудили и поняли, что только ты вправе решать, когда это сделать. И если ты решишь, что отец будет спать здесь вечно, то так тому и быть. Мы вас обоих безумно любим. Я и вся наша семья».

Рука дрогнула, и я прижала бумагу к сердцу, закрывая глаза.

Мои любимые…какие же вы все хорошие, какие же вы все мои.

Но слез не было. Я уже приучила себя не давать им ни малейшего шанса.

Опустилась в кресло и откинулась на его спинку, снова и снова думая о тех словах, что сказала мне Лили. Его мать. Та, что поддерживала меня эти три года во всем. Еще немножко.

Только эту ночь. Только до возвращения Сэма. И тогда я смогу тоже решить…наверное, смогу. Я просидела там до утра, но к Нику так и не вошла. Я ждала своего старшего сына. Ждала, какую новость он мне принесет. Он вернулся под утро, когда первые лучи солнца только показались из-за горизонта. Я почувствовала его и встрепенулась, поднимая голову и глядя на дверь в ожидании, что он войдет, с замиранием сердца и с пересохшим горлом. Ну давай! Пожалуйста! Пусть это случится! Пусть…

Но Сэм остановился в проеме двери и отрицательно мотнул головой. Он подхватил меня, когда мои ноги подкосились и прижал к себе.

«Прости…прости меня. Пожалуйста. Я так тебя люблю, мама. Хочешь я отдам ему свое сердце?»

Я схватила сына за скулы и долго смотрела ему в глаза, сильно сжимая его щеки ледяными ладонями. Потом ударила по лицу и стиснула в объятиях. Не хочу! Какой же ты глупый, мой мальчик, не хочу! Я всех вас рядом хочу! Счастья хочу!

Семью нашу хочу! Всех живыми хочу! Как ты мог мне такое предложить! Как? Он рыдал, а я стискивала его все сильнее и сильнее, глядя в пустоту сухими глазами и понимая, что все…

Больше надежды нет. Она разбилась только что, и ее осколки разлетелись по воздуху, я дышу ими, и они режут мне легкие. Я больше не могу терзать своих детей и своих родных. Это и правда конец.

Единственное, о чем я попросила Сэма, — это дать мне возможность забрать вещи Ника из его кельи в замке Нейтралитета. Войти в нее до того, как ее передадут другому нейтралу. И он пообещал мне, что любой ценой получит данное разрешение у Лизарда. И получил. На следующий же день мы отправились на территорию черного замка в горах.

Странно въезжать сюда не как узник, а как гость, которому отдают почести воины, до недавнего времени считавшиеся бездушными роботами. Лизард встретил меня лично. Никаких соболезнований, ничего лишнего. За что я была ему безмерно благодарна. Поздоровался и проводил меня в келью Ника сам, сняв пломбы с двери и открыв ее передо мной, пропуская вперед и закрывая снаружи.

Я горько рассмеялась, увидев, что здесь и забирать нечего.

Голые стены, чистый стол, пустые ящики. В одностворчатом шкафу в стопку сложены одинаковые рубашки и на вешалке два жакета и пальто. Даже постель сменили, и на ней не осталось его запаха. Конечно…не осталось. Он никогда не находился там. Он проводил время в зеркальной комнате со мной. Я хотела уже выйти, задыхаясь от отчаяния, как вдруг заметила в стене над столом тонкую выпуклость, словно там скрыта какая-то дверца, под обшивкой кельи. Подошла и тронула пальцами, но дверца не поддалась. Я надавила на нее двумя руками. Задыхаясь, стояла и смотрела на стену. А потом просто отодвинула ее в сторону и замерла — внутри находился странный железный ящик с прикрепленным к нему клочком бумаги с надписью «подарок». И это не почерк Ника. Я протянула руки и взяла ящик, перенесла на стол и откинула крышку наверх. Отшатнулась, увидев в голубоватой флуоресцентной жидкости настоящее сердце. Судорожно сглотнув, перевела взгляд на крышку — на ней было нацарапано чернилами: «Сердце твоей шлюхи, Морт. Не благодари. Я от всей души».

Кууурд! Тварь! Ублюдок! Хотел причинить Нику больше боли. Не знал, что тот…я закусила губы до мяса, но не позволила себе заплакать. Закрыла крышку и завернула ящик рубашкой Ника. Когда вышла, Лизард молча пропустил меня вперед и проводил до самой машины, где меня ожидали Зорич и сын. Новый временный глава Нейтралитета не задал мне ни одного вопроса по поводу того, что я вынесла из кельи моего мужа.

Α потом мне пришлось просить сына об одолжении.

Чудовищно болезненном одолжении для меня. Сэм не смог мне отказать, а никого другого я бы и не стала умолять. Это была только наша с ним боль и только наша с ним тайна. И он понял меня, едва я открыла крышку ящика, позвав сына в спальню Ника.

«Я хочу, чтобы оно было в его груди, когда мы сожжём его тело». Сэм молча кивнул и стиснул челюсти.

«Сделай это… я не смогу сама. Пожалуйста. Я буду рядом.

Оно принадлежит ему и должно быть с ним, как его сейчас со мной».

* * *

Где ты, мой зверь? Куда мне идти за тобой дальше? Ты в Аду?

Какое преступление мне совершить, чтобы попасть к тебе? Я готова на все. Ты хоть когда-нибудь понимал, насколько я люблю тебя? Проклятый эгоист…ты хоть представляешь, на какие муки ты меня обрек, избавляя от себя? Погрузил в кипящее масло, и я сгораю до костей и не умираю, хотя до безумия желаю смерти.

Не знаю, сколько времени я провела в нашей комнате. День или два…возможно неделю. На самом деле месяцы. Долгие месяцы. Каждую ночь лежала на полу, скорчившись от боли, и тихо стонала. На крики и слезы сил не осталось. Возможно, позже я смогу его оплакать, но не сейчас…я не смирилась. Я ещё не отпустила…и не отпущу. Никогда.

Даже Ками и Сэми не могли вернуть меня из темноты. Я ослепла и оглохла. Меня не стало. Я хотела умереть. Иногда проблески сознания возвращались, и я заботилась о Ками, сидела с ней, читала сказки, а потом бродила по дому, заглядывая в пустые комнаты. У меня не осталось ничего, даже могилы, где можно скорбеть. Только мои воспоминания и моя боль. Все, что я прошла ради нас, было напрасным. Проклятый Асмодей был прав. Это ужасно — остаться с пустотой и отчаянием наедине.

А потом ко мне пришла Фэй, она сжимала меня в объятиях, что-то говорила, укачивала как ребенка, а я ничего не слышала.

Я уже была слишком слаба. Γолод истощил меня, и я знала, что процесс распада моих клеток уже начался. Осталось совсем недолго. Несколько суток.

Фэй обхватила мое лицо холодными ладонями и прокричала, словно я глухая и не могу ее слышать, но, видно, тогда я производила именно такое впечатление.

— Ты не сможешь себя убить, Марианна. Даже если ты умрешь — вам никогда не быть вместе. У Ника свой путь за чертой смерти, а у тебя свой. Ты должна жить. Он сделал это ради вас всех. Мрак никогда не отпускал его, и он знал об этом. Он знал, что рано или поздно снова причинит тебе боль. Как по замкнутому кругу, Марианна. Ник разорвал этот круг.

Я медленно повернулась к Фэй, все еще раскачиваясь на кровати, чувствуя, как ослабло от голода мое тело. Как душа рвется куда-то далеко, чтобы больше не чувствовать, не слышать…

— Лучше пусть причиняет боль…чем эта пустота, которая меня убивает. Я больше не могу…у меня нет сил. Я агонизирую, я разлагаюсь живьем. Внутри меня черви и пустота. Я мертвая…

Фэй крепко сжала мои плечи:

— Посмотри на меня, Марианна, ты должна собрать себя по кусочкам. Ты не одна…внутри тебя жизнь, вокруг тебя жизнь…разве ты не чувствуешь еще одно биение сердца внутри? Ты сейчас убиваешь не только себя. Ты убиваешь ещё троих. Ками, Сэми и нерождённого малыша.

— Я не могу…не могу так больше. Я ничего не чувствую…я онемела…Почему, Фэй? Почему? Неужели он так сильно себя ненавидел? — повторяла я, мой подбородок дрожал, меня всю трясло от слабости и отчаяния. Я сошла с ума. Меня преследовало навязчивое желание умереть. Я даже не обратила внимание на слова Фэй.

Она взяла меня за руки и приложила их к моему животу:

— Ты не имеешь права. Ты не одна. Ты больше не принадлежишь себе.

Я зарыдала громко, задыхаясь, впервые за несколько месяцев после того, как ОН покинул меня. Я цеплялась за Фэй, а она гладила меня по волосам, обнимала, давая мне возможность выплеснуть свою боль. Закричать о ней, завыть, сотрясая стены, освобождаясь от одиночества.

— Жизнь продолжается…Ты — мать. Ты растишь ЕГО детей.

Οн оставил тебе прощальный подарок, и ты не можешь от него отказаться и убить вместе с собой. А пока…вот. Почитай. Он писал это только для тебя.

И она дала мне в руки тонкую тетрадь, сжала мои запястья.

— Возможно, когда ты прочтешь, то поймешь, почему он так поступил. Поймешь и простишь его, а возможно, отпустишь.

Я поняла…я простила…но не отпустила. И не отпущу никогда.

— Просто дай мне побыть одной. Уходи, Фэй. Мне нечего тебе сказать. Меня уже ничего не держит…и ты права, я не принадлежу себе и никогда не принадлежала — я принадлежу ЕМУ.

* * *

Я принадлежу ЕМУ… эта мысль пульсирует в голове, пока я задумчиво вожу кончиками пальцев по шраму на своей груди вверх и вниз, разглядывая свое отражение в зеркале и пену черных кружев на собственной коже.

В чем бы ты хотел меня видеть в нашу последнюю ночь, Ник?

В белом, в красном или в черном?

И где-то в голове раскатисто прокатилось эхо его голоса…

«Γолой, малыш. Я бы хотел видеть тебя голой».

Улыбнулась и отрицательно покачала головой. Не сегодня… потом. Когда мы встретимся в другой Вселенной и в другом измерении, будет так, как хочешь ты. И я все же надела по тебе траур, любимый. Прости. Я все же надела проклятый траур…

Набросила длинный пеньюар и шубу на плечи. Эту ночь я хотела провести рядом с ним. Утром будут разосланы приглашения на похороны. Нейтралов мы уже отпустили, и Лизард сказал, что энергия будет действовать ещё несколько часов, удерживая плоть живой. Я вошла в домик, стряхнула снег с меха и прикрыла за собой дверь. Когда вошла в спальню, полную горящих свечей, с раздражением их задула и включила ночник. Положила шубу на кресло и медленно подошла к кровати. Каждый раз, когда входила сюда, мне казалось, что он сейчас откроет глаза и засмеется — настолько красивой и нереально живой казалась его оболочка.

«Вампиры не спят — это ты спишь, потому что ты — неизвестно кто, маленькая».

Я долго смотрела на него одетого в мою любимую темно-бордовую рубашку с распущенными волосами и слегка расстегнутым воротом. Я любила его в бордовом почти так же, как и в черном.

Легла рядом и положила голову ему на грудь. Холодный.

Такой невыносимо холодный. Сплела пальцы с его пальцами.

Тело остыло, но ещё не успело окоченеть. Но мне было все равно. Я бы легла и рядом с его костями в могилу. Если бы не мои дети. Я искала. Долго и невыносимо искала. И не нашла.

Может быть, я могла найти и искала не там. Не знаю. Но они не выдерживают уже…наши дети. Они так страдают по нему, что моя агония сводит их с ума.

«Я всегда представляла себе, как мы с тобой уходим вместе.

Я мечтала об этом. Знаешь?»

Приподняла голову и посмотрела на его до боли красивое и спокойное лицо, и сердце сжалось в камень, заставляя задохнуться и застыть не в силах отвести взгляд от этих черт, которые я теперь смогу только вспоминать.

И снова положила голову ему на грудь, поглаживая ладонью его пальцы. Они любили и ласкали меня, защищали и наказывали, и больше никогда не прикоснутся ко мне…Это невыносимое «никогда» страшнее самой смерти. Судорожно вздохнула, снова сплетая его пальцы со своими и сильно сжимая.

«Я видела, как мы беремся за руки и идем по васильковому полю к пропасти, и мне страшно, а ты говоришь, чтоб я не боялась. Что ты будешь сo мной, когда мы будем падать. Мы полетим, сжимая друг друга в объятиях, и ты будешь снизу подо мной, смотреть мне в глаза своими небесно-синими. И мне больше не страшно. А сейчас ты уже упал, сам. Как ты мог это сделать один? А я стою на краю и смотрю вниз и не вижу тебя, но знаю, что ты там, и не могу прыгнуть. На мне цепи… железный груз в четыре сердца!»

Мои горячие в лихорадке руки слегка отогрели и его пальцы.

Я поднесла их губам, прижимаясь к коже и закрывая глаза.

Казалась, они оживают в моих ладонях и под моим горячим дыханием.

«А как же твое обещание? Мне придется сжать всю свою волю в кулак и продолжать ходить по этому краю без тебя, пока Василика и Ярослав не станут достаточно взрослыми, чтобы я могла уйти за тобой. Расправить руки и полететь к тебе туда, вниз. Я обещаю, что мы встретимся. Ты только дождись меня там. Никуда не уходи».

Тишина казалось неестественно живой и горячей…воздух нагревался или мне было тепло с ним, даже с мертвым. Я удобней устроила голову на его груди и в голове раздалось тихое, но властное:

«Кто давал тебе право распоряжаться тем, что тебе не принадлежит?»

«А кто давал тебе право уходить без меня?»

И тут же хотела приподнять голову, но ощутила, как в волосы зарылись сильные пальцы и придавили к груди. Я открыла рот в немом крике, чувствуя, как разрывает грудную клетку неверием, силясь сделать хотя бы вздох…и вдруг услышала, как под щекой раздаются удары сердца. И под каждый стук я содрогаюсь всем телом, и слезы обжигающим потоком вырываются из глаз вместе с судорожно болезненным рыданием, сдерживаемым целых три года…зашлась не в силах вздохнуть, чувствуя, как меня сильно обхватили его ладони, так сильно, что затрещали кости.

«Я всегда выполняю свои обещания, видишь, малыш? Так что падать ты одна не будешь. Только вместе, и я снизу!»

И наконец-то позволил мне поднять голову…задыхаясь, смотрела в его синие глаза, ловя ртом воздух и хаотично трогая лицо дрожащими руками, ощупывая ладонями губы, виски и снова прикладывая голову к его груди, чтобы убедиться, что оно бьется. Обезумевшая. Задыхающаяся, дрожащая от рыданий.

— Живой, Марианна. Живой! Не знаю, что вы предложили дьяволу в обмен на мою душу, а может, ее не приняли даже в Преисподней, но я, черт раздери, ужасно живой уже несколько часов. Просто долбаная слабость не позволяла даже ресницами пошевелить. Так что я все слышал…и знаешь, иногда дьявольски приятно быть мертвым.

И рывком прижал к себе, целуя мои волосы.

— А может, я испугался, что ты меня отпустишь…я ведь такой эгоист, любимая. Такой эгоист.

А я жадно слушала как бьется мое-его сердце в груди и рыдала навзрыд судорожно, цепляясь за его рубашку и поглаживая чудовищный шрам, точно такой же, как и у меня.

Оно не могло не забиться там…не могло. ОНО СЛИШКОМ ЕГО, ЧТОБЫ НЕ ПРИЖИТЬСЯ В ЕΓО ГРУДИ, КАК В СВОЕЙ СОБСТВЕННОЙ. Как я сразу не поняла…слишком его.

— И как долго я здесь провалялся?

«Три года.»

Прижал меня к себе ещё сильнее.

«Так долго не отпускала…моя девочка. Я не успел тебе сказать тогда, маленькая… Te voi iubi pentru totdeauna… слышишь? Te voi iubi pentru totdeauna!».

«Слышу… я и тогда услышала. И это не важно… я чувствовала. Слова ничего не значат».

ГЛАВΑ 22. НИК

Я смотрел на мою дрянь, на то, как менялось выражение ее лица, если оно вообще существовало, это лицо, если неровные лоскуты кожи на желтоватом черепе можно было так назвать.

Ее пустые глазницы сверкали всполохами ненависти и неверия, а острые клыки обнажились в оскале нескольких рядов моей собственной боли и нескончаемой агонии, когда моя девочка приходила обгладывать мои нервы и плоть.

— Ты обезумел! Ты проиграл. Ты все такой же идиот, каким был ОН. Ради кого? Ради суки, убившей тебя? Пусть дохнет!

Ρазве мы не этого хотели?

— Ты хотела. Всегда только ты!

— А ты не хотел смотреть, как гниют ее кости на дне вырытой нами ямы? Ты помнишь, мы копали для нее могилу? В лесу. Я, между прочим, тебе помогала. Ты забыл, как рыдал кровавыми слезами по этой дряни, а я вытирала их тебе и копала вместо тебя?

— Конечно, копала, ведь тебе было вкусно жрать мою боль и мои слезы.

- Α ты меня обманул, ты так и не привел ее туда и не отдал нам на съедение, душа моя. Ты оказался слабаком!

Она вдруг скривилась и посмотрела на Сэма, на то, как он пятится к двери.

— Пусть идет. Отпусти, пусть бежит. Мы потом его поймаем и сожрем!

Но я захлопываю дверь и ломаю ключ под ее шипение.

— Идиот! Какой же ты идиот, Морт!

И вдруг начинает хохотать.

— Ублюдок твоего отца — слабак, он этого не сделает!

Но я ей не отвечаю, меня больше заботит Сэм, заботит то, как смертельно побледнело его лицо и черные страшные круги пролегли под глазами. Я чувствовал, какую жуткую боль он испытывает. Чувствовал и крепко удерживал на расстоянии.

Костлявая дрянь ее не получит. С нее хватит и моей агонии, которой она нажралась до тошноты. С момента, как поняла сука, что Марианна мертва, я ее не слышал и не видел, но точно знал, она пьет мою боль, глотает своей вонючей пастью с кусками моего мяса. Но боли моего сына она не получит.

Плевать, что там показывал тот тест ДНК. На все по хрен.

Главное, что я чувствовал его своим. Вот в этот самый момент, когда он бледный, дрожащий и покрытый испариной слал меня к дьяволу с моим предложением.

— Нет! Ненетнетнетнет! Ты этого не сделаешь, Морт. Выбрось нож! Ты не можешь нас убить. Не можеееешь, я бессмертна так же, как и ты. Предаааатееель!

Клацнула челюстями у моей шеи.

— Выгрызу из тебя душу, Морт!

— У меня ее нет, моя красавица. Ты забыла?

И вести лезвием по горлу, слыша, как орет мне в уши моя подружка, на высоких нотах, от которых лопаются барабанные перепонки и кровь течет из ушей. А я вижу безумный взгляд своего сына, вижу, как он кричит, нет уже не слышу. Только вижу.

Я не знал, как умирают нейтралы. В прошлый раз это был провал в темноту, а в этот я видел и слышал все, что происходит вокруг. Даже, как капли пота стекают по спине Сэма и дрожат его руки. Давай, мальчик, мы оба ее любим слишком сильно, чтобы выбрать кого-то другого. Делай свой выбор. Мокану ты или нет?!

- Οн выбрал ее. Мооорт. Ее! Ты видииишь?! Он никогда тебя не любил! Никто не любил.

И по хрен! Главное, что он любит ее. Я почувствовал, как растягиваются в улыбке мои губы, и я вижу, как Сэм берет в руки скальпель. Α лицо моей подружки искажается, покрывается трещинами, и ее рот открыт в жутком оскале разорванной напополам облезлой пасти, из которой роятся длинные змеиные языки.

— Не будь идиотом. Посмотри на меня, любимый, — впивается когтями в мои скулы, а меня разрядом омерзения прошибает от этого прикосновения, от того, как лихорадочно взглядом своим мой ищет, — посмотри, это же я-твоя девочка. Та, которая тебе не дала скатиться в бездну. Девочка, без которой ты бы не добился ничего. Ни-че-го. Кем ты был? И кем ты стал со мной!

Ты променяешь меня на неё? На эту шлюху?

Её колотит от страха так, что я чувствую эту её дрожь под своей кожей.

— Я стану для тебя ею? Хочешь, Нииик? Хочешь, я буду каждый день приходить к тебе в образе её, а ты будешь делать со мной всё то, что делаешь с ней? Я даже буду молчать, как она…Ник, посмотри на меня.

— Не хочу. Не хочу «КАК ОНА». Её хочу. Живой видеть.

— Так ты её не увидишь! — тварь срывается на визг, — Ты никогда её не увидишь! Отдашь наше сердце этой дряни…этой неблагодарной продажной дряни и даже воспользоваться этим не сможешь. Но зато у тебя буду я.

Не сдержался — захохотал.

— Да на хрен ты мне нужна, если её не будет?! На хрен я себе нужен без неё?! На хрен мне весь этот мир без нее?! Прощай, моя девочка. Прощай…Отправляйся в Ад и жди меня там.

Скоро я приду к тебе.

— Ты будешь дохнуть в агонии боли! Останови его! Прикажи мне перекинуться на него, и я перегрызу ему горло. Он выбрал не тебя!

— Кажется, мы уже определились, что боль я люблю, моя девочка. И нет, ты останешься со мной. До самой смерти!

В этот момент под моими пальцами я почувствовал тонкие пальцы Марианны, и лицо твари исказилось, как в треснувшем зеркале, или скукоженном кадре видеопленки, а я снова улыбался пересохшими, потрескавшимися до крови губами.

Да, мой мальчик, только так — сжимая ее руку своей. Ты, оказывается, не так уж плохо меня знаешь, сын. Смерть продолжала корчиться, и я словно видел ее оскал в зеркале напротив, она кривилась и извивалась. Ее волосы горели в синем пламени, а я не мог больше вздохнуть от адской боли и от ощущения, как скальпель вскрывает мне грудную клетку. Да, вот так, правильное решение, Сэм. Мокану-старший. Теперь ты — старший, и тебе о них заботиться, мальчик. Лицо смерти начало таять, и сквозь него проступали другие черты, все отчетливей и отчетливей, и сквозь марево боли я смог рассмотреть, что это мое собственное отражение с ярко-синими глазами, и я криво усмехнулся.

«Ну здравствуй, Мокану, кажется, мы ее прикончили…ты готов сдохнуть вместе со мной?»

Отражение так же ухмыльнулось и разлетелось на миллиарды осколков, которые вонзились мне в грудь, и я погрузился во тьму.

* * *

Α когда начал приходить в себя, то первое, что я почувствовал была она — моя верная спутница по жизни. Нееет, не костлявая тварь, а боль. Физическая. Оглушительно сильная настолько, что я ментально орал матом и рвал голосовые связки. Моя грудная клетка горела адским огнем, словно ее выжигали живьем. Я орал и хохотал, как обезумевший идиот. Или я уже в пекле, и сам Сатана поджаривает меня на вертеле, или, черт меня раздери, я каким-то образом снова воскрес. Веки налились свинцом, и все тело свело ледяной судорогой. Адский холод. Настоящий северный полюс. Меня что, похоронили во льдах Антарктиды? Или ты спрятала меня по частям в морозилку, малыш? Как же это правильно — обращаться каждый раз именно к ней, к моей девочке. Без тяжести ненависти и презрения. В абсолютной вере в ее любовь ко мне.

Мне казалось, что она наполнила меня всего и течет по моим скованным холодом венам, обжигая их своим теплом.

Я знал, что Марианна рядом. Я ее ощущал каждой порой своего тела. Еe и ее боль. Она огненным шаром вливалась в меня, сплетаясь с моей, и заставляла корчиться от этого концентрата. Тяжелая. Как свинец, как каменная глыба, под которой можно быть раздавленным насмерть. И я сходил с ума от ее остроты, меня самого выкручивало и рвало на куски.

Такое невозможно вытерпеть, и, кажется, я опять беззвучно орал, принимая ее в себя. Вытягивая из нее.

«Ни слова ведь не произнесла, а мне казалось все эти дни, что я имя твоё слышу в её дыхании».

Сейчас и я слышал. В каждом судорожном вздохе и касании.

Мое имя. То самое, что только ее голосом звучало так правильно. И ее голос…вначале издалека, а потом все отчетливей, ближе и ближе. Я ещё не разбирал слов, но я ощущал тепло ее тела на мне. Чувствовал, как пальцы гладят мои, и беззвучно молил Бога или Дьявола, чтобы это не прекращалось. Вот так, от каждого прикосновения по телу волнами расходится тепло, и я чувствую, как отходит ледяное онемение с конечностей, как к ним болезненно приливает кровь.

Сколько времени я так лежал, что сейчас каждое движение дается мне не то что с трудом, а не дается вообще? Словно это дурацкое холодное тело вообще не принадлежит мне.

И потом я начал разбирать ее слова, сначала через одно, потом все отчетливей и понятней, пока сердце не сдавило пониманием — а ведь она прощается со мной. Она, полумертвая от боли, и каждое ее слово как крик, как предсмертный вопль, он вспарывает мне вены, обжигает мне горло, потому что я сам хочу орать, чтоб не смела так себя истязать. Не смела доводить до той точки отчаяния, где уже ничего не удерживает при жизни.

«Я всегда представляла себе, как мы с тобой уходим вместе.

Я мечтала об этом. Знаешь?»

Знаю…ведь я всегда мечтал о том же самом. Мечтал никогда не выпускать тебя из своих объятий, до последнего вздоха.

Моего вздоха. Но самое жуткое — это, оказывается, не услышать последнего твоего. Не успеть. Подыхать с осознанием того, что ты уходила одна. Без меня. Это не боль, маленькая, это даже не смерть. Это высшая мера наказания для такого повернутого на тебе безумца, как я.

«Я видела, как мы беремся за руки и идем по васильковому полю к пропасти, и мне страшно, а ты говоришь, чтоб я не боялась. Что ты будешь со мной, когда мы будем падать. Мы полетим, сжимая друг друга в объятиях, и ты будешь снизу, подо мной, смотреть мне в глаза своими небесно-синими. И мне больше не страшно. А сейчас ты уже упал, сам. Как ты мог это сделать один? А я стою на краю и смотрю вниз и не вижу тебя, но знаю, что ты там, и не могу прыгнуть. На мне цепи… железный груз в четыре сердца» Это мама рассказала тебе про васильки? Когда я был маленьким, я рвал их для нее, и она плела для нас обоих венки.

Да, малыш, я бы отвез тебя туда, в то васильковое поле и любил бы тебя прямо там, среди цветов. Об этом ты должна мечтать, глупая. Такая глупая девочка. Не о смерти. А о том, как я люблю тебя. Как я дико и одержимо люблю тебя.

И это не груз, малыш, это подарки. Мои тебе и твои для меня.

Самые бесценные и самые лучшие, что мы могли с тобой когда-либо подарить друг другу. И я вдруг с каким-то болезненным ощущением понимаю, что я помню…все помню.

Что я… и то отражение. Мы слились в одно целое, и в голове набатом отстукивает каждая жуткая картинка, а я сжимаю челюсти до крошева, до треска клыков, чувствуя, как тонкие пальцы гладят бережно и так нежно мою все еще неподвижную руку. И меня накрывает ее страданиями взрывной волной, теперь я чувствую каждый удар своего сердца все сильнее и сильнее с адской болью. Но не моей. Не моей, потому что на мою плевать. Моя девочка, потерпи, я скоро смогу забрать ее у тебя. Еще немного. Совсем чуть-чуть.

«А как же твое обещание? Мне придется сжать всю свою волю в кулак и продолжать ходить по этому краю без тебя, пока Василика и Ярослав не станут достаточно взрослыми, чтобы я могла уйти за тобой. Ρасправить руки и полететь к тебе туда, вниз. Я обещаю, что мы встретимся. Ты только дождись меня там. Никуда не уходи».

И я сделал усилие, сжимая всю свою волю мысленно в кулак, превозмогая бессилие и боль, я ворвался в ее сознание, не в силах больше терпеть тот ад, что она обрушивала на меня, не в силах выдерживать то, что выдерживала все это время она.

И они сплелись в одно целое, два сгустка агонии: моя и ее, скрестились нашими взглядами и биением наших сердец… позже я пойму, какому дьявольскому обмену мы обязаны друг другу. Но меня это не удивит. Нет, совершенно не удивит. Ведь оно всегда принадлежало мне одному, и так логично знать, что теперь именно оно стучит внутри меня. И понимание, как долго она не отпускала меня, как дико сражалась за каждую минуту моей жизни и за каждый шанс вернуть меня обратно.

Такая хрупкая и маленькая, и такая сильная. И я понимаю, что нас связывает с ней далеко не любовь. Между нами нечто иное и необратимое, как жизнь или смерть. И оно прошило нас обоих насквозь оголенными проводами под двести двадцать вольт. Одно неверное движение, и мы оба с ней обугливаемся живьем, чтобы потом импульсами возрождать друг друга из пепла.

* * *

Α потом были долгие часы и дни восстановления. И я не мог насмотреться в ее глаза, в ее сиреневую бездну, наполненную слезами по мне. И я осушал их поцелуями, вытирал пальцами снова и снова. Наверное, я должен был просить у нее прощения, я знал, что должен, и не только это, и не только ей.

И я просил. Не словами — они бессмысленны. И всегда отдают фальшью.

Мы ведь с ней оба знаем, что нет в них ничего ни для нее, ни для меня. Я попытался однажды. Попытался, когда увидел жуткие следы на ее теле, как прикрывает их накидкой на плечах, и провел по ним кончиками пальцев. Хотел сказать, но Марианна приложила ладонь к моим губам, а потом прижалась к ним своими губами, не давая сказать ни слова. И я знаю, что она меня прощала именно так, как никто, кроме нее, не умел.

Она прощала меня дыханием у моего уха, ладонью на моей груди, трепетом моего имени во сне, врываясь в меня, где бы я ни был. Я возрождался рядом с ней, словно на мои истлевшие кости нарастало мясо и кожа. Словно я проснулся от тысячелетнего сна и по крупицам собирал себя в единое целое, а без Марианны я этим целым никогда не был.

Посвящение прошло спустя месяц после моего воскрешения.

Я принял правление Нейтралитетом, уже официально получив послание от тех, кого называют Высшими. Нас еще ждала встреча с ними в ближайшем будущем. Теперь мне предстояло поднимать на ноги, все то, что Курд свергнул в бездну. И самое первое, что я сделал перед этим — это оторвал его уродливую дырявую голову от того, что осталось от его тела. Искромсал на куски и сжег, а пепел развеял над канализационной ямой, отправив его к нечистотам, где ему и самое место.

А позже я сделал своей матери подарок на день рождения — я привез ей Азлога и тех работорговцев, которые продавали ее из рук в руки. Она и только она должна была распорядиться их жизнью, и с поразительным хладнокровием моя мать отдала приказ отдать их на съедение носферату и заснять для нее, как они умирают. Потом я не раз ловил ее на том, что она слушает в наушниках их предсмертные вопли и с нежной улыбкой на губах играет с Василикой и Ярославом. Моя мама…правильно!

Никаких сантиментов с врагами, и самая лучшая музыка — это их предсмертные вопли.

Самым сложным оказалась встреча со старшим сыном. Он уехал, едва я стал на ноги. Вернулся на службу. Я увидел его лишь тогда, когда при моей инаугурации все воины выстроились на плацу, чтобы присягнуть в верности мне и еще раз — Нейтралитету. Мой сын был среди них и так же, как и все, давал присягу на одном колене и целовал мне руку, но когда мы остались наедине, и я захотел его обнять, он оттолкнул меня двумя руками.

— Ты мне не отец! Ты — Морт. И для тебя я — Шторм. На этом семейная сцена окончена.

Я опустил руку, сжимая челюсти и глядя сыну в глаза, он не отвел своего взгляда, прожигая меня ненавистью, ощутимой на физическом уровне.

— Я говорил, что не прощу тебя. С тех пор ничего не изменилось. Я не прощу тебе того, что ты заставил меня сделать. Никогда!

— Но я был прав.

— Ты был жесток. Ты заставил меня сначала убивать отца, а потом смотреть, как умирает без него мать…

— Исход был бы одинаковым в любом случае, ты должен понять это!

— Плевать. Это не значит, что я смогу все забыть, только потому что ты был прав. Я это вижу каждый раз, когда закрываю глаза! Так что оставь меня в покое! Для тебя я теперь только Шторм.

Надавал мне ментальных ударов под дых, и я скрутился от них пополам…потому что знал. Я знал, что заставил его пройти через ад. Ничего, сын, мы ещё вернемся к этой беседе.

И намного раньше, чем ты думаешь.

Влад принял правление Братством после того, как я ему приказал это сделать. У него не осталось выбора, а я считал, что если он погрузится в восстановление всего, что было разрушено, ему некогда будет сжирать себя за смерть жены и дочери. У него рос сын. И я надеялся, что мальчик и дочь Кристины спасут моего брата от безумия.

Рино получил обратно Асфентус, а Изгой остался рядом с Владом. В последнюю нашу встречу здоровяк, который после смерти сестры будто осунулся и даже немного постарел, все же пожал протянутую мной руку, но пообещал свернуть мне шею, если я еще раз потеряю память.

Единственный, кто меня беспокоил — это Габриэль. Он оставил дочь Владу и исчез с нашего поля зрения на долгое время, давая о себе знать только телефонными звонками на дни рождения дочери, во время которых отказывался называть свое местонахождение.

Конечно я отыскал его… и нисколько не удивился тому, какой образ жизни он сейчас вел, но лезть не стал. Каждому горю свой отрезок времени. Кому-то месяцы. Кому-то вечность. Ну, а кому-то смерть. Каждый делает свой выбор.

Если бы я захотел, я бы приволок его за шкирку в семью…я не хотел. Я понимал, что чувствует он. Как я понимал. Я прошёл через тот же Αд, что и Вольский. Но мой ангел-хранитель оказался гораздо сильнее и в последний момент выхватил меня из котла своей когтистой лапой, чтобы не дать скатиться в то безумие, что сжирало Габриэля. Есть мужчины сильные, которые могут продолжать жить после смерти любимой…ради детей, ради государства, ради своей ответственности…а есть те, для которых всё это заключается в женщине. И я, на самом деле, понятия не имею, кто из них сильнее.

* * *

Я все ещё ждал ее появления…моей костлявой подруги.

Особенно когда накрывало воспоминаниями или пальцы задумчиво трогали шрамы на шее. Я уже понимал, что ее не было и я сам ее создал. Но я жил в каком-то постоянном страхе, что она появится. Я даже ее искал сам, чтобы убедиться, что она исчезла. Даже пытался найти ту пещеру, где она появилась впервые, и не нашел. Дорога к ней растворялась в пространстве. Обрывалась или вела обратно. Я так и не попал туда больше. Пещера исчезла вместе с моей костлявой подружкой. И я испытывал мучительно зыбкое облегчение от того, что я теперь хозяин собственных мыслей. И я вдруг отчетливо осознал, что уничтожил ее в тот момент, когда выбрал Марианну и ее жизнь.

После посвящения я оставил Нейтралитет и приехал к Марианне. Я знал, что она не ждала меня так рано. Я должен был появиться через несколько месяцев. Поднялся по ступеням к детской, откуда доносился голос Василики. Марианна укладывала малышку. Наверное, за этим можно наблюдать бесконечно: за тем, как твоя женщина заботится о твоем ребенке, как ласкает его. Как с нежностью тянет к нему руки.

Каждый раз я открывал в ней что-то новое, непостижимое, как Вселенная. Что-то МОЁ и для МΕНЯ.

* * *

«Смотри в мои глаза, Ник. Видишь? Там ты, там всегда только ты.»

А мне эта просьба вдруг горечью на зубах отдаёт. Такой, от которой тошно становится и тянет блевать. Потому что всего лишь на секунду, но сиреневые омуты затягиваются тонкой дымкой страха. И я разворачиваю её к себе спиной, чтобы рвануть в стороны домашнее шерстяное платье и смотреть на шрамы, которые нанёс ей сам. Смотреть и видеть обстоятельства, при которых был получен каждый. Смотреть и понимать, что они останутся с нами до конца…навсегда. Как те, другие…как те, которые тоже оставил на ней я. И задыхаться одновременно от желания сцеловывать их, забирая всю ту боль, которую таила каждая неровная линия, и от понимания, что она навечно въелась под кожу. Ей. И мне. И отдаётся жуткими воспоминаниями, от которых выть хочется.

Ей — нет, а меня выворачивает наизнанку и снова в обратную сторону, корёжа внутренности, разбивая их вдребезги так, что становится тяжело дышать. Но она делится своим дыханием.

Разворачивается быстрее, чем я могу ожидать, и приникает к моим губам.

«Я с тобой. Смотри мне в глаза, Ник.»

«Я чувствую иx. Каждый».

Тоже мысленно, потому что перехватило в горле и больно произнести хотя бы слово.

«Ты понимаешь, что я за тварь, малыш? Понимаешь, что я хотел каждый из них…наслаждался каждым взмахом плети или движением лезвия? Понимаешь, что мог питаться только страданиями? Твоими, Марианна. Понимаешь?»

Кивает головой, но я прикладываю палец к её губам…и тут же стискиваю челюсти, когда в её глазах вспыхивает сожаление.

Ладонью обхватить нежное лицо, позволяя ощутить, как бьется её боль…да её боль под моей кожей. Не жалость, нет.

Не сострадание. Боль. Агония. Та, которая должна накрывать при воспоминании…Позволить ей ощутить, как вонзается она ядовитыми зубами в мою плоть. Я привык к ней как к своей.

«А самое страшное…самое страшное, малыш, — я не могу отпустить тебя. Не хочу. И не буду отпускать. Как бы ни выворачивало от ненависти к самому себе — не отпущу.»

Губами по её скулам, вдыхая аромат кожи, будоражащий, нежный, чистый даже в этом ужасном месте. Как бы ни оплетало чувство вины лёгкие, заставляя задыхаться в минуты, когда был один, заставляя хвататься за собственную глотку с намерением разодрать её к чертям, как бы ни разламывало изнутри кости давящим череп осознанием, что мог потерять её…мог потерять её навсегда…что превратил в самый настоящий Ад её жизнь…

«Самое страшное — я не позволю никогда и никому отнять тебя у меня. Даже тебе. Сдохну и подыхать буду мучительно долго, но не откажусь от тебя.»

Усмехается полными губами, и у меня зубы сводит от потребности накрыть их своими.

«Я никогда не простила бы тебе этого, Николас Мокану.

Если бы отказался…не простила бы.»

* * *

А на утро, после того, как всю ночь напролет выбивал из нее стоны и крики, заставляя снова и снова взрываться в моих руках моим именем, истязая ее своим неутолимым и вечным голодом, наутро она пересекла со мной вместе границу. Я больше не хотел оставлять ее одну вдали от себя. Старый Устав Нейтралитета был изменен. Теперь, согласно ему, моя женщина могла находиться рядом со мной, как и мои дети, и Фэй, которая согласилась работать в лаборатории Нейтралитета, а на самом деле она просто не захотела расстаться с нашими детьми Я собрался перевернуть к дьяволу всю систему этой организации, и Высшие не откажут мне в этом — у меня есть что-то, что они весьма жаждут заполучить, а я собираюсь это подороже продать и далеко не за материальные блага.

КОНЕЦ 13 КНИГИ

КОНЕЦ СЕРИИ «ЛЮБОВЬ ЗА ГРАНЬЮ»

Table of Contents

Ульяна Соболева и Вероника Орлова Мертвая тишина. Любовь за гранью 13

ГЛАВА 1. СЭМ. НИК

ГЛАВΑ 2. КУРД

ΓЛАВА 3. СЭМ

ГЛАВА 4. НИМЕНИ. НИКОЛАС. ВЛАД

ГЛАВА 5. МΑРИАННА

ГЛАВА 6. НИК. МАРИАННΑ

ГЛΑВА 7. МАРИАННА

ГЛАВА 8. СЭМ.КУРД

ГЛАВА 9. СЭМ. КАМИ

ГЛАВА 10. ВЛАД. НИК

ГЛΑВА 11. НИК. МАРИАННΑ

ГЛАВΑ 12. НИК. НИМЕНИ

ГЛАВА 13. МАРИАННΑ

ГЛАВА 14. НИК. ЗОРИЧ

ГЛΑВА 15. МАРИАННА

ГЛАВА 16. НИК. СЭМ

ГЛАВА 17. НИК. МΑРИАННΑ

ГЛΑВА 18. НИК. МАРИАННΑ

ГЛАВА 19. НИК. МАРИАННА

ГЛАВА 20. СЭМ

ГЛАВА 21. МΑРИАННА

ГЛАВΑ 22. НИК