Annotation

Кинематографическая природа остросюжетной прозы Григория Ряжского очевидна — как несомненны и ее чисто литературные достоинства. Мир страшен и кровав — и страшнее всего, пожалуй, в заглавной повести «Наркокурьер Лариосик», — но и не восхититься его красотой нельзя.

В литературу — с парадного подъезда престижной серии — входит зрелый мастер.

- Григорий Ряжский

- Предисловие

- Повести

- Апперкот

- Искусство принадлежит народу

- Наркокурьер Лариосик

- Гутен морген, Аусвайс!

- Рассказы

- Апрель

- Господин из Сан-Франциско

- Загадка логарифма

- Иванушка-дурачок

- Мандель Штамп

- Небольшой сюжет

- Опоясывающий лишай

- Ценный сосед

- Эй!

- Портмоне из элефанта

- Следующая станция — «Копакабана»!

Григорий Ряжский

Наркокурьер Лариосик

Предисловие

В критических разговорах — с тех пор, как они стали формально бесцензурными, без ограничений и табу (в быту это называется беспределом), — смысл и сущность литературы и литераторства определяются как угодно, только бы не так, как раньше: мол, учебник жизни, зеркало, которое тянут по грязной дороге, «инженеры человеческих душ», «не врачи, а боль» и т. п.

Наиболее теперь распространено и уважаемо определение сути этого древнего двустороннего занятия (писания и чтения) — игра. При этом имеется в виду всё игровое разнообразие, доступное изготовителям и потребителям «текстов» (теперь всё «текст»: и бунинский «В Париже», и криминальный лубок, и стилизация для культурных риэлтеров): играют в смыслы слов, в сюжеты и идеи, играют в писательство и читательство. Высший класс — когда игра становится ловкой пародией, это очень любят западные слависты и отечественные журнальные обозреватели.

Сказать в приличном литературном обществе, что литература была, есть и будет пересказывание придуманных историй из жизни выдуманных людей, причём и люди, и истории создаются по образу и подобию созданных главным Сочинителем, — всё равно что издать в собрании неприличный звук, а то и хуже.

Григорий Ряжский именно сочиняет истории из жизни созданных в его воображении людей и вроде бы не стесняется этого.

Даже если читатель не знает, что автор по профессии кинематографист, он это поймёт сразу. Потому что повести и рассказы Ряжского не просто пересказ неких случаев из жизни и раскладов судьбы, но как бы рассказ своими словами уже снятых — мысленно, но какая ж разница? — фильмов. Выстроенный кадр, свет, монтаж, драматургия в целом сюжете и в каждом эпизоде… Чистое кино.

Особенно чувствуется это в повести «Апперкот». Нехитрый композиционный приём, вполне укладывающийся в известный оборот «вся жизнь промелькнула перед его глазами», отлично работает, если именно жизнь, именно вся и именно мелькает, полная мелочей и случайностей, суеверий и страхов, обыденности и фантазий. Улетел боксёр в нокаут — и судьба уложилась в счет рефери… Вот что значит киноопыт.

Как обычно и бывает, сложнее всего сочинителю дается почти прямой рассказ о себе — так получилось с повестью «Искусство принадлежит народу». А давший название книге «Наркокурьер Лариосик» вызывает вполне обывательское изумление: да откуда ж он это всё знает?! Думаю, ответ таков — в привычке сценариста собирать материал «с запасом».

Как дальше развернётся литературная судьба Григория Ряжского — кто ж знает. Моде он не следует, пишет, этого не скроешь, потому что распирает рассказать свою выдумку. Вызывает уважение и сочувствие. Бог в помощь…

Александр Кабаков

Повести

Апперкот

— Один!..

Сразу за яблоневым садом начиналось старое кладбище. Изредка оттуда с резким криком вылетали вороны, черные как сама смерть, притаившаяся где-то там, ниже уровня кладбищенской земли, в промежутке между так и не растворившимся окончательно тленом самой старой из могил и загадочным центром Земли, далеким и горячим. Но чаще оттуда прилетали бабочки, бесшумные и беззащитные. Мама говорила, что бабочки дружат с ангелами и поэтому их нельзя ловить сачком и прокалывать потом иголкой, чтобы устраивать у себя дома колумбарий. Из своего гамака Павлик с интересом наблюдал за их неровным порханьем, пытаясь схватить и хотя бы на долю секунды закрепить взглядом причудливый узор пестрых крылышек. Одна из них, желто-белая, не очень красивая и не особенно большая, внезапно резко подлетела к другой, большой, густо-желто-зеленой, и ловко прилипла к ней своим длинным брюшком. Та поначалу шарахнулась, слегка сбившись со своего, только ей ведомого воздушного курса, но, впрочем, быстро пришла в себя и продолжила свой полет уже с нагрузкой в виде самца, совершающего между небом и землей свое мужское дело. Яблони уже почти отцвели, и каждое легкое дуновение майского ветерка отрывало от них с десяток-другой маленьких ароматных цветков. Часть из них падала Павлику на лицо, щекоча где-то под носом. Замирая, он медленно набирал в легкие воздух и затем резко, что есть силы, выдувал его носом, сразу обеими ноздрями. И тогда цветки взлетали над гамаком, как маленькие белокрылые райские птички, и плавно опускались вниз, цепляясь на мгновенье за траву, а потом проваливаясь ниже, ближе к влажной еще земле. Божья коровка спикировала на перекрученный шнур гамака, опустила прозрачные подкрылки и, аккуратно подтянув их к себе, прикрыла двумя буро-крапчатыми роговыми полушариями. Павлик молниеносно подставил палец, перекрыв путь ее божьего следования. Как ни в чем не бывало, не относясь, по всей вероятности, к Павликову пальцу, как к серьезному препятствию на своем пути, коровка деловито забралась на него, собираясь путешествовать дальше. Но пешим ходом дальше не получилось. Вознеся палец вертикально вверх, мальчик старательно затараторил:

— Божья коровка, улети на небо, принеси мне хлеба, черного и белого, только не горелого…

— Павли-и-и-к! — раздался мамин крик с террасы. — Мой руки, сейчас дедушка Роман вернется, будем ужинать…

К этому моменту божья коровка завершила свое вынужденное восхождение на вершину детского пальца с явным намерением вновь продемонстрировать укладку своих воздухонесущих конструкций, но уже в обратном порядке… да призадумалась…

— Павлик! — на этот раз сердито крикнула мама. — Ну сколько раз я должна тебя звать?

Павлик тяжело вздохнул, пересадил коровку на край гамака и попятился задом в сторону террасы, в последней надежде на участие в божьем запуске в неизвестность теплого майского вечера…

— Два!..

Двор школы жужжал, как пчелиный улей. Переполненные чувствами мамаши и бабушки, сопровождавшие своих редкозубых и слегка испуганных отпрысков до волнующего момента передачи их вместе с букетами осенних цветов в руки строгих, но справедливых руководительниц первых А, Б и В классов, заполнили все пространство перед входными дверями. Павлик беспрестанно вертел головой по сторонам, стараясь прибиться по назначению. Он пытался угадать, какая из этих разных, но чем-то очень похожих друг на друга теток, будет зваться Полиной Альфредовной. Оказалось, что та, крайняя, пожилая, в белом жабо, надетом под строгий пиджак, и с туго стянутым на затылке комком волос, она и будет. Директор школы, старый еврей Семен Ефимович Хозе, произнес чувствительное напутствие будущим ученикам. Из его уст оно звучало, словно музыка, сыгранная учителем не менее пятидесяти раз за время его многолетнего школьного долготерпения. В мудрых глазах его светилась радость. Она, конечно, подвыцвела с годами, но все еще продолжала оставаться искренней. Отчасти старый директор напоминал подслеповатого старика — ветерана войны, который из года в год исполнял на разбитом аккордеоне одну и ту же мелодию, не особенно уже улавливая, насколько извлекаемые им звуки соответствуют перемещению по клавишам сухих, с артрозными шишками пальцев. Просто в этом здании красно-бурого кирпича прошла вся его жизнь. Ту, поначалу малолетнюю и босоногую, затем школьную, позже перешедшую в студенческую, часть этой жизни он никогда не вспоминал, да и не мог уже вспомнить. Последние несколько десятков лет смысл его жизни укладывался в каждодневный промежуток между семью утра, когда он, слегка прихрамывая и опираясь на палку с собачкой на рукояти, входил в свой директорский кабинет, и вечерними часами, когда он, покидая свою святыню, самолично делал два привычных оборота ключом. Шли годы, но он не хотел и не умел жить иначе. И все, включая его детей и внуков, его многочисленных учеников, ставших уже бабушками и дедушками, и их детей, которые тоже давно стали родителями, знали, что старый Семен Ефимович умрет на работе, то есть, в этой самой школе. Так оно через пару лет и случилось. Старик умер прямо на заседании педсовета. Неизвестным для всех образом директором после него стал школьный военрук…

Митинг подходил к концу. Родители потихоньку стали рассасываться. Первоклашек собрали в колонны и начали по очереди заводить в храм из красного кирпича. Рядом ржали прыщавые старшеклассники, рассказывая друг другу что-то похабное. Жеманничали старшеклассницы, незаметно отмечая про себя изменения, произошедшие с их одноклассниками за период летнего расставания. Павлик поднялся по ступенькам и вместе с другими первоклашками бросил последний взгляд на асфальт школьного двора, туда, где все еще стояли его мама и дедушка Роман. Они в последний раз помахали ему рукой и повернули в сторону дома. Внезапно ему сильно захотелось покакать. В растерянности он повернулся к дверям в поисках туалета и чуть не столкнулся со странным дяденькой. Его раскосые глаза смотрели на мальчика внимательно и не мигая. Желтокожее лицо оставалось неподвижным. Павлик вновь обернулся. Мамы с дедушкой уже не было.

— Осторожней, Павлик, — промолвил он, не отрывая от ребенка глаз.

Два фиолетовых огонька внезапно зажглись и моментально потухли где-то там, в самой глубине этих узких глаз. Он странно подмигнул мальчику, продолжая внимательно пронизывать его взглядом, но не улыбнулся при этом.

— Мне надо… — начал было Павлик.

— А ну, марш в колонну! И найди себе пару… — строго приказал узкоглазый учитель.

Павлик так испугался, что тут же забыл чего хотел…

Дяденька этот был школьный военрук, подполковник в отставке, Федор Ефремович Пак…

…Первый в их жизни урок был ознакомительный. Учительница произнесла со сдержанной гордостью:

— Ребята! Меня зовут Полина Альфредовна. Я ваша классная руководительница и я буду вас учить четыре года. За это время вы узнаете много интересного, научитесь читать и писать, считать и рисовать, а главное — вы научитесь любить нашу Родину, — она по-доброму улыбнулась. — Кстати, кто из вас знает, как называется страна, в которой мы живем? Чтобы ответить, нужно поднять руку, вот так…

Девочка на первой парте подняла руку и жалобно произнесла:

— А я хочу покакать. Мама сказала, что вы все знаете…

Все засмеялись, а Павлик, в одиночестве сидевший на последней парте, заплакал…

— Три!..

Было как-то сразу заметно, что мама, такая невозмутимо-спокойная обычно, к ужину начала странно нервничать.

— Что… что ты сказал, Павлуша? — переспросила она сына, ученика четвертого класса, в ответ на его простой вопрос о том, где его красный карандаш. Казалось, она смотрела прямо на Павлика, но он заметил, что глаза ее, начинавшие уже со временем потихоньку притягивать к себе мелкие еще, но уже вполне устойчивые морщинки, в основном со стороны висков, смотрели как бы сквозь него, не задерживаясь на случайной преграде, даже в виде собственного сына.

— Случилось чего, мам? — спросил Павлик. — Чего ты такая?

Мама вздрогнула.

— Павлуш, ты знаешь… Сегодня один человек зайдет. В гости… Ну… на ужин… Это надо… по работе… Он мой начальник… не прямой… А здесь в командировке. Ну я обещала… В общем, вы с дедом наденьте что-нибудь… Ну, чтоб с рубашкой было… — Она неловко улыбнулась какой-то не своей улыбкой.

— Его зовут Виталий Юрьевич… Ким.

Виталий Юрьевич оказался веселым смуглокожим мужчиной, директором Тульского филиала маминого строительного управления и, как выяснилось, человеком основательным и семейным. Он долго и с упоением рассказывал про своего Вовчика, такого озорника, что просто сил нет. Мама заметно нервничала, порой она весело и даже чуть-чуть истерично смеялась и подливала гостю шампанское в высокий фужер, один из тех, что в обычные дни стояли в числе прочих хрустальных собратьев в полированной румынской горке на верхней полке. Первым, вежливо откланявшись, поднялся дед Роман, прихватив с собой внука:

— Пойдем, покажешь мне перед сном свою гипотенузу, чтобы я был за тебя спокоен. А то у нас завтра контрольная, — добавил он, приобняв Павлика за плечи. — До свидания, Виталий Юрьевич, — он незаметно толкнул внука в бок, напоминая ему о правилах хорошего тона.

— Да что вы, что вы, просто Виталий! Никаких церемоний, пожалуйста! — Ким широко улыбнулся и перевел взгляд своих узких глаз на Павлика. — Или просто дядя Виталя!

— Спокойной ночи, Виталий Юрьевич, — холодно и внятно произнес Павлик, глядя прямо в глаза гостю. Тот сделал вид, что ничего особенного не произошло, и снова широко улыбнулся, предъявив на этот раз по две золотые коронки с каждой стороны своих мелких зубов. И только один Павлик на долю секунды успел заметить, как мгновенно вспыхнули и так же мгновенно погасли две фиолетовые искры где-то далеко, на самом дне раскосых азиатских глаз…

Он не спал, когда мама и ее гость на цыпочках, в кромешной темноте, пробрались в комнату. Павлик сомкнул веки и замер в предчувствии чего-то ужасного. То, что нечто должно произойти, он понял еще тогда, когда впервые увидел сегодня мамин взгляд, тот самый… Взгляд сквозь предмет… И это нечто пугало его. Он не хотел, чтобы это было так. Так гадко, тайно, при нем, спящем на их с мамой раскладном диване.

— Спит, — прошептала мама. — Только очень, очень тихо… Я прошу тебя, умоляю…

Еле слышно зашуршала одежда. Сквозь наглухо зашторенное окно пробивался тонкий лучик света от уличного фонаря. Он прорезал комнату по диагонали, снизу вверх. У Павлика часто-часто забилось сердце. Ему показалось, что еще немного, и он закричит, забьется в истерике или наоборот, сожмет зубы и… умрет. Умрет от бессильной злобы, от гнева, разрывающего его клокочущие внутренности, от предательства его матери, от ненависти к этому косоглазому отцу неизвестного Вовчика, и, наконец, от страха, от страха перед тем пугающе неизвестным, что должно было произойти сейчас. Он приоткрыл глаз. Через дрожащие ресницы он увидел в свете тонкого фонарного луча мужскую руку с золотым обручальным кольцом. Рука лежала на голой маминой груди и слегка сжимала ее. Он услышал тихий звук поцелуя. Они опустились на диван, в ногах у Павлика. Павлик зажмурился, закусил угол подушки и машинально подтянул ноги под себя. Диван тихо и равномерно заскрипел. В такт этому скрипу тихо доносились сдавленные стоны, стоны самого родного человека, перемежающиеся с сопеньем проклятого чужака. Внезапно Ким замер, перестал сопеть, приподнялся над мамой и резко качнулся несколько раз.

— Все, Витя… Я прошу тебя. Я не могу больше, — прошептала мама.

— Не хочешь… — тихо ответил гость.

— Нет… Не могу… Ты должен меня понять… А знаешь что… — она бесшумно встала и надела халат. — Я лягу на раскладушке, у деда, а ты забирайся к стенке, за Пашку. Он крепко спит, вы вдвоем уместитесь…

Мама вышла из комнаты, тихо притворив за собой дверь. Виталий Юрьевич надел трусы, перевалился через Павлика, вытянул ноги и натянул на себя одеяло. Через минуту он засвистел, свист перешел в сипловатое дыхание, а оно, в свою очередь, плавно переродилось в сочный и равномерный храп. Храп сытого зверя… Победителя… Мальчик неслышно соскользнул на пол, приоткрыл дверь в коридор, осмотрелся и прошмыгнул в туалет. Его начало рвать еще до того, как он запер за собой дверь…

— Четыре!..

Когда, проснувшись утром, Павлик не обнаружил дома маму и дедушку Рому, он удивился только поначалу. Он сразу вспомнил, что вчера они уехали вечерней электричкой на дачу, чтобы с раннего утра начать, а к вечеру следующего дня закончить приготовления к новому летнему сезону — как-никак, апрель все-таки, Гуньке нужен свежий воздух, без тени улыбки говорила мама, да и остальным членам Гунькиной семьи тоже не помешает. По-настоящему удивился он, не обнаружив Гуньку в старом кресле, недвижимо стоящем в течение последних десяти лет на своем законном месте, между ломберным столиком и телевизором. Гунька никогда не спала в другом месте. За годы своей «собачьей» жизни кресло окончательно превратилось в ее незыблемую и слегка пованивающую собственность. Сначала мама пыталась как-то с этим бороться, она сталкивала Гуньку на пол, стыдила ее и даже иногда шлепала. Первые годы, когда Гунька еще не заматерела, она все равно пробиралась ночью к своему креслу и, покряхтывая и попукивая, забиралась в него, устраиваясь на ночь. С годами для нее это стало делом принципа. Она начинала предупредительно рычать, как только мама приближалась к креслу ближе, чем на полметра. Ну а будучи все-таки скинутой оттуда, смотрела на маму исподлобья и тут же, со всем своим упрямством, резко выделяющим сук английского бульдога от почти всех прочих представителей лающего племени, угрюмо начинала новое восхождение, прикрывая ленивым оскалом свой бесхвостый тыл. Ну а когда сиденье этого бывшего антикварного изделия окончательно приняло форму Гунькиного туловища, со всеми ее вмятинами, выпуклостями и следами высохших на обивке соплей, и, стало быть, подтвердило ее хозяйский статус, мама махнула на все рукой и официально признала полное поражение в этой многолетней войне. Поражение без аннексий и контрибуций. К этому моменту Гунькино отвисшее брюхо уже основательно начало перевешивать все остальные части ее бульдожьего тела. Теперь она не спеша подходила к своему креслу с легким чувством брезгливого превосходства над другими членами ее семьи, закидывала тяжелую слюнявую голову на то, что ранее служило сиденьем, вываливала на сторону толстый розовый язык и ждала, пока кто-нибудь подсадит ее, приподняв и забросив на кресло ее круглую пятнистую задницу. Оккупировав таким непростым образом чьи-то владения, Гунька мечтательно закатывала глаза и долго, так и сяк, пристраивала морду в поисках наиудобнейшего для себя положения. Казалось, она говорила: — Ну что? Ясно теперь, кто тут главный? Это вы все должны постоянно доказывать, что вы умные, красивые, образованные, что ведете себя, как порядочные люди, требуете уважения и пытаетесь заслужить любовь окружающих. Мне этого ничего не надо. Я получила все это исключительно фактом своего рождения в помете Агнессы МакУэй из-под Гумберта фон Гумберта, четырехкратного чемпиона Англии. И дети мои такие… и их дети… А с вашими еще надо разобраться. Порода вещь деликатная, через образование и мнимые заслуги не передается…

— Чудовище! — говорила мама. — Чудовище мое! — и целовала Гуньку прямо в слюнявые губы.

— Чучело гороховое! — добавлял дедушка Роман, подозрительно принюхиваясь, каждый раз попадая в опасную зону сомнительных Гунькиных флюидов.

— Фасолевое! — каждый раз поправлял его Павлик и чесал Гуньке вокруг основания хвоста.

И это было единственное, чем можно было пронять наглую образину. Вечно сукровично-влажное, это место было единственным в ее короткошерстой географии, куда она не могла дотянуться никак и никогда. Испуская сладострастные стоны, дрожа всем телом в оргазмических конвульсиях, она только таким образом могла испытать это чувство, отдаленно схожее с природным. Трижды приносившая приплод, Гунька тем не менее имела весьма смутное представление о процессе зачатия и родах, так как при первом из вышеупомянутых действ она служила лишь обонятельной наживкой для перевозбужденного кобеля, который, нанюхавшись до одури сладкими Гунькиными живительными соками, допускался в результате лишь до тряпичного муляжа и, прикусив в экстазе вываленный на сторону язык, разряжался в поллитровую стеклянную банку с помощью двух высокооплачиваемых консультантов по высокопородной случке. Чуть позже они же обеспечивали при помощи стерильной трубочки, воронки и ротовых вдуваний нежное и аккуратное проникновение в Гуньку драгоценных генов, отъятых за последние пару сотен лет у всех этих ленивых обжор — Мак'ов и Фон'ов. Однажды Павлик услышал, как, привезя Гуньку после очередной случки, мама со смехом рассказывала деду о том, как слегка промахнувшись, Ксюха, мастер по случке, вынуждена была набрать полный рот собачьей спермы, перемешанной с физраствором, и медленно, чтобы не загубить дело, выпускать ее в трубочку. Что-то в процессе медленного выпускания пришлось и сглотнуть… Таинство же дето… вернее, щенорождения, так таинством для Гуньки и осталось навсегда. Она просто крепко спала, когда доктор, вполне человечий, а не собачий, служивший, как правило, хирургом в Кремлевке или, по крайней мере, в Четвертом главном управлении, кесарил ее, привязанную скрученными бинтами к кухонному столу, своим кремлевским скальпелем, вскрывая по очереди сначала левый, а затем правый маточный рог.

В свои тринадцать Павлик в кухню не допускался. Он встречал в коридоре ассистентку хирурга, выносившую из кухни пять, шесть или семь раз крошечных бульдожат с зажимом на пуповине, завернутых в мягкую фланельку, и трепетно принимал их в руки. И каждый раз сердце его замирало от нежности, и каждый раз что-то теплое и вязкое расползалось у него внутри, заполняя все щелочки до последней. Потом это «что-то» медленно остывало, но каждое утро процесс возобновлялся с новой силой, и Павлик несся в дедушкину комнату смотреть на произошедшие за ночь изменения. И маленький насос, возникший неизвестно откуда у него внутри, не уставал перекачивать эту нежную субстанцию до тех пор, пока не был продан последний из новорожденных…

На деньги от первого помета они купили дачу — небольшой, но уютный домик на шести сотках недалеко от Ново-Иерусалимского монастыря. Это была давнишняя мамина мечта. Последние пару лет, когда Гунька окончательно состарилась, даже, скорее, одряхлела, потому что уже почти ничего не слышала и практически ослепла, Павлик, каждый раз приезжая на дачу, первым делом выводил ее на улицу и подсаживал на раскладушку, где она и лежала весь день, уставившись в одну точку своим мутным, подслеповатым взглядом…

— Гунька, Гунька! — позвал он собаку. — Гулять пойдем? Мне дед велел осуществлять за тобой… этот… Догляд! И дать витамины!

Гунька не ответила. Не ответила, потому что ее не было нигде. Дверь в квартиру была заперта изнутри, и Павлику стало страшно. Странно как-то вдруг захолодело внизу живота…

…Почему-то вспомнилась белка, которую он подстрелил из духовушки три года назад, у них, в дачном лесу. Духовушка была одна на всех, и они с пацанами устроили индейскую охоту на живую белку, которую засек Павлик совершенно случайно, когда ему на макушку откуда-то сверху спланировала и прилипла к волосам пара клейких еловых чешуек. Он машинально задрал голову вверх и тут же обнаружил живой рыжий комок. Белка была в единственном числе и занималась своими древесными проблемами в полном пренебрежении к зарождающимся внизу молодым страстям. Стреляли по очереди… Ребят было четверо. Павлик стрелял первым, от волнения у него дрожали руки…

Запас пулек, составлявший добрые две трети спичечного коробка, истаял за час с небольшим. Белка, к этому моменту перебравшаяся на самую макушку соседнего дерева, казалась уже совершенно недосягаемой. Она изредка равнодушно поглядывала вниз, не напрягая понапрасну свой острый взгляд маленького лесного зверька, и продолжала сосредоточенно заниматься чем-то своим, очень, вероятно, для нее важным. Последний выстрел тоже достался Павлику. Не веря в успех, он приложил приклад к плечу и прицелился, так… довольно безответственно, на всякий случай, надо было распрощаться с последней пулькой, теперь уж все равно…

…Что-то камнем полетело вниз, расчищая себе путь среди зеленого игольчатого лапника. Белка была еще жива… После удара о мягкую, влажную землю она продолжала биться в предсмертных судорогах еще какое-то время. Павлику это показалось вечностью. С ужасом он смотрел на деяния рук своих и не мог отвести от нее глаз. Духовушка выпала из его рук и ткнулась кончиком ствола в лесную почву, черпанув изрядно земли.

— Ты чё, дачник, охренел, что ли? — заорал на Павлика Гришка, местный парень, старший в их компании. — Оружие загубишь!

Гришкиных слов Павлик не услышал. Он снял с себя ветровку и накрыл ею агонизирующего зверька. В этот момент его руки приняли на себя последние биения уходящей маленькой жизни ни в чем не повинного пушистого существа. Он приподнял курточку. Зверек был мертв. Пуля прошла по косой, пробив белке мордочку и слегка вывернув по пути потухшую уже бусинку правого глаза. Изо рта у нее торчал комок сухой травы.

— Для бельчат, поди, насобирала… — грустно констатировал Родька, Павликов дачный друг. — И чего мы ее убили… — Он помолчал и растерянно добавил: — Может, давай похороним? Все-таки, живое… — при этом он почему-то старался не смотреть другу в глаза.

Над трупиком нагнулся самый маленький и молчаливый, новенький в их дачной компании. Он внимательно осмотрел его своими узкими глазами, перевернул ногой туда-сюда и спокойно, без малейших эмоций, произнес:

— Сперва надо освежевать.

С этими словами он достал из кармана перочинный нож, вывернул остро отточенное лезвие и как-то слишком уж ловко, одним коротким движением руки, отсек мертвой белке хвост. Таким же точным движением он воткнул лезвие в землю и вытащил назад, очистив его таким образом от густой беличьей крови. Все замерли… Никто не ожидал от тихого паренька такой бессмысленной и циничной жестокости. Павлик потрясенно молчал. И дело было даже не в том, что белка была мертва. Всем своим существом он вдруг почувствовал, что есть на свете нечто, гораздо страшнее и опаснее, чем даже его смертельный выстрел воздушной пулькой. И это нечто уже на подходе, оно находится где-то рядом, совсем близко, но уже постепенно начинает входить и в его маленькую жизнь…

— Гадина!!! — закричал он что есть сил. — Гадина проклятая!

Он бросился к узкоглазому пареньку, повалил его на землю и стал беспорядочно наносить удары куда придется: по лицу, плечам, ногам. Узкоглазый не стал сопротивляться, он просто по-деловому подтянул ноги под себя и прикрыл голову руками. Гришка и Родька бросились разнимать. Они схватили Павлика за руки и оттащили в сторону. Павлик задыхался от ярости:

— Он… он… — в гневе ему не хватало слов, он кивнул в сторону узкоглазого: — он… фашист!..

Узкоглазый отнял руки от лица и поднялся. Он был странно спокоен.

— Но ведь это ты убил белку, а не я… А, Паш? — сказал он и посмотрел Павлику прямо в глаза. — Разве не так?

Два точечных фитилька темного огня мгновенно вспыхнули и погасли в его азиатских глазах. Никто, кроме Павлика, не успел этого заметить…

— Пять!.

«Вот оно… — почему-то подумал он, глядя на пустое Гунькино кресло, — начинается…»

Павлик пересек комнату и задумчиво посмотрел на улицу через зарешеченное окно своего первого этажа. Снег уже растаял окончательно, но повсюду оставались талые лужи и мокрая грязь. Он приоткрыл форточку, и оттуда резко повеяло зябкой весенней сыростью. Павлик поежился… Внезапно он сорвался с места и начал лихорадочно передвигаться по квартире, осматривая все подряд и заглядывая в каждую щель. Он сунул голову под ванну, открыл бельевую корзину, подставил табуретку и, встав на цыпочки, заглянул на платяной шкаф в дедовой комнате. Дрожащим голосом, в слабой попытке обмануть самого себя, Павлик прошептал:

— Гунька, ну кончай… Хватит уже… Я ведь все равно тебя найду… — Он произнес эти слова, но уже точно знал, что собаки в квартире нет.

«Хорошо бы, это все оказалось сном, — подумал он. — Проснулся, как будто по новой, а она напротив храпит…»

Мальчик зажмурился и тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, затем еще раз подошел к входной двери и потрогал замок. Замок был в порядке. Внутренний засов тоже был задвинут до упора. Объяснения происшедшему не было. Новая волна удушающего страха нахлынула на мальчика. Но теперь его страх был другим. Он был жестоким и настоящим. Что-то очень цепкое и сильное железными тисками сжало Павликово сердце и медленно потащило его куда-то вниз, в живот, растянув до отказа невидимую пружину страха. Из глаз его потекли слезы, нет, не боли, — бессилия, и он разрыдался.

«Может, это Бог забрал Гуньку? — неожиданно пронеслось в затуманенном мозгу. На секунду он даже перестал плакать, забыв о страхе. — Чтобы она не мучилась от старости…»

В полной растерянности он стоял в одних трусах перед входной дверью с мокрыми от слез глазами, уставившись в одну точку. И никого не было рядом с ним в эту минуту: ни мамы, ни дедушки Романа, никого…

В дверь позвонили.

— Гунька!!! — сам не зная почему, что есть силы заорал Павлик. — Гунька, сейчас!..

Он лихорадочно пооткрывал все замки и так, как был, — в одних трусах — распахнул дверь настежь. На пороге стоял местный сантехник Михалыч, в телогрейке и с затертым чемоданчиком с инструментарием. Несмотря на утро, он был уже слегка нетрезв и соответственно страдал, как обычно, повышенной общительностью.

— Я говорю… не текет у вас нигде? А то мы проверяем… состояние… У меня это… в подполе… затоп. С утра вон вызвали, напрудонил кто-то из ваших, первого этажа, — обратился он к мальчику.

Павлик часто заморгал глазами и отрицательно замотал головой. Чуда, на которое он тайно понадеялся, не случилось. Это была не Гунька.

— Физкультурник, что ли? — снова спросил Михалыч, мотнув головой в направлении его трусов. — Это хорошо! — И без всякой связи с предыдущим спросил просто так, для поддержания завязавшегося разговора между нетрезвым тружеником разводного ключа и юным пионером-физкультурником:

— Страшилка-то ваша где? А то она тут вчера до-о-олго стояла. Я как раз вечером к Синякиным из пятой заходил, у них на горячей воде в ванне подбой правил. А после иду — она опять стоит, молча… Страшна, как смерть. Чего, думаю, стоит… И пошел…

Павлик открыл рот… Внезапно он понял, что не может вспомнить, как Гунька вчера укладывалась спать. Зато он точно вспомнил, что не подсаживал ее толстую задницу на кресло. После прогулки он сразу лег спать, предварительно погасив свет, и просто… забыл о ней. Это может означать только одно — подслеповатая Гунька в полутемном подъезде просто промахнулась дверью, а он, скотина последняя, прошел в квартиру, ничего не заметив. Так оно и было… Мистика закончилась… Сердце отпустило, натянутая пружина стянулась, тут же с новой силой выстрелила, теперь уже куда-то вверх, и замерла, упершись в кадык. У Павлика перехватило дыхание. Начиналась другая история. Похуже…

Ни в какую школу он не пошел, он просто забыл, что она существует. Быстро натянув на себя то, что попало под руку, он выскочил из дома и, забыв, что не сменил тапочки на ботинки, понесся кругами по району, разбрызгивая весеннюю слякоть. Там и сям люди видели одиноко бредущую ранним утром кривоногую образину. Но подходить было страшно, а поинтересоваться судьбой — некогда…

Каждый раз, узнав что-то о бесхозной собаке от собачников, дворников или пенсионеров, внутри у него загоралась маленькая надежда, и он летел в указанный ими двор или сквер, но Гуньки там не было… Или это была не она…

И каждый раз, когда он представлял себе свою любимую, старую и больную собаку, с мутными, затянутыми почти полной слепотой глазами, бессовестно забытую им на пороге собственного дома и одиноко бредущую сейчас по холодным лужам, он говорил про себя: «Гунечка, прости меня, я не нарочно, я сейчас…»

Но чудо упрямо не желало совершаться…

Вернувшись домой, он, не раздеваясь, сел писать объявление, разодрав ученическую тетрадку в клеточку. Тетрадь оказалась начатой, с решенными примерами по алгебре, но он не заметил, ему было наплевать. Двадцать два раза, не очень ровно, по-детски, печатными буквами он повторил текст:

ПОМОГИТЕ!!

Пропала собака. Английский бульдог. Девочка.

Она очень больная. Она очень нужна. Мы ее ищем.

Кто видел наш телефон 9305796 Тигровой масти.

Он расклеивал объявления до вечера. Вернувшись домой, он сразу лег спать, забыв помыть руки и поесть… Ему приснилось, что мама принесла ему в постель маленькую Гуньку, совсем еще щенка, и положила на живот. Гунька испуганно прихватила коготками одеяло, боясь свалиться, и выпустила из-под себя целую лужу. Горячее потекло по Павликову животу и бедрам… Гунька писала, не переставая. Почему-то запахло парным молоком. Павлику тоже захотелось по-маленькому.

— Ма-ам! — крикнул он громко. — Забери Гуньку, я хочу пописать…

Мама не шла…

— Ма-ама-а! — снова крикнул Павлик. — Ну где ты-ы-ы?

Мама вновь не отозвалась. Желание было нестерпимым. Он осторожно взял щенка за шкирку, приподнял над кроватью и спустил ноги на коврик. Рядом с кроватью протекала речка. Речка была чистой, быстрой и очень теплой, почти горячей.

— Это же Маглуша! — обрадовался Павлик. — Наша дачная речка! — Каждый раз, купаясь в ней летом, он обязательно немножечко писал в быструю воду. Это была его маленькая детская тайна. И на этот раз он смело зашел сразу по пояс… Казалось, он писал целую вечность. Удовольствие было столь острым, что ни купаться, ни возвращаться домой уже не хотелось. Он зажмурил глаза, сильно-сильно, и внезапно резко разжал веки. В постели было мокро и горячо…

Он удивленно приподнялся. Под одеялом хлюпнуло… Остатки сладкого влажного сна растворились окончательно. Мальчик откинул одеяло, посмотрел на расплывшееся под ним мокрое пятно, перевел взгляд на пустое Гунькино кресло и заплакал от бессилия, усугубленного новым в его жизни отвратительным позором…

Ни в какую школу он снова не пошел. Начиная примерно с полудня начались звонки по объявлениям. Но в основном опять — кто-то где-то что-то видел… Тем не менее Павлик добросовестно несся на проверку сведений, полученных от доброхотов — собачников и примкнувшей к ним остальной части несобачьего народонаселения. Все было мимо…

— Наверное, она уже где-нибудь лежит… мертвая, — пришла в голову страшная мысль…

В половине шестого раздался телефонный звонок, давший первую, по-настоящему реальную надежду. Обстоятельно и толково, позвонившая женщина рассказала, как она видела из троллейбуса, идущего вдоль Ленинского проспекта, бредущую в полном одиночестве высокопороднейшую собаку, суку, английского бульдога тигровой масти. А этот телефон она обнаружила приклеенным на своем подъезде. Собака завернула в соседний двор. Это было в двух троллейбусных остановках от Павликова жилья…

Через двадцать минут Павлик, запыхавшийся от сумасшедшего бега, ворвался в указанный женщиной двор. Никакой собаки там не было, и никто ее не видел. Последняя надежда разрушилась быстрее, чем Павлик прибежал. Он побрел вдоль длинного двора по проезжей части. Сзади посигналила машина. Он машинально отступил на тротуар, его нога попала на недотаявший лед, насмерть примерзший к разбитому бордюрному камню за время длинной московской зимы, он поскользнулся и упал прямо под колесо бешено тормозящего жигуленка. Колесо замерло в сантиметре от мальчика. Водитель, мужик средних лет, с перекошенным от страха лицом выскочил из машины, тревожно огляделся по сторонам и кинулся к Павлику.

— Как ты, пацан? Не зацепило?..

— Дяденька, вы тут собаку случайно не видели, потерянную?.. Бульдога… — невпопад спросил он, продолжая сидеть на краю тротуара не в силах подняться. Только сейчас он почувствовал, как смертельно устал.

Мужик с облегчением выдохнул:

— Ну и напугал ты меня, пацан, — он помог мальчику подняться. — Чего говоришь? Собаку? — Любая другая тема устраивала его гораздо больше происшедшего. Внезапно он задумался.

— Слушай, пацан, я когда из гаража выезжал, Людмила Прохоровна какую-то еще собаку домой заводила, вместе со своей, я в них не очень секу. Ты к ней на третий поднимись и спроси. От лифта направо. Может, чего скажет… Хотя бульдожка эта — ее. Про другую не скажу, не знаю. А эта — точно ее, всю жизнь тут никому жизни не дает, визжит как резаная… — Мужик еще раз улыбнулся с облегчением. — Ну, давай, в общем… Живи… — он сел за руль и очень осторожно покатил дальше…

Сразу после того, как Павлик нажал на звонок, за дверью раздался истошный заливчатый лай. Визгливая тварь бросалась на дверь с внутренней стороны, желая покусать пришельца через металлическую преграду.

— Уймись, проклятущая! — раздался женский голос за дверью, и дверь открылась. На пороге стояла Людмила Прохоровна, сдерживая рвущуюся у нее из рук маленькую поджарую французскую бульдожку.

— Вам кого? — спросила она, глядя на Павлика.

— Извините, пожалуйста, — произнес мальчик, — мне сказали, что…

И тут он увидел Гуньку, медленно появившуюся из-за угла длинного коридора. Она жевала длинную сосиску. Подслеповато уставившись в сторону вновь открывшихся обстоятельств, она пару раз повела носом, равнодушно развернулась и, не спеша, пошлепала куда-то за угол, скорее всего, в сторону кухни…

— Гунька! — что есть силы заорал Павлик. — Ты нашлась, Гунька!

В долю секунды он преодолел коридор, чуть не свалив с ног Людмилу Прохоровну с визжалкой на руках, потрясенно заткнувшейся от неслыханной наглости незнакомца, завернул за угол и в два прыжка догнал свое чудовище, свое чучело гороховое, свою любимую, толстобрюхую, слюнявую Гуньку. Он стиснул ее в объятьях, так, что кусок сосиски вывалился у нее изо рта, и стал неистово целовать в голову, в нос, в вонючие вывернутые бульдожьи уши. Людмила Прохоровна и французская бульдожка молча наблюдали сцену, не вмешиваясь. Гунька вывернулась из Павликовых рук, слегка огрызнувшись, и, лихорадочно принюхиваясь последним из оставшихся у нее вполне еще дееспособных органов чувств, вслепую начала поиск на полу отлетевшей части сосиски. Найдя ее, жадно сожрала и только после этого между делом обнюхала Павлика. Обнюхав, равнодушно зевнула и, влекомая сосисочным духом, двинулась в направлении кухни, предполагая продолжение прерванного процесса.

— А это точно ваша собачка, молодой человек? — недоверчиво спросила Людмила Прохоровна, глядя Павлику прямо в глаза. — А то, может, еще кто объявится?

— Наша! — ответил он. — Чья же еще? Не объявится… А сосиску ей нельзя, — очень серьезно добавил он, — там много крахмала…

Когда мама с дедушкой Романом вечером вернулись с дачи, Гунька храпела в своем кресле. Мама подошла к ней и поцеловала в лоб. Гунька не проснулась.

— Погулял с ней? — спросила она у сына.

— Ну да, — ответил Павлик, — как обычно…

Через три дня, не дождавшись скорого переезда семьи на дачу, Гунька умерла в своем кресле, описавшись во сне…

— Шесть!..

С самого утра море вело себя черт знает как, то есть могло позволить себе все что угодно. Жара наступила невыносимая, однако в силу каких-то неизвестных рядовому отдыхающему природных законов, периодически вызывающих возмущение окружающей среды на всем побережье от Сочи до Лоо, где отдыхал Пашка, почему-то не делала воду теплей, оставляя ее неприступно-холодной, не выше восемнадцати градусов. Набегающая выше уровня комфорта мутная волна выбрасывала на серый галечный берег комки лохматых перепутанных водорослей и огромное количество медуз, от малых до больших, что не позволяло любителям морских процедур наслаждаться привычным делом. Выброшенные на пляж водоросли испускали резкий запах йода, что, впрочем, не смущало Пашку. Наоборот, ему казалось, что так пахнут дикие берега далеких островов, омываемых неведомыми океанами. Там растут пальмы, полные кокосовых орехов, которых ему не видать, как своих ушей. Он раскинул руки и мечтательно прикрыл веки. Правая рука попала во что-то прохладное и липко-слюнявое. Он резко отдернул руку и открыл глаза. Это была наполовину расплавленная солнцем медуза, лежащая прозрачными кишками вверх. Он брезгливо встряхнул рукой и вытер ее о гальку.

«Все равно, кайф… — подумал он. — Мне сейчас все в кайф!..»

Дело было в августе. Пашка только что поступил в Московский институт стали и сплавов. Все прошло на удивление легко. Относясь ко всему исключительно серьезно, он, как умалишенный, всю весну и лето после выпускных экзаменов не поднимался от учебников, не пропустил ни одной консультации и даже стал победителем физико-математической олимпиады среди абитуриентов института. Ему нравилось быть первым. Пашка был из тех, кто должен был решить задачу не только быстрее и остроумнее других, но еще и двумя способами. И он был готов к экзаменам, как никто другой. Но судьба сыграла с ним злую шутку. Ничего этого ему не понадобилось, так как доказать свое преимущество перед другими все равно не удалось. Будучи в курсе его олимпиадного успеха, преподаватели просто автоматом поставили ему пятерки по основным дисциплинам, не утруждая себя выяснением его знаний в момент экзамена. Ему даже было немного жаль. Потому что просто пятерка и пятерка, проставленная восхищенным тобой преподавателем или даже профессором, вещи все-таки разные. Ну, а сочинение про Ленина он списал из приготовленной им шпаргалки, точно рассчитав, что Ленин должен быть «…всегда со мной…», как исполняла по радио советская музпропаганда. Он, конечно, мог и сам написать вполне… Но принципиально считал, что про «этого» надо не сочинять, а списывать. — «Муж Крупской, пять букв, быстро!..» — пугал он друзей, подкравшись сзади, и это была его любимая шутка.

В общем, жизнь шла своим чередом, а Пашка лежал своим чередом на пляже турбазы «Турист», принадлежавшей Ленинградскому филиалу маминого строительного министерства, и обдумывал планы на будущее. В свои семнадцать он впервые был отпущен один так далеко и надолго.

— Заслужил… — коротко и значительно произнес дед Роман в день зачисления его в студенты, — пусть едет…

Мама тяжело вздохнула, но не стала спорить…

Накатившая волна прервала на мгновенье романтическое настроение подростка. Грязная, бело-серая пена прибоя подкатила под самый зад и слегка подмочила край синих плавок в самом низу. Пашка машинальным движением смахнул ее на гальку, растерев по плавкам мутную соленую взвесь. Горячее солнце за считанные минуты высушило их, и он засобирался на обед. Пашка поднялся, перекинул полотенце через плечо и пошел в сторону турбазы…

У входа, на скамейке под грибком, сидел узкоглазый широкоскулый парень лет тридцати и с ним две моложавые тетки, года на три-четыре помоложе, все из отдыхающих. Одна из них, толстая и развязная, что-то тихо сказала, указав остальным на Пашку, и прыснула. Вторая тоже нехорошо засмеялась… А парень просто затормозил его, вытянув ногу, и сказал:

— Э, пацан! Чего это у тебя там? — он протянул к Пашкиным плавкам руку с татуировкой на пальцах. На среднем был вытатуирован перстень в виде квадратной печатки, на остальных, включая средний, — по букве. Вместе они складывались в «РИНАТ». Пашка остолбенело остановился:

— Что вы имеете в виду? — спросил он, не понимая, чего хочет парень.

— А то и имею, — ухмыльнулся парень. — Дрочить меньше надо, паря, вот чего…

Пашка опустил голову вниз и с ужасом обнаружил большое высохшее белесое пятно в самом низу своих плавок. У него потемнело в глазах от стыда, он не мог произнести ни слова в ответ.

— Чего закраснелся-то? — снова спросил парень. Толстая дернула его за майку:

— Ну хватит, Ринатик… Он же маленький еще. Иди, иди, мальчик, — обратилась она к Пашке, — шутит он…

Пашка не мог сдвинуться с места. Он не верил в происходящее… Он не мог себе представить, что люди могут вот так, запросто и безжалостно подло обращаться с другими, совершенно незнакомыми им людьми. И что им за это ничего не будет, и никто об этом не узнает и не накажет их, и все останется как было…

— А чего шутит, чего шутит… — не унимался Ринат. — Все дрочили, и он дрочит. Ему еще сподручней… Небось, обрезанный, а?.. Абрамчик?

У Пашки помутилось в глазах. Унижение было столь велико и бессовестно, что он перестал владеть собой. Страх и стыд улетучились в одно мгновенье. Не помня себя, он кинулся на мужика, схватил его за горло и запрыгнул на скамейку, ближе к ненавистному врагу. Скамейка качнулась и перевернулась вместе с ними… Девки завалились за скамейку и завизжали…

— Фашист! Фашист! — орал Пашка, пытаясь сжать пальцы на горле Рината. — Гадина! Ненавижу! Ненавижу!

Жилистый парень моментально вывернулся из неопытных рук подростка. Первый его удар, самый страшный, был сверху, локтем в подбородок. Можно сказать, что на этом поединок был практически завершен. Дальше он просто попинал ногами бесчувственное Пашкино тело, остывая с каждым очередным ударом.

— Дай ему еще, — попросила другая девка — та, которая не толстая… Ринат вопросительно посмотрел на подругу:

— А почему он сказал «фашист»? — задумчиво произнес он. — При чем тут фашист?

— Потому что жиды фашистов не любят, — бойко подхватила привлекательную тему подруга. — Для них — все фашисты, кто не их…

Ринат посмотрел на неподвижно лежащего Пашку:

— А вообще, он ничего… Крепкий… Ему в бокс надо, есть в нем цепкость и… жила… Там таких любят. Даже из этих берут, если что…

До ужина Пашка пролежал в своей палатке. Подбородок болел так, словно кость раскололась надвое. Глаз затянуло синяком, но он болел не очень по сравнению с нижней частью лица. Зубы были целы. «Значит, пойду на ужин, — с какой-то отчаянной злостью решил он. — Плевал я на них…» — сказал он сам себе.

За столом он был один. Народ только подтягивался, кто откуда, в основном одетый уже по-вечернему, чтобы сразу после ужина, не переодеваясь, отвалить в поисках вечерних отпускных удовольствий. Есть не хотелось. Пашка ковырнул вилкой тресковый хвост, переваренный в недогляде южного общепита и потому загнутый у самого конца, как китайская пагода, и посмотрел на линию горизонта. Волнение на море прекратилось, и природа, похоже, начала набирать свои привычные обороты, оттянув от прибрежной линии на глубину, подальше от берега, всю муть и грязь, принесенную морем за последние дни. Поверхность воды была неподвижна, лишь отдельные случайные искорки, вспыхивающие в отражении предзакатного солнца, нарушали ее идиллическую гладь. Внезапно линия горизонта исчезла, а на ее месте, заполняя собой все пространство, возникли две подпаленные загаром шарообразные женские груди, слегка прикрытые по самому низу почти прозрачным цветастым сарафаном. Пашка удивленно уставился сначала в одно, затем в другое полушарие и поднял голову. Это была та самая толстая девка из компании Рината. Она была слегка поддата и улыбалась, глядя на Пашку. Дальнейшего проявления агрессии, которого он ожидал после того, что случилось днем, он не обнаружил. Девка придвинула стул и подсела к нему.

— Ну что? Будем мириться, чемпион?

Пашка растерялся. Этого он никак не ожидал. Не раз за последние несколько часов он мысленно представлял себе встречу с этой компанией и внутренне уже был готов к продолжению конфликта. Девка еще раз широко улыбнулась и спросила:

— Звать-то тебя как, носатик? Меня Зиной…

Вся накопленная к этому моменту злость куда-то улетучилась.

— А почему чемпион? — спросил он.

— Ну а кто ж еще? Вон какой ты злой оказался. А за такими всегда верх будет. Не счас, так после…

В другом конце павильона заржали. Он обернулся. Там сидели Ринат со своей подругой, тоже сильно нетрезвые, и весело смотрели в их сторону. Ринат снял темные очки и подмигнул Пашке, как старому приятелю, указав подбадривающим кивком на Зинку: «Давай, мол, паря, не тушуйся…»

Он снова нацепил очки, и в какой-то момент Пашке показалось, что в их зеркальном отражении очень быстро вспыхнули и погасли два жгучих огненных фитилька.

«Дежа вю какое-то», — хмыкнул он про себя. Впрочем, настроение резко улучшилось, и он сказал, отвечая Зинке на ее вопрос:

— Я — Павел…

Стали разносить чай. Чай был в толстых граненых стаканах, едва теплый и противно сладкий. Зинка сделала глоток, поморщилась и выплеснула остатки на песок.

— Говнище какое, прости Господи…

То же самое она сделала с Пашкиным чаем. Взяв в руку оба пустых стакана, сказала Пашке с доброй материнской улыбкой:

— Пойдем, Павлик, я тебе чего получше налью… Да и подгримирую фотокарточку маленько.

В отличие от Павла Зинка жила в дощатом домике вдвоем с подругой. Обе они работали продавщицами в овощном и были закадычными подружками — вместе воровали, а потом вместе отдыхали. Но подруга на этот раз с первого дня перебралась к Ринату. Ринат только освободился и потому был жутко охоч до баб. Зинкину подружку он изводил до невозможности, а когда она откидывалась без сил, то сразу требовал еще, а потом еще…

— Чего ж я потом делать-то буду, — сетовала она, — когда ты снова сядешь…

— Не сяду я теперь… — задумчиво обнадеживал ее уголовник, — года два… Зуб даю…

У Зинки все было наоборот. Трезвые мужики проходили мимо, особо не задерживая взгляд на сверхобъемных Зинкиных прелестях, а пьяных, в том числе собственных бомжеватых грузчиков, она не допускала до себя, вынужденно храня нравственную чистоту в зоне вверенного ей овощного подразделения.

— Королева овощей и фруктов, — с подхалимским восхищением называли ее грузчики и каждый раз просили трешку за ее здоровье. И каждый раз, отборно матерясь в ответ, она эту трешку выдавала…

…Они пришли к Зинке. Зинка открыла тумбочку, достала початую бутылку портвейна «Южные культуры» и разлила по стаканам. Рядом положила конфетку.

— Давай, Павлик… За знакомство…

«Хорошее знакомство, — подумал он. — Чуть не убили друг друга», — однако поднес стакан ко рту, задержал дыхание и выпил залпом теплое и сладкое пойло… Зинка тоже выпила и вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Гулять счас пойдем… Ты как? — спросила она юношу.

— Нормально, — бодро ответил Пашка, уже начавший пьянеть.

«Что это я, интересно, делаю? — спросил он сам себя. — Зачем это?»

Впрочем, отвечать было уже некому, мысль растворилась в напоенном вечерними южными ароматами воздухе быстрее, чем мог бы созреть ответ в его молодом, разогретом теплым портвейном сознании…

Они вернулись с прогулки, когда было уже совсем темно. На пляже Зинка добавила еще стакан чего-то бурого, угодливо налитого ей поддатым дежурным спасателем. Павлику предложено не было, но Зинка этого не заметила.

— Меня… это… проводить надо, да, носатик? — Она приблизила к нему свое лицо и мягко поцеловала в губы.

Территория турбазы, совершенно безлюдная в это позднее время, была залита лунным светом. Тишину прорезал лишь стрекот ночных цикад. Звук Зинкиного поцелуя многократным эхом отразился в воспаленном Пашкином мозгу и улетел куда-то вверх, в черное, густо засыпанное звездами небо.

— Погода завтра будет хорошая, — почему-то тихо сказал он, пытаясь унять возникшую в коленях мелкую дрожь.

— Вот-вот, и я о том же… — невпопад ответила Зинка и взяла его за руку. — Отведи меня, чемпион…

Они дошли до ее двери. Пашку било изнутри. Как будто миниатюрная молотилка, забравшись в самый центр подбрюшья, приступила к выполнению чьей-то злой и заранее спланированной воли.

— Погоди, миленький, я сейчас… — она вошла в домик и прикрыла за собой дверь.

Пашку немного отпустило. Пугающая неизвестность, кажется, чуть ослабила повода, галоп плавно перешел в рысь, оставляя за ездоком варианты финиша.

— Па-аш! — донеслось из-за двери. — Поди-ка…

Он выдохнул и толкнул дверь в дощатую комнату. Там было темно. Он прикрыл за собой дверь, стало еще темнее.

— Зина… Вы меня звали? — Его глаза потихоньку начали различать отдельные предметы. Окно было открыто настежь. Посреди него болталась узкая, прикрывающая не более трети проема, казенная ситцевая штора, пропускавшая слабый лунный свет слева и справа от себя. Он посмотрел в угол, откуда раздался голос. Там стояла узкая пружинная кровать. На ней, абсолютно голая, лежала Зинка, развалив в стороны жирные ляжки, между которыми белым, на фоне ее обжаренного югом бочкообразного туловища, выделялась промежность, почти не тронутая загаром. У Павлика подкосились ноги. Он часто думал раньше, как это произойдет с ним в первый раз. Воображение рисовало ему картинки, одна изысканней другой, где он, молодой и мужественный романтик, дарит минуты и часы наслаждения своей счастливой избраннице, тонкой и грациозно-воздушной, которая будет очарована его мудрой мужественностью и нежной силой.

— Ну как же, конечно, звала, — ответила Зинка не очень твердым голосом и смачно зевнула. — Присядь-ка сюда, — она похлопала рукой по кровати, — посмотрим счас, на что ты годен. Или как? Может, не умеешь?

Выбора не было, как не было и выхода…

— Сейчас, Зина… — дрожащими руками он расстегнул шорты и снял все, что на нем было, машинально прикрыв руками срам.

Зинка оторвала его руку от мошонки и прижала к своей огромной, растекшейся во всех направлениях груди.

— Ну, давай, залезай уже, а то я счас вырублюсь… — Другой рукой она схватила Пашку за шею и притянула к себе: — Давай, миленький, давай… Где он у тебя там?..

Тут он наконец почувствовал, как что-то набухло и окрепло у него внизу, он лег на Зинку и как по маслу, легко и без малейшего сопротивления вошел в ее тело. Через пару секунд, его таз задергался в конвульсиях, доставив высшее наслаждение его обладателю. Но все было кончено… Он замер, пытаясь осознать происшедшее. Напряжение потихоньку спало…

— Зина… — сказал он тихо, плохо понимая, счастлива его партнерша в этот момент или же, наоборот, недовольна по какой-нибудь неизвестной ему причине.

— Х-р-р-р-р… — раздался тихий звук. Он исходил из Зинкиного рта. — Х-р-р-р… — звук повторился снова.

— Мне уйти? — с тихой нежностью в голосе спросил Паша.

— Х-р-р-р-р… — снова раздалось в ответ.

Зинка спала мертвецким сном… Пашка приподнялся над ней, задумчиво, еще не переварив окончательно все события этого вечера, и, пересев к окну, чтобы хлебнуть ночной прохлады… чуть не столкнулся, голова к голове, со страшной человеческой мордой. Он в ужасе отпрянул от окна, вжавшись на кровати в темноту комнаты и не зная, что предпринять. Медленно, чтобы не скрипнула кровать, он прислонился спиной к узкой шторке, втянул голову в плечи и замер, перестав дышать. Внезапно шторка резко отдернулась в сторону.

«Все… Это конец, — вихрем пронеслось в мозгу. — Так я и знал…»

В проеме снова возникла страшная морда.

— Э, да кто тут? — раздался знакомый нетрезвый голос.

Это был Ринат. Он всунул голову глубже и увидел голого Пашку:

— Ты, што ль, паря? — обрадованно спросил он. — А то мы Зинку потеряли, свет у ней не горит, а портвешок наш тут оставался, больше полбутылки.

Пашка растерянно молчал. Такое количество ужасных в его жизни событий за столь короткий промежуток времени ему еще не приходилось переживать за все свои семнадцать честно прожитых лет.

— Значит, ты с ней теперь? — участливо спросил узкоглазый, кивая на храпящую Зинку. — Нормально! Она, хоть толстая, но зато такая… — он никак не мог подобрать правильное слово, характеризующее Зинку с наилучшей стороны, — такая… Нормальная… — бесславно завершил он собственное лингвистическое исследование. — Ты женатый? — снова спросил он Пашку. — А то при ней будешь, как при параде, и нос в махорке. На зону пойдешь, Зинка очень сгодится. У ней сердце золотое, и опять же при продуктах… Детей тебе поднимет, если что… Если в закон не выйдешь… — Пару секунд он мечтательно помолчал.

— Значит, вы портвеш кончили, — внезапно сменил он тему. — Ладно, пойду к своей дуплиться… Насухую… Давай петушка, паря! — он протянул Пашке мозолистую ладонь.

Пашка, словно во сне, пытаясь переварить слова, произнесенные неожиданно выплывшим из ночи уголовником, оторвал руку, прикрывающую голую мошонку, и протянул ему навстречу…

— В бокс тебе надо бы… — сказал на прощанье Ринат и исчез в темноте.

— Х-р-р-с-с-с-с… — подвела итог Зинка этому важному собранию.

Рано утром, задолго до завтрака, Пашка, собрав свои немногочисленные пожитки, умотал первой электричкой в сторону Адлера добывать билет на Москву. Он прилетел домой на неделю раньше окончания путевки.

— По семейным обстоятельствам, — пошутил он в ответ на мамин удивленный вопрос.

Триппер, по-научному именуемый гонореей, он лечил уже в Москве, в полном отрыве от будущей семьи и ее ближайшего окружения. Расходы на врача и уколы составили ровно те самые двадцать пять рублей, которые он не успел потратить, внезапно прервав свой отдых. Все это время температура воды на Кавказском побережье составляла +25° по Цельсию.

— Семь!..

Дедушку Романа приволокли домой сердобольные соседи. Когда он упал, поскользнувшись на голом сухом асфальте двора, никто поначалу и подумать не мог о трагических последствиях, затянувшихся потом на годы… Во дворе его любили. Это был тот редкий случай, когда пожилой еврей с большой блестящей лысиной и мясистым пористым носом, известным медицинской науке как «Шнобель обыкновенный», не вызывал у окружающих глухого, плохо скрытого раздражения, а, наоборот, привлекал к себе людей разных и всяких, от дворовых детей до местного участкового.

— Здра-а-асьте, Роман Ефимыч! — приветствовали его тетки на скамейке «страшного суда». Особенно в своих приветствиях усердствовала одна бабка, с первого этажа. Чтобы получше рассмотреть привечаемый ею объект, она, полуслепая, растягивала веки глаз большим и указательным пальцами обеих рук, зажав между коленей в этот ответственный момент свою клюку.

— Роман Ефимычу!.. — четко, по-военному, приветствовал его участковый, капитан Гаврилов, и протягивал вперед руку.

— Дядя Ром, дядя Ром! Дайте конфету!.. — кричали ему дворовые пацаны, зная, что на этот случай у него всегда в правом кармане имеется кое-что сладкое. В правом — потому что в левом он всегда носил милицейский свисток.

— Незаменимый орган чувств… — любил повторять дедушка, частенько проверяя его работу. Жаль, что свисток не требовал регулярной смазки вело-машинным маслом, как, например, оставшаяся от бабушки швейная машинка «Зингер», — дед смазывал бы свисток регулярно и с удовольствием.

Ну, а сладкое для правого кармана он покупал регулярно и носил с собой постоянно. Уже много лет дед Роман пребывал на пенсии, однако вел активнейший в общественном смысле образ жизни. Возглавляя, либо, по крайней мере, являясь членом многочисленных общественных образований, типа школьного родительского совета, а также комитета жильцов дома и придомовой территории, или же, например, будучи общественным сотрудником местного отделения милиции, дед тем не менее ухитрялся все же немножечко обманывать государство, вверившее в его не очень надежные руки столь ответственные посты. Специализировался он по телефонам… Схема была классической и гениальной в своей простоте. Всем своим, так же как и чужим, многочисленным знакомым, которые в силу разных причин не были к тому времени «отелефонены», он предлагал содействие в установке квартирного телефона за умеренную плату. Он брал у них необходимые бумаги, многозначительно улыбаясь, просил написать заявление в установленной форме и относил все это в окошечко телефонного узла, выстояв положенную очередь. При положительном решении вопроса полученная вперед «умеренная плата» оставалась у Романа Ефимовича в качестве гонорара за услуги. В случае отказа дед возвращал аванс с извинениями, намекая на «особый случай». Такой незначительный обман вполне вписывался в лично им разработанный перечень морально-нравственных ценностей, который, с одной стороны, не особо тревожил по ночам дедову устоявшуюся за советский период совесть, а с другой — существенно помогал семье вести вполне достойное в материальном смысле существование. Мама весьма скептически относилась к такому разнообразию внесемейной жизнедеятельности своего отца, но не вмешивалась в творческий процесс, поскольку, в отличие от многих других ехидных родственников, точно знала, что все это приносит деду немалое удовольствие даже в совершенно неоплаченном варианте.

Инсульт, последовавший сразу после падения, навсегда уложил деда Романа в постель. Теперь он лежал, заботливо обложенный ниже пояса мягкими, хорошо впитывающими влагу тряпочками, и почти все время улыбался. Как мама ни старалась, слабый, чуть кисловатый запах стариковской мочи все равно витал, если не по всей комнате, то, по крайней мере, в прикроватной ее части. Необратимые сосудистые изменения раскололи дедушкино сознание на три неравные части…

Первый, самый яркий по воспоминаниям кусок жизни, вбирал в себя детские годы и дореволюционную юность в Смоленске, с папой, мамой и младшим братом Юликом. Семья была из богатых и имела свой выезд. Астра и Венгерка, два вороных рысака, были гордостью не только семьи, но и всей улицы. За успехи в гимназии обычно братья получали от родителей полтора-два часа дополнительной свободы, и этого времени хватало на то, чтобы запрячь лошадей и самостоятельно, с удалым посвистом, заломив на голове гимназические фуражки, прорезать на рысях, на зависть сверстникам, город вдоль и поперек. К пришедшейся некстати революции совершенно не успели подготовиться. Одним разбойным махом начисто смела она привычное семейное благополучие, уничтожив дом, денежные вклады во Второй Имперский Банкъ и реквизировав на новые революционные нужды высокопородных Астру и Венгерку. Нужно было выживать, семья перебралась в Москву, где и начали проявляться многочисленные дедушкины предпринимательские таланты, в основном по снабженческой линии…

Второй, не такой уже яркий по послеинсультным вспышкам памяти кусок воспоминаний, относился к предвоенным и первым, самым непростым для семьи, военным годам. В это время семья жила в эвакуации, в Давлеканово, на самом юге Башкирии. Дед Роман, приобретший, точнее, совершенно законным образом получивший броню, охраняющую его от армейской мобилизации как высококлассного снабженца в области поставок иголок и суровых ниток, гордо и высокопарно называемых им «Пошивочным материалом для нужд Красной Армии и Флота», мотался весь срок эвакуации между Москвой и поселком в Башкирии, скрытным, по возможности, образом обеспечивая надлежащий в условиях военного времени уровень потребления семьей как продуктов питания, так и отдельных предметов провинциального хозяйствования, необходимых для «жизни на земле», как частенько говаривал он. К таким предметам относилась и Катька, трехлетняя коза с тяжелым розовым выменем, которую Роман Ефимович успел в течение одного дня своего очередного неожиданного наезда из Москвы найти и выменять на четыре новых и совершенно одинаковых по цвету, размеру и фасону женских платья, добытых им неизвестно как в столице, когда немец стоял уже в нескольких километрах у ее порога. Попав в неопытные, но чрезвычайно трудолюбивые и заботливые, чистоплотные, еврейские бабушкины руки, Катька спустя всего лишь неделю такого непривычного обихода увеличила надои в два с половиной раза, что не раз крепко поддерживало семью в годы эвакуации. Впоследствии, когда уже наши войска, форсировав Вислу, подходили к Одеру и эвакуированным пришла пора возвращаться домой, Роза Марковна разрыдалась на Катькиной пуховой груди, не желая бросать в неизвестный недогляд свою кормилицу. Продавать Катьку не стали, ее отдали в хорошие руки, которые, отложив отъезд, искали всей семьей целую неделю. Непростым оказалось делом…

Третью, и наиболее простую в описательном смысле, наглухо отделенную от парализованного деда Романа, часть его сознания, можно охарактеризовать как абсолютнейший провал по части узнавания близких родственников и знакомых. Павлик для деда навсегда заделался младшим братом Юликом, а родная дочь его, Павликова мама, автоматически заняла место его матери, Павликовой прабабки, Розы Марковны, упокоенной сразу после войны, в Москве, на Немецком кладбище.

Всякий же приходящий в дом посторонний, допущенный по какой-либо причине до деда, в случае, если он не был ребенком или не принадлежал к прекрасному полу, естественно, тут же становился строгим, но справедливым отцом Хаимом Исааковичем. В такие минуты у дедушки начинал мелко дрожать живот под одеялом, он улыбался жалостливой улыбкой, моргая часто-часто, и всегда говорил одно и то же:

— Папочка, мы с Юликом на Астре с Венгеркой покатаемся, ладно?

Любой ответ, честный или обманный, всегда заканчивался одним и тем же — сменой под дедом мокрой пеленки на сухую, и поэтому за годы дедовой болезни мама привыкла разговаривать дома шепотом, стараясь не допустить до дедовых ушей никаких ответов, на всякий случай… Неизвестно сколько пролежал бы Роман Ефимович в подобном, законсервированном мозговым недомоганием состоянии, если бы, к удивлению близких, не начал внезапно желтеть кожей. Сначала с лица, затем дальше и ниже… Приглашенный знакомыми врач, молодой и немногословный зав. отделением из Первой Градской, мимолетно взглянул на деда, откинул одеяло и двумя короткими движениями пальпировал живот.

— Папочка, — начал дед Роман, — мы с Юликом…

Доктор встал и вышел из комнаты.

— В лучшем случае — месяц, — бросил он, надевая пальто.

— Предел… Метастазы в печени… Денег не надо, — добавил он, не дожидаясь робкого маминого захода насчет «отблагодарить». — Всего хорошего…

Дед Роман тихо умер точно в соответствии с назначенным ему доктором пределом. Это произошло под утро, ровно на тридцатый день после печального диагноза.

Заморозчик, скорбных дел специалист из районной службы похоронных услуг, прибыл на следующий день после обеда. Это был тихий и очень вежливый старичок-азиат, смуглый, с раскосыми, чуть-чуть испуганными глазами и небольшим чемоданчиком в руках.

— Как вас зовут? — тихо, по привычке, спросила мама. Глаза у нее были красные, и выступили некрасивые мешки под глазами.

— Моя фамилия Шин, — тоже тихо ответил старичок. — Расценки наши вы знаете?.. Где покойный?

Он прошел в дедову комнату, не глядя на покойника, откинул плед и тихо сказал:

— Подстелите что-нибудь, а то замараю… — Далее он вынул из чемоданчика инструменты и аккуратно разложил рядом на клеенке. — Можно приступать? — спросил он.

Мама кивнула, закрыла лицо руками и вышла из комнаты. Павел остался рядом.

Шин надел резиновые перчатки, взял в правую руку скальпель, левой оттянул кожу на левом бедре, с внутренней стороны ноги, и сделал глубокий, длинный разрез. Раздвинув его, он запустил туда большой палец и приподнял толстую бедренную вену. Взял ножницы, не специальные, а обычные, портновские, приподнял вену повыше и одним движением перерезал ее в толстой части. Потекла густая черная кровь. Шин ловко перехватил вену зажимом и внезапно весело сказал:

— А мы туда сейчас формалинчику… — Он набрал полный шприц прозрачной жидкости и воткнул его в вену. Напрямую, без иглы…

Павлу стало дурно, он отошел в сторону и распахнул окно. Удушающая июльская жара ворвалась в комнату, прихватив по пути раскаленный дрожащий воздух, нависший над асфальтом, что вплотную подступал под окно их первого этажа.

Старичок тем временем завершал жуткую процедуру.

— Сейчас подошьем — и порядок… — снова бодро сообщил он.

— Я… хотел спросить. Нам хоронить через два дня, — обратился к нему Павел. — Продержимся?.. Как вы думаете? При такой жаре… — Внезапно до него дошел смысл сказанных им слов. Он смутился. — Я хотел сказать, нельзя ли как-нибудь… покрепче… заморозить дедушку?

— Отчего же нельзя? — почему-то обрадовался старичок. — Очень даже можно. Только, сами понимаете… Двойной формалин, все же…

— Мы заплатим, — ответил Павел. «Заплачу из стипухи, — подумал он. — Для мамы никаких подробностей…»

— Ну, тогда я добавляю? — Шин вопросительно посмотрел на Павла.

— Да… — коротко подвел итог Павел и краем глаза засек два веселых, быстро вспыхнувших фиолетовых огонька в азиатских глазах старичка-заморозчика… «Точно завалят меня на соревнованиях… — подумал он. — Как все это некстати…»

После похорон деда Романа Павел впал в депрессию. Хотелось бросить все к чертовой матери. Он проводил маму в санаторий и лег на диван…

«К черту эти тренировки! — подумал он. — Хватит…»

Почему-то вспомнился нетрезвый Ринат из давней южной истории.

— В бокс тебе бы надо… — сказал он…

— Да пошел бы ты! — с необъяснимой злобой вслух произнес Павел…

Это был третий, заключительный раунд поединка за выход в финал. Соперник Павла, боксер из Казахстана, жилистый, с длинными мускулистыми руками, наступал грамотно и целеустремленно. Победитель выходил в финал, а это автоматически означало присвоение звания «Мастера спорта». Павел вяло оборонялся, часто уходя в глухую защиту, и лишь иногда взрывался короткой быстрой серией ударов в ближнем бою, вызывая редкие аплодисменты зрителей. Но длиннорукий был непробиваем. Казалось, он совершенно не чувствовал боли. При этом он двигался по рингу легко и непринужденно, жаля соперника точными и жесткими ударами, постоянно держа его на дистанции.

«Грамотный, гад…» — промелькнула мысль.

Павел начал уставать. Ему хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Ему уже было все равно… Соперники вошли в клинч. Не выдержав обмена ударами, Павел согнулся, отпрянув в угол, и снова ушел в глухую защиту. Длиннорукий продолжал методично расстреливать его своими кувалдами, не давая роздыху. Внезапно Павел разогнулся и нанес ему удар открытой перчаткой сбоку.

Опытный рефери из Джезказгана по фамилии Ли остановил бой.

— Первое предупреждение! — объявил он на весь зал, подняв вертикально вверх большой смуглый палец правой руки и строго глядя на боксера через щелочки своих узких глаз.

«Вот теперь, точно, конец…» — со странным облегчением подумал Павел.

— Бокс! — Ли дал ладонью отмашку к продолжению боя, уже окончательно превратившегося в узаконенное избиение.

Павел нетвердо стоял на ногах, но, кое-как приняв стойку, двинулся навстречу длиннорукому. Последнее, что он успел заметить, было лицо секунданта длиннорукого, на какой-то миг возникшее из-за его спины… Внимательный и доброжелательный взгляд, обращенный к Павлу… многочисленные морщинки, собранные паутинкой вокруг глаз… пушистые седые брови… Хорошо разглядеть его он не успел… Правый кулак соперника, закованный в темную кожу, со свистом прочертил в воздухе прощальный оборот и, не встретив на своем пути никакой преграды, со страшной силой, снизу вверх, воткнулся Павлу в подбородок. Апперкот был великолепен. Павел рухнул на ринг, как подкошенный. Этот последний полет к земле его сознание уже не контролировало…

— Восемь!..

Внезапно он с невероятной легкостью взлетел вверх и, зависнув над рингом, с удивлением осмотрелся. Вернее, осмотреться в привычном смысле этого слова не довелось, поскольку нехитрый процесс этот предполагал, как минимум, поворот головы влево-вправо. Но головы не было, как не было и всего остального. Он просто увидел происходящее вокруг него, охватив все это взором своих несуществующих глаз. «Привет участникам республиканских соревнований по боксу» — слабо колыхался рядом с ним краснобелый сатин транспаранта, подвешенного на тонких канатах. Павел пролетел его насквозь, ничуть не добавив ему колебаний, и поднялся под круговой купол Дворца спорта. Было легко, воздушно и удивительно покойно. Он вгляделся вниз… В красном углу ринга, держась за канаты и подпрыгивая, еще не остыв от боя, находился его длиннорукий соперник с накинутым на плечи полотенцем. Секундант говорил ему что-то с улыбкой, расшнуровывая перчатки, и он слушал, согласно кивая. В центре ринга, лицом вниз, лежал поверженный боксер. Со своей подкупольной высоты он узнал его сразу. Это был он… Павел… Удивления не было. Секундант Павла и врач команды подскочили к бездыханному телу и перевернули его на спину. Секундант брызнул в лицо водой, а врач нащупал пульс. В этот момент он почувствовал, что его неудержимо влечет вверх, к черной вершине купола. Крыша стремительно приближалась. Ближе… еще ближе… Но страха не было… Внизу и сбоку все заволокло белесым туманом. Через мгновение последние краешки оставшихся в видимости предметов исчезли, растворившись без остатка. Перед ним зияла лишь вершина черного купола, устремленная ввысь. Отчетливо видная снизу, она слегка колебалась в безвоздушном пространстве, то приближаясь, то снова удаляясь, и, словно наблюдаемая через расстроенный оптический прибор с подвижными линзами, принимала самые причудливые очертания, как будто пыталась пробить себе дальнейший путь в черную неизвестность. «Дно…» — внезапная мысль пронеслась где-то рядом… Неожиданно купол надвинулся черным шлемом, окружив со всех сторон его невесомое бестелесное облачко… Внутри облачка стало страшно…

Внутренняя поверхность колокола состояла из отдельных плоских сгустков черного вязкого воздуха. Внезапно, словно послушно исполняя чью-то таинственную волю, они начали хаотично шевелиться и перемещаться по отношению друг к другу. Это напоминало шевеление чешуек вывернутой наизнанку черной змеиной шкуры. Постепенно движение начало принимать упорядоченный оборот, и сгустки, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее устремились по внутренней спирали, разглаживая по пути своего вращения внутреннюю поверхность образовавшейся запертой воронки. Павла, вернее, его прозрачную оболочку, неудержимо потянуло вверх. Наконец его оторвало от края воронки и плавно всосало в спиралеобразный поток. Скорость вращения нарастала… Возник звук… Этот звук не был похож ни на один из материально возможных, но абсолютно ясным в этот миг сознанием он догадался, что такой звук издает безвоздушный клин, врубаясь и прокладывая себе путь в безвоздушном пространстве. Обороты достигли предела, и он безошибочно понял, что сейчас все изменится… Неожиданно вершина колокола надорвалась и рассыпалась черной мозаикой, моментально растворившейся во мраке. Воронка открылась, стало светлее… И в ту же секунду черные сгустки, оторвавшись от стен, ринулись в образовавшийся проем, наращивая и удлиняя растущий на глазах черный тоннель этого космического метрополитена. Спираль плавно затормозила и выпустила из временного заточения его невидимую оболочку, и уже в парении он наблюдал за тем, как неведомые силы завершали прокладку тоннеля туда, откуда заструился ярко-белым загадочный свет и осветил самый край черной трубы… С того, далекого конца… Страх исчез… «Выход…» — пронеслось в мозгу его оболочки…

Нежный черный вакуум мягко втянул его вперед, по направлению к тому, другому, концу тоннеля, и потянул за собой, ускоряя теперь уже совершенно прямой его полет, полет к желанному свету по кратчайшей траектории. Теперь он видел только то, что было впереди…

Оболочка постепенно начала таять… Он не мог видеть, но ощущал, как крохотные частички, высосанные вакуумной силой, отрываются и улетают куда-то туда, назад… Сознание развернуло его, нет… не назад, скорее, куда-то еще дальше… Вглубь…

Белесая дымка рассеялась и перешла в другую, организованную и более плотную по форме…

«Облака!» — удивилось его сознание.

Облака разрядились, пропустив крошечные молекулы его оболочки, и открыли восхитительную панораму… Это была Земля… и она была прекрасна! Никаких следов человеческой жизни не наблюдалось. Зеленые холмы, покрытые девственным лесом, плавно переходили в бесконечную равнину, омываемую морем с одной стороны, и также плавно перерастающую в могучий горный массив — с другой. Его сознание плавно затормозило чуть ниже облаков. Микроскопические посланники без задержки устремились дальше… Вниз… Перед самой Землей они резко разлетелись в разные стороны, каждая в своем направлении, далеко-далеко, покрыв все видимое пространство. Касаясь Земли, каждая частица моментально материализовывалась, превращалась в листок, травинку, зверька, птицу или насекомое. Тотчас все они прорастали, разбегались, разлетались или расползались по только им одним ведомым земным маршрутам, точно занимая свое, определенное для них неким высшим разумом, место. Он увидел, как две из них, долетев до густой зеленой травы, моментально, как в сказке, обернулись двумя бабочками. И тут…

…Одна из них, желто-белая, не очень красивая и не особенно большая, внезапно резко подлетела к другой, большой, густо-желто-зеленой, и ловко прилипла к ней своим длинным брюшком. Та поначалу шарахнулась, слегка сбившись со своего, только ей ведомого, воздушного курса, но, впрочем, быстро пришла в себя и продолжила свой полет уже с нагрузкой в виде самца, совершающего между небом и землей свое мужское дело…

Облака сомкнулись… Белесая дымка наплыла на остатки Павликовой оболочки, взяла ее в кольцо, уплотнилась, почернела и, задержавшись на мгновенье, словно перед стартом, выстрелила вперед длинной черной трубой. В конце засияло, но уже горячо и ярко, сияние это двинулось навстречу его оболочке, и тогда она тоже двинулась навстречу ему…

Они слились в горячем жарком свету, и все вокруг засверкало и заискрилось миллионами огненных светлячков, которые в вихре своего безумного броуновского танца насквозь пронзали облачко его сознания, вдоль и поперек, вверх и вниз, постепенно угасая, материализуясь в твердые атомы и молекулы медленно выплывающего из белесой дымки человеческого облика. Павел мягко опустился на твердую поверхность…

Он стоял, в шелковых трусах с голубой динамовской полоской по бокам, в майке с надписью РСФСР на спине и в высоких кожаных боксерках. Под ним был песок. Он был мелкий, как мука, и белый, как сахар. Сзади накатила волна… Он обернулся. Перед ним простирался океан. Вода в нем была иссине-красного цвета. Солнце стояло в зените и жарило что есть силы, совсем не оставляя теней.

— Павлик… — тихо раздался до боли родной голос.

Павел оглянулся… Солнечный зайчик заставил его зажмуриться. Зайчик отражался от сияющей на солнце лысины. Это была лысина дедушки Романа. Дед стоял прямо перед ним, лицом к океану… От океанской воды пахло йодом.

— Посмотри… — произнес он, обводя рукой вокруг себя. — Здесь у нас Ворота…

Павлик понимал каждое слово, сказанное дедом. Он захотел что-то сказать, но слова не получались. Во рту был соленый привкус крови и что-то еще мешало. Он пошевелил языком и выплюнул на песок каучуковую боксерскую капу.

— Тебе здесь нечего делать. Ты должен вернуться… — сказал дедушка. — Мы так решили…

— Да, мы так решили, Павлуша… — раздался сзади голос, тоже знакомый, но отдаленно.

Павел снова оглянулся. Там же, спиной к океану, в светлой летней шляпе из рыхлой соломы, стоял старый директор школы Семен Ефимович Хозе.

— А меня ты не забыл, Паша?

Павел снова обернулся… Напротив него, мягкой спинкой к океану, застыло в песке промятое Гунькино кресло. В нем сидела Зинка, одетая в белый балахон из тонкой материи, с хорошим, благостным лицом, смиренно, по-кустодиевски, сложив на животе руки. Волосы ее были зачесаны и аккуратно собраны сзади. Она с любовью смотрела на Павла. На коленях у нее, с вываленным на сторону языком, блаженно развалилась Гунька, похрапывая во сне.

— Так уж случилось, Паша, — с тихой виноватой улыбкой промолвила Зинка. — Но ведь было и хорошее, да?.. Я ведь твоя первая… И я тебя любила… — мечтательно добавила она.

— А ты, пожалуйста, возвращайся и… живи… Там…

Откуда-то из-под кресла выскочила рыжая белка и ловко забралась к Зинке на плечо.

Белочка внимательно и серьезно посмотрела на Павла и спросила:

— Я тоже у тебя была первой, да?.. — и повернувшись, предъявила ему свой бесхвостый зад. — Помнишь? — она посмотрела Пашке в глаза и тихо добавила: — Так что, возвращайся, пожалуйста… Пока я не передумала…

Павел совершенно не удивился, услышав человеческую речь из белкиных уст. Гунька тем временем продолжала храпеть…

«Что же она тут ест?» — вдруг тревожно пронеслась в голове идиотская мысль.

— Ей тут ничего не надо… — тихо ответила Зина на незаданный вопрос. — У нас тут все есть…

К креслу с Зинкой, Гунькой и белочкой откуда-то сзади подошел дедушка Роман и положил руку Зинке на плечо. Павел никак не мог уловить, как передвигаются тут предметы. Все происходило само собой, каким-то неведомым ему и недоступным пониманию порядком. Ловко перебравшись с Зинкиного плеча на дедушку, белка оседлала его плечо и замерла. С передней стороны кресла подошел Семен Ефимович, опустился перед ним на белый раскаленный песок и лег, опершись на локоть.

Композиция была составлена грамотно…

«Жалко, Гунька все время с закрытыми глазами… — с сожалением подумал Павел, — а то бы…»

Внезапно она открыла один глаз и вопросительно уставилась на Пашку:

— А то бы… что? — как ему показалось, спросила она…

— Девять!!!.. — голос судьи на ринге эхом прокатился над океаном.

Огненная вспышка озарила Ворота… Все опять смешалось и закрутилось в миллионах световых брызг, окружив Павла со всех сторон и выдернув его куда-то ввысь, в плотные и резко почерневшие облака, завернувшиеся вокруг трубой и сразу сомкнувшиеся вслед за ним…

…Он почувствовал на своем лице мокрые брызги и открыл глаза…

— Все в порядке, — произнес врач сборной, отпустив его запястье. — Пришел в себя…

Подошел рефери Ли и заглянул в глаза. Изображение в глазах расплывалось… Широкоскулое лицо судьи плавно перетекло в физиономию школьного военрука Федора Ефремовича Пака. Пак презрительно усмехнулся и превратился в директора Тульского филиала Виталия Юрьевича Кима. Тот подмигнул Павлику и вязко, как смола, перетек в узкоглазого дачного соседского паренька, отсекшего беличий хвост. Он посмотрел на Пашку холодными, спокойными глазами и… растаял в воздухе… Тут же, на этом самом месте, плавно прочертились широкоскулые очертания смуглого уголовника Рината. Ринат приветливо шмыгнул носом и собрался что-то сказать… Но ему помешал Шин, старичок-формалинщик. Он обнадеживающе покивал головой в полном мире и согласии с происходящим и… улыбка медленно начала сползать с его лица. Затем чуть поднялись и обострились скулы, кожа на лице подтянулась и помолодела, исчезла седина в волосах и слегка раздвоился подбородок… Перед поверженным Павлом снова материализовался рефери Ли. Весь в белом, с черной бабочкой на шее.

— Бой завершен… — тихо сказал он, обращаясь к Павлу. — Покиньте ринг…

Узкие прицелы его корейских глаз оставались неподвижными, но что-то фиолетовое успело мстительно вспыхнуть в них и быстро затухнуть…

…Ни сразу, ни впоследствии, сколько бы раз он мысленно ни возвращался к тому, что произошло с ним в тот злополучный день его позора, Павел не находил разумного объяснения своему чудовищному поступку…

…Совершенно неожиданно для себя он разогнулся пружиной, собрал в кулак остатки надломленной воли и нанес судье страшный удар в промежность окаменевшим на миг кончиком ноги…

В раздевалке его били всей сборной… Команда была снята с соревнований, а он — дисквалифицирован прямо на ринге.

Позже, когда уже все разъехались, оставив его избитым валяться в раздевалке, туда зашел секундант длиннорукого. Седые пушистые брови, морщинки, доброжелательный взгляд… — все было на месте.

— Зря ты это, сынок… — мягко сказал он, положив руку Пашке на плечо. — Покориться надо… Второй попытки не будет. И ни жиды твои старые, ни Зинка с белкой тебе не помогут… когда срок придет… Не сомневайся… А узкоглазые все эти… Это просто страх твой так отражается. Фиолетовым…

Пашка приподнялся на локте и изумленно посмотрел на секунданта. Взгляд того оставался ясным и чистым. Фиолетовым и не пахло. Он открыл рот, чтобы ответить, но запнулся и сказал только:

— А пошел бы ты…

Сказав, сплюнул кровавой пеной и пошел мыться…

Дорога в бокс ему была закрыта навсегда, но зато через двадцать лет он туристом попал во Вьетнам, в Вунгтау, в дикое местечко, что раскинулось на самой южной точке океанского побережья. Там росли пальмы, полные кокосовых орехов, о которых он когда-то мечтал, вернее, не мог и мечтать… Иссине-красная океанская вода омывала там прибрежный песок, мелкий, как мука, и белый, как сахар… Он ковырнул его кончиком ступни и вывернул из горячего верхнего слоя что-то мягкое. Это был овальный кусок каучуковой резины, чем-то напоминающий боксерскую капу. Ему показалось, он где-то подобную штуковину уже видел…

Солнце стояло в зените и жарило что есть силы, не оставляя теней. И все вокруг, все, что окружало его на этом белом пустынном пляже — песок и солнце, небо и вода, — тоже казались отдаленно знакомыми… Он размахнулся и забросил каучуковый комочек в океанский прибой, далеко-далеко, насколько хватило сил. И этот маленький обрывок его забытой жизни не утонул… и не прибился назад, к берегу… а поплыл в океан, удаляясь все больше и больше, туда… к горизонту… к радужным Воротам… покачиваясь на волнах удивительно легко и покойно… И долго еще Павел Григорьевич смотрел в бесконечную даль, вслед уплывающему комочку, не в силах отвести от него глаз, до тех пор, пока он, превратившись в едва заметную точку, вовсе не исчез из виду…

…Это была лучшая поездка в его жизни…

Искусство принадлежит народу

— Хай! — она обворожительно улыбнулась и взяла из его рук посадочный талон. От нее пахло заграницей. Бросив на листок быстрый взгляд, улыбнулась еще шире, разбавив улыбку многозначительным кивком головы, и сказала:

— Ферст класс, зыз уэй, плииз, сэр, — и указала рукой на закрученную спиралью лестницу, ведущую на второй, верхний, уровень самолета.

Армен тоже широко улыбнулся в ответ и стал подниматься по красному лестничному ковру. Туда же, вслед за ним, не показывая своего задохнувшегося от такого дела вида, направились и Серега с Кимом. Мыриков автоматически последовал было за ними, но был вежливо остановлен стюардессой:

— Сэр! Тьюрист класс, зыз уэй, плииз, — она указала ему рукой на салоны первого этажа.

У Мырикова вытянулось лицо. Это был удар ниже пояса. Мысль о том, что может существовать разница в классе билетов для участников возглавляемой им группы, да еще не в его начальственную пользу, совершенно не приходила ему в голову.

«Ах, ты, негр гнусный… — чертыхнулся он про себя. — Армяшку, значит, в первый класс пристроил, наверх, а меня в общий вагон засадил… — Баранов с Кимом почему-то у него такой ненависти не вызывали. — Ну, ладно, — подумал он, — дай только взлетим…» — и пошел в свою сторону.

Армен поднялся в верхний салон и осмотрелся…

Если рай на земле и существовал, то находился он строго на втором этаже «боинга» компании «Pan American», прогревающего двенадцатого октября 1984 года турбины для беспосадочного полета по маршруту Москва — Нью-Йорк. Это был «боинг», неизвестно какой по номеру, но точно самый большой и комфортабельный самолет в мире. Особенно для Армена, прожившего честно, и иногда не очень, двадцать восемь лет жизни, курсируя в основном по маршруту: Тбилиси — Ереван — Москва — обратно, используя аэрофлотовские воздушные суда, плюс единожды — Тбилиси — Барнаул — Тбилиси, бесплатно, в дурно пахнущем общем вагоне. Раньше такие самолеты он видел только на рекламных плакатах и всегда смотрел без зависти на этих воздушных извозчиков чужой жизни, поскольку завидовать тому, чему не суждено осуществиться никогда — глупо. А еще он имел довольно частую возможность рассмотреть железную птицу детально, в разрезе, где особенно хорошо была видна возвышающаяся над линией фюзеляжа ее головная двухэтажная часть. Разрез этот, расчерченный от руки красным на большие неравные части, был стилизован под схему разделки мясной туши и висел в туалете тбилисской квартиры Художника. И вот теперь, попав в самый центр головы небесного красавца, причем на самых законных основаниях, он получил возможность, не спеша и по-хозяйски, провести полную идентификацию образа и факта. Его широченное кресло находилось с краю, у окна. Он сделал пару шагов по мягкому зеленому ковру, с размаху бухнулся в пружинистую мягкость и выглянул в окно.

«Еще не там, но зато уже и не здесь…» — выплыла приятная мысль.

Сверху хорошо просматривалось все, что происходило внизу, у самолета. Как всегда что-то ремонтировали. Мужики в темно-синих аэродромных комбинезонах выгружали с автокары огромную стеклянную раму, окантованную светлым алюминием, и собирались заносить ее внутрь. Армен задумчиво улыбнулся…

Жена командира батальона, по обыкновению, забегала к нему между одиннадцатью и двенадцатью утра. Хотя утром это время дня можно было назвать с большой натяжкой, поскольку уже хотелось жрать, как днем, а продолжить прерванный ранним подъемом сладкий солдатский сон хотелось всегда. Основные силы стройбата были брошены на рытье бесконечных траншей под трубы для газификации вновь вводимых, особо важных объектов Барнаульской области. Сама воинская часть, где он проходил службу, находилась в тридцати километрах от Барнаула.

«Ва! — писал ему из Тбилиси папа. — Это же, наверное, горная дивизия, там же Алтайский хребет рядом, будь осторожен, сынок…»

«Э-э-э-э! — писал он в ответ папе, наслаждаясь придуманной ими когда-то словесной игрой. — Ара, не горная дивизия, а дикая, ну-у? Маме скажи, приеду домой, абрек-шмабрек буду…»

Армейская же его профессия не доставляла ему ни малейших хлопот, если делал он свою работу грамотно. Он и делал… Состояла она из двух основных пунктов и заключалась в следующем:

1. Фотографировать объекты газификации и аккуратно подшивать готовые снимки, всегда одного, уставного, 36 на 48, размера, в два специальных альбома, один из которых, красного сафьяна, отсылался в Забайкальский военный округ, а другой, пожиже, коричневого коленкора, навечно захоранивался тут же, в части, в пыльном армейском архиве.

2. Спать по понедельникам, средам и пятницам с женой командира стройбата в помещении выделенной ему фотокаптерки в установленное лично ею время.

Критические для комбатовской жены дни компенсировались, как правило, вторниковым или четверговым визитом, а за особо проявленное им усердие в выполнении п. 2 полагалось вознаграждение в виде дополнительного визита в течение дня.

«Вай ме-е! — думал он каждый раз, когда она выскальзывала из его закутка. — Знала бы моя армянская мама, какого она воспитала сына-героя…»

Иногда его посещало мечтательное настроение: «А вот, если бы сократить до полной невозможности выполнение обязательств по п. 2, сохранив в неприкасаемости п. 1…»

Но тут же суровая реальность возвращалась следующим, неутешительным для реализации подобной идеи, прогнозом:

1. Смерть командира батальона от злоупотребления жидкими препаратами или на поле брани.

2. Смерть жены командира батальона по непредсказуемой причине.

3. Собственная смерть, обязательно невосполнимая и без мучений, возможны варианты…

Первая причина была весьма привлекательна, однако, поскольку в ближайшие два года войны не предвиделось, а злоупотребления командира по известной части не приносили ни непосредственных, ни, выражаясь медицинским языком, отдаленных результатов, то причина не могла рассматриваться как обнадеживающая. Да и по части злоупотреблений комбат так наловчился, что с легкостью мог открывать пивные бутылки при помощи правого глаза. Он просто зажимал бутылочное горло между верхним и нижним веком и резко, с пенным хлопком, сдергивал с него пивную пробку. С левым глазом, правда, дело обстояло похуже — пробка слетала через раз. При таком многообразии интересов, что поддерживали его здоровье в могучем состоянии лишь в определенном, весьма узком диапазоне, никак не затрагивающем деликатную сферу, ему, естественно, было не до жены. И это обстоятельство вносило определенный дискомфорт в ловко обустроенную жизнь солдата, плененного повышенными требованиями командировой подруги.

Вторая причина была хороша, уже просто так, сама по себе, но, к сожалению, могла привести к полной и безвозвратной потере с таким трудом завоеванных на фотографической ниве льгот. Охранная грамота могла тут же рухнуть с возникновением не менее ловкого проходимца.

Что касается третьей, завершающей скорбный список причины, то она рассматривалась сверхгипотетически, в масштабах пространства, времени и человечества вообще… Посему также не добавляла конкретного в армейских условиях оптимизма.

А началось все тогда, когда он, первогодок, впервые попал на глаза комбатовской жене. Своим довольно редким сочетанием жгучей чернявости с интеллигентной мордой он моментально пропечатал по жадному вопросительному знаку в ее совсем уже было подугасших и не очень молодых глазах. Как раз к тому времени командованием округа решено было приступить к созданию газовой фотоэпопеи.

— Это дело интеллигентное! — сообщила она мужу. — Этот вот будет! — отдала она приказ комбату, указав на чернявого. — Как фамилие?

— Айтанян, — ответил солдатик, — Армен Ашотович… — и, смутившись, тут же отдал честь и поправился: — Виноват… Рядовой Айтанян!

Ответ понравился. Так решилась судьба военного строителя. Вернее, так она не состоялась… Поначалу, не веря подвалившему счастью, когда отработка этого счастья по полной программе еще не началась, он все же пытался подстраховать свое новое шаткое положение. Способ был изобретен с чисто армянской веселой хитростью и предполагал полное подавление противника на основе использования чужого авторитета, усиленного предъявлением неоспоримых доказательств. Куда бы он теперь ни шел, он брал на плечо небольшую оконную раму, брошенную на складе за ненадобностью и нашедшую постоянный приют в его лаборатории. И любому остановившему его начальнику, от ефрейтора до старшего офицера, имевшему любые намерения в отношении везунчика, четко, по-военному, объяснял, с туманным намеком указывая на раму:

— Личный приказ комбата. Разрешите идти?

— Идите, рядовой, — с явным сожалением отпускал его начальник.

Как только все успели привыкнуть к раме и уже плохо представляли себе батальонного фотографа без привычного оконного сопровождения, она перестала быть нужна. В его жизни начались трудовые романтические будни. Об этом знал каждый, за исключением того, кому полагалось об этом знать согласно статусу законного супруга. Так он сразу, минуя ненужные промежутки, вышел в армейский «закон». Так он молодой писатель Армен Айтанян, выпускник филфака Тбилисского университета, автор рукописного сборника невостребованных современниками рассказов и десятка блестящих, никому, включая автора, не нужных эссе, честно отдал двухлетний солдатский долг Барнаульской области своей Родины неизменным ведением фотолетописи траншейных разработок особой государственной важности.

…Кроме его кресла, в салоне было еще восемь мест. Два из них заняли Серега и Сашка Ким. Остальные пустовали. По задней стене салона, отгороженные выступающей перегородкой, располагались два туалета, и там же, рядом, за шторкой, разместился уютный закуток для бортпроводников, обслуживающих первый класс. Серега сунул нос в туалет и сообщил:

— Тут и вдвоем не тесно… Супер!

Дальше было интереснее всего. Интерьер завершал бар-стеллаж. Дверки его были слегка приоткрыты. Сашка Ким подошел и потянул одну из них. От этого движения обе они распахнулись настежь, предъявив обладателям первого класса свое содержимое. А посмотреть было на что. Полки были забиты бутылками, банками и пакетиками такой нечеловечески привлекательной силы, что у мужиков отпала челюсть и пошла густая слюна. Серега близоруко всмотрелся в самую красивую бутылку и прочел:

— Ненессу! Интересно, что бы это значило? — вопросительно добавил он.

— «Хенесси»! — уточнил Армен. — Это коньяк такой классный. Я пил этот «Хенесси»-шменесси с Тарковским, между прочим.

— А за закуской он тебе не бегал, между прочим? — обиделся почему-то Ким. — Только вот этого не надо, ладно?

В салон поднялась стюардесса, та самая, с обворожительной улыбкой. В руках она держала мельхиоровый поднос с хрустальными фужерами, доверху наполненными пенящимся напитком. Пена еще не успела осесть, и пузырьки продолжали весело лопаться. Она снова широко улыбнулась:

— Шампань, джентлмен!

Ребята пугливо покосились друг на друга. Платить, не платить — было совершенно неясно. Армен мысленно поблагодарил Дэвида за своевременные разъяснения их высокого билетного статуса и первым уверенно протянул руку к фужеру. Серега и Ким, доверившись интуиции и вдохновленные коллегой, последовали за ним.

— Айм Кимберли… Ким, — представилась стюардесса. — Ферст класс хост.

Ребята грохнули. Серега, смеясь, указал стюардессе на Сашку:

— Вот он, Ким! Он тоже Ким, понимаете?

— Оу, е-е! — тоже засмеялась стюардесса. Она поняла… Дружба начала набирать ощутимые обороты.

Они выпили, и Армен взял еще фужер:

— За вас! — он посмотрел в глаза стюардессе и приподнял фужер.

Она прекрасно поняла смысл тоста и поблагодарила улыбкой:

— Уэлкам э борд!

Затем прошла в закуток и вынесла оттуда три одинаковые упаковки — по подарочному дорожному косметическому набору и комплекту наушников для каждого пассажира:

— Уэлкам!

«Эх, Ашота бы сюда сейчас…» — мечтательно подумал он…

…Начиная с первого же дня по возвращении Армена из армии, деятельный Ашот решил самолично заняться сыновьим образованием для надлежащего введения его в достойную настоящего мужчины жизнь.

— Больше ошибок не будет, — сообщил он многочисленной армянской родне, проявившей живой интерес к судьбе первого в их роду молодого писателя. — Это я вам говорю, Ашот. — Он задумчиво почесал в паху. — Начнем, пожалуй, с производства. Там закрепимся, ну, а уж потом подумаем о партийном строительстве…

Но ни того, ни другого не вышло. Планы Ашота потерпели фиаско в самом зародыше. Цеховик по призванию, он, к великому сожалению, не стал педагогом по жизни. И хотя бы чуть-чуть психологом… Все началось с покупки билетов.

— На! — Ашот протянул сыну деньги. — Покупай! — Они стояли у городских железнодорожных касс.

— Что? — не понял Армен.

— Путевку! — строго пояснил отец.

— Какую путевку? — переспросил несостоявшийся писатель.

— Ара, в жизнь, в жизнь, какую же еще, ну-у? Кино такое было, да-а?

— В каком смысле?.. В смысле, в каком направлении? — задал наводящий вопрос единственный сын, смутно озаряемый тревожной догадкой.

— Ара, в любом! В любом! В любом! Без разницы. Разница только здесь… — он выразительно постучал по голове костяшкой указательного пальца. — Без учета следственного маршрута… то есть, я хотел сказать… маршрута следования!

И тем не менее маршрут был построен не без учета социально-географических особенностей необъятной Родины. Конечной точкой путешествия стал Биробиджан.

— Смотри внимательно… — говорил он сыну в каждом городе, где они совершали принудительную высадку в соответствии с разработанным Ашотом зловещим планом. — Вокруг смотри… Чего видишь?

— Чего? — искренне не понимал Армен.

— А чего не видишь? — уточнял вопрос отец.

— Чего? — снова удивлялся он, смутно подозревая наличие некоего скрытого смысла в этих странных вопросах.

Отец взрывался:

— Асвальта, асвальта, асвальта ты не видишь! Вот чего! Значит, чего сюда надо?

— Асфальта! — радостно сдавал урок инженер человеческих душ. — Сюда надо привезти много асфальта!

Ашот задумчиво сосредотачивался:

— Ну, много-мало… Считать надо. Записывай…

К следующему населенному пункту полученный опыт, к сожалению, успевал полностью раствориться вместе с рафинадом, исчезающим в граненых стеклянных глубинах, окруженных со всех сторон мельхиоровым подстаканником.

— Ну? — с тайной надеждой в глазах вопрошал родитель.

— Асфальт? — радостно угадывал отпрыск. — Много асфальта?

— Какой еще в п…у асвальт? Хлеб! — в ярости орал Ашот. — Хлеба тут нет ни хера! Две булочные на весь город!

— Подсчитаем? — угодливо подлизывался писатель.

— Я уже… — задумчиво отвечал отец. — С учетом роста населения по региону…

Цеховые исследования завершились к концу третьего дня, когда Армену все это уже порядком надоело.

— Поедим, пап? — а вот и симпатичная кафешка с аппетитной вывеской.

— Не надо нам этого… — хмуро бросил отец, — обойдемся… Пирожков возьми и подходи к квасу, я очередь займу…

Что-то разом щелкнуло в голове у сына. Щелкнуло и сразу наглухо защелкнулось, теперь уже навсегда. Он внимательно посмотрел на Ашота:

— Папа, ты не мог бы мне объяснить, зачем тогда все это тебе… нам… надо? Ты уже лет двадцать в этих делах, а продолжаешь есть пирожки на улице. А я должен составить тебе компанию? По всему маршруту?

Ни в какой Биробиджан он не поехал, а сел на первый самолет и вернулся в Тбилиси. С предпринимательством было покончено навсегда…

…Первый раз, не считая церемониального шампанского, они выпили, когда погасло световое табло и можно было отстегнуться. Ким была сама любезность, она работала только на их привилегированный салон. Распоряжался всем Армен. Никто не возражал, боясь впасть в немилость благодетеля, туманно намекавшего на особые летные финансовые полномочия, предоставленные ему продюсером. Дикое прошлое, по воле случая закинувшее их из рабовладельческих будней сразу в высшую и последнюю стадию Пан-Американского поднебесного капитализма, минуя все остальные возможные переходы, никак не отпускало. Но напиться хотелось страшно… Бесперебойная подача спиртного из разноцветных бутылок обеспечивалась попервоначалу при содействии Ким, но затем, по мере продвижения градуса в молодую кровь, постепенно переросла в робкое, и далее — в регулярное самообслуживание из бара напротив. Ким, казалось, была только благодарна. Она то исчезала вниз, то появлялась снова, иногда передыхая в своем закутке. Со своего крайнего места Армену видны были ее красивые ноги, одна закинутая на другую, и каждый раз, обозревая их, он начинал немного волноваться…

«А где же у них тут это… Сервис… — внезапно вспомнились слова Дэвида. — Неужели она тоже?.. — подумал он о Ким. — Ну хорошо, а если весь второй этаж захочет, тогда как?.. В очередь, что ли? Что-то здесь не так… — Он еще чуть-чуть нетрезво помозговал. — А может, у них специальный этаж есть? Точно… Я же видел лифт, при входе…»

Когда Мыриков появился в их салоне, они как раз чокались. Армен — «Хенесси», по заявленной им привычке, Сашка Ким — водкой Smirnoff, а Серега — баночным пивом. У Мырикова вытянулась физиономия:

— Что это вы тут себе позволяете? — растерянно спросил он.

— А?.. Айтанян? — вопрос почему-то был адресован Армену.

— Что вы имеете в виду? — искренне удивился режиссер.

Он залпом опрокинул коньяк и зажевал его лимоном, сладострастно поморщившись. Серега и Ким отставили выпивку в сторону.

— Значит, так, — придя в себя, произнес проректор. — Э-э-э, — он посмотрел на каждого из них, определяя свой выбор, — Баранов, ступайте вниз и займите мое место. Я полечу здесь. Будем заканчивать эти художества…

Серега молча встал со своего кресла и, ни слова не говоря, пошел вниз по лестнице. Потерянная было субординация частично восстановилась. Армен с ненавистью посмотрел на Мырикова, поднялся, демонстративно прихватил из бара непочатую бутылку Smirnoff, пару баночного пива, несколько пакетиков с орешками и пошел вслед за Серегой. Сашка вжался в кресло и остался сидеть на своем месте…

Ким сидела внизу, сбоку от лестницы, в пространстве, отгороженном для бортпроводниц первого этажа. Она приветливо улыбнулась Армену. Тут же изменив первоначальные планы, он, прощально похлопав Серегу по плечу, присел рядом с ней и сразу уловил тонкий аромат духов.

«Интересная вещь, — подумал он про себя, — нашу шмару, любую, самую крутую, надуши тем же самым — все равно так пахнуть не будет. Что-то здесь другое работает. Надо потом спросить у Художника…»

…Впервые он встретил Художника на вокзале, в Тбилиси. Тот сильно походил на нормального городского сумасшедшего и суетился в поисках номера пути, на который прибывал поезд из Москвы. Армен, в отличие от чокнутого, был «на работе» — фарцевал поддельными итальянскими джинсами. Сияющая лысина в сочетании с нечесаной седой бородой сразу привлекли его внимание. И, как выяснилось, привлекли на всю жизнь, вернее, на всю оставшуюся часть недолгой жизни Художника. Сразу и бесповоротно… А тот, кого тогда встречал Художник, оказался, как выяснилось потом, кинорежиссером Тарковским. Повод для знакомства с чокнутым случился минимальный — столкнувшись спинами, они крепко послали друг друга по линии матерей, отцов, родственников, всех вместе и каждого по отдельности, а также по линии их отдельно взятых простых и сложных частей и конфигураций. Но через пару часов, уже у него в доме, когда они вместе с гостем прикончили привезенную в подарок Художнику бутылку заморского коньяка «Хенесси», они же, в присутствии Тарковского, насмерть сцепились насчет мифотворчества Томаса Манна в его поздних произведениях. Тарковский слушал внимательно и молча, а когда Художник свалился, сказал Армену всего три слова:

— Ты должен снимать…

— Я знаю… — нетрезво согласился тот.

Домой Армен вернулся за полночь, притащив на себе подарок очнувшегося к тому времени Художника — огромный персидский ковер ручной работы.

— Дарю! — произнес Художник. — Могу доверить только тебе. Ни один сраный музей не достоин такой вещи — двенадцатый век!.. Ручной!.. Персидской работы!.. В смысле, наоборот…

— В-ва! — отреагировал писатель-фарцовщик и подарил Художнику три пары женских джинсов подросткового размера.

— Э-э-э-э… — ответил Художник, но подарок взял.

Конечно, он был божественно талантлив. Из осколков разбитой тарелки, коробки спичек и носового платка в течение пятнадцати минут он мог родить шедевр. И тут же расстаться с ним, легко и искренне, просто подарив первому попавшемуся на глаза жулику. С такой же легкостью, случайно встретившись с проходимцем года через два-три, мог гневно потребовать подарок обратно, особо не утруждая себя изложением мотивов такого странного своего поведения.

Рисунки, а позднее и живопись Гения, Армен впервые увидел тоже в доме Художника. Потрясение было столь велико, что он долго не мог прийти в себя. Что-то проросло в его уже вполне окрепшей, но несколько недоученной душе. Писательство, прихватив по пути фарцовку, отступило, уступив место цвету, движению, картинке…

Художник подливал масла в огонь:

— Ну, что, все теперь про нас понял, неуч? — и смачно хохотал, перебирая завитки волос на седой груди вечно измазанными краской пополам с грязью, истертыми подушечками своих божественных пальцев.

Первый, изданный в Союзе, альбом Гения в подарок Художнику привез Мастер, знаменитый аниматор. Только что он завершил свою «Сказочную повесть» и привез в Тбилиси копию картины, что называется, прямо с колес.

Мультфильм был снят в необычной технике, называемой в профессиональной среде «Перекладка». Движение на экране осуществлялось за счет едва уловимых глазом последовательных перекладок фиксированных объектов фильма. При этом персонажи оживали куда натуральней, чем в рисованом варианте. Они, словно распределяли вокруг себя живую волну, ничего, казалось, не делая специально, и оставаясь в заданном авторами образе.

При этом каждый кадр сопровождался удивительным эффектом — эффектом прорастающего волшебства, которое хотелось и, казалось, можно было потрогать руками.

На премьеру в Дом журналиста они пришли, слегка поддав со встречи. Художник представил Армена:

— Твой будущий студент. Исключительно опасен…

— В-ва! — нетрезво ответил Мастер. Это «В-ва!» впоследствии говорили все, кто хоть раз встретился с Художником, и это «В-ва!» не зависело уже ни от пола, ни от возраста, ни от профессии, ни от национальности его произносящего…

Зал был набит битком, и для них принесли стулья. Стулья были узкие, с низкой спинкой.

— Надо бы по два… — произнес Художник. — А то по трезвому делу с них запросто е…шься…

Раздались аплодисменты. Мастер на сцену не пошел, он просто поднялся и сказал, обращаясь к публике:

— Говорить ничего не буду. Просто смотрите…

Это было еще одно потрясение, гораздо более сильное… Это был шок… Все, что мучило Армена в последнее время, окончательно срослось и сомкнулось. Каким-то новым, другим своим умом, он вдруг понял, зачем… Зачем все… Вообще все… Он точно знал, что должен теперь делать. И как…

Через неделю, с билетом, паспортом и сотней в кармане, не посоветовавшись с родителями, он уехал в Москву поступать на Высшие режиссерские курсы, где преподавал Мастер, который согласился взять Армена на свой курс. Об этом позаботился Художник…

— Я — режиссер, — сказал он Ким, — Армен, — и, прочертив рукой в воздухе пару причудливых фигур, добавил: — Анимэйшн…

— О? Армэниан анимэйшн? — с неподдельным интересом переспросила она. — Грейт!

— Йес! — ответил он. — Армэниан, но я — Армен… Имя мое такое, — он положил руки на грудь, — нейм..

— Ай донт спик армэниан, — огорчилась Ким. — Куд би… парле ву франсэ? — предоставила она ему неожиданно свежий шанс.

— Ноу, — вздохнул Армен. — Ноу франсэ тоже…

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись…

…Прошло полчаса, а они все никак не могли наговориться. Тарабарский, но по-режиссерски выразительный язык Армена, в сочетании с профессиональной понятливостью и юмором Ким, дали свои плоды. Отдельные лингвистические несовершенства вскоре почти перестали быть помехой на пути зарождающегося взаимного интереса сторон.

«Черт, как же узнать-то об этом… Деликатно… — его не отпускала навязчивая идея. — И чтоб не обидеть…»

И тут он вспомнил про врученную ему Дэвидом карточку.

«Там же гарантия оплаты, — восстановил он в памяти ситуацию. — Олл инклудед…»

Он залез в карман и выудил оттуда картонный прямоугольник.

— Вот, — протянул он его Ким. — Ай хэв вот! Олл инклудед… — он внимательно следил за ее реакцией.

Реакция была, как всегда, естественной и не более того. Ким мило улыбнулась, прочитала содержимое и сказала:

— Грейт! Конгратьюлэйшнз!

«Черт! — подумал он. — Что же она такое сказала? Кон… и чего-то там… Это значит „да“ или значит „нет“, интересно? Не у Мырикова же идти спрашивать?..»

…Комиссию Госкино на этот раз возглавлял Маститый. Обладая крепкой рукой профессионала, широко известный среди коллег по цеху, а также, что не характерно для мультипликатора, и в широких непрофессиональных кругах, автор и режиссер десятка получивших в разное время известность и призы мультфильмов, бессменный ведущий телепередачи об анимации и т. д. и т. п. и снова т. д. Маститый еще и ухитрился не стать при этом бесталанным художником. И посему председательское место в комиссии, где рассматривались дипломные работы выпускников, являлось для него дополнительной трибуной, добытой, безусловно, заслуженно. Организм его был устроен так, что извлекал сладкие живительные соки, питавшие его творческие силы, не столько из ежедневной многолетней работы при полной самоотдаче — там тылы были крепки, работала надежная, годами проверенная команда, — и не столько от успешных, по обыкновению, результатов своего труда, сколько от самоотдачи несколько иного свойства. Свойство это заключалось в болезненной потребности регулярного отпуска мудрых, направляющих советов коллегам, и в особенности молодым. «Интеллектуальное донорство» — так он самолично определил собственное место в вверенной ему киновластью мультипликационной индустрии. Здесь же, в комиссии, он, в силу своего председательства, мог позволить себе быть снисходительно-добрым и строго-справедливым, заботливым по-отечески и порой по-судейски безжалостным, яростно-агрессивным и обнадеживающе-доброжелательным. На самом деле все определяла конкретная ситуация, находящаяся в прямой зависимости как от настроения председателя, так и от пола, возраста, внешнего вида и национальной принадлежности испытуемого. Что же касалось дипломной работы выпускника, то как произведение искусства она не могла, по определению, представлять художественной ценности в силу несоизмеримости заслуг перед отечеством той и другой стороны. В то же время Маститый никогда не состоял в списках негодяев, поскольку умело лавировал между струйками дождя и всегда оставался при этом сухим.

Пошли финальные титры… В просмотровом зале зажегся свет. Члены комиссии вопросительно посмотрели на председателя.

— А где у нас авторы? — спросил Маститый. — Здесь?

Армен поднялся. Маститый не спеша оглядел его с головы до пят.

— Так, стало быть, вы един в двух лицах? — с легкой иронией спросил он. — Пожалуйста, еще раз, как ваша фамилия?

— Айтанян…

— Айтанян, значит? — почему-то с удивлением переспросил Маститый.

— Значит… — Армен ответил спокойно, без признаков малейшего экзаменационного волнения.

Ответ не понравился. Мастер понял, что будут проблемы. Армен стоял с непроницаемым лицом.

— Отличная пластика… — сказал вдруг Маститый и добавил, обращаясь к Мастеру: — Ваша школа…

Мастер слегка улыбнулся глазами. Армен продолжал стоять как стоял. Какую игру затеял Маститый, никто не понимал.

— А почему вы сценарий сами писали? — вполне доброжелательно обратился он к Армену. — Не нашли подходящего?

— Я не искал, я просто сделал что хотел. Я профессиональный писатель… — спокойно ответил Армен.

Ответ снова не понравился…

— Так это, что же, девочка там в Америке и остается?.. В вашем… кхм!.. писательском варианте?.. А эти… с пейсами, назад улетают? — с искренним удивлением спросил Маститый. — Странно, что так, а не наоборот. Вы не находите?

— Это не странно, — ответил Армен. — Это нормально… Это было их свадебное путешествие, и они вернулись на Родину. А девочка у меня олицетворяет Свободу, и у нее должен быть выбор…

— А ворона в красной ермолке почему Америку выбирает? Тоже для свободы?

Мыриков, проректор высших курсов, он же член комиссии, хихикнул. Мастер молча слушал, не вступая в дискуссию. Все остальные решили, что лучше помолчать, пока не прояснятся позиции. Очень уж материал… деликатный…

— Такой ее придумал Гений русского авангарда, — спокойно ответил Армен, — а я просто перевел его картины в движение.

Маститый оживился:

— Вот именно, авангарда! А почему, например, не реализма? В народном стиле?

Мастер прикрыл глаза, мысленно сосчитал до пяти и снова открыл. На лице его ничего не читалось. Маститый продолжил мысль:

— Почему, например, не… — он на мгновение задумался, — не Лесков, там… или не… — глаза его забегали быстро-быстро, — не Шукшин? У него, кстати, тоже есть много над чем погрустить… В народном смысле. Вот, к примеру, «Алеша бесконвойный». Настоящая русская грусть. И без этих… — он старался подобрать нужные в этой ситуации слова, но у него плохо получалось, — без этого… всего… И вообще, вы, может, слышали, что искусство принадлежит народу?

Неожиданно он вскочил с места и ткнул себя в грудь указательным пальцем:

— НА-РО-ДУ!

Это был первый в его начальственной практике случай, когда ему было оказано бесстрашное и достойное сопротивление.

— А вы какой народ имеете в виду? — спросил Армен. — Конкретно…

— Какой?!! — забыв о своей педагогической миссии, заорал Маститый. — Да наш, наш народ, какой же еще? — и, окончательно потеряв бдительность, выкрикнул: — Русский!

— А я — армян! — без тени смущения на лице отчетливо произнес Армен. — Я не ваш народ! А искусство, если по заказу, то оно уже не искусство, а… лозунг… Хоть в ермолке, хоть в ушанке, хоть совсем без ничего, ну-у?

Это последнее «ну-у?» получилось случайно, просто вывалилось автоматически. Сказалось дикое внутреннее напряжение. Только сейчас он обнаружил, что все это время кулаки его были сжаты так, что побелели косточки пальцев… Мастер встал и вышел из просмотрового зала. Маститый побагровел и глотнул воздуха… Члены комиссии, среди которых было и немало достойных представителей веселого цеха, вскочили с мест, плохо ориентируясь в происходящем…

— Все свободны! — шумно выпустив изо рта воздух и повернувшись к комиссии спиной, сказал Маститый и, не оборачиваясь, добавил: — Вы тоже…

Вечером Мастер позвонил Армену и сказал:

— Ты снял отличный диплом. Поздравляю…

…Наступило время обеда, и Армен поднялся к себе в салон. Мыриков сидел напротив Кима и внушал ему что-то важное. Они выпивали… Армен сел в свое кресло и закрыл глаза. Мыриков замолчал. Вошла Ким и раздала подносы.

— Что бы вы хотели заказать, сэр? — по-английски обратилась она к Мырикову.

— Ты чего будешь? — спросил Мыриков у Сашки.

— Рыбу, если можно…

— А я возьму мясо… Мит энд фиш, плииз…

Ким улыбнулась:

— Щуар… — и подошла к Армену…

— Блэк кава! — спокойно сделал он свой заказ. — Икра… Вери мач! — и потряс в воздухе руками, сложив их в объемный комок. — Энд Хенесси еще!

Ким прыснула от смеха:

— Йес, сэр!

Мыриков не обернулся, но было заметно, как у него дрогнули плечи… Армен поднял принесенный стюардессой бокал и тихо произнес:

— За тебя, Дэвид!..

…Когда Дэвид Годмэн, сорокалетний голливудский продюсер наконец прилетел в Москву, после всех этих бесконечных и уже порядком к тому времени надоевших госкиновским дамам согласований, был июнь, и студенты, в основном, разъехались кто куда. Вовсю шли съемки летней натуры, и многие сидели в киноэкспедициях. Госкино предлагало перенести его приезд на осень, но осень у него уже была расписана по минутам. Отказаться было нельзя, ни той ни другой стороне. Решение по организации обмена студентами кинематографических специальностей для прохождения месячной стажировки в Москве и Нью-Йорке было принято на самом высоком правительственном уровне.

Все получилось, можно сказать, случайно. Председатель Госкино СССР, дуриком залетев в Америку в составе делегации, состоявшей из деятелей советской культуры, стал участником встречи в Комитете Сената США по культуре. После встречи был устроен прием, где присутствовал сам Президент. Председателя Госкино представили Джимми Картеру. Картер пожал ему руку, улыбнулся и сказал:

— И у вас и у нас великая культура. И мы не должны это терять. Мне очень жаль, что мы почти ничего не знаем о вашем современном кино. Давайте налаживать мосты, присылайте к нам своих молодых филммэйкеров. Пусть для начала пройдут стажировку… О’кей?

— Принимаем с благодарностью, — расплылся в улыбке председатель Госкино.

Они снова пожали друг другу руки, снова вежливо улыбнулись и разошлись в стороны, тут же забыв о разговоре. Но несмотря на их забывчивость машина закрутилась… Программа получила финансирование, и Дэвид, получив предложение от Ассоциации продюсеров, согласился участвовать в проекте.

— Все-таки, ты немного говоришь по-русски, — убедил его президент Ассоциации Джек Валенти.

«В конце концов, — подумал Дэвид, — может, чего накопаю у этих русских…»

К концу третьего дня просмотров он изрядно подустал. Качество пленки было ужасающим, звук, в его понимании, отсутствовал, достойных работ было мало, шедевров не было вовсе. Кое-что он все-таки для себя отметил, хотя… В четвертый, последний просмотровый день он смотрел анимационные работы. Первые две вгиковские трехминутки не вызвали у него особого энтузиазма, хотя он сразу отметил их значительное превосходство над студенческим муви…

В зале погас свет. Запустили третий ролик. На экране возникла огромная странная птица…

…Петух не стал взлетать на забор, помогая себе, как это принято в православных селениях, несколькими натужными взмахами пестрых крыльев, а просто, вытянув вперед когтистую ногу, зацепил забор фиолетовой шпорой и подтянул к себе поближе. Весь… Целиком… Подтянув, просто тяжело шагнул на него, не обременяя себя избыточным движением, и развернулся к нам ярко-зеленым клювом. Петух не стал упражняться в прыжках, потому что столетний забор этот врос в землю настолько, что торчал оттуда лишь надломленной верхней перекладиной да редкими зубчиками расцвеченного лихолетьем штакетника. Зацепив забор, зеленоклювый подтянул к себе и часть деревни, вместе с покосившимися избами, проселочной дорогой и журавлем единственного в местечке колодца. Пучки соломы, что покрывали бедняцкие крыши, соскользнули вниз, на землю, и остались лежать там, очевидно до следующего пришествия. Под тяжестью толстенного петуха оставшаяся часть забора рухнула, петух мягко шмякнулся оземь и широко распахнул острозубый зеленый клюв. Вместо ожидаемого утреннего «ку-ка-ре-ку!» оттуда раздался неистовый рев, напоминающий рев могучего раненого зверя. На звук этот отозвались другие петухи, похожие, но уже не такие, пожиже, без обозначенной зеленоклювым яростной страсти. Стало сразу ясно, кто тут главный, кто тут вожак одомашненного птичьего племени. И тут же на звук горластого пахана стали собираться из всех щелей его многочисленные подопечные, нет, не куры… Это были маленькие желтые ослики, с длинными синими ушами и смешными округленными мордочками с медным колечком в ноздре у каждого. Ослики веселой стайкой подбежали к петуху, забавно, словно щенята, облизали его мощные когтистые лапы и, вероятно получив милостивое разрешение, разбежались, пригнув мордочки низко-низко к земле в поисках утренней поклевки…

Местечко просыпалось… Из образовавшегося в крыше в результате утреннего сдвига отверстия вылетела скрипка. Вслед за ней, разворошив солому руками, выбрался бородатый мужичонка с курчавой головой. Он нагнулся над дырой, просунул руку внутрь и выудил оттуда широкополую черную шляпу. Нахлобучив ее на голову, мужичонка приладил к плечу скрипку левой, красной, рукой, а в правую, светло-розовую, взял смычок. Смычок оказался слегка зазубренный и раза в два больше, чем сама скрипка. К самому кончику его были накрепко, хитрым, видать, узлом, привязаны две небольшие черные часовые гирьки. Мужичонка забрался на кирпичную трубу, поближе к восходу, привычным движением перетянул гирьки, снизу вверх, по-часовому, словно заводя неведомый механизм, и приложил смычок к струнам. Раздалась нежная и грустная мелодия. Заслышав ее, петух сполз с придавленного им забора, сделал шаг в сторону и жалобно заплакал. Горячая голубая слеза, заиграв всеми цветами радуги, выкатилась из его человечьего глаза, медленно прокатилась по зеленому клюву и зависла на мгновенье, добирая в себя остатки влаги. Наконец она оторвалась, упала вниз и зашипела, смешавшись с утренней росой. Вслед за петушиным плачем, как водится, заголосили и ослики, не прерывая, впрочем, своего поклевочного дела. В доме зажегся светильник. Полосатая кошка с лихо, по-кавалерийски, закрученными усами, вскочила на подоконник и кончиками усов растащила в стороны цветастые занавески. Бросив взгляд на просыпающееся местечко, она зевнула, широко и сладостно, предъявив окружающему миру широко, на высоту всего окна, открытую пасть с человечьими зубами, включая золотую коронку с одной стороны и зияющее чернотой, давно не леченное дупло — с другой. Завершив сочный зевок, кошка приступила к утреннему туалету. Глядя на свое отражение в оконном стекле, она поплевала на подушечки лапок и начала когтями расчесывать кавалерийские усищи. Расчесав, скатала выпавшие волоски и сунула комок в ухо, сначала в левое, а затем, передумав, в правое. Расчесанные же усы намотала каждый на лапу и благоговейно уселась ждать высыхания слюней для достижения надлежащего закрута.

Музыка не стихала… Наоборот, устремленная навстречу восходу, грустная мелодия набирала обороты и становилась еще грустней и пронзительней. Внезапно в воздухе захлопали крылья. Не переставая водить огромным смычком, скрипач задрал голову вверх. Прямо на него пикировал человек-птица, с синими босыми ногами, скрученными в канат, на поверхности которого выступали набухшие вены, и раскинутыми в стороны руками темно-вишневого цвета. Поверх рук были еще белые крылья, которые и издавали хлопающий звук. Страдальческий, ничего не видящий взгляд его, упирался в кончик длинного птичьего клюва. Голову его плотно обтягивала ермолка, тоже темно-вишневого цвета. Человек-птица пронесся в сантиметре от скрипача, сорвав с него шляпу мощным воздушным потоком, и унесся вдаль, превратившись в точку. Шляпа медленно покатилась по соломенной крыше, упала на кучу дров, скатилась с нее и покатилась по двору на удивление желтым осликам. Один из них догнал ее, сбил быстрым точным клевком, недоверчиво понюхал и медленно, со вкусом, начал жевать, словно какое-нибудь обычное жвачное животное, не маленькое и не желтое… Зеленоклювый недовольно покосился на ослика и издал предупредительный рев. В этот момент одна из часовых гирек достигла смычка и музыка прекратилась. Скрипач перетянул гирьки, и горький плач вновь поплыл по местечку… Утро постепенно растворялось в воздухе, в полной гармонии с теми, для кого оно рассвело…

Свет в зале зажегся… Продюсер сидел молча.

— Идем дальше? — спросил его переводчик.

Дэвид вышел из оцепенения:

— Я хочу посмотреть это еще раз. Прямо сейчас…

Фильм прогнали повторно, и снова зажегся свет. Дэвид продолжал смотреть на погасший экран…

— Итс бриллыэнт… — тихо промолвил он. — Итс джаст риллы, риллы бриллыэнт уорк. Анбеливбл…

Переводчик ждал дальнейших указаний.

— Как зовут автора? — спросил Дэвид.

Переводчик сверился с бумажкой:

— Айтанян, Армен Айтанян, двадцать восемь лет, из Грузии, Высшие курсы режиссеров и сценаристов, одна часть, дипломная работа…

— Джорджиа? — удивился Дэвид. — Так он американец?

— Нет, — засмеялся переводчик, — у нас тоже есть Джорджия рипаблик, тоже на юге.

— О’кей, — подвел итог чернокожий продюсер. — Этот южанин мне нужен в списке под номером один… Надеюсь, он не расист?..

…После обеда заработал телевизионный экран. Начался какой-то вестерн. Мыриков вперился в экран и подвинул к себе рюмку. Ким вырубился на своем месте — дало о себе знать количество выпитого спиртного.

«Подкаблучник, — почему-то подумал про него Армен. — Слабый мужчина… А кино хорошее снял…»

…Кроме Армена в состав группы молодых кинематографистов попал оператор Сергей Баранов, красиво снявший короткометражку «Там, где земля переходит в небо», и совсем молодой режиссер Сашка Ким, очень удачно стартовавший с игровой двухчастевкой по рассказу Брэдбери.

— Все правильно, — издевались сокурсники над счастливчиком Кимом. — Американец своих берет, кто по Брэдбери снимает…

— Ну, так и вы снимали бы… — обижался Сашка.

— Нам нельзя, — отвечали они. — Мы, в отличие от некоторых, патриоты Шосткинского комбината…

— Ну, а Айтаняна тогда почему взяли? — не унимался ущемленный Ким. — У него-то вообще фильм местечковый, с петухами да калачами.

— Вот именно, что местечковый, — не сдавались сокурсники.

— У продюсера знаешь, фамилия как? На «ман». И зовут — Давид…

— Да он же черный, — искренне удивлялся Ким. — При чем тут это?

— Неважно, — ржали они, — у них там все схвачено…

А самый остроумный добавил:

— И вообще — что чернокожие, что черножопые — все они… Друзья и братья навек…

Он тут же осекся, вспомнив о Кимовой узкоглазости, но было поздно… Ким сам продолжил его вывод:

— А я, стало быть, косоглазый… Двоюродный брат черножопокожих. Навек…

— Да, брось ты, Сань… — примирительно сказал один из них.

— Он сам скрытый полужидок! — и указал на остроумного студента…

Кроме везучей троицы летел и «опекун», проректор Высших курсов, Мыриков. Это было категорическое условие Госкино, вплоть до отказа от программы стажировки вообще. Мотивы при этом не излагались. «Согласно действующему положению» — фигурировало во всех документах. Дэвид плюнул и согласился.

«Черт с ним, — подумал он, — пусть летит. Я его туристическим классом отправлю, персонально…»

С Арменом Дэвид задружился насмерть, с первого дня, как только познакомился. А произнесенный кавказцем тост: «Я пью за твой гроб, который будет сделан из столетнего дуба, который мы посадим через сто лет…» — добил его окончательно.

— Я не знаю, где ты нашел этого художника, — объяснял он ему потом, имея в виду Гения, — но вы с ним молодцы. Даже меня, циника из Голливуда, на корпус прошибло… В первом классе полетишь…

Перед отлетом, уже в Шереметьево-2, Дэвид, прощаясь, один на один, уже без переводчика, вручил Армену визитную карточку и подмигнул:

— Все есть можно платит. Без денги. Будет ферст класс, дринк, еда лубой и… — он снова подмигнул, — хост, ай мин, стуардесс, сем сот бакс, я тоже платит… — он весело засмеялся, — программ баджет фаундэйшн — олл инклудед, все вклучено. Сии ю, ин октиабре, бай-бай, ну-у?..

Они обнялись, и Дэвид скрылся в таможенной зоне.

«Вай ме-е-е! — только сейчас он врубился в последние слова Дэвида. — Прямо в самолете… Кто бы мог подумать… А как же сказать-то?» Он почесал затылок и сказал сам себе с грустной обреченностью:

— Надо было язык учить тогда, а не джинсой фарцевать…

…Верхний свет в салоне первого класса автоматически приглушился. Пришла Ким и принесла пледы. Мыриков взял два… Один отложил, другим накрылся, натянув не выше подбородка, чтобы продолжать бдеть, и затих… Закончив с пассажирами, она зашла за перегородку и устало опустилась в кресло, у себя в закутке, не задергивая шторку. Армену опять были видны только ее красивые ноги. Было совсем темно, лишь слабо мерцал свет от видеоэкрана. У него отчего-то два раза подряд дернулась щека… Он прижал ее рукой и немного подержал. Потом медленно отпустил руку и замер в ожидании… Все было в порядке… И вдруг он отчетливо понял, что просто тянет время, что просто подсознательно выискивает повод, чтобы как-то оттянуть, отогнать неясный, ноющий где-то там, в глубине живота его, чудовищной и тайной силы мужской зов… Он встал и пошел в закуток… К Ким… Ему показалось, она совсем не удивилась, когда его фигура возникла в проеме незадернутой шторки. Придав лицу небрежную веселость, с расслабленным видом скучающего путешественника, утомленного долгим перелетом, Армен сел рядом, на соседнее кресло, совершенно не понимая, с чего начать очередной корявый разговор. Выручила она сама…

— Уот из е филм эбаут, Армн? Е анимэйшн…

Тема, безусловно, была спасительной… Вопрос он сумел понять безошибочно, однако первая же попытка изложить сюжет, даже в самых примитивных формах, потерпела полнейший провал. Тогда он попытался перечислить хотя бы основные персонажи. Для начала он помахал крыльями и пару раз по-вороньи каркнул, — Ким засмеялась — способ изложения был ею принят, — потом гавкнул и повилял хвостом и, наконец, вытянув вперед голову и придав лицу грустное лошадиное выражение, поцокал губами, имитируя стук копыт…

…Послышался скрип колес… Ломовой тяжеловоз с черной лохматой гривой и с аристократически утонченной голубой мордой, откуда грустно взирали на мир человечьи глаза, тянул крытую повозку. Из нее сыпались яблоки, синие, с серебряными плодоножками. Их было много, и они засыпали всю дорогу. Сзади, прыгая часто-часто, их преследовала белая ворона с кроваво-красным кружевным платочком на шее, в такого же цвета ермолке и с рыжим собачьим хвостом-крендельком. Она клевала каждое упавшее яблоко ровно один раз. Дорога была усеяна яблоками насколько хватало глаз, и они все не кончались. Ворона клевала и клевала, без устали, кто кого… На спине у ломовика стояла девочка в белом бальном платье и подпрыгивала, вращая вокруг себя цирковой обруч в такт равномерной ходьбе. Ложбинка, которая образовывалась на стыке шеи и туловища всякий раз, когда лошадь выкидывала вперед правую переднюю конечность, резко распрямлялась и выталкивала маленькую прыгунью наверх, пропуская под ней обруч. Оторвавшись от лошадиного крупа сильнее, чем обычно, девочка ненадолго зависла в воздухе и прощально помахала скрипачу рукой. Тот ответил ей грустной улыбкой… В этот момент путешественники достигли колодца. Колодезный журавль, наблюдавший за воздушными упражнениями девочки, упруго прогнулся, скрипнув несмазанной уключиной, резко распрямился, освободив свое деревянное тело, выдернул цепь с ведерком из холодных оков колодезной воды, подняв целый сноп искристых брызг, и, оторвавшись от земли, взмыл в небо. По пути он прихватил и девочку, зацепив своей цепью ее обруч, и унес их с собой, высоко в небеса, прощально курлыкнув родному местечку. Брызги, вырвавшиеся на свободу, не желавшие залетать назад, в темную глубину колодца, собрались вместе, тесно прижавшись друг к другу, не сливаясь, но продолжая переливаться на солнце, каждая отдельно. Внезапно этот волшебный сгусток выстрелил в солнце жгутом из семи разноцветных дуг, который, не долетев до него самую малость, загнулся и приземлился где-то там, в конце булыжного пути, воткнувшись во влажную землю другим своим концом. Девочка совсем не испугалась, она лишь поудобней устроилась на обруче, свесив в воздух босые ножки, и залилась счастливым смехом под тоскливую мелодию рвущих жилы скрипичных струн. Вдалеке, с высоты своего журавлиного полета, они обнаружили городок, с садами, улочками и невысокими крышами домов, сквозь которые прорезались маковки церквей. Туда журавль и взял курс, поднырнув длинной шеей под радужную арку. Ломовик, задрав голову в небо, внимательно исследовал поднебесье, а затем, понятливо и не спеша, последовал в том же направлении. Скоро укатанный грунт перешел в булыжник. Ворона неотступно следовала за повозкой, с остервенением нанося синим яблокам разящие уколы и в ярости выплевывая серебряные плодоножки…

В городишко ломовик вошел, когда утро уже окончательно убралось восвояси, перебудив всех его обитателей. Булочники покатили свои маленькие разноцветные тележки, полные сдобных калачей с сине-фиолетовым румянцем на бочках. Ароматные облачка выплывали из тележек и, смешавшись в большое сине-фиолетовое облако, поплыли по городку, разнося по округе крепкий хлебный дух. Чернявый молодой солдат в потертых башмаках с высоко поднятыми обмотками возник ниоткуда… Он остановился у покосившегося телеграфного столба и перехватил поудобней небольшую оконную раму, что нес в руках. Мимоходом взглянул на городские часы с направленными к центру диска стрелками. Часы полоскались по ветру, поскольку их мягкий диск был перекинут через телеграфные провода и для пущей надежности пристегнут парой здоровенных изумрудных прищепок. Чуть передохнув, солдат пересек булыжную мостовую и исчез со своей ношей неизвестно куда… Дворник, в сапогах и треухе, с красно-зеленой метлой в руках, задумчиво отложил свой инструмент и внюхался в пролетающие мимо ароматы. Он медленно поднялся в воздух и, не выпуская из рук свою красно-зеленую драгоценность, полетел вслед за облаком, слегка подправляя маршрут при помощи метлы. Облако летело навстречу ломовику. Ломовик равномерным шагом приближался к облаку. Они остановились одновременно, друг перед другом. Ломовик заинтересованно повел носом. Облако согласно кивнуло и превратилось в огромный калач, который плавно окольцевал черную лохматую шею, миновав голубую лошадиную морду с благодарными человечьими глазами. Вслед за облаком мягко приземлился и дворник с красавицей-метлой. Он подошел к ломовику, потрепал его по черной лохмоте и, потянув за калач, повел в сторону дома, в городок. Ворона неотступно следовала за ними, настырно продолжая свой яблочный поклев…

А еврейская свадьба в городке набирала обороты… Невеста была хороша собой… Подвенечное платье ее, словно вырубленное из деревянной белой колоды, и такой же красоты свадебная фата, славно смотрелись на фоне зеленых рук пейсатого жениха, нарядно одетого по такому случаю в блестящие сапоги и малиновую жилетку.

— Ай-яй-яй-яй-яй! Яй-яй, яй-яяй! — почти по-человечьи плакала скрипка.

— Ой-ей-ей-ей-ей! Ей-ей, ей-еей! — дружно вторила ей многочисленная родня.

В мелодию скрипки постепенно вплелись звуки рожка, его сменил кларнет, послышались гитарный перебор и удары бубна. Мужчины: пекари и зеленщики, часовщики и портные, первыми пошли в пляс, заложив разноцветные пальцы за края жилеток. Женщины выносили на улицу еду и питье — гуляйте, люди добрые, на еврейской свадьбе!

Раздался цокот копыт по булыжной мостовой. Это дворник привел на свадьбу ломовика. Он снял с могучей лошадиной шеи огромный темно-фиолетовый калач и протянул его молодым. Жених с невестой поклонились в ответ и поднесли дворнику стопку с оранжевым питьем. Дворник посмотрел в небо, снял треух, хитро подмигнул оранжевому солнышку и медленно, с достоинством и расстановкой, влил в себя драгоценную влагу, отведя, как водится, в сторону малиновый мизинец. Такого издевательства ворона снести не могла никак. Привлекая всеобщее внимание к собственной персоне, не желая находиться в тылу такого интересного события, она громко гавкнула три раза по-собачьи, подпрыгнула и, махнув пару раз белыми крыльями, очутилась на самом верху повозки. Набрав полную грудь воздуха, ворона нанесла последний, самый разящий удар клювом в весьма шаткое сооружение на колесах. Брезент лопнул по всей длине шва, и гора синих яблок с серебряными плодоножками вывалилась прямо под ноги веселой свадьбе. И тогда гости, еврейские и все прочие, отложив свадебное угощенье, взяли каждый по яблоку и вкусно захрустели. А ворона, наблюдая такой мир и согласие в маленьком городке, довольно заулыбалась и несколько раз вильнула рыжим собачьим хвостом…

Мужчины в жилетках, дохрустев синими яблоками, взялись за руки и кругом пошли вокруг молодых, выбивая сапогами пыль из плотно утрамбованной свадьбой земли. Грянули чернобородые музыканты в картузах. На этот раз музыка была веселая и озорная. Хоровод перерос в огненный искрометный танец, вихрем закрутившийся вокруг жениха и невесты.

В небе показалась точка… Она быстро росла и вскоре превратилась в странную композицию — деревянный колодезный журавль с привязанной к носу цепью, на которой болталось металлическое ведро, держал зацепленный уключиной цирковой обруч. На обруче сидела, покачивая босыми ножками, прелестная юная акробатка в белом бальном платье. Она весело помахала свадьбе рукой и жестом пригласила к себе… В небеса… Танец к этому моменту достиг своего апогея. Вихрь дорожной пыли поднялся над землей и взял в кольцо молодых. Медленно, держась за руки, они поплыли над бушующей внизу свадьбой навстречу деревянному журавлю. Вслед за ними, из пылевой воронки вынырнула белая ворона в кроваво-красной ермолке и устремилась вдогонку. Достигнув обруча, она подтянула под себя рыжий крендель своего хвоста и решительно приземлилась в самый центр воздушной композиции — к девочке на плечо. Вся компания, сделав прощальный круг над родным местечком, стала подниматься еще выше, совсем близко к перламутровым облакам. Потерялся из виду пыльный вихрь… Где-то далеко внизу осталась гулять свадьба… Постепенно растворилось и исчезло в легкой воздушной дымке их родное местечко. Из поднебесья поверхность земли напоминала расстеленное во всю ширь самодельное лоскутное одеяло, в котором разноцветные страны-лоскуты были сшиты между собой крупными портняжными стежками. Вдоволь насмотревшись вниз, они выстроились в клин. Любознательная ворона летела впереди, регулируя хвостом воздушный поток. За ней, равноудаленно, по обеим сторонам следовали журавль с девочкой на борту и молодые, сначала счастливая невеста, со свистом рассекая воздух колодой свадебного платья, а потом уж и зеленорукий жених, с раскиданными по ветру пейсами. Их курс лежал на запад, к океану…

…Призывая на помощь богатое воображение, используя весь отпущенный ему арсенал мимики, жестов и звуков, Армен продолжал сюжетное повествование, пытаясь изобразить статую Свободы с горящим факелом в руке и кружащий над статуей дельтаплан… Ким смотрела, как завороженная, слегка приоткрыв рот…

— Нью-Йорк, — выдохнула она, — е-е…

Внезапно Армен с горящими глазами вскочил с кресла, раскинул в стороны руки — дельтаплановы крыла, словно на самом деле стал собственным мультипликационным персонажем, и… И тут погас экран видеомонитора, фильм в салоне закончился, и на какое-то время они оказались в полной, абсолютной темноте… Дельтаплан сложил крылья, прицелился и обрушился со всей высоты полета в мягкую посадку комфортабельного кресла Ким… Сердце режиссера бешено заколотилось, к горлу подступила горячая волна, кровь прихлынула к лицу… Он нежно и сильно схватил Ким за плечи, развернул к себе, нашел своими губами ее губы и впился в них, почти теряя сознание… Она не стала вырываться и ответила на поцелуй… Так же глубоко и нежно… И он почувствовал, как она вдруг мелко завибрировала всем телом. Он сунул руку ей под юбку и почти сразу ощутил голую кожу. Там заканчивались чулки с широкой ажурной, на ощупь, каймой. Он продвинул руку дальше и почувствовал, что там влажно… Она тоже, словно в беспамятном бреду, положила свою руку к нему на ширинку, туда, где уже все рвалось и лопалось в безудержном и безумном желании…

Зажглось дежурное освещение… Ким резко отпрянула и перевела дух.

— Зэтс ит… — выдохнула она.

Мыриков оглянулся, ощупал острым взглядом пустующее Арменово кресло и перевел взгляд дальше, пытаясь пронзить недремлющим чекистским оком непрозрачную перегородку, за которой в полной темноте развернулась поднебесная трагикомедия с режиссером и исполнителем главной роли в одном лице.

Ким посмотрела на часы. До конца полета оставалось около двух часов и одна кормежка.

— Нью-Йорк, — сказала она, пытаясь быстро прийти в себя. — Ту ауарз, — и подняла вверх два пальца…

…Америка возникла внезапно… Просто разом разошлись облака над краем Атлантики, и взору их открылась удивительной красоты панорама. Стена домов-великанов примыкала прямо к берегу океана. Гудзонский залив, изогнувшись в реку, плавно нес соленые воды под нависшим над рекой Бруклинским мостом и омывал небольшой островок, сухое пятнышко, совсем недалеко от берега. На пятнышке этом возвышалась величественная женщина. В одной руке она держала факел, другой — прижимала к своему бронзовому телу огромную книгу. Голову статуи венчала зубчатая корона.

…Воздушный клин замер, пораженный ее гордым величием. Молодые вопросительно посмотрели друг на друга. Ворона тявкнула и слегка помахала хвостиком, так, на всякий случай. Журавль тряхнул ведерком и скрипнул уключиной. Лишь юная акробатка совершенно не удивилась, как будто заранее точно знала конечный маршрут небесного путешествия. Она улыбнулась и приветливо помахала статуе рукой. Внезапно облачко, возникшее неизвестно откуда посреди ясного неба, налетело и окутало голову статуи. Так же внезапно и растворилось, осев в Гудзон. Теперь статую венчала другая голова. Это был старик. У него были седые кудри и тонкий с горбинкой нос. Голова была живая. Глаза улыбались, а один глаз даже ухитрился задорно подмигнуть путешественникам. Факел в бронзовой руке старика вспыхнул и разгорелся веселым огнем. Огонь брызгал в стороны горячими белыми звездочками, они ненадолго зависали в воздухе и затем падали в Гудзон, шипя в соленой воде.

Клин распался… И теперь, уже в отдельности, каждый из них совершил пару медленных облетов вокруг старика… Здесь воздушная трасса для каждого заканчивалась. Пришла пора определяться…

Молодые снова крепко сцепились за руки, подлетели к журавлю, прощально погладили его по деревянной шее, пощекотали над хвостом у подлетевшей вороны и подправили ей сбившийся от встречного ветра кружевной воротничок. Девочку на обруче они обняли по очереди и крепко расцеловали. Мендельсон затеял в воздухе свой марш, воздушный поток легко подхватил тела молодоженов и, снова раздув в стороны курчавые пейсы жениха и фату невесты, повлек их за собой, назад, к океану… Факел в руке статуи постепенно угасал…

….Ким вышла в салон и натужно улыбнулась в сторону Мырикова. Сашка продолжал досматривать предпохмельный сон. Армен, не глядя на Мырикова, медленно прошел к своему креслу и, пребывая в задумчивости, не стал садиться… Температура его была еще слишком высока, чтобы поставить последний крест.

— Сейчас или никогда… — твердо сказал он сам себе.

Безумие не хотело отпускать, оно вернулось к нему с новой силой.

«Будь что будет, — обреченно подумал он. — Черт с ними, со всеми… — С кем — „с ними“, времени додумывать не было. — Никаких спецэтажей… Здесь и сейчас! И если получится, пусть это будет лучший день в моей черножопой жизни…»

Неожиданно в голову пришла по-идиотски несвоевременная мысль о том, что впервые за всю жизнь он думал сейчас по-русски, а не по-армянски. И последняя мысль, о той, предпоследней, и эта, теперешняя — о той, прошлой — тоже были по-русски.

— Ким! — глухо произнес он…

— Чего тебе? — очнулся от забытья Сашка Ким…

— Ким! — повторил он ее имя, не слыша и не видя Сашку…

— Можно уан минут?

Мыриков напряженно следил за развитием событий, Сашка Ким снова провалился в сон… Армен резко направился к краю салона и зашел за перегородку. Туда же, с послушным вопросом в глазах зашла она… На этот раз слов не было… Он сильно, но не грубо, схватил ее левой рукой, правой распахнул дверцу туалета и просто втолкнул Ким туда, захлопнув за собой дверь. Ее испуг длился лишь первые три секунды, пока он ненасытным взглядом раздевал ее. И тут глаза ее затянуло поволокой, все тело пробила сладостная дрожь, и она подалась к нему навстречу покорной и страстной самкой…

…И пока он бился в ней, молодым, яростным, влюбленным зверем, он что-то говорил, он вышептывал самые ласковые слова из всех, что знал на этом свете. И била горячим гейзером его огненная кровь, и натягивалась до надрыва его упрямая стальная жила, и никто и ничто не могло сравниться в этот миг с его счастьем. Потому, что счастье его это действительно было таким…

Когда все уже было позади, они стояли еще какое-то время, так… не в силах расцепить объятий, переваривая этот бешеный смерч, в который их всосал, а потом плавно выпустил из своих алюминиевых объятий этот большеголовый пан-американец, красавец, лучший в мире…

Наконец Ким опустошенно выдохнула:

— Инкредбл! Итс джаст риллы… риллы инкредбл… Ю ар дивайн лавер…

Она быстро поправила волосы, заправила блузку и выскользнула из туалетной комнаты. Через минуту вышел Армен…

«Что же, интересно, она сказала? — подумал он серьезно, правда, без особого уже теперь волнения… — Может, насчет денег? Надо будет потом отдать ей документ Дэвида… Ни хера понять не могу… Да! И телефон ее не забыть, нью-йоркский…»

Уже совсем рассвело. Они шли на посадку. Ким, после последней легкой кормежки, больше в салоне не появлялась… Сашка потянулся было к пиву… Мыриков только посмотрел на него как-то нехорошо… Сашка отдернул руку… Армена руководитель делегации демонстративно игнорировал…

«Да и хер бы с ним, чекистом…» — равнодушно подумал Армен. Он все еще прокручивал в голове все детали приключения. Нет — романа…

«Небесный роман в „перекладке“, — неожиданно пришло в голову… — Идеальное название на будущее…»

Боинг содрогнулся и выпустил шасси…

…С запада подуло… На этот раз новым, свежим ветром. Журавль подставил ему свою впалую деревянную грудь и завис над землей. Ворона перебралась на высшую точку журавлиного шеста, намертво сцепившись с деревом когтистыми лапами, прощально гавкнула три раза, широко раскинула белые крылья и… оба они, так и не расцепив объятий, превратились в дельтаплан, белый, с кроваво-красным кружевным узором по самому краю. Цепь начала сматываться, подтянув обруч к новорожденной конструкции, и девочка заняла место пилота. Встречный поток сорвал бальное платье и унес его в сторону океана… Под платьем обнаружились голубые, надорванные в коленях джинсы, и короткая, не прикрывающая пупка маечка со знакомым портретом на груди. Это был портрет веселого старика с горбинкой на тонком носу. Ниже причудливой вязью был выведен автограф — Marc Shagall… Девочка привычным движением обхватила тяги управления дельтапланом, бросила взгляд на панораму огромного шахматного острова с застывшими фигурами из бетона и стекла, определила нужную точку, там, посреди прямоугольника зеленого парка, и, ловко совершив маневренный крен, положила дельтаплан на крыло…

Протяжно и жалобно запела скрипка…

Веселыми разноцветными буквами возникло название:

ШАГАЛ ПО ВОЗДУХУ ШАГАЛ…

…Потекли титры…

…Он уже стоял у выходного люка самолета, а Ким все не было. В это время она, спрятавшись в закутке, что между салонами бизнес- и туристического классов, пережидала, пока ее небесный кавалер покинет лайнер. Ким уже не хотела ни расставаний, ни адресов, ни телефонов, ни горячих слов и обещаний на непонятном языке. Дружба с режиссером с Советского Кавказа не входила ни в ближние, ни в дальние ее планы… Она покинула свое временное убежище только когда убедилась, что он скрылся в рукаве отводного тоннеля. Но уже пройдя с десяток метров, он все-таки в последний раз оглянулся и увидал ее…

«Ким!.. Телефон!.. Документ! — вихрем пронеслось в голове. — Скорее!» — он развернулся бежать назад…

…Если бы тогда его спросили, чего же он все-таки хотел в тот момент — любить ее, обладать ею снова или расплатиться за воздушный сервис, он не смог бы ответить сразу… Он и сам не знал наверняка…

— Айтанян! — непривычно жестко прозвучал ненавистный голос. — Немедленно вернитесь к группе! Повторять не будем! — Угроза в голосе была явной…

— Гнус! — точное русское слово нашлось и выскочило моментально. — Гнус мерзопакостный!

Он развернулся и поплелся вслед за ними. В Нью-Йорке было пасмурно и прохладно, моросил мелкий дождь. Америка уже не радовала…

Впрочем, в этот раз Америки он так и не увидел. Серега Баранов, Сашка Ким и Мыриков остались на стажировке без него. А он так никогда и не узнал, что же, конкретно, навесил на него Мыриков — связь с иностранкой, политическое убежище или попытку передачи иностранной державе новейших достижений в области мультипликации при использовании рисунков изменников-авангардистов. Но зато после этого разговора встречающий их атташе по культуре отконвоировал Армена непосредственно в помещение консульства, а утром он был отправлен «Аэрофлотом» на Родину. «По состоянию здоровья» — такова была официальная версия. Дэвида он больше никогда не видел, так никогда и не узнав — была ли это шутка, насчет… или нет. А тот, в свою очередь, узнав об этой истории, потерял к стажировке интерес, отказался от контракта и улетел на два года в Бангладеш. Серега с Кимом, под бдительным оком Мырикова, прошли стажировку с другим продюсером — молодой, наглой и безразличной девкой, но все равно, сэкономив по шестьсот долларов на суточных, остались довольны…

Мыриков, вернувшись из Америки, утвердил список на утилизацию затоваренной на складе пленки, в который «ошибочно» попала и единственная копия дипломной работы «Шагал по воздуху Шагал», которая и была благополучно смыта…

…Через год, в 1985 году, в США умер Гений.

…А еще через пару месяцев у себя дома, в Тбилиси, умер Художник…

Работы не было категорически. Те, кому это было нужно, постарались…

Мастер в этой ситуации самоустранился… Единственным человеком, проявившим участие по отношению к Армену, оказался… Маститый. Но было уже поздно что-либо менять. Через месяц Армен улетал навсегда…

А еще через год Армен Айтанян стал жителем Лос-Анджелеса и ему повезло… Он почти сразу получил работу в автомастерской при бензозаправке, недалеко от аэропорта. Через год он женился на американке, дочке владельца мастерской. Она удивительно походила лицом на ненасытную жену командира строительного батальона, что располагался в тридцати километрах от Барнаула и обеспечивал прокладку газовых траншей. Однако ненасытностью дочка не отличалась. Он получал секс, скучный и дозированный, в соответствии с рекомендациями яйцеголовых ведущих многочисленных телепрограмм о здоровье. Еще через год, строго по плану, они родили сына, и Армен стал хозяином автомастерской…

…Как-то, вскоре после этого приятного события, он сидел в конторском вагончике, подсчитывая дневную выручку. Из окна хорошо просматривалась вся территория бензозаправки. Шикарный «ягуар» с открытым верхом, из тех, вероятно, что нередко курсируют между Голливудом и аэропортом Лос-Анджелеса, подрулил к заправке и заехал на линию самообслуживания. За рулем сидел хорошо одетый чернокожий мужчина лет сорока пяти. Он вышел из машины и взял заправочный пистолет.

«Ишь… Экономный… — подумал Армен, — не боится руки запачкать…»

Чернокожий развернулся к вагончику лицом и… Армен сразу узнал его. Это был продюсер Дэвид Годмэн. Армен вскочил было с места… бежать… к нему… рассказать… как все было… просить… начать… снова… а вдруг… а если… и вообще… Он опустился назад, на протертый стул…

— Э-э-э-э… — сказал он сам себе, отведя в сторону указательный палец правой руки…

А еще через одиннадцать лет, взяв заем в банке, он выкупил и саму бензозаправку…

Теперь он не так часто бывает в районе аэропорта, но каждый раз, завидев в воздухе взмывающий в небо большеголовый «боинг», он провожает его долгим взглядом…

Уже давно нет «Пан-Америкэн», есть «Дельта»… И он никогда не вспоминает Ким, если та вдруг не выплывет в памяти сама, без его участия. Но однажды, в прошлом году, он засмотрелся на пролетающий прямо над ним большеголовый авиалайнер. Ни тогда, ни сейчас он так и не нашел объяснения случившемуся…

…Большеголовый летел прямо на него… Ближе… еще ближе… Внезапно гигант раскололся в воздухе на две ровные полутуши, расчерченные внутри разреза от руки по схеме разделки говядины. Не было удара, не было и страха… Половинки разлетелись, каждая со своим летчиком и штурвалом, одна полетела на запад, другая — на восток… А из бывшего алюминиевого чрева флагмана американской компании «Дельта» выпорхнул белый дельтаплан с кроваво-красным кружевным узором по краю крыла и девочкой-пилотом на борту. У нее, сквозь надорванные джинсы, светились белым коленки, а с короткой маечки, не прикрывающей пупка, весело и хитро улыбался тонконосый старик…

…Девочка привычным движением обхватила тяги управления дельтапланом, бросила взгляд на раскинувшуюся под ней панораму, определила нужную точку, и, ловко совершив маневренный крен, положила дельтаплан на крыло…

…Когда он очнулся, перед ним стояла Ким, только почему-то в белом докторском халате и медицинской шапочке.

— Мистер Эйтониан?

— Ким… — спросил он, — это ты?

— Нет, сэр, — ответила Ким по-английски, — я доктор Харди. Теперь все хорошо. Опасности нет. У вас был первый сердечный приступ, на улице, около аэропорта. Мы успели сделать баллонную ангиопластику. Жена и сын уже приезжали, ваша страховка покроет все расходы. Выздоравливайте…

Армен задумчиво вынул из носа прозрачную трубку и сказал на чужом для нее языке:

— Все-таки искусство принадлежит народу… Да, Ким?

— Что? — не поняла его доктор Харди. — Что, что?

— Ара, искусство, — повторил Армен, удивившись такой ее непонятливости. — Искусство, ну-у?..

Наркокурьер Лариосик

Учитывая, хоть и отвратительную, но все-таки необычность случая, Слепаков, не задумываясь ни на минуту, тут же разрешил доставить этой самой Ларэ, подследственной, иначе говоря, гражданину Тилле Лариону Олеговичу, временно неработающей, 1977 года рождения, русскому — по крайней мере, так было записано в изъятом у нее дома во время обыска паспорте, ранее несудимому, домашнюю одежду в составе спортивной куртки с капюшоном, толстых трикотажных шаровар и белых кроссовок Nike, в которые она будучи переодета, более или менее стала походить на представителя обычной человеческой породы. И все же воспринимать это обстоятельство, приблизившее задержанного к себе подобным, в общепринятом смысле слова, старшему следователю Слепакову продолжала мешать устойчивая пышная прическа гражданина Тилле. Шикарная копна ярко-рыжих волос с висюльками и отдельно выведенными из ее недр локонами, которые только на первый, непосвященный, взгляд торчали без всякой системы из головы ее невезучей обладательницы, была пропитана чем-то, что способствовало их удержанию на весу в точно предусмотренных специально обученным умником направлениях пространства. И наверняка — Слепаков это сообразил сразу — умник этот про это дело понимал все, но понимал совершенно неведомым для нормального человека образом, понимал так, что намертво закрепил волосы этой рыжей Лариона в самых выигрышных и спросовых для него вариантах будущих безобразий. В соответствии с подобными же, плохо поддающимися исследователям отечественной юриспруденции законами мультиполовой эстетики, руки, шею, грудь, а также уши гр-на(ки) Тилле обильно украшали многочисленные изделия бижутерии, разнообразные по размеру и весьма нахальные по заявленной броскости. Длинные, ухоженные, ярко-красные ногти задержанной также не способствовали вдумчивому исследованию всех обстоятельств дела. В отличие от подследственного Слепаков был человеком нормальным, хоть и въедливым в своем нелегком деле, а потому его дотошность нередко способствовала прекращению перспективных, на первый взгляд, дел, а в отдельных случаях — освобождению потенциальных преступников до суда, с подпиской о невыезде. Человеком он был немолодым, опытным и по обыкновению справедливым, поэтому и не была в свое время удовлетворена его просьба о приеме в Высшую партийную школу, еще тогда, при коммунистах. А справедливым — в том смысле, что, принимая свое следовательское решение, Слепаков не смешивал никогда в один ком вину подследственных в зависимости от ее степени с личным своим к ним отношением, даже разогретым порой откровенной неприязнью к преступному элементу. Поэтому, сразу определив, что дело задержанной простым не окажется по многим нехарактерным для такого случая признакам, Слепаков разрешил доставить ему одежду в изолятор временного содержания, где опасность могла быть всего лишь временной и не очень серьезной, учитывая случайность попавшего туда контингента, ненадолго соединенного друг с другом в силу событий и поступков, в основе своей — нетрезвых по глупости и глупых по пьяни. Беда же большая и настоящая — он знал это наверняка — рано или поздно обрушится со всей мощью несправедливости и привычности жизни по понятиям, особенно в условиях крытки, проще говоря, тюрьмы, и придавит обладателя причудливой рыжей шевелюры как только он-она перешагнет порог камеры следственного изолятора: она — то есть, Ларэ Тилле, как представилась задержанная вначале и продолжала настаивать на этом имени и потом, начиная с первого допроса, и он — Ларион по паспорту, или Лариосик, как его звали дома…

— Голову замочите и сбейте укладку, — велел передать Слепаков дежурному в ИВС, — а то разорвут его при случае… И ногти пусть срежет, тоже в радость не будут, она раньше не задерживалась.

Одежду привезла соседка, которая при обыске была понятой, Анна Андреевна, тихая старушка из квартиры напротив, дружившая с матерью Лариона, Изабеллой Владиславовной Тилле, на протяжении всей ее жизни, еще с девичьих лет. Старушка была бездетной вдовой и потому продолжала любить и жалеть Лариосика даже после того, как мать прекратила с сыном всяческие отношения, заведя для себя отдельный холодильник, постельное белье и полотенца на все случаи жизни…

Мать подследственного, Изабелла Владиславовна, в юном возрасте Белка, работала технологом в типографии издательства «Советская правда», где когда-то в молодости начинала ученицей наборщика, сразу после издательско-полиграфического ПТУ. Еще тогда, начиная с первых ее рабочих буден, Белке нравилось приходить первой в цех и первой из всей утренней смены глотнуть воздуха, насыщенного запахом ночного тиража одного из главных по значимости и объему ежедневного типографского продукта — газеты «Советская правда». Газету эту она любила, но не до точки обожания — мешала другая имевшаяся у нее любовь, скорее даже, страсть. И запах этой страсти, пробивавшийся из соседнего помещения с регулярным постоянством — с девяти утра и до шести вечера, — не был похож на свой, цеховой, привычный, а был мягче, без угарной газетной спешки и черно-белого однообразия. Он был… цветной. И еще к нему примешивался аромат твердого картона, мягкого податливого коленкора и лакового глянца — обложечного. Он тоже обладал цветом… Белка отчетливо ощущала эти цветные запахи, особенно к вечеру, когда печатные станки окончательно разогревались многотысячным тиражом, и тогда сердце ее наполнялось тревожной радостью, и она отпрашивалась у мастера ненадолго, чтобы посмотреть, как на свет появляются книги. И шла в соседний цех и, завороженная, смотрела… Книги были самые разные, большие и маленькие, отдельные, сами по себе и в сочинениях, умные и про все другое тоже. Она смотрела на них и представляла, что это не типографский печатник, а она, Белка, стоит у огромного и послушного станка, и готовые новенькие блоки проносятся мимо ее, Белкиных, рук и летят еще дальше, в переплет и на упаковку, на склады и в магазины, а потом они попадут к людям, и те будут их читать и даже не вспомнят о ней, Белке, о той, которая стояла рядом с ними в самый момент их рождения и наблюдала, как они появлялись на свет, вкусно пахнущие, плотно сбитые, яркие…

А еще она любила их читать. Те книги, которые не удавалось заныкать и вынести из типографии, она покупала со скидкой, по отпускной оптовой цене, и на это уходила немалая часть ее ученической зарплаты. Книгу она обычно читала всю целиком — от корки до корки. Вернее сказать, как раз с книжных этих корок, обеих, но сначала — с задней, она и начинала свои путешествия по таинствам красок, запахов и слов. Маршрут этот для Белки начинался, как ни странно, не с автора. Автор был для нее существом далеким, недоступным и поэтому считался предметом практически неодушевленным или же невещественным в смысле возможности коснуться его когда-нибудь рукой или увидеть живьем, даже если он еще не умер. Иначе дело обстояло с другими причастными к любимой тайне людьми — многочисленной и мало кому известной братией с задней корки книжки, в обязательном порядке присутствовавшей там независимо от ее тиража и читательской ценности. А звалась загадочная братия так: редактор, художественный редактор, художник или художник-оформитель, технический редактор, корректор. О том, какую функцию выполнял в книгопечатном деле каждый из них, Белка только догадывалась. Каким-то особым шестым чувством она выделила в этом списке профессию технического редактора, поскольку на художника рассчитывать не имела права — рисовать не умела совершенно. Редактор — было словом слишком простым и, наверное, неинтересным. Художественный редактор — наверняка тоже был родня художнику и тоже надежно отпадал по этой же рисовальной причине. Корректор — пугал неизвестностью задачи, да и, кроме того, не настолько ласкал ухо. Оставался последний член неизвестной бригады — технический редактор. С одной стороны, технику Белка любила, хоть и не сравнимо с самими книжками, конечно, и признавала как необходимую и привлекательную часть процесса. С другой же — редактор становился уже не просто словом, а техническим названием книжной должности, хоть и с задней корки. А это означало вещь для Белки исключительно важную — переход с помощью этой загадочной профессии, как по случайно нащупанному броду, в новую, чужую пока для нее жизнь, в жизнь, где много умных людей, нечитанных ею книжек и мудреных незнакомых слов. И как здорово, что когда-нибудь потом, там, в этом новом для нее мире, на задней его обложке, будет выведено курсивом: Технический редактор И. В. Тилле. И пусть это звучит бесполо, с неизвестной этимологией этой странной фамилии, но как зато необычно, красиво и гордо!..

Московский полиграфический, вечернее отделение технологического факультета, Белка заканчивала, когда была на шестом месяце беременности. Отец будущего ребенка, ее однокурсник Олежка, родом из Саранска, исчез с поля жениховской видимости на следующий день после защиты диплома и не обнаружился более нигде и никогда. Годы, проведенные в типографии вплоть до декретного срока, не пропали для молодого специалиста даром, и к моменту появления на свет первенца Белла таковым специалистом лишь числилась по ведомости, а по существу — основательно уже изучила на практике весь процесс книгопечатания, в деталях и с премудростями.

Мальчик, родившийся в срок, ростом и весом отвечал всем требованиям и параметрам самых признанных учебников и пособий по деторазведению и уходу за ними и, несмотря на получившуюся безотцовщину, Белла не могла нарадоваться на сына, на то, как трогательно и вкусно причмокивая, вытягивает он последнюю капельку из материнского соска, как сладко после этого отрыгивает и потягивается, как смешно гукает и тянется ручкой к ней, Белке… Боль и горечь, изъедавшие ее поначалу из-за Олежкиного предательства, со временем растворились, уступив место материнскому ее счастью и заботе о маленьком сыне. Осталась лишь легкая и почти уже безболезненная тень разочарования в мужиках, сразу во всех, которые — теперь ей было совершенно ясно — хотят одного только своего мужицкого дела — грубого и обманного…

Через пару недель после родов домой к ней нагрянули девчонки из цеха: саму ее — поздравлять, а дитя — осматривать. К этому моменту имени мальчик еще не получил — в то время Белка все еще тайно надеялась на внезапное появление пропавшего Олежки и с именем пока не спешила. Кроме торта и цветов, девчонки приволокли в подарок последнюю цеховую продукцию — полное собрание сочинений Булгакова. И уже потом, когда они ушли, а мальчик ее зачмокал во сне, она взяла в руки первый том собрания и открыла наугад. «Дни Турбиных» оказались пьесой, а не романом, как она думала всегда, потому что кроме «Мастера и Маргариты» в ее любознательные руки до сегодняшнего дня ничего больше из написанного Булгаковым не попадало. Взгляд ее наткнулся на слова:

Алексей. Да вы, будьте добры, скажите, как ваша фамилия?

Лариосик. Ларион Ларионович Суржанский.

Елена. Да это Лариосик?! Наш кузен из Житомира?

Лариосик. Ну да…

Белка закрыла книгу и мечтательно прикрыла глаза…

— Ларион Тилле… Лариосик…

С этого дня она перестала ждать беглого Олежку, потому что имя сыну уже было найдено и совершенно без участия саранского отца…

Вскоре Белка поняла, что на заднюю корку ей попасть вряд ли удастся, потому что делом своим печатным она овладевала все лучше и лучше и о переходе в обозначенную загадочными словами профессию речь уже не шла. Начальство не могло ею нарадоваться, и через три года ее приказом перевели в заместители начальника цеха по производству, оказав небывалое доверие молодому двадцатишестилетнему технологу, к тому же, матери-одиночке.

Отказ от романтического будущего зато полностью компенсировался радостью от маленького Лариосика, который к этому времени превратился в светло-русого кудрявого мальчугана с обложки молочной смеси «Здоровье».

— Отродясь таких деток не видывала, — с сожалением покачивая головой, говорила Белле нянечка, когда пришла пора забирать Лариосика из яслей, чтобы переводить в детский садик. — Тихий такой, ласковый, как одуванчик, — дунешь в него, а он, наоборот, к тебе, ластится так… жмется… Добрый он, потому что и сроду не обижался на никого из ребят, сам-то все с девочками больше был, и хорошо так с ними игрался, тоже в куколки ихние…

Дружба с девчонками, к радостному удивлению Беллы, не закончилась и с детским садом, и в первом «А» классе, куда Лариосик был отправлен матерью в возрасте неполных семи лет, потому что, не в пример многим другим детям, уже прилично читал, даже не по слогам, умел чуть-чуть считать по арифметике и много знал наизусть. Во время переменок он не носился как угорелый по школьным коридорам, не забирался на свой стол, чтобы совершить головокружительный прыжок на соседний, и никогда не дергал девчонок за косы, — наоборот, пытался защитить их как умел, крича вместе с ними «Дурак!» тому, кто проявлял наибольшую ловкость в этом дурацком занятии. Статус мужественного, таким образом, и бесстрашного девчачьего защитника Лариосик приобрел с первых школьных дней, чем вызвал благосклонное отношение классной руководительницы, преданную дружбу со стороны юбочно-фартучной части первого «А», нейтрально-выжидательную реакцию по другую сторону от чулочков и косичек — ребячью, и заинтересованный, два раза в неделю, по понедельникам и четвергам, юной Лариосиковой мужественностью взгляд с некой третьей стороны — учителя физкультуры Мосейчука, стройного спортивного мужчины под тридцать. При этом реальные успехи Лариосика на уроках физкультуры сильно не дотягивали до показателей его же мужественности в деле защиты слабых от нахальных, поэтому первым в этой области знаний в глазах учителя он числился с совсем другой стороны, ближней к силе притяжения.

К четвертому классу Мосейчук включил Лариосика в список учеников, посещающих дополнительный класс ОФП — общефизической подготовки во внеучебное время, ближе к вечеру… Туда ходили ребята из старших классов, занимаясь штангой и баскетболом, но для него учитель сделал исключение, объяснив необходимостью дополнительных физкультурных нагрузок на организм мальчика. Мама была не против, тем более что теперь она пропадала в цеху сутками — вовсю шла перестройка, и высокие начальники в стране и отрасли разрешили издавать и печатать все что ни попадя, а это были деньги, и деньги большие.

Год шел Лариосику одиннадцатый, он же и стал для него переломным… Мальчик сам это почувствовал внезапно, разом, в один день. В этот день, уставший от гантелей и приседаний, взмокший и обессилевший от десяти кругов по физкультурному залу, которыми, как правило, завершались занятия, он еле дотащился до раздевалки. Дверь в душевую была открыта, оттуда густыми клубами валил горячий пар, и ему со своего места хорошо было слышно, как ржут там здоровые голые ребята, девяти-, в основном, и десятиклассники, и видно хорошо было тоже, как они намыливают друг другу спины и трут их мочалками докрасна, и швыряются друг в друга шматами мыльной пены, и пена эта стекает по спинам и животам, огибая мелкими белыми пузырьками рельефы накачанных спортом и молодостью тел, и как потом пузырьки эти лопаются и тела их, уже совершенно никак не прикрытые, ныряют под тугие водяные струи, и руки поднимаются вверх, ложатся ладонями на голову, гладят мокрые волосы, а потом пальцы протирают глаза от попавшей туда воды. А затем они выключают воду и возвращаются в раздевалку, не обращая на Лариосика ни малейшего внимания, все еще гогоча и рассказывая друг дружке что-то такое, чего Лариосик не понимал совсем или же понимал, но не все, или же только думал, что понимал, но чувствовал — что-то волнующее и тайное было в этих словесных перебросках и намеках, и он видел, как трепетно вздрагивали и покрывались мурашками бицепсы парней, икры ног, мышцы живота и то самое, чего еще не было у него таким, как у них, там, где были завитки волос…

В этот момент он вдруг почувствовал, что стесняется этих ребят, что ему хочется накинуть на себя что-нибудь из одежды или дождаться, пока все уйдут. И еще Лариосик обнаружил, что в маленькой груди его что-то сжалось и прищемило, и, когда он успел об этом подумать, это самое «что-то» тут же расщемилось обратно и отпустило. И какой-то новой, не по-детски сложенной мыслью он также понял, что это — другая, тоже новая совсем для него неизвестность, и не из-за малюсенького его недовеска, а совсем по иной причине. А на недовесок этот ему почему-то было наплевать. Совершенно…

Когда он вернулся домой, мамы не было. На ее кровати лежала брошенная в утренней спешке комбинация, лиловая, с ажурной шелковой вязью по краю лифа. Лариосик скинул свитер, швырнул в сторону сумку со спортивной одеждой. Потом задумчиво стянул брюки и носки. Взгляд его снова наткнулся на мамину комбинацию. Лариосик взял ее за бретельки и немного подержал под светом чешской люстры. Шелк слегка переливался в его руках, играя каким-то манящим, тусклым светом. Казалось, свет этот струится откуда-то оттуда, изнутри такой нежной и бесшумной на ощупь материи, и ласково касается его, Лариосиковых ресниц… и век… и коленей… В это мгновение он ощутил, как прохладная ткань действительно коснулась его коленей, и обнаружил, что стоит перед зеркалом, в забытой мамой лиловой комбинации, пришедшейся ему почти до пят. Лариосик подтянул бретельки наверх, перехватил узелками на бантики, как шнурки, и приладил лиф на уровень груди. В следующий момент он оказался у столика, там, где у мамы находились всякие баночки и краски для лица. Мама всегда оттуда брала что-то на кисточку и рисовала на глазах разным цветом: черным — когда шла на работу, а синим — когда уходила в гости или в театр. Потом еще мазала ногти блестящей краской, дула на них долго, чтобы быстрее просушить, и получалось очень красиво — такие пальцы он часто видел у тетенек по телевизору, когда мужчины нежно-нежно брали их руку с блестящими длинными ногтями, долго смотрели в глаза, опускали голову и целовали эту руку, продолжая глядеть им в глаза. Но ногти у мамы были не длинные, как в кино, а самые обыкновенные, как в жизни, как у их классной руководительницы, хотя у той они вообще были просто белые, как кожа, без ничего, и было некрасиво… Лариосик открутил розовую баночку и вытянул оттуда стерженек с кисточкой на конце. В воздухе резко запахло, как водкой, но лучше — как водкой с духами. Кисточка была в краске, то есть, в лаке розового цвета, густом, с перламутровыми точками. Он осторожно капнул себе на мизинчиковый ноготь и понюхал. Пахнуть стало уже не резко, а, наоборот, вкусно. Тогда он размазал краску по ногтю. Получилось не очень аккуратно, зато красиво. Точки на ногте под светом люстры засверкали внутри розового перламутра, как маленькие звездочки, и у Лариосика снова немного прищемило, немного похоже на то, как тогда, в раздевалке… Он вытянул палец перед собой и посмотрел в зеркало. Оставались глаза… Тогда он нашел еще один столбик с пробочкой, вывернул ее по резьбе и тоже вытянул наружу. За ней тоже потянулся стерженек, а на конце у него оказалась круглая щеточка, вся в черной гуще. Щеточку эту Лариосик видел впервые, но безошибочно решил, что эта черная мазь — чтобы красить глаза, даже не все глаза целиком, а только ресницы. А круглая она, чтобы удобно было наносить — вращать вокруг себя и вести вперед одновременно. Так он и сделал и снова посмотрел на свое отражение. И теперь это было уже не просто красиво, это было удивительно красиво. Особенно, когда все это было вместе. На одном мальчике. На одном человеке. И это был он — Лариосик Тилле. Это было просто потрясающе…

Если бы теперь, когда он заканчивал шестой класс, кто-нибудь рассказал ему, что он дружил с девчонками и защищал их, предпочитал их общество и девчачьи игры, начиная с раннего детства и буквально до недавнего времени, Лариосик сильно бы удивился такой неправде. Потому что правда состояла только в том, что под руководством учителя Мосейчука он хорошо развился за пару лет, сильно добавил в росте, окрепли мышцы ног и упруго округлились ягодицы, заметно раздвинулась грудная клетка и увеличились грудные мышцы, и на каждой из них с разрывом в три недели набухли, а затем опустились на положенное место отвердевшие комочки сосков, а светло-русые кудри, достававшие уже почти до плеч, тем не менее не вызывали неприязни у учителей, потому что были ухожены и всегда своевременно промыты с ароматным шампунем. И еще нынешняя его правда состояла в том, что дружба его с девчонками, бесчисленными школьными подружками, которая вызывала у ребят демонстрацию насмешливого пренебрежения, а на деле — тайную зависть, испарилась разом, еще в конце пятого класса. И когда Лариосик первого сентября появился в шестом «А», он с удовольствием перездоровался с ребятами, почти со всеми, даже с самыми злобными своими насмешниками и, к большому удивлению нежной половины класса, лишь суховато, без привычной улыбки, кивнул без особого разбора в сторону двух-трех девчонок, тут же, впрочем, забыв об их существовании…

И был уже май, вторая, теплая его половина, а в этом году — необычайно теплая, по-летнему даже жаркая, и Лариосик носил тоненькую майку из нежной шелковистой ткани, которая тоже нежно, тоже шелковистой изнутри стороной, касалась его сосочков, и каждое прикосновение рождало у Лариосика кусочки мечтательных воображений, не обрывочных, а целиковых, по отдельности, каждый сам по себе, по своему трепетному сюжету, а уж они, в свою очередь, рисовали особые, тайные картинки, о которых никто не знал и не должен был знать, потому что все-таки немножко от этого было страшно, и в этот момент он, оглянувшись по сторонам, поправлял рукой воображаемую под маечкой бретельку, так… таким жестом, как это часто делают женщины, но, в отличие от него — жестом машинальным. Майку эту он нашел сам, в магазине, где торговали бельем, женским и мужским сразу, в одной товарной секции. По какой такой надобности он забрел в магазин этот, Лариосик не знал, просто не задумывался об этом. Шел, шел и пришел… Ну и отлично, раз так, теперь будем знать, как здесь интересно. А еще есть магазины только для женщин и девушек, и там, наверное, будет еще интересней и волнительней…

Маму он привел туда на следующий день, в субботу, и упросил купить эту майку, нежно-голубую, с тонкой тесьмяной оторочкой по вороту, а мама еще удивилась такому проявлению сыновьего вкуса, потому что майка эта по виду своему напоминала женскую, но сынок очень просил и смотрел на мать в таком смиренном ожидании и таким преданным взором, что сердце материнское не устояло. Изабелла Владиславовна купила, потому что души в своем послушном Лариосике не чаяла, потому что никогда он не доставлял ей в жизни никаких неудобств и огорчений, в отличие от других несносных мальчишек из класса и двора, регулярно мучающих родителей двойками, драками и вообще дурным поведением. И еще — потому что спешила она в цех, несмотря на субботу, где заказ у них проходил огромный, тираж — хоть и на плохой бумаге, но небывалый, кооперативный, и деньги обещали за это тоже большие, тоже небывалые, и не стоит, по сути, эта майка ничего, так, тьфу, мелочь по сравнению с кооперативным этим гонораром, да и удивляться несущественной ерунде такой и обдумывать покупку — только время терять. Была бы прихоть посерьезней, а это… Для любимого мальчика-то… Есть о чем говорить, тоже мне…

Первый конфликт у Лариосика вышел в седьмом классе, когда он, переведенный уже одноклассниками в разряд нормальных парней, в доску своих и не слюнтяев, а наоборот, — модных ребят, с длинными волнистыми волосами и классной фигурой, пришел в гости к Матюхе. С Матюхой они сидели в классе за одним столом, сидели уже давно, но сдружились только в этом учебном году, сразу с первого дня, с сентября. У того как раз случился день рождения, и Лариосик, не мучаясь над подарком, купил ему цветы. Это были хризантемы, потому что, когда он увидал эти большие охристые шары в магазине, куда ноги снова, как по проторенной однажды дорожке, привели его сами, у него екнуло где-то в паху и подернулось тут же, но чуть выше и ближе к спине, и ощущение было очень приятным, и тогда он понял сразу — это самое настоящее из всего, что не относится к роду человеческому, такое не придумаешь и не подделаешь, и не понравиться это не может, тем более… мужчине…

Продвинутые Матюхины родители предоставили сыну вольницу на его праздник размером в четыре часа, с шести до десяти вечера, и ушли, поэтому известная степень свободы имелась, и минимальные безобразия, таким образом, предполагались. Народу была куча, и девочек в ее составе тоже, все больше хорошеньких, не из класса, а из другой, внешкольной части жизни. Ребята же в основном были свои, из класса, и когда Лариосик нарисовался и вместо подарка притащил букет каких-то желтых круглых цветов, ребята от удивления присвистнули и поначалу приняли это за шутку. Девочки, наоборот, не удивились совершенно, а отметили про себя тонкий вкус дарителя и изысканность его манер, а одна из них кинула на него быстрый взгляд и густо покраснела.

— Ты чего, офигел, Лариосик? — спросил друга Матюха, принимая в руки букет. Спросил, правда, совершенно беззлобно.

— Ты о хризантемах? — в свою очередь удивился Лариосик. — Но они же просто чудесные, я думал, тебе приятно будет иметь их в доме, посмотри, — он забрал букет у Матюхи, отвел его на расстояние вытянутой руки и, слегка склонив голову, замер.

Ребята грохнули все одновременно, кроме одного в их компании, новенького. После того, что сказал Лариосик, сомнений не осталось ни у кого, стало окончательно ясно — это розыгрыш. Всем, кроме автора розыгрыша — самого Лариосика… Впрочем, к этому моменту на столе, где красовались приготовленные Матюхиной мамой тарталетки, маленькие бутербродики и пирожные, уже появилась тайная бутылка каберне, и тема переменилась сама собой. Все выпили по маленькой рюмочке, девочки тоже, Матюха приглушил свет, воткнул музыку, и ребята, разобрав девчонок, двинулись в центр комнаты. Все, кроме Лариосика и Юлика, того самого, новенького. Раньше Лариосик его не видел никогда, но знал, что Юлик учится в соседней школе, ходит вместе с Матюхой на теннис и что у него нет подружки, как и у них с Матюхой, но он, по Матюхиным рассказам, не придает этому ни малейшего значения и совершенно об этом не сокрушается. Почему-то Юлик понравился ему сразу.

«Настоящий мужик, — подумал Лариосик, — то, что надо. И красоту ценит настоящую…»

К неизменной игре в бутылочку разгоряченный «Металликой» и сухим красным народ приступил, когда Матюха вырубил свет окончательно и зажег пару свечей. Целовались по-настоящему, в губы, но легким и совсем игривым чмоком, так что выходило, вроде бы, понарошку, хотя каждое попадание бутылочного горлышка от девочки к мальчику и наоборот на самом деле вызывало тщательно скрываемый у совпавшей пары интерес к волнующему акту губных соединений. Мальчикам, в случае бутылочной невезухи, дозволялось целовать другого мальчика через платочек, так же, как и девочкам. Те, однако, смеялись и целовались без платочного заграждения в отличие от сильного пола, который кривил рожу и относился к однополому поцелую, как к обязательному карточному долгу в результате нелепого проигрыша.

Следующим крутил Лариосик. Он прицелился и вертанул бутылку против часовой. Она обернулась пару раз и замерла горлом напротив Юлика. Все радостно загоготали, предвкушая очередное недовольство поцелуйщиков. Делать было нечего. Юлик пожал плечами и равнодушно выставил вперед губы, перекрыв их платком. У Лариосика дрогнуло сердце, оно стукнуло глухо, ровно один раз и сразу умолкло, вернее, он просто перестал его слышать. Так уже было однажды с его сердцем или же с тем, что находится там же, где и оно: сначала сжимает, а потом отпускает. И в тот же момент свербануло в паху, как тогда, в раздевалке, около душа, и опять подернулось в том самом месте, выше и внутри, около крестца. Лариосик подался вперед, медленно приближая свои губы к Юликовым, но внезапно рука его оторвалась от пола, на который опиралась, резко сдернула платок вниз, и в полумраке он отчетливо увидал его губы, сжатые плотно, почти в прямую линию, тонкие и слегка влажные. И тогда Лариосик что есть силы прижался к этим чужим мальчишечьим губам и вжался поцелуем в самый их центр, в самую влажную мякоть и еще успел провести по ним языком. Все снова заржали, расценивая Лариосиков поступок, как невинную импровизацию, родившуюся при помощи остатков каберне. Юлик оттолкнул Лариосика, сильно оттолкнул, так, что тот вылетел из ребячьего круга. На лице его не было и тени улыбки, а глаза смотрели зло и жестко. Он подошел к Лариосику, пригнулся и с размаху заехал ему кулаком в лицо, попав, однако, в ухо. Все опешили…

— Урод! — тихо сказал Юлик и вышел из комнаты.

Лариосик не ответил. Он поднял с пола целовальный платочек и поднес его к уху, продолжая сидеть на полу… Новый, очередной виток волнующей неизвестности вместе с влетевшим в его ухо подростковым кулаком влетал в его неокрепшую молодую жизнь, в самое ее нежное и незащищенное нутро, принеся с собой первое настоящее страдание и первую боль. Тоже другую… Не физическую…

В тот вечер он, ни слова не говоря, поднялся с пола, аккуратно сложил платок, сунул в карман и ушел домой, не дожидаясь десяти вечера, когда должны были расходиться все. Дома он обнаружил на столе записку и пробежал ее глазами. Изабелла Владиславовна писала: «Лариосенька, я не приду до утра, работы просто ужас. На завтрак покушай котлеты и погрей чай. Мама».

Он положил записку на место и рассеянно побрел в мамину спальню, туда, где было большое зеркало. Там он включил полный свет и, развернувшись в три четверти, задумчиво уставился в свое отражение. Кровь на ухе совсем засохла, и две маленькие, плоско затвердевшие капельки прилипли к ушной раковине. Одна из них слегка размазалась при ударе и больше походила на грязь. Зато другая напоминала неровный темно-красный кружок и пришлась ровно на середину ушной мочки, как миниатюрная сережка для маленького уха. Лариосик долго смотрел на кровяную капельку, а затем медленно начал скидывать с себя одежду. Оставшись совершенно нагим, он открыл мамин гардероб и стал выворачивать оттуда содержимое. Черная юбка, которую он отобрал, подходила, но была слишком длинной, тем не менее он отложил ее, приметив такой же, как и сама юбка, длины разрез, тянувшийся сбоку от бедра и до самого низа ткани. Шпильки просто были точно по размеру ноги, и он, надев их первыми, засмотрелся на собственную отведенную в сторону ногу, оказавшуюся неожиданно такой красивой в вечерней лаковой обуви. Лифчик Лариосик выбрал тоже черный, потому что к этому моменту на нем уже красовались черные колготы. В отличие от лифчика они оказались безразмерными и плотно обтягивали ноги, сверху же он просто завернул их несколько раз вокруг резинки. Из блузок он отобрал единственную, любимого нежно-голубого цвета, почти прозрачную, и с удовлетворением отметил, что лифчик его хорошо просматривается сквозь тонкую ткань, хотя красивого рельефа, на который он рассчитывал, не получилось. Тогда Лариосик напихал в пустые лифчиковые чашечки скомканных трусов, носков и еще усилил конструкцию тремя носовыми платками, включая и тот, поцелуйный. После такого принудительного с его стороны вмешательства грудь поднялась, чашечки наполнились, и он снова прикрыл все это блузкой. Сережек у мамы он не обнаружил, зато обнаружил в коробочке кучу всяких пластмассовых украшений, а также колец, бус и обручей, куда нужно просунуть руку. Особенно понравились те, что были из твердой негнущейся кожи, всех почти цветов. Оставалась косметика. Ну, а как пользоваться ею, несмотря на имеющееся разнообразие коробочек, тюбиков и флаконов, Лариосик знал уже не понаслышке — за последний год к первому своему опыту он возвращался не раз…

Через полчаса, завершив туалет, он посмотрел на себя в зеркало и ахнул… Перед ним стояла молодая женщина, со светло-русыми кудрями, с томным взглядом и удивленно приоткрытым маленьким ртом, аккуратно обрамленным ярко-красной помадой с перламутром. То, что цвета бывают — просто, а еще бывают — с добавлением чего-то поблескивающего, отдельно от самого цвета, он понял уже давно, когда приходил в магазин, где было много всякого белья, куда за ним приходили женщины, среди которых были настоящие красавицы, и он тайно наблюдал за тем, как они выбирают покупку, как тонкими пальчиками трогают разные вещи, и все эти вещи были такими красивыми и маленькими, и всегда разных цветов, и часто с кружевами по краю и резиночкой сзади. Именно тогда он заметил, что губы их, этих женщин, и даже не всех, а самых красивых из них, поблескивали еще чем-то, кроме краски, чем-то перламутровым…

Лариосик медленно, подбирая по пути руками длинную юбку, прошел в свою комнату и, как был, лег на спину в свою постель. Горечь и обида на Юлика постепенно улеглись, разгладились и сменились чувством приятным и снова немного волнительным. Он закинул руки за голову и плавно переложил правую ногу на левую. Длинная пола юбки соскользнула с кровати и упала на пол, обнажив бедро подростка. Он провел рукой по бедру и подумал: «Это не я… Это я, но не совсем я… Это он, но не я… Это я, но совсем не он… Совсем не он… НЕ ОН!..»

…Свет погас, но не сразу, а медленно, как в кинозале, и в комнате раздался знакомый звук. С таким же звуком вращалась по паркету бутылочка, тяжелая пустая бутылка из-под шампанского с длинным горлом темно-зеленого стекла, та самая, которая указала тогда на Юлика. Лариосик опустил глаза на пол, и звук внезапно прекратился. Бутылка замерла и горлом своим указывала теперь на него, на Лариосика. Он присмотрелся. К полу бутылку теперь прижимала ладонь, одновременно обнимая ее. Это была мужская ладонь, и он сразу необъяснимым образом это почувствовал. Он поднял глаза и увидал Юлика. Юлик, не снимая руки с бутылки, смотрел на него молча и строго.

— Это ты, Юлик? — спросил Лариосик, не поднимаясь с кровати.

Ни страха, ни удивления не было. Наоборот, все было так, как и должно было быть, и он знал, что Юлик тоже это знает и тоже ничему не удивляется. Юлик поднялся и пересел на кровать рядом с ним. Рука его скользнула по покрывалу и легла на обнаженное бедро мальчика. И Лариосик почувствовал вдруг, что Юлик знает такое, о чем он, Лариосик, еще не догадывается, и что он, Юлик, совсем уже взрослый и гораздо умнее его, Лариосика, и еще, что все это правильно и справедливо кем-то придумано, и никто в этом не виноват — ни он, ни Юлик, ни мама, ни учитель физкультуры Мосейчук. Юлик наклонился, вынул из бюстгальтерной чашечки целовальный платочек, расправил его на лице у Лариосика и внезапно резко припал к его, Лариосиковым, губам. Он пытался разжать их и поцеловать в самый центр, в самую влажную их мякоть, но платок словно прирос к лицу и не позволял добраться ни до них, ни до краев их, ни до самой сердцевины — ни до чего. Лариосик попытался было помочь Юлику, он тоже хотел скинуть прочь ненавистную эту преграду, но руки не слушались, они как будто окаменели, и он не мог оторвать их от подушки, а сам Юлик почему-то другим способом помочь себе не хотел, а только все прорывался и прорывался губами сквозь тонкую ткань платка…

Когда, вернувшись утром домой после ночной смены, Изабелла Владиславовна обнаружила сына спящим в ее одежде с нанесенной на лицо косметикой, она удивилась только поначалу. Рассказ Лариосика о карнавале, который затеял их класс и который приурочили к Матюхиному дню рождения, ее вполне удовлетворил. Она лишь на мгновение, задним умом, удивилась тому, как точно и ловко получилось у сына составить карнавальный наряд и так умело превратиться в маленькую женщину, карнавальную актрису…

Переодевания с того дня стали регулярными, хотя продолжали оставаться тайными. Такой же настырной регулярностью отличались и возобновившиеся с очередного восьмого класса занятия по ОФП. Теперь на этих занятиях Лариосик был с другими почти наравне, по возрасту и спортивной подготовке. Правда, по совету учителя физкультуры, внимание он больше уделял необременительным с точки зрения развития фигуры спортивным видам, не предполагавшим поднятия тяжестей и бездумного накачивания излишней мышечной массы, и поэтому сосредоточился на изящном — легкой атлетике и игровых видах. Изабелле Владиславовне, видящей, с каким усердием Лариосик занимается спортом, оставалось только радоваться за ниспосланное ей судьбой счастье в виде русоголового, с ухоженными кудрями ангела, послушного и старательного. И поэтому она продолжала тоже сосредоточенно трудиться над изготовлением дополнительных кооперативных тиражей нескончаемых переизданий беллетристического и поэтического дефицита, накопившегося за всю предыдущую жизнь у неуемного читательского братства, населявшего необъятную Родину. Не знала она лишь незначительной мелочи, раскрутившей в пружинистую спираль тот маленький и совершенно неведомый для нее росток страсти своего ангела. И не росток даже, а завиток, не прямой, а особый, из тех, что прорастают не по земным и не небесным, а по каким-то другим, неведомым никому законам…

Как раз в силу такого закона и посетила Лариосика его первая любовь. И сразу случилась настоящей: с головокружениями, стихами, томлением и бессонной маятой по ночам. Все произошло самым простым образом, в раздевалочном душе, после очередной тренировки. Тогда он припозднился и остался в душе один. Когда он уже выключил кран, туда же тенью скользнул Мосейчук и закрыл за собой дверь.

— Я хочу намылить тебе спину, Ларик, — мягко произнес он и снова включил воду. Лариосик взглянул на учителя и увидал, что глаза его спокойны, но тело вздрагивает, мелко-мелко, и тогда он сразу понял, что непременно должен снова намылить спину, но не своими, а его, учителя, руками, учителя и друга…

Опять сжало и отпустило, но он почти не заметил. Не заметил он и то, как повернулся спиной к учителю физкультуры и снова встал под душ, под струи воды, которые омывали его кожу, его бедра, грудь, живот и стекали вниз, по ногам, проливаясь по икрам, щиколоткам, стопам…

Очнулся он лишь потом, когда все уже закончилось, и Мосейчук гладил его кожу и целовал в губы. Целовал и плакал от любви. И это было потрясающе приятно… И тогда Лариосика наконец прорвало, и он тоже заплакал. И тоже от любви… Но не молча, как Мосейчук, а громко, навзрыд, потому что первая его жизнь в этот день закончилась, а вторая, главная — начиналась…

Роман его с Мосейчуком, если можно таким образом обозначить возникшие между Лариосиком и его учителем, тренером и взрослым другом, отношения, длился около двух лет и закончился внезапно, причем не по чьей-либо вине, а в силу все тех же неукротимых внутренних сил, неподвластных управлению ни разумом, ни волей и не поддающихся объяснению какой-либо вразумительной логикой поступка.

Просто в один день Лариосик проснулся, внимательно осмотрел себя с ног до головы и принял решение, сразу и бесповоротно. И решение это пришло к нему не в полусне, как когда-то, и не в последующих раздумьях, полных сомнений, робких и трепетных, а отчетливо, с разрушительной и бесповоротной ясностью и в полном согласии с самим собой: «Он — не мужчина, он — не такой, как они, он не желает быть, как они, он не будет, как они. И никаких доказательств этого ему больше не требовалось, отныне он знал точно: он — не ОН!.. он — ОНА!..»

И бедный, нежный, ласковый и глубоко страдающий Мосейчук был здесь совершенно ни при чем. Просто Лариосик не мог больше и не хотел быть с ним таким. Таким, каким продолжал оставаться после того, как пришло понимание. Таким, как были все они… Мужеобразным…

ОФП он забросил, уроки физкультуры свелись для него к формальным неохотным посещениям через раз, а то и два, но зато густо расцвела в нем новая проснувшаяся неожиданно для него самого страсть — рисование. Был последний год учебы в одиннадцатом классе, и все готовились поступать — кто куда. Видя его затворничество, друзья отступились и поостыли, ну а что касается девчонок, то последний с ними контакт, и тот через платочек, был у него на том, Матюхином, дне рождения, с Юликом… Теперь он рисовал с утра и до вечера, в основном гипс: головы и торсы — уголь и карандаш. Страсть его, не эта, новая, а та, другая, главная, временно поулеглась, вернее — и он это знал — затаилась в изготовленной собственным организмом анастезии, в ожидании того, к чему он должен прийти, рано или поздно…

Уроки с репетиторами по рисунку оплачивала Изабелла Владиславовна. И вновь радовалась за своего мальчика, такого целеустремленного и волевого. Художник — профессия отличная, а если иметь связи в издательствах, то лучше и быть не может. И мама постарается… Теперь ее слово тоже кое-что значит в полиграфическом деле. Эти запахи… Краски… Лариосик тоже будет принадлежать этому миру… Рисунки, иллюстрации, обложки… Оформление — Ларион Тилле…

В художественное училище Лариосик поступил с первого раза. Особенно ему удалась на экзамене мужская голова, гипс. Это и решило дело в его пользу. Пятерка его была безукоризненной. И уже потом, в училище, любимым классом его стала натура, мужская натура, живое тело натурщика со всеми его ложбинками, ямочками, поворотами и прочими рельефными участками мускулистого тела. И в эти счастливые минуты, когда живая мужская плоть, отрываясь от земли, опускалась на белый ватман, превращая чистый лист в волшебство, которое создавали его пронзительные глаза и его чувственные руки, анабиоз его давал сбой, и Лариосик ощущал, как снова нечто круглое и тянущее просыпается где-то внизу, но не в самой нижней части живота, а ближе к спине, к крестцу, так, чтобы удобнее было вжать это круглое и тупое в позвоночник и перетерпеть, когда снова гулко ухнет за грудиной…

В мае он сдал экзамены за первый курс и сдал весьма успешно. Впереди было лето, но еще не закончилась весна. И поэтому очередной приступ был все еще такой нечеловеческой силы, что обратной дороги Лариосику не оставлял совершенно. Да, он ее и не хотел…

Деньги для задуманного нужны были не просто большие, а очень большие. Во всяком случае, в возможном обозримом и самом успешном его будущем в таком объеме они не предполагались даже в мечтах, и это не прибавляло ему оптимизма. Ноющее нутро не отпускало, то проваливаясь на время, то объявляясь с новой силой. Он похудел и осунулся. Мучила бессонница, пошли круги под глазами. Хорошо, мать, Изабелла Владиславовна, сутками пропадала на полиграфической ниве и не задавала лишних вопросов. Это немного успокаивало.

Рыхлого он встретил случайно, возле училища. Тот крутился с двумя парнями, одного из которых Лариосик знал неплохо. Они еще до поступления в училище вместе готовились по рисунку, у одного и того же репетитора.

— Э, Ларион! — парень тоже сразу узнал Лариосика. Он подержал на нем взгляд и вдруг спросил: — Тебя чего, кумарит? Чек возьмешь?

— Что-что? — поинтересовался Лариосик. — Какой чек? — О том, что так в известной среде обозначают разовую дозу героина, он не имел ни малейшего представления.

Теперь удивился Рыхлый. Он внимательно посмотрел на Лариосика, сверившись с одной, ему одному только известной, лоцией, и переспросил:

— А ты на чем торчишь, друг?

И снова Лариосик не понял…

— Я на этюдах сейчас, в основном, — неловко отреагировал он, догадываясь, что не слишком попал своим ответом в существо спрошенного. — К летним продажам готовлюсь. Просто деньги нужны очень.

Рыхлый призадумался и толкнул локтем одного из парней:

— Это какие ж этюды? Вмазывать или на кишку?

Лариосик слегка растерялся:

— Я не вмазываю, я пишу и рисую, какая еще кишка?

В разговор вмешался третий парень, тот, которого он тоже не знал:

— Ну, чего от них — глючит, прет… тащит? Ты чего, варщик, что ли?

Понятней все еще не становилось.

— Какой варщик?

— Какой-какой, ну, винт, какой… — не унимался парень, — эфедрин, там… солутан, бензин, кислота, все дела…

Лариосик молча смотрел в одну точку, разговор явно не клеился. Не было общей темы.

— Да какой там варщик, — усмехнулся другой парень — тот, что поступал, но не поступил. — Он вообще не мутит, это он про этюды, которые пишет. Учится он здесь. На художника…

Рыхлый оказался понятливым и не стал размазывать удивление и повторяться. Он сразу перешел к делу.

— Тебе сколько надо-то?

— Я думаю, за месяц смогу сделать штук десять. Или даже пятнадцать, если напрячься. И если с погодой повезет, — задумчиво ответил Лариосик. — Но я не знаю, какой сейчас рынок. Может быть…

Рыхлый оборвал его на половине фразы:

— Ты про свое опять. Я говорю, тебе надо-то сколько? Для дел-то твоих. Бабок, говорю, сколько?

Лариосик опешил:

— А почему вы спрашиваете?

Рыхлый сохранял спокойствие:

— А потому, что можно сделать бабки. И погода ни при чем будет. А рынок совсем не понадобится. Который тебе для этюдов… — он быстро зыркнул по сторонам. — У тебя ведь тут друзей до черта? И других, вообще, знакомых. Будешь чеки скидывать втихаря, по своим, это всегда надежней. За месяц пару штук точно сделаешь.

— Каких? — в ужасе поинтересовался Лариосик. — Чего?

Но уже знал, чего… И об остальном тоже уже догадывался.

Рыхлый доброжелательно похлопал его по плечу:

— Баксов пару штук, естественно. Зеленых…

Договорить Рыхлый не успел, потому что Лариосик прервал его, не дав сказать:

— Я согласен! Я готов сделать, как вы объясните!

При этом он смотрел на Рыхлого так, что тот понял — этот кудрявый сможет. А в своем деле Рыхлый не ошибался почти никогда…

Матери он решил ничего не говорить заранее, а просто потом, когда все будет сделано, поставить перед свершившимся фактом. Маму ему было жалко, очень жалко, но еще больше ему было жаль самого себя, потому что он знал — с каждым днем жизнь его утекает, и не на один прожитый день, как у других, а на гораздо большее время, на месяцы, а быть может, и годы…

К началу августа требуемая сумма набралась, но только лишь для преодоления первого, не главного, этапа — для обзаведения силиконовой грудью, приобретения запаса гормональных средств и покупки женской амуниции, куда должно было войти все. Он сам поразился будущему разнообразию и количеству потребных для новой жизни предметов, начиная с обуви, одежды, косметики и парфюмерии и кончая деликатнейшими мелочами, делающими жизнь каждой настоящей женщины прекрасной и неповторимой в своем женском роде первого лица единственного числа…

За прошедшие два с половиной месяца начавшегося в его жизни наркоторгового безумия Лариосик успел окунуться в дело так, что забросил все так и не начатые этюды и художественные планы, как бессмысленные и совершенно для его жизни бесполезные. Иногда он вспоминал, правда, те воздушные минуты, когда натурный материал оживал у него под рукой и очнувшийся гипсовый Вольтер приоткрывал постепенно глаз и всматривался сквозь Лариосика в противоположный конец аудитории, и как в этот же момент Лариосик точным и нежным жестом касался карандашом его гипсового глаза и изменял угол Вольтерова зрения, и тогда мыслитель всматривался уже не вдаль, не сквозь, а в самого Лариосика и улыбался ему мудрой и немного хитрой улыбкой…

Но вспышки памяти такой становились все случайней и реже, все существо его требовало в эти летние месяцы одного только: новых клиентов и реализации как можно большего числа пакетиков, наркодоз, чеков. Рыхлый был им доволен. Но к августу сам он уже был не в счет. Лариосика теперь знали многие, особенно в дискотеках и ночных клубах, в том числе и новые торговцы, из тех, что Рыхлому не ровня. Ларэ — так теперь представлялся Лариосик в предвкушении скорых и необратимых изменений собственного тела. С этой же целью он перешел в одежде на стиль унисекс, пока, временно, до назначенного ему срока операции: темные очки, волнистые кудри, джинсы в обтяжку, изящные сандалии, безразмерная майка и небольшие подложные припухлости под ней. Тоже временные…

— Привет, Ларэ! — приветствовали его мальчики из клубов.

— Что-нибудь прихватила?

— Привет, Ларэ! — приветствовали его девочки с дискотек.

— Что-нибудь прихватил?

— Э, чудило! — приветствовал его при встрече Рыхлый. — Надо чего, а?

Грудь свою Лариосик получил, как и было обещано, в полном соответствии со стандартом обрушившихся на прекрасную половину девяносто-шестьдесят-девяностых годов: упругую, соски чуть выше положенной анатомии, номер — два с небольшой половиной. Амуниция к первому счастливому дню первого этапа перерождения готова была практически полностью.

— Ублюдок! — кричала ему, снова теряя разум, Изабелла Владиславовна, приходя в себя после очередной потери сознания. — Не верю, все равно! Так не бывает, так не может быть! Сейчас же пойди и убери назад эту гадость!

— Это невозможно, мама, — спокойно отвечал Лариосик. — Ну разве ты не понимаешь? Это совершенно теперь невозможно и не нужно. Я женщина, мама, такая же, как и ты, я была ею всегда и навсегда теперь ею останусь. Постарайся понять, это сильнее меня, это настоящее, это изнутри…

— Извращенец… — без сил добавляла мать. — Как хорошо, что у тебя нет отца…

И только потом, через месяц или больше того, найдя наконец время на собственного сына, собрав по крупицам и мелочам странности поведения ангела за последние годы, прокрутив и перекрутив мысленно по новой милые особенности подростка, так иногда умилявшие ее своей наивной непосредственностью и смешливой лаской, Изабелла Владиславовна с обреченностью поняла, в какие высокие неполиграфические технологии завели ее и ее Лариосика многотысячные тиражи, эти запахи, краски и кооперативные гонорары. Однако то, что уже поздно и сделать с сыном ей ничего не удастся, и обратной дороги для него тоже теперь нет, она поняла также отчетливо. Поняла… как и то, что сына своего, Лариосика, она потеряла теперь навеки. Поняла, почернела лицом и вернулась в типографию. К запахам, краскам, гонорарам и тиражам. Еще большим, чем прежде, но в одночасье потерявшим всякий смысл. Как и вся ее жизнь…

Прошло время, и Ларэ объявилась на точках распространения товара в новом обличье. Теперь она выглядела просто сногсшибательно. Волнистые кудри ее распрямились, как следует прохимичились и сделались ярко-рыжими. Тугая мини-юбка, долгожданная шпилька на ноге, чулки со стрелкой, тонкий, не перетягивающий соски бюстгальтер, совершенно ненужный при ее и так нагло торчащих полушариками силиконовых железах, придающий какую-то новую дьявольскую уверенность ее обладательнице, обильная косметика, накладные ногти и ресницы — все было готово давным-давно и лишь ждало своей минуты — торжественной и победной. Узнавали ее теперь только по необычному имени, но уже через несколько дней она по новой и с большим против прежнего отрывом завоевала клубно-дискотечную тусовку, и наркотические дела ее пошли пуще прежнего, по скоростному графику опережения собственных планов по части завершающего вступления в женскую негу. Уже совсем в женскую, по-настоящему, без чего бы то ни было лишнего…

Про художественное училище и про то, что занятия там начались давным-давно, Ларэ вспомнила совершенно случайно, когда наткнулась вечером на того парня, поступавшего-непоступившего. Тот узнал в рыжей Ларэ Лариосика лишь после неоспоримых ее доказательств в виде воспроизведенного при недавней встрече диалога, того самого, про этюды. Только тогда он признал собственную неправоту, уважительно подвинулся и, на всякий случай, спросил все равно на «вы»:

— Ну, как ваши этюды? Я просто не знал, что вы такая… стали…

— Какая? — кокетливо спросила Ларэ.

— Супер, — не задумываясь ответил парень. — Не верится даже, что мы знакомы… А вы женщина или… так… под нее работаете?

— Я — женщина, — ответила Ларэ, — но пока еще девушка. Чек возьмешь?

— Привет, Ларэ! — крикнули ей справа. — К нам подойдешь?

— Привет, Ларэ! — крикнули ей слева. — Забегай сюда, у нас столик!

— Потанцуем, Ларэ? — спросили ее сзади.

И Ларэ подходила, забегала и танцевала, но разговор этот с парнем ее огорчил. График графиком, но вопросов подобных она не хотела. Тем более не хотела она непредвиденных неожиданностей. Не хотела, ненавидела и уже боялась…

Случай подвернулся сам собой. Партия героина была в расфасовке, как обычно, но большая и по низкой цене. Правда, к ней прицепляли десять килограмм маковой соломки. Она подумала, прикинула и взяла. Взяла, несмотря на то, что предложил Рыхлый, который доверия уже не вызывал. Взяла, потому что прикинула про это самое хорошо и точно, тем более что Рыхлый отдавал так, на веру, за репутацию. Если все уйдет быстро, то хватит. Хватит на второй этап. На самую главную в ее жизни операцию, и тогда… Тогда — ничего уже лишнего, ничего позорного и ненужного для Ларэ не останется, все будет удалено безболезненно и аккуратно, и она найдет себе любимого человека, мужественного, доброго и сильного, и она выйдет за него замуж, и ее будут любить, как настоящую женщину, и ласкать и гладить, как живую, а не бутафорскую. И тогда она тоже ответит любовью, своей любовью, такой же настоящей, какой станет сама. Когда все закончится…

Когда на следующий день Ларэ появилась на дискотеке, была пятница, и все было как обычно: музыка бухала, свет мигал и искрился, народ отрывался по полной программе, а ее контингент, в нервическом ожидании лучшего из жизненных катализаторов уже рыскал глазами по сторонам в поисках знакомых спасателей. Первые девять чеков ушли минут за сорок, в рублях и долларах, примерно пополам, оставался всего один чек, но еще не пришли забирать соломку. Об этом она договорилась вчера, там же, в клубе, с одним, тусклого вида хмырем с бегающими глазами и дергающимся кадыком.

«Странно, — подумала она тогда еще, — типичный кокаинщик, а заказ дал на соломку».

Хмыря этого за последнее время она встречала довольно часто, то по клубам, то в дискотеке, но до дела обычно не доходило. Что-то каждый раз останавливало Ларэ от контакта с ним. В этот раз, правда, обошлось без излишних рефлексий с ее стороны — цель оправдывала средства, потому что была такой, что средства значения не имели, а поэтому в итоговый расчет уже не принимались…

Когда внезапно музыка выключилась и зажегся полный свет, к ней подошли к первой. Хмырь махнул перед ее носом красной коркой и крепко взял под локоть. Глаза его больше не бегали, а кадык не дергался. Ларэ не успела еще как следует испугаться, как инстинкт самосохранения заставил ее моментальным движением свободного плеча скинуть сумочку на пол и отшвырнуть ее ногой в сторону. Сумочку тут же поднял другой хмырь, почти по внешнему виду такой же, как и кокаинщик.

— Ну, зачем же ты так, Ларэ? — развязно улыбнувшись спросил он. — Или, как тебя там по паспорту?.. Лариса? — Он поднял сумку и повесил ей на плечо, другое уже плечо, то, которое кокаинщик держал под локоть. — Пройдемте с нами, милейшая, на предмет досмотра, и понятых тоже попрошу пройти…

Если бы не полкило соломки, она бы выкрутилась почти наверняка.

— Для собственного употребления, — объяснила она хмырю, указав на обнаруженный при обыске героиновый чек.

— Да у тебя нет же ничего, ни одной дороги даже, — усмехнулся он, глянув на ее руки, затем быстрым цепким взглядом окинул ее всю разом. — Нигде ж не пробито, так что, в чистом виде наркокурьер получаешься. Соломы, вон, одной — хоть подушку набивай. 228-я светит, не меньше, — подвел он невеселый итог, — по ука рэфэ.

— Я через пупок, может быть, вмазываю, — сделала попытку оправдаться хоть как-нибудь Ларэ.

— Ну, ясное дело, — отреагировал опер. — А это хмели-сунели от бессонницы? — он кивнул на маковую соломку. — По чайной ложке перед сном… — он зевнул и посмотрел на часы. — Ну, спать-то тебе там точно не придется, в камере, я имею в виду. Там тебе хмели сплошные будут… И, особенно, сунели.

В камере следственного изолятора, куда его поместили в понедельник, предъявив обвинение, кроме Лариосика находились еще восемь человек. И если бы к вечеру в Бутырку с воли не залетела малява, то рыжего новичка с бледным лицом, в куртке с капюшоном и неаккуратно отхваченными ногтями со смытым к тому времени при посредстве великодушного Слепакова красным лаком, просто не заметили бы. В новом своем обличье он напоминал проштрафившегося сопляка-студента из подмосковного техникума. Однако уже к утру малява добралась до камеры, как раз в то время, когда Лариосика увели для встречи с положенным ему в соответствии с процессуальным кодексом адвокатом. Адвокату, ознакомившемуся с постановлением, помимо материалов дела, заодно стало известно и об интересной особенности своего подзащитного, и поэтому он тут же затребовал проведения спецмедэкспертизы. И не только потому, что во время первой встречи подзащитный настаивал на имени Ларэ или, на худой случай, на гражданку Тилле, и просто не реагировал на все другие виды обращений, а потому еще, что адвокат с ужасом убедился в… В общем, в успешных результатах первого этапа перерождения Лариона Олеговича в гражданку Тилле. Ларэ — не Ларэ, но гражданка Тилле действительно имелась, исходя из первичных признаков пола, по крайней мере, верхних их частей, тех, что располагались ближе к потолку и отстояли дальше от паспортных данных. Идентификацию остальных признаков предстояло провести той самой экспертизе «Спец». И обе стороны с этим сразу согласились, что в следственной практике имело место, скажем прямо, не часто. Сопроводительная бумага предписывала: «Проверить на предмет вменяемости и половой принадлежности». Тем не менее, поскольку гр. Л. О. Тилле по всем документам оставался мужеского пола, то был возвращен обратно в камеру, ту самую, откуда его забирали на встречу с адвокатом…

Там ее уже ждали… На нижней шконке, у окна, вовсю шла карточная игра. Играли за право первого обладания свалившимся с неба подарком — Ларочкой. Так сразу по прочтении малявы окрестил ее Рюрик, авторитет с грустным и опасным взглядом, хозяин шконки. Он и метал банк. Но и без этого всему камерному сообществу было ясно — Ларочка уже выиграна. Точнее, проиграна… Вопрос стоял иначе: насовсем или на время. «Мужиков» в камере было всего двое, так что оставшиеся пятеро блатных и приблатненных тоже могли претендовать на Ларочкину ласку в порядке поступления предложений. Единственно о чем вопрос не стоял, так это о ее личном отношении к потенциальным намерениям неизвестных ей до сего рокового дня блатных поклонников и приблатненных ухажеров.

Как только дверь за ней захлопнулась, все в камере разом замолкли и уперли в нее изучающе-раздевающий взгляд. Веселыми и добрыми по-отцовски глазами на нее смотрел теперь лишь Рюрик. Тем же местом, что и раньше всегда, но перебравшимся на этот раз гораздо выше, ближе к желудку, Ларэ сразу почувствовала, что произошло нечто, о чем она пока еще не знает. И тогда привычно тупой этот ком внутри нее дернулся пару раз, замер, снова дернулся и внезапно развалился на десяток маленьких комочков, которые вмиг разлетелись по всему телу, превратившись в осколки — острые, безжалостные и разящие.

Рюрик ласково продолжал смотреть на нее и так же ласково указал глазами на место рядом с собой. И тогда она поняла.

«Знают… — подумала она. — Они все про меня знают…»

Осколки продолжали заполнять тело изнутри, и боль не отпускала, но голова оставалась холодной, и именно в этот момент она сообразила, что если не сейчас, то уже никогда. Потом, когда ее пустят по кругу, пути назад не останется. Слишком будет поздно…

Она медленно развернулась спиной к братве, сделала шаг в направлении двери и внезапно, что есть сил заорала так, как только может орать безумная за минуту до смерти.

— Откройте!!! Женщина я, слышите? Женщина! — она колотила руками и ногами в дверь и продолжала исступленно орать. — Выпустите меня отсюда, меня здесь хотят убить!!!

Рюрик вытаращил от удивления глаза, сокамерники — тоже. Сперва открылся вертухайский глазок, и охранник для начала запустил туда глаз. Тогда она рванула вверх куртку, зацепив вместе с ней и майку, и задрала их до шеи, предъявив вертухайскому оку неоспоримое доказательство собственной женскости, а именно, — полную, размером два с половиной, обнаженку верхнеполовых признаков своего спорного организма.

— Женщина я! Женщина я!

О том эффекте, который в этот момент произвел на дежурного охранника ее поступок и то, что ощутил одновременно с этим солдатский зрительный орган, Ларэ могла только догадываться, но тем не менее дверь распахнулась, и она, чуть не сшибая его с ног, выбросилась за борт камеры в полумрак тюремного коридора.

— Руки назад! — заорал ошалевший от неожиданности охранник и придавил ее лицом к стене. — Стоять, сука!

Она так и продолжала стоять с расплющенными о шершавую коридорную штукатурку лицом и силиконовыми протезами, заведшими ее в эту страшную, совершенно чуждую и безнадежную ситуацию, пока вертухай свободной рукой производил короткий шмон по нижней части ее взбесившейся анатомии. Внезапно рука его задержалась в районе мошонки, и он, совершенно сбитый с толку, отступил.

— Да, кто ты есть-то, ёбаный карась? Не хуя не пойму. Мужик иль баба все ж?

— Вызовите следователя, — устало сказала Ларэ, — срочно… Скажите, хочу дать показания, — и одернула куртку на место. — А пока поместите в другую камеру. С женщинами. Женщина я, понимаете? Настоящая женщина…

Охранник недоверчиво взглянул на нее:

— Ну, кто ты есть, пусть начальство решает. Мое дело доложить. Только, я, знаешь, чего тебе скажу? — он огляделся по сторонам и понизил голос. — Там они тебя тоже порвать могут. Еще сильней, чем эти, — он кивнул на камеру. — Там, дочк, такие имеются, заточки никакой не надо…

Это «дочк» вывалилось у него машинально, по факту увиденных сисек, и дошло до него же самого не сразу, а чуть погодя, через задумчивый промежуток.

— Ладно, — мрачно подвел он итог коридорному общению. — Руки за спину, вперед…

Когда Слепаков сказал подследственному Л. О. Тилле, что не знает, что с ним делать, он не лукавил. Старший следователь Слепаков действительно не знал, что нужно предпринять в этой безысходной ситуации. С одной стороны, он прекрасно знал, что, следуя букве закона, всех заключенных делят по половому признаку, и только на мужчин или женщин. Для прочих лиц, принадлежащих к смешанным родам, с большим или же меньшим уклоном в одну или другую стороны природы, никаких отдельных инструкций не предусмотрено и никем, даже в проекте, не разрабатывалось. С другой стороны, со справедливой, если Ларион Олегович, не являясь профессиональным наркокурьером со стажем, студент еще вроде художественного училища, будущий художник, дал чистосердечные признательные показания, рассказал все, что ему известно по этому делу, указал на известных ему лиц, дал имена, а также клички с описанием внешних данных, в том числе наркоторговца по кличке Рыхлый, давно и хорошо известного органам по борьбе с незаконным оборотом наркотиков… От всех последующих следственных действий гр-н(ка) Тилле также обещал не уклоняться, а наоборот — оказывать всестороннее содействие правоохранительным органам… Да и к бабам ведь тоже не подсадишь. По документам, как ни крути, мужик.

«Ну, а с третьей стороны… — подумал Слепаков, — ведь, уебут ее насмерть. Не мужики, так бабы уебут. Не сейчас, так после уебут. Уебут и замочат в итоге. Кто-нибудь обязательно не поделит… А ей жить да жить еще. Вон, молодая какая… — он почесал в затылке, — в смысле, молодой… Пусть лучше она, пока суд да дело, хер отрежет. Или, наоборот — сиськи…»

Он тяжело вздохнул и подписал постановление об освобождении гр-на(ки) Тилле Л. О. под подписку о невыезде.

«Успеть!.. Успеть, главное!» — только об этом и могла думать Ларэ, несясь домой с кульком под мышкой. В кульке было все, что она надела на себя, собираясь на дискотеку в тот злополучный вечер. Все это, включая шпильки, комком было сунуто в кулек и вручено ей в руки в обмен на подпись. Но не это сейчас ее волновало. И не то, когда именно она сядет и сядет ли вообще. Ее волновало совсем другое — КАК она сядет, если сядет вообще, КЕМ она сядет? И поэтому надо было спешить. Слепакову, взамен на его доброту, она честно поведала все, что знала. И, если бы знала больше, то рассказала бы тоже. Утаила она лишь одно, мелочь, — о нераспроданной почти партии героина в чеках и про девять с половиной килограмм оставшейся маковой соломки, схороненных в мамином чемодане под кроватью в квартире у понятой при обыске, старушки Анны Андреевны, соседки Изабеллы Владиславовны и сына ее, Лариосика Тилле. И это был ее шанс.

«Успеть, успеть только!» — мысль неотвязно преследовала ее, когда она входила к себе домой. Мамы, как обычно, не было.

«Так, — продолжала она лихорадочно обдумывать ситуацию, — если скинуть оптом, то потеряю серьезно, зато все можно сделать почти моментально. На операцию — все равно даже больше, чем требуется. Остаток отложу для Рыхлого, остальное — пусть будет долг. Выйду — отработаю. Или он выйдет — я пока заработаю. Или вместе выйдем — договоримся. Не это сейчас главное. Главное — первая ампутация, начать второй этап! И как можно быстрее: что для тюрьмы, что для воли — без разницы. Пока Рыхлый про меня не узнал…»

Рыхлый и правда не знал, что Ларэ отпустили под подписку. В тот вечер, когда ему стало известно, что ее повязали с товаром, он чуть не сошел с ума от страха. Товар был чужой, а партия висела на Ларэ этой, на пидоре этом, полубабе. Он лихорадочно начал рыть во всех направлениях, заплатил кому надо, не торгуясь, и узнал-таки про освобождение. Узнал, правда, на следующий день после того, как Ларэ, тоже не торгуясь, сдала за полцены весь товар оптом и снова схоронила деньги там же, в чемодане, под Анны Андреевны кроватью.

— Отпустили, значит, — разочарованно произнесла мать, обнаружив в промежутке между очередными тиражами возвратившегося домой сына, и не в состоянии расставить, что в этом и для кого хорошего и что плохого. — Лучше б в госпиталь тюремный спровадили, разум назад повернуть, — она с горечью посмотрела на Лариосика, — и все остальное тоже…

Ларэ не ответила, в это время она набирала номер. Она знала — это номер ее надежды, номер с помощью которого должна осуществиться ее мечта, номер, который принесет ей счастье, самое обыкновенное счастье, такое, как у всех, и сделает ее такой же, как и все нормальные женщины, любящие и любимые, красивые и не очень, рожавшие детей или нет, такой, как ее мама, Изабелла Владиславовна, — пусть даже и несчастной, но настоящей…

В клинике она тоже не торговалась, наоборот, максимально придвинула возможный срок первой операции, заплатив по высшей ставке. И она знала — оставались дни. Дни всего лишь…

Из клиники она вернулась довольно рано, переговоры закончились даже лучше, чем она ожидала. Деньги она внесла сразу, всю сумму целиком, чтобы не жгли ей руки, и чтобы знать теперь наверняка — обратной дороги нет и не будет.

Она впорхнула в лифт и нажала свою кнопку. Лифт тронулся, и в это мгновение снова екнуло у нее в паху и дернулась у крестца, два раза, как было раньше, и еще раньше и тогда еще, совсем давно… И сразу вслед за этим — она это знала — должен глухо бухнуть за грудиной удар, признак заветного зова, волнующего и глубокого… Но бухнуло иначе, не как обычно. Сердце заколотилось вдруг, как молотилка, как перед прыжком в пропасть, где внизу вода, но сверху ее не видно…

Она вышла из лифта и, продолжая удивленно думать о причинах такого странного чувства, опустила руку в сумку, где лежали ключи от квартиры. Последнее, о чем она успела подумать, пока летела вниз, что надо бы проведать Анну Андреевну, посидеть с ней, поговорить, а то все время в спешке, все эти дни, эти месяцы, эти годы…

Когда она очнулась, обнаружив себя привязанной к стулу, то почти не удивилась. Рыхлый сидел перед ней, тоже на стуле, спинкой вперед, и ждал, пока она придет в себя.

— Слушай сюда, сука, — тихо сказал он Ларэ. — То, что ты меня сдал, это хуйня все, не докажут. Меня сейчас одно только интересует — хочешь ты жить или нет. — Ларэ смотрела на Рыхлого, к немалому собственному удивлению, спокойно и не мигая. — Что ты товар скинул, я уже знаю. И кому — тоже известно. — Двое других, что были с Рыхлым, безразлично сидели в стороне, она заметила их боковым зрением, сил повернуть голову не было. Шею и выше, у основания черепа, ломило так, что слова доходили до нее с трудом, но от этого их безразличия вдруг повеяло каким-то особым страхом, несуетливым и губительным, а потому — самым настоящим. — Я не против, в общем, — тихим голосом продолжал Рыхлый, — отдай бабки, добавь еще столько и гуляй себе. В других только направлениях, — он привстал со своего стула. — Так где бабки, Ларочка?

Только теперь она увидала, что все вокруг было разбросано и вывернуто наизнанку, книжный шкаф был опрокинут на пол.

— Здесь ведь их нету, да?

— Я отдам, — с трудом выдавила Ларэ, — заработаю и отдам…

— Когда ты, милая, такие бабки заработаешь, боюсь, их некому отдавать уже будет, — он нехорошо улыбнулся. — А списывать долг мы не будем, — он многозначительно кивнул туда, где расположились бандиты. — Да, хлопчики?

— Я отдам, но не сейчас, — упрямо повторила Ларэ. — Сейчас их у меня нет… уже…

Рыхлый снова нехорошо улыбнулся:

— А где ж они, Ларочка? Ты, чего, на спину тоже сиси поставить хочешь? Чтобы падать не больно было? — он обошел ее сзади. — А мы это легко проверить можем, ну-ка… — он распустил веревку, просунул руки ей под мышки, приподнял и поставил на ноги. Тут же один из парней резко подошел и с короткого энергичного размаха с невероятной силой хлестанул ей по коленной чашечке круглым стальным прутом. В колене хрустнуло, и Ларэ, теряя сознание, рухнула на пол…

Сколько прошло времени, пока она находилась без сознания, Ларэ не знала. Она очнулась от водяных брызг, которые Рыхлый набрасывал ей на лицо. Набрасывал аккуратно, чтобы не замочиться самому.

— Видишь, — вкрадчивым голосом сказал он, — больно было пока не о-о-о-очень, — он снова улыбнулся. — Больно нам еще только бу-у-у-удет… А ножки одной, считай, нет уже. Если по нормальному — ей землю не топтать, без костылика…

Она перевела глаза на ноги. Крови через брючину не просматривалось никакой, но что-то было не так. Боли, и правда, не чувствовалось, но нога вывернулась как-то неправильно, как не могла быть. Ларэ потянулась было рукой к коленке, но дотянуться не смогла и, охнув, отвалилась назад, на пол.

— Когда мать твоя придет? — неожиданно резко спросил один из бандитов. — А то поглядеть не успеет, как ты про бабки нам расскажешь.

Ларэ вздрогнула. То, что эти люди способны на все что угодно, теперь было совершенно очевидно. И тут же сердце в ужасе сжалось в узел, узел затянулся еще сильнее и замолотил, раскачиваясь, как маятник. Сильно, еще сильнее, еще… Как та сердечная молотилка, в лифте. Про изувеченную ногу она уже не думала.

«Господи Боже, — пронеслось в голове, — они же могут маму… Маму мою… Тоже…»

— Ну, чего, одноногая, надумала? — спросил молчавший до сих пор третий бандит, самый невзрачный, и посмотрел на нее холодными равнодушными глазами. — Лучше отдай сама, — повторил он, после чего распахнул вынутую из кармана опасную бритву, сделал два шага к Ларэ, нагнулся над ней и молча, неторопливым жестом руки, сделал длинный разрез поперек ее лица: из-под правого глаза, через верхнюю губу, левую щеку, почти до шеи. Брызнула кровь и полилась струей на пол. Рыхлый быстро отдернул ногу от наплывавшей ему под ноги лужи. Ларэ смотрела, как расползается по полу красное пятно, и снова не ощущала боли. Это была та самая точка, после которой уже могло быть все равно. Женщине, у которой отсутствует женское лицо, все остальное в жизни не мешает, просто не может мешать, просто не доставляет никаких хлопот. Никогда больше и никаких… Она подняла глаза вверх и посмотрела по очереди на каждого:

— Никогда вы этих денег не получите, недоноски. Теперь — никогда… Пусть вас за них уроют, болваны, мне уже все равно. Мне так даже лучше, даже спокойней, — знать, что вас тоже скоро, как меня… Только мне уже не надо ничего, хуже уже не будет. А вам будет… — она утерла ладонью кровь, продолжавшую обильно литься с лица, и стряхнула ее на пол. — Ох как будет… По роже твоей видно, Рыхлый, как будет…

Рыхлый вздрогнул и кивнул первому бандиту, который бил стальным прутом:

— Заткни ей пасть, суке!

Тот подошел к Ларэ, одним движением руки перевернул ее на живот, накинул на голову полиэтиленовый пакет и передавил концы. Ларэ схватила ртом спасительного воздуха, сколько смогла, и закрыла глаза:

«Скорее бы… Только бы скорее… Нужно успеть умереть до маминого прихода…»

Она выдохнула отработанный легкими воздух и попыталась задержать дыхание. Внутри глаз медленно, слева направо поплыли тучи, они были большие и черные, как в страшной сказке, где все время ночь и поэтому все кругом черным-черно. А потом они разделились на мелкие тучки, тоже черные, и те потекли уже быстрей, задевая и цепляясь друг за друга. А потом они кончились, и небо снова стало белым-белым, как молоко, — сразу стало, в один миг, — и откуда-то вылетело солнце, вылетело, как ракета, и загорелось ярко-ярко — и захотелось зажмуриться, и Ларэ зажмурилась, но глаза, наоборот, не закрылись, а распахнулись еще шире…

Одновременно она открыла рот, машинально, чтобы прихватить еще воздуха, много воздуха, но схватить не получилось, потому что не давала пленка…

Рыхлый пнул ее ногой в голову:

— Ну, чего, сука, надумала говорить? — он снова кивнул первому, который заведовал умерщвлением. — Добавь-ка, а то этому пидору, как с гуся вода всё.

Бандит поджал края у пакета и стянул их ближе к центру…

…Пленка надвинулась на лицо совсем близко и, соединившись с кровью, прилипла к лицу, придавив ресницы. Ларэ сделала почти рефлекторное усилие и закрыла глаза. И тут же угасающее сознание определило — это не пленка, это ткань… Тонкая ткань носового платка, того самого, целовального, над бутылочкой… И это Юлик так сильно, но аккуратно расправил его по лицу Ларэ… Расправил и внезапно резко припал к ее, Ларэ, губам. И пытался разжать их и поцеловать в самый центр, в самую влажную их мякоть, но платок словно прирос к лицу и не позволял добраться до них, ни до краев, ни до самой сердцевины, ни до чего… Ларэ попыталась было помочь Юлику, она тоже хотела скинуть прочь ненавистную эту преграду, но руки не слушались, они как будто окаменели, и она не могла оторвать их от пола, а сам Юлик почему-то другим способом помочь себе не хотел, а только все прорывался и прорывался губами сквозь тонкую ткань платка, прорывался и прорывался…

— Даже не корчится, падло, — не отпуская краев пакета, сказал бандит и придавил спину Ларэ коленом к полу.

…В этот же момент чья-то рука дотронулась до ее спины и нежными круговыми движениями начала растирать ее вместе с мыльной пеной…

«Мосейчук… — подумала Ларэ. — Как хорошо, что он снова рядом… Что он снова мой учитель…»

…Отовсюду полилась вода, и она лилась, не прекращая… И струи этой ласковой воды омывали ее кожу, ее бедра, ее новую грудь, настоящую, размером два с половиной, ее живот… и стекали вниз, по ногам, проливаясь по икрам, щиколоткам, стопам… И вновь охнуло внизу, у крестца, и отдалось за грудиной, где молотилка… Но молотилка на этот раз не завелась. Она дернулась… раз… еще… еще… и заглохла…

— Мудаки, — презрительно произнес третий бандит, тот, который был с бритвой, и сплюнул на пол. — Объяснять сами всё будете. Меня здесь не было… — он развернулся и пошел на выход…

Рыхлого потом били страшно, били те же самые бандиты, что вместе с ним убивали Лариосика, но до смерти не убили, а велено было поставить его на счетчик…

Старший следователь Слепаков получил взыскание в виде предупреждения о неполном служебном соответствии и остался на прежней должности…

Инсульт, опрокинувший Изабеллу Владиславовну на пол, в промежуток между убитым Лариосиком и «Днями Турбиных», отлетевшими в сторону дверного проема во время второго, бандитского, обыска, уложил ее надолго в Боткинскую неврологию с неясными для будущих коммерческих тиражей перспективами…

Тихая старушка Анна Андреевна, обнаружившая в чемодане под кроватью остаток наркодолларов, честно ходила навещать Изабеллу Владиславовну, чтобы утешать, как было можно, и разговаривать. Деньги вместе с чемоданом она перенесла в квартиру Тилле, но оставила себе небольшую часть, поменяв по курсу, чтобы купить потом, когда все уляжется, новый холодильник…

Гутен морген, Аусвайс!

Прием в немецком посольстве начинался в восемь, сегодня, а приглашение Юлия Фридриховна обнаружила у себя на столе, в издательстве «Мировая драматургия», без четверти шесть, когда окончательно разложила вдоль длинной стороны стола в порядке возрастания глав перевод с последними правками, уже окончательно выверенный, но внести правки в компьютерный файл она все равно не успевала. В связи с неожиданной находкой, начать писать послесловие к пьесе, тоже заказанное редакцией одновременно с переводом, было делом на сегодня уже совершенно невозможным, несмотря на приготовленный к вечернему процессу сочинительства трехтомник Корнблатта, немецкого драматурга начала века. Мода на него в последнее время стала повсеместной, стартовав одновременно везде: в ведущих столичных театрах, в многочисленных антрепризах и даже — в провинции, и, к радости Юлии Фридриховны, обозначила вызов засилью пошлых и неумных книжек, миллионами разноперых экземпляров, замусоривших московские книжные прилавки. Правда, любимого ею Брехта эта мода тоже заслонила собой, но ненадолго, надеялась она, на время — потом они оба, лучшие в XX веке немецкие драматурги, пойдут рука об руку и непременно с ее, Юлиной, помощью…

Трехтомник был ее собственным, изданным, как ни странно, в Германии, в 1938-м, при фашистах, когда, наоборот, все талантливое выжигалось там на корню, и стоил безумных денег. Достался же он ей почти даром — в обмен на бывшую в употреблении, однако вполне еще пригодную, стиральную машину «Малютка», что без всякой надобности уже восьмой к тому времени постперестроечный год бестолково занимала место у Владика в гараже, на антресолях. Трехтомник содержал все из написанного рано умершим Корнблаттом: пьесы, эссе, переписка с друзьями и почти все о нем: статьи, рецензии, воспоминания. Тогда она и узнала, изучив третий том, что над пьесами Корнблатта в середине тридцатых плакал сентиментальный многодетный Геббельс, идеолог третьего рейха, плакал и рыдал, онанируя в туалете собственной канцелярии. И по этой, вероятно, причине не сжигал его пьесы, а наоборот — приказал издать ставший библиографической ценностью трехтомник.

Владлен Евгеньевич тогда, помнится, поразился обнаружившейся у жены предпринимательской жилке и сделку сумел оценить по достоинству. Сам он немецким не владел, то есть, читал и говорил неплохо, конечно же, но не так все-таки безукоризненно, как владел другими пятью, основными для него, филолога, переводчика и эссеиста, языками — тремя европейскими и двумя восточными.

В отличие от мужа Юлия Фридриховна, имея поразительную одаренность к языкам, к своим пятидесяти шести годам так и не удосужилась отступить хотя бы на полшага в сторону от любимого немецкого, на запад или на восток — неважно, рассматривая такой поступок как предательство по отношению к единственному и неповторимому на целом свете слиянию букв и звуков и их причудливому, гортанно-нежному сочетанию, соединяемым, в свою очередь, в отдельные фразы и законченные предложения так изысканно и органично, как соединить подобное ни в одном другом языке, включая родной, наверняка было бы невозможно.

Конверт с посольским приглашением лежал под первым вариантом рукописи. Край его попал под основание монитора, а может, был прижат так специально, во избежание последующей утери, очень вероятной при таком смешении обычного для Юлии Фридриховны накала творческого градуса со спешкой, сопутствующей каждой сдаче большой и важной работы.

«Алиска, — подумала Юлия Фридриховна. — Ну конечно, Алиска подсунула. Позаботилась…»

Она еще раз перечитала содержимое: «Уважаемый господин… — далее было подчеркнуто и вписано рукой: — Эленбаум. Посольство Германии, лично господин Посол, а также издательство „Люфт“ имеют честь пригласить Вас с супругой на прием, устраиваемый 22 мая с. г. в связи с вручением ежегодной литературной премии лучшему иностранному автору. Начало в 20.00. Туалет вечерний».

«Супруга не пойдет, — мысленно подвела итог прочитанному Юлия Фридриховна, подумав о Владике. — Как обычно, скажет: я по-немецки — ни бум-бум, премия — тоже не наша, жрать стоя не желаю, а бабочка опять душить будет — когда ты резинку перетянешь по новой, наконец, я устал повторять без конца?.. Любовника, жалко, не завела, старая образованная дура, — вздохнула про себя Юлия. — Она посмотрела на часы — было начало восьмого. — А в восемь Алиска придет, немецким заниматься. — Юлия Фридриховна покачала головой, прикинув, что переназначить уже не успеет. — Ладно, Владьке скажу, чтобы извинился перед ней. Попьют чайку, в крайнем случае, с вафельным тортом, там остался еще кусок, надо сказать…»

Алиска работала в той же «Мировой драматургии» младшим редактором и несмотря на молодость уже была в штате. Кроме филфаковского диплома у нее еще имелся языковый, немецкий, и поэтому ее сразу сделали главной Юлиной помощницей по издательским и редакторским делам. Так случилось, что постепенно она стала незаменимой и в делах домашних, ненавидимых Юлией Фридриховной одинаково с другими языками, не имеющими отношения к прямому немецкому или всем видам его диалектов, просочившихся вместе со средневековыми завоевателями кое-куда понемногу — в Шотландию, Голландию, Швейцарию, ну и по легкой зацепивших Скандинавские страны. Алискин немецкий был средним, но по мнению Юлии Фридриховны — никаким, и поэтому бесплатные уроки эти, что она давала помощнице в принудительном порядке, вполне могли рассматриваться ею в качестве частичной компенсации Алиске за доброту и подмогу семейству Эленбаум по быту и во всей остальной, нетворческой части жизни…

…Она быстро накинула жилетку, тканую, как гобелен, любимую еще со времени приобретения ее двенадцать лет назад, в Англии, где по случаю, по пути в Шотландию, ее занесло в маленький городок, в Стрэтфорд, туда, где родился Шекспир, величайший — такая гипотеза была, и у нее на этот счет не было ни малейших сомнений — жулик всех времен и народов, присвоивший труды так и не узнанного миром неизвестного шотландца с настоящими немецкими корнями. Рукопись она оставила разложенной по главам — чтобы не путать, поправила последнюю стопку и подвинула чуть дальше от края стола — не смахнул бы кто. Ненароком бросила взгляд на последнюю страницу, ту, на которой всегда писала справа внизу: Москва, день, месяц. Взгляд упал на заключительное предложение перевода, перед словом «Конец». Юлия еще не остыла от почти законченной работы и, не в состоянии себя преодолеть, сладострастно пробежала ее глазами: «…Тогда она подняла глаза к небу, черному, густо заправленному яркими звездами, — яркими, подумала она, но мертвыми. И тут одна из них, словно услыхав эти ее слова, шевельнулась, стронулась с места и, оставляя световой зеленоватый хвост, ринулась вниз и куда-то в сторону. Секунда, другая, третья… и вот она рассыпалась на едва видимые точки, тысячи маленьких звездочек, уже живых, и каждая из них растаяла в ночи, унося в бесконечность тысячи загаданных желаний, одно из которых принадлежало и ей…»

Трехтомник она убрала в нижний ящик стола и повернула два раза ключ. Времени не оставалось совсем. Успела по пути только прикинуть: «Брючный костюм надену. Вечернее платье мне уже по возрасту неприлично. По спине конопатой…»

Был май, самый его конец, и идти в поселок за водкой сегодня очередь была Мотору. Аусвайс дрых еще со вчера и к завтраку не вылез. Спал он отдельно от Ваучера с Мотором, в собственной брезентовой палатке типа «Туристическая трехместная» — так ему было привычней. Палатке было больше десяти лет, но мокрое она держала как надо, рваной тоже почти не была, и поэтому Аусвайс на нее не обижался.

— Давай заводи мотор, а то разберут всю снова, я те тогда наркоз партизанский по новой устрою, как тот раз, башкой об пенек, и будешь торчать по кайфу — чумичкой, — беззлобно сообщил Ваучер, потянувшись…

Он сцедил слюну через дыру слева. Из той, что выглядывала промеж зубов справа, он не сцеживал обычно, берег, и только лишь пропускал папиросный дым, когда они были, конечно, папиросы или любое другое курево. К любому другому относилось всякое разное, могущее дымить: от размятых меж пальцев (меж большим и средним с безымянным, потому что указательный отсутствовал, уже пятый год как не было его совсем, а был только самозатянувшийся по произвольному направлению рубец) сухих прошлогодних листьев до лучших американских сигарет в красной пачке, с мужиком на ней в парике и воняющих духами с ванилью пополам. Не когда куришь, в смысле, а когда так нюхаешь, до того еще, после как открыл. Таких, с мужиком красным, в том году привозили три раза — раз зимой и два раза летом, потому что жара была тогда сильная, он помнит, и все кругом было сухо, и они с Мотором тогда чуть не угорели насмерть, потому как курили на халяву воняльные эти сигареты без укороту, одну за одной, и запивали водкой все время, а бычки не схоранивали, как обычно, а бросали тут же, на краю леса, ну и, наверное, на мхи попало какие-нибудь и занялось. А они уже сильно пьяные тогда были, в лохмотья, особенно Мотор был. Он, говорил, такие курил, когда еще в той жизни жил, и когда все у него было по-нормальному: и в кино снимался еще, в хороших больше ролях, и с семьей был в ладу, и жена любила, а девки разные, поклонницы таланта, те вообще проходу не давали. На том и погорел — спился на любви народной в кратчайшие сроки, а забыт, неузнаваем и отлучен от дома стал в сроки еще более быстрые — в год с небольшим. И не фальшивые эти курил тогда, с фабрики «Ява» — это только теперь на упаковке написано стало «British-American Tabacco», а на самом деле всё там делают, на «Яве», и не то все равно кладут, что надо внутрь, а кладут чего попало, — а самые настоящие курил, из Америки — из «Березки» или привозные. Но все равно, хоть они и нечестные и блоки сильно в браке фабричном смятые, но по две, а то и по три пачки в одной картонке всегда были годными, и таких, по три, набиралось с одного грузовика до ста раз, а однажды — до двести раз. Они тогда продали сразу половину поселковым и зажили, как никогда. А потом, ночью, их пришли убивать и грабить те же поселковые, потому что думали, у них еще оставалось. У них и оставалось, но не здесь, где спали и жили, а в другом месте, — там потому что не было сыро, и мужики в красном могли не бояться дождя, а здесь — могли…

Их тогда сильно избили, за то, что отдать хотели непокуренный остаток не сразу. Но отдали они таки сразу, вслед за первым сапогом в живот Мотору и в рыло — Ваучеру. После избили снова, за то, что не получилось избить как надо сразу, при проведении опроса и досмотра. С ними мент еще был, тоже с поселка, он не бил сам, но возражений не предъявлял, а стоял больше для виду — показать, что власть в курсе и все по закону. Потом он сказал, когда они уходили:

— Смотри у меня, бля! Если чего, еще вернусь, проверю…

После этого они переселились на другую сторону городской свалки, ближе к Электроуглям. Электроугли были совсем рядом, но свалка была от Москвы. Новое их поселение тоже стало к Москве ближе, но польза от этого им была никакая, даже для бывшего москвича, артиста Мотора, тем более что он все время путался по мозговому кровообращению — где какая сторона направления. А вот край леса был там хуже, чем был тот — редкий и мало дров на огонь, но зато видимость лучше и убегать проще — через одноколейку перескочил и чеши в сторону оврагов, там уж воля…

Там-то, на другом краю, они и сошлись с Аусвайсом, он их и надоумил, как не платить старшому по этому краю за место, в смысле, свалочное. А познакомились они, когда вечером разжигали костер, — опробовать новый очаг из плит, легких таких, пеноблоковых, с гранулами внутри. Плиты эти, надломленные, всех размеров, привозили через день с ЖБИ-17, что в Москве на проспекте Вернадского был, Аусвайс знал это лично — две зимы там околачивался на чердаке напротив и видел. Он еще знал от местных бомжей, что Вернадский этот был лучшим ученым по живой природе, правда, по водной — по рыбам и китам — эхокологом. Они только разожгли, а кто-то как заорет сзади:

— Хальт! Нихт шиссен! Покрышкин ин дер люфт!

Ну, Мотор обоссался сразу от страху, натурально обоссался — у него пузырь был слабый все время, после застуд постоянных, и не проходил никогда до конца, особенно, когда холода. Но могло быть и летом, как сейчас, например, было, и хоть не от простудной причины, но от нервной — точно. А на опушку вышел мужичонка, с бородой нечесаной и в круглых очках железных, ну, как революционер из кино старого, но только заблудший, и его потом назад товарищи наставляют и верят ему после этого, а он все равно предает.

Мужичонка медленно пошел в их направлении с крючком в руке, что крепится на конце палки для ворошения мусора и сортировочной его переборки для добывания полезных ценностей. Ваучер было дернулся. Мужичонка моментально отреагировал — он перехватил ворошилку двумя руками и упер Ваучеру в горло:

— Ахтунг!

Ваучер замер и Мотор тоже.

— Аусвайс! — он постучал крючком перед каждым из них и повторил: — Аусвайс, говорю, сюда!

Оба посмотрели друг на друга, потом на мужика, и Ваучер выдавил:

— Нету ничего больше. Все забрали. С ментом вместе. Правда, нету…

Ему показалось, что упоминание о милицейском присутствии в ходе изъятия последней ликвидной части имущества, добавит правдоподобности и жалостливости его объяснению в адрес незнакомца — не такого уж страшного, бывали и пострашней, но у тех намерения были ясными с первого вида, а от вида этого персонажа ясности не получалось никакой — сплошь загадка и непонятка.

— А-а-а, так это вас на днях отмудохали на той стороне, что ли? — почему-то обрадовался мужик и отложил крючок. — Я в курсе… — он широко улыбнулся, предъявив гнилые зубы. Сбоку сверкнуло желтым, но тускло, через что-то еще. — Аусвайс я, не слыхали? Я на этой стороне с первого дня, с самой свалки.

У Мотора слегка отлегло, мокрое в штанах уже подзабылось, и он спросил:

— А Покрышкин?

— Что, Покрышкин? — не понял Аусвайс.

— Покрышкин при чем? — настырно переспросил Мотор. — Какой дерлюфт?

— А-а-а-а, ты вон о чем, — усмехнулся Аусвайс. — Это ж для испуга надо, для выяснения всех обстоятельств, — грамотно объяснил он, — как элемент устрашения и отвлеченности. Психологи рекомендуют. И социологи… Покрышкин — фигура неадекватная, очень сюда подходит, для внезапности…

— А аусвайс при чем тогда? — спросил Ваучер. — Это-то чего такое?

— Ну, это дело другое совсем, — серьезно сказал Аусвайс. — Это ж имя мое так. Тебя, к примеру, как звать? — он взглянул на Ваучера.

Ваучер ответил, не задумываясь:

— Ваучер, а чего?

— А тебя? — он кивнул Мотору.

— Мотор, — не стал скрывать правды тот. — Мотором.

— А почему так, а не иначе? — загадочно спросил Аусвайс. — Какая за этим правда есть имени?

— Ну, я потому что здесь через них оказался, — вздохнул Ваучер. — Через ваучеры эти. Они говорят, ты квартиру продай через нас, мы, говорят, поможем по реализации на интерес. А на интерес ваучеров купим, на все, и после еще квартиру, другую, для жизни купим тебе, а те ваучеры, что останутся, тоже на интерес вложим, уже на другой, чтоб потом всегда деньгами брать, всю жизнь…

— Ну, а ты чего? — с интересом поглядел на него Аусвайс. — Подписал?

— Ну да, подписал, — обреченно ответил Ваучер. — А как не подпишешь? Они налили — я и подписал чего-то, и они ушли. А потом я про это забыл совсем. А потом переезжать приехали, новые, кто жилье мое купил. А я знать ничего не помнил. Ну, они меня погрузили на их же ЗИЛ и сюда привезли, вместе с барахлом. А я тогда снова пьяный был, так тогда подпало. Они скинули все и уехали, и документов не дали никаких, ни для чего, — он закурил заначенную за брючный отворот последнюю заморскую сигаретину и выпустил дым через правую дырку. — Все через блядей этих. Через баб…

— Это почему же через них? — поинтересовался Аусвайс. — Ты ж сам навалял всего. Самолично…

— А потому и навалял, — задумчиво ответил Ваучер, — что бабы не было никакой рядом нормальной. А то бы, глядишь, и не навалял…

Аусвайс покачал головой, как опытный, умудренный жизнью маклер, черный, не меньше, и спросил Мотора:

— А ты чего такой, по шустрости, что ли?

— Почему? — удивился Мотор. — Я — мотор по работе был, по киносъемкам. Сначала все по ночам кричал: «Внимание! Камера! Мотор! Начали!» И сам сниматься начинал тут же. Я в театре-то и не работал — сразу с кино начинал этого, с блядского. Лучше бы в театр тогда определился, в этот, в блядский, как его, не помню… А потом просто на мотор перешел, накоротке, без добавок. И сейчас, бывает, ору. Ваучер, вон, часто рассказывает. Если не врет… — он недоверчиво покосился на друга сине-желтым глазом и высморкался.

Ваучер сцедил слева и заступился за себя сам:

— Ты, Мотор, говори, да не заговаривайся. Я вообще врать не умею, мне этого не надо. Только ментам, и то по делу, если…

Внезапно он остановился на половине фразы и обернулся к мужичонке:

— Погоди, ты лучше, почему сам Аусвайс, расскажи…

Вопрос этот Аусвайс любил и всегда ждал с нетерпением, иногда хитровански провоцируя возникновение темы касательно имен и кличек.

— Ну, это с зоны я принес, по молодости еще дело было, — довольно начал он раскладывать припрятанную до времени карту. — Я в Польшу тогда попал, по линии комсомола предприятия. А предприятие было — ТЭЦ-двадцать первое. И трансформаторов силовых там было — до ебаной матери. А у меня друг был тоже там, но на складе. Он говорит: ты продай маслица трансформаторного на сторону, у меня его, не на учете которого, — бесчисленно. Мы, говорит, когда срок подходит, старую минералку сливаем с трансформаторов на уничтожение, а после его местами меняем, на другие трансформаторы заполняем, а то, что там было, — в эти льем. А запас складской не тронут получается. Нужна реализация поэтому. Через доверенные источники — как ты…

Ну я и продал на сторону в тот же день. Вынес в ведре, мужика нашел и говорю: купи дешево масло. А он, не будь дурак, и интересуется, чего, мол, да почем. А я, не будь дурак, и говорю, что масло, мол, растительное, из нерафинированной сои. Ну, он палец окунул и купил за бутылку. А после мне сказали, он меня ищет, ну после больницы уже. А меня как раз в делегацию вписали, по комсомольской молодежи, тоже на их ТЭЦ навещать. Через два дня мы на поезд — и тю-тю. А потом с нашей ТЭЦ на ихнюю ТЭЦ позвонили, секретарю нашему, чтоб присмотрел за мной, из милиции. А мне передали, баба его передала, секретарская, что звонили про это. Ну, думаю, пока здесь, дальше надо еще двигать, по политической линии, валить в смысле. В общем, я денег у ребят насобирал по-тихому, сказал, что в стриптиз пойти договорился, голых смотреть, для всех. А сам на поезд — и в сторону с германской границей. Только я думал тогда, что Германия будет ихняя, ну, фашистская была которая, а получилась та, которая наша, ГДР которая. Я вечера дождался — и вперед. Шел, шел, потом полоса картофельная, потом сетка, я подлез и дальше, а границы нету нигде. А потом мне: Хальт! — говорят, — аусвайс! Я им то, се, по политике, мол, несогласный. А они ГДР оказались, ну, считай свои, наши. В общем, пока улаживали, я у них год отсидел в тюрьме, там немецкий подучил и подкормился нормально. И, кстати, зуб лечили заодно. Мой дернули, а желтый поставили, не золотой, а из желтой нержавейки, хорошей. А потом меня нашим передали, по спецэтапу. И еще четыре года чалился, уже на зоне. Там авторитету рассказал, как пострадал, тот со смеху чуть не обоссался, назначил мне Аусвайс кликуху и взял под крыло. Повезло, говорит, тебе баклан, что на меня попал сразу, а то б фиксу твою желтую в первый день уже дернули и, что не рыжье, не поверили б никогда, а когда б узнали потом, что не рыжье, то вовсе замочили б. Ты, как откинешься, прикрывай ее, фиксу-то, а то не ровен час — без мудрости окажешься по зубу… — Аусвайс обвел глазами слушателей, как он делал всегда в этой повествовательной точке, и завершил рассказ: — Ну, а после — как все: на 101-й, в Александров-город, оттуда свалил, и как раз свалку в Электроуглях начали. Я — туда, и здесь — сразу в закон… Потом меня, правда, сместили, но зато не трогают, ворошу любой спецтранспорт и даже до грузовика с фаянсом допуск имею, как старожил…

Мотор с Ваучером слушали Аусвайса, как зачарованные, и ему это понравилось.

— Вот чего, братки, — заявил внезапно незваный гость, — давай-ка я с вами поживу, коммуной, — он на миг смутился, — то есть, в смысле — вы при мне, вместе, в общем.

Шел уже пятый год как Аусвайс, Мотор и Ваучер жили вместе. Зимой бомжевали в Электроуглях, по подвалам, а с мая, с первого тепла, даже, бывало, с середины апреля — на своей стороне, на свалке, ближе к лесу и Москве. Место там уже было их, прописку с Аусвайсовой подсказки они получили у старшого легко — нашли рулон открыточный, с типографии, неразделанный, отсекли плохую часть, порченую, остаток раскроили на открытки, получилось сто шестьдесят одинаковых по красоте, новых, пахнущих еще краской и лаком открыток с художником Куинджи на обороте, а с лица — ночь черная, вода и луна желтая, как Аусвайсова фикса. Связали все бантом и презент старшому — от поселенцев, мол. Ну, тот до красоты такой жаден оказался, презент принял и вопрос закрыл о подушевом оброке.

Ваучер с Мотором каждый раз строились, каждый сезон, материалу было — море разливанное, но они всегда потребляли минимально, и им хватало: пеноблоки — с двух несущих сторон, доски — на перекрытие, пленка — на доски, кирпич — на пленку. С боков — брезент, под себя — картон от апельсинов, сверху — одеяла, каждый год свежие, суконные, по списанию с воинских частей, подушки — в основном с бытовых машин, с Москвы, с центра, где больше ломают. Ну, а по мелочевке: посуда — ложки, плошки, поварешки, одежа — от носков до тулупов и от сандалий с лаковым штиблетом до кирзы и галош на валенки, лекарства, непросроченные даже, ото всего — между насморком и обмороком, ну и хавка всякая, конечно, жратва, то есть: консервы, подмятые по железу, куры лежалые, но отличные, яйца с точками на просмотр и отдельно бой, в картонках, колбасы разные, с зеленцой по краю бывают и без, супы сухие, крошка макароновая и целые тоже, с овощебаз идет много — картошка, еще хорошая, лук репчатый, в середине совсем твердый — верхнее смахнешь, оно мягкое такое, само сползет, оботрешь — и в еду — в суп или так, в нарезку пускать можно, с чем-нибудь, ну а дальше десерты идут: первое дело — чай черный в листах — в пачках надорванных и вразвес, перестоявший, есть и в квадратиках, но он хуже и мелкий — пылью, торты новые совершенно, просто потому что некупленные остались, но исключительно свежайшие, с кремами и розами, дальше в стекле все: компоты, джемы — как варенье сладкие и без костей, горох мозговой зеленый и капуста-квашенка, попадалась мягкая, как каша, но была и хорошая — хрустела каждая по отдельности.

Была еще культурная часть, не сильно спросовая никем, но была: книжки разные, включая с томами, отчеты бухгалтерские в скоросшивателях — хорошо на разжижку, ну и газеты, журналы, кроссворды. Попадались математические справочники — Аусвайс раз заинтересовался и долго листал, учебники всякие — один раз свалились Ваучеру при разгрузке на темя прям в пачке — чуть его не убило тогда натурально, он потом из интереса развязал — познакомиться с характером убийской литературы — и обнаружилось двенадцать учебников, новых, по сопромату, Горного института, все одинаковые, сделанные в 1961 году…

В общем, жаловаться было грех, все было своим, кроме водки, но на нее обычно хватало от продаж или по обменной формуле: товар — водка — товар…

…А еще был май, самый конец, самое оно начиналось по всем видам жизни, кроме одного, не часто, но порой вспоминаемого все ж товарно-сырьевым братством вида, волнительного, нежного и плохо доступного…

…К обеду Мотор вернулся, принеся четыре белых «Завалинки», и они сразу налили. Аусвайс все еще дрых.

— Не будем ждать, — решил Ваучер, — оставим ему на потом.

Они выпили, покурили, потом выпили еще, а уж только потом — сразу еще по две подряд. Хорошо стало необыкновенно, как всегда.

— Эх, бабу бы щас какую, — мечтательно произнес Ваучер. — Для ласки жизни и покоя натуры счастья…

— Для покоя натуры не бабу надо, а женщину, — обиделся почему-то Мотор. — Уж я-то знаю эти дела. Знаешь, они есть какие настоящие? Э-э-э-э…

Из баб на их стороне были только Тонька-косая, что жила со старшим уже лет как десять и хранила ему верную неприкосновенность, Генриетта-висельная, бабушка-под-завязку, потому как она все время вешалась, и все время ее по случаю спасали свои же, с этой стороны, и уже никто серьезно не верил, что она повиснет когда-нибудь хорошо, да Маруха-плечевая, жирная тетка под пятьдесят, закончившая в прошлом году карьеру на трассе МКАД — Курск — МКАД горьковского направления и вышедшая сюда на пенсию по возрасту потребности и спроса на линии этого направления.

— А почему, собственно, плечевая? — спросил как-то Мотор у Аусвайса. — Плечи потому что здоровые у них или ноги — на плечи в кабине потому что?

— Ни то, ни то, — со знанием дела ответил Аусвайс. — Каждая такая обслуживает дорожное плечо, — он вытянул вперед руку и сделал отбивку другой на уровне плеча. — От сих до сих — ее кусок работы, по кэмэ если считать. Потом ей плечо меняют, а на это место другую посылают, для шоферского разнообразия дальнобоя. И так больше с плечей собирают всегда. А плечей этих знаешь, до хуя сколько?..

— …Где ж ее возьмешь-то, настоящую-то такую? — безнадежно поинтересовался Ваучер. — Они с неба, почитай, не валятся. Как Генриетта…

— Сам знаю, — буркнул Мотор и поднялся. — Отолью пойду, скоро с птицефермы машина будет. С синюхой этой дохлой, что Аусвайс всегда просит. Сейчас глаза разлепит, скажет — бульон давай, из синеньких.

Он скрылся за кустом, и там полилось. Внезапно струя прервалась — раньше положенного времени, если судить по выпитому, — потом все стихло…

…Женщина продолжала молча смотреть на Мотора, вернее, на то место, куда он начал было отливать, и, пока он растерянно застегивал штаны, она так ничего и не собралась ему сказать. Теперь он тоже посмотрел на нее внимательно, и его взяла оторопь. Женщина эта выглядела просто удивительно, в смысле, потрясающе удивительно, в смысле, просто потрясающе, хотя понятно было, что за пятьдесят там уже есть… На ней был белый брючный костюм, двубортный, и фиолетовый шарфик на шее, шелковый, который отлично гармонировал с волосами, темными, с выраженной проседью по всей длине волос, собранных сзади в аккуратный пучок. Лицо тоже не могло не задержать на себе взгляд: умные спокойные глаза, даже более чем спокойные — рассеянно-спокойные, тонкий, с едва заметной горбинкой нос, тот, что принято именовать породистым, и, наконец, губы, тоже тонкие, с небольшой родинкой на верхней губе справа. На ногах, под краем брючных манжет, — изящные белые лодочки. То есть они были белые и, наверное, изящные тоже, но сейчас белый цвет их можно было только лишь угадать, да и то с большим трудом, учитывая местные свалочные, далеко не прозрачные гольфстримы, которые им пришлось, флотируя, преодолеть, чтобы добраться до точки Моторова энуреза. В руках у нее не было ничего…

— Вы кто? — неуверенно спросил Мотор, не в состоянии оторвать от женщины глаз. — Вы зачем здесь?

Женщина неуверенно пожала плечами и так же рассеянно подняла на него глаза:

— А вы кто, простите?

— Я — Мотор, — сразу ответил Мотор, закрепляя свое право на имевший место отлив утренней влаги, — местный.

— Местный? — заинтересованно спросила женщина. — А это какое место?

— Это — свалка, электроуглевская. — Он подумал еще и добавил: — Мы тут постоянно…

— Кто постоянно? — снова странно спросила женщина.

— Мы… Постоянно, — настойчиво повторил ответ Мотор. — Я, Ваучер и Аусвайс.

— Аусвайс? — оживилась незнакомка. — Мне не нужен ваш аусвайс, мне необходимо знать все остальное. Я никак не могу уразуметь положение вещей.

— Чьих вещей? — насторожился Мотор, почуяв неладное. — У нас нет ничего, уже проверяли на чужое, все время трясут. Вам чего надо-то?

Она посмотрела на него задумчиво:

— Красиво здесь, правда? — она закинула голову вверх и увидала верхушку сосны. — Вы не помните, я успела позавтракать сегодня?

Мотор еще больше удивился:

— Вы, чего, есть хотите, что ли?

Она все смотрела и смотрела вверх:

— Ну конечно, уже пора, полагаю. А что у нас сегодня, а то я совершенно все забыла, абсолютно все?

«Может, она из санэпидемии, — подумал Мотор, — а тут дуркует вроде как?» Но вслух этого не сказал, а ответил по существу вопроса:

— У нас бульон из синеньких будет скоро, как машина придет — наварим, а то у нас холодильника нет — держать, мы сразу с колес принимаем, чтоб свежей были… По вкусу… — Ему показалось, что он достойно выдержал хитрый закидон, и поэтому все, может, обойдется. — Вы, пойдемте, пойдемте, к нам пойдемте, туда, — он неопределенно махнул в сторону опушки. — Мы там, потому что…

Женщина улыбнулась вежливой интеллигентской улыбкой — он еще помнил глазами — так в его лучшие времена улыбались при согласии чего-нибудь хорошие актрисы — и пошла за Мотором, комментируя его кулинарные прогнозы:

— Любопытно, в высшей степени любопытно. Я обычно синенькие пеку сначала, потом кожицу отделяю, а затем с другими овощами — на цептер. У вас тоже цептер? Про бульон я, признаться, слышу впервые…

— У нас все можно достать, — ответил озадаченный Мотор, выходя из леса. — Главное — знать, машина откуда… И с чем… — Они подошли к лагерю. — Вот, — сказал Мотор, указывая рукой на незнакомку, — вот как…

— Здрасьте! — удивленно произнес Ваучер и кивнул на Мотора. — Это кто такое?

— Так, это мы с вами синенький бульон будем, значит? — весело спросила женщина.

— Кого? — еще больше удивился Ваучер. Он еще хорошо не протрезвел после «Завалинки», первой — которую целиком, и второй — початой с горла почти до низу, но не до самого.

— Это женщина, — объяснил Мотор непонятливому другу. Поскольку он успел в отличие от него отлить первую перекись алкогольного градуса, то был несколько трезвее, и дополнил рассказ: — Из лесу вышла. К нам…

— К нам? — переспросил Ваучер. — Сама пришла? — и теперь уже оглядел ее с ног до головы. А, оглядев, присвистнул. — Погоди, Мотор, так это ты про нее давеча толковал-то — для покоя натуры чтоб, настоящую? А?

Мотор обратился к неизвестной и предложил:

— Да вы присаживайтесь сюда, присаживайтесь лучше. Все поустойчивей будет, чем стоять-то.

Дама улыбнулась и присела на ватник, прямо перед их норой.

— Кличут-то как тебя, милая? — исключительно, как ему показалось, вежливо спросил незнакомку Ваучер. — И по батюшке тоже.

— А вы что, не знаете разве? — искренне удивилась женщина. — Как это могло случиться?

— Погоди… — Мотор остановил Ваучера, — не про то интересуешь. — Он налил белого на полстакана и протянул гостье: — Выпейте «Завалинки». Это хорошо вам будет сейчас. Из стеганого. Для памяти…

Дама улыбнулась, благодарно качнула головой, изящным жестом перехватила стакан и выпила легко, без последующего звукового сопровождения.

— Стеганого? — уточнила она. — Вы что имеете в виду?

— Я имею, — попросту стал объяснять Мотор, — что он стеганый, стакан этот вон, — он перехватил у дамы пустую посуду и провел пальцем поперек граненых ребер, — потому, что еще голый есть. Гладкий который, без ребер, как в поезде дают, в скором. Тот хуже — ломкий.

Женщина клюнула носом, не довыяснив последней особенности тарной характеристики.

— Теперь спать, — сказал Мотор и жестом остановил собравшегося что-то сказать Ваучера. — Вон туда, вон, — он приподнял брезентовый полог, взял даму под руку и пропустил вперед. — Ложитесь и отдыхайте с богом, одеялку возьмите, там она есть…

— Спокойной ночи, дорогой, — раздался изнутри гостьин голос, и она сразу затихла.

Коллеги по приключению посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, закурили. Ваучер — через дыру, в бок, а Мотор — прямо, по-обычному.

— Ну, ты дае-е-е-ешь, — изумленно протянул Ваучер. — Ну, прям народный арти-и-и-ист. Этот, как его… У которого баба пропадает… Кио, бля! Вспомнил!

— У него пропала, а у нас появилась, — среагировал без тени юмора Мотор. — Только, я прикидываю, помутнение у нее, — серьезно додиагностировал он ситуацию, — сильное… Разума… Она ж как звать ее не знает даже. Если не косит под ебанько только.

Ваучер задумался… Ситуация анализу не поддавалась совершенно. И поэтому предложение его, родившееся в ходе непредсказуемого мыслительного процесса, не отличалось логикой и разумом, а стало лишь проходным разовым результатом включения одного из органов системы высшей нервно-страдальческой деятельности человека, обогнувшего прямой и понятный путь прогнозируемых химических реакций, протекающих по линии чердака.

Ваучер подумал и сказал:

— Ебанько не ебанько, косит не косит — пусть с нами живет. С тобой и мной. Сразу. Но без Аусвайса. А он — только с нами, как обычно, но у себя в брезентухе и без ее. Как всегда. И вообще: я — придумал, ты — привел. Все…

Аусвайс проснулся к четырем, высунул фотокарточку из палатки и спросил:

— Суп варили? С этими… А то у меня чего-то в голове, со вчера еще…

Мотор протянул ему стакан «Завалинки» и ответил:

— Не привозили еще. На, покамест, заправь голову…

Аусвайс выпил залпом, потом добавил еще полстолько, его сразу пробило, но до того как упасть по новой, к себе, в брезент туристический, он успел все же отдать честь и хрипло крикнуть:

— Хайль Гитлер! Гитлер капут!

Ни женщина в белом, ни Аусвайс так до утра и не проснулись, каждый — по своей непутевой причине.

Ваучер с Мотором, когда потемнело уже сильно, осторожно забрались слева и справа от спящей незнакомки и долго еще лежали в темноте с открытыми глазами и молчали. Тоже по причине — каждый по своей…

Несмотря на оглоушивающую близость свалки, соловьи вблизи нее жили бессчетные и с удовольствием. Этот факт птичьего присутствия становище каждое лето определяло по ранним утрам, если организм по вменяемости соответствовал этому неудобному времени дня. Первый транспорт прибывал обычно не раньше полдесятого-десяти, это в лучшем случае, потому, пока — путевка, наряд, взять, ехать. Да и вывалить — тоже в очередь, если по-хорошему. И других причин просыпаться, кроме эстетических и красоты искусства, не было. Но это — если очень было надо. Если облава, к примеру. Хотя это было только раньше, еще при большевиках. Или, если привозили, опять же, воду. Которую пить. Пить и если кому по медицине, включая помыться. Воду привозил раз в неделю, по воскресеньям, Максимка, местный пожарник, с электроугольного депо, сержант на пожарной машине. До этого все сдавали старшому деньги, за каждого пьющего члена, надо не надо — все одно деньги он брал и отдавал Максимке. А Максимка — половину деповскому механику, старшине, за безопасность тайны, а другую половину — себе. Но все равно, приезжал он еще до шести утра, до начальства, в самые соловьи, если дело летом, и сливал в баки, на краю. Зимой воды было не надо, кто жил здесь и в холод — плавил снег самолично, и хватало на пищевую потребность, а для помыться — ждали первого весеннего Максимкиного привоза. И старшой строго следил потом, чтоб каждый — по ведру, а если кто не сам приходил, а присылал кого, то не давал взять за того воды из принципа справедливости должности. И в такие ранние дни соловьи получались по нужде. По водной нужде окружающей природу среды…

Незнакомка спала тихо, как нутрия, и совершенно не храпела. А Мотор с Ваучером, наоборот, крепились почти до утра, каждый тайно, а под утро захрапели все равно и разбудили соловьев. Соловьи разбудили незнакомку. Она осмотрелась по сторонам, обнаружила спящих рядом слева и справа от нее мужиков и вспомнила…

…Все вспомнила. Все совершенно. Она вспомнила всю свою жизнь по крупицам и мельчайшим деталям. Она хорошо видела и могла воссоздать каждое движение тела и души в этой жизни. Но, поскольку телесных движений, так же, как и внезапно вспомнившихся душевных порывов с начала ее сознательной жизни накопилось не так уж много, всего ничего — со вчерашнего полудня, то ощутить себя в новом, так неожиданно открывшемся пространстве, оказалось для Юлии Фридриховны Эленбаум — матери, жены, бабушки двух внуков — одного в Торонто, другого — в Нью-Йорке, а также — издательского редактора, преподавателя и переводчика с немецкого — вполне по силам, несмотря на ее пятьдесят шесть.

Она выбралась наружу и посмотрела наверх. Шести еще не было, но утренний свет был уже такой яркой силы, что заставил ее зажмуриться. Разбудивший ее соловей сидел на веточке, совсем рядом, быстро крутил головой и часто-часто перепрыгивал с места на место, не обращая на нее никакого внимания, а просто радуясь майскому утру, позволившему, ни от кого не завися, щелкать и петь сколько вздумается. Юлия Фридриховна скинула лодочки, которые в связи со вчерашним белым так и оставались на ней всю ночь, и сладострастно растерла ступни руками.

«А где же зеркало? — пришло ей в голову. Она вынула заколку из пучка на голове, волосы рассыпались по плечам. Она тряхнула головой. — И зубная щетка…»

Настроение было отличным, хотелось радоваться жизни. В поисках предметов гигиенической необходимости она заглянула внутрь постройки, туда, где было ее лежбище, и повторно обнаружила мужиков. Оба лежали уже на спине и дружно похрапывали. Лица их были родными и хорошо знакомыми. Слева спал Мотор. Она протянула руку и подергала его за штанину:

— Мотор! Мото-о-ор!

Мотор открыл левый глаз, пошевелил им туда-сюда и остановил на объекте. Потом попытался открыть второй, но тот плохо разлеплялся, и тогда он помог ему рукой. Какое-то время оба глаза смотрели вперед, на темный, явно женский контур, освещенный загадочным сиянием, но ничего, объясняющего такой феномен, так и не смогли придумать…

Внезапно он вспомнил… Вспомнил! Вспомнил и хлопнул себя по лбу, соединив в этом ударе все накопившиеся и переработанные за ночь чувства: смесь восторга, удивления, недоверия, горделивого самоуважения, остатков страха, легкого похмелья и жжения в мочевом пузыре.

— Бля-я-я… — тихо протянул Мотор себе под нос и посмотрел на Ваучера. — Бля-я-я… — он приподнялся на локте, шмыгнул носом, втягивая внутрь организма утренние сопли, и указал материализовавшемуся привидению пальцем на Ваучера: — Это Ваучер. Помнишь?

Женщина в белом улыбнулась.

— Естественно, а кто же еще? — она на секунду задумалась. — У меня такое чувство, что с памятью не все в порядке, — она пожала плечами. — Представляешь, не могу вспомнить, где у нас все лежит: полотенце, паста, белье и… кстати, вода где у нас, тоже не понимаю. Отфильтрованная.

Момент, когда она перешла с Мотором на «ты», совершенно никак не отразился на работоспособности ее коммуникационных систем, и новое обращение это мягко и органично опустилось рядом, на землю, вернее, чуть выше — на апельсиновые картоны лежбища.

Мотор толканул Ваучера. Тот раздирал глаза приблизительно по той же схеме — последовательно, с промежуточным результатом адаптации в действительность окружения. А когда разодрал и, тоже вперив их в Юлию Фридриховну, подержал на ней немного, то сказал лишь одно, и тоже впопад:

— Бля-я-я…

— Доброе утро! — совершенно не придав значения лингвистическим премудростям, поздоровалась вчерашняя незнакомка. — Как спалось?

Ваучер приоткрыл было рот, но оттуда выполз слюновой пузырь, крепкий, потому что сделан был из ночной, густой, не сменившейся еще слюны, и не позволил его обладателю развернуть вразумительный ответ по существу спрошенного. Пузырь лопнул, и из Ваучерова рта прорвалось лишь то, что сумело просочиться без перекрывавших его помех:

— Бля-я-я…

— Слышали уже, — недовольно отреагировал Мотор, как совершенно непричастный к темной стороне жизни. — Уже ни к чему блякать-то. Вода где у нас, говорю? И как спалось, говорят, тоже?

Ваучер пораженно посмотрел на Мотора и растерянно ответил:

— Так воскресенье ж сегодня. К Максимке надо идти. А оно у Аусвайса в брезенте.

— Кто в брезенте? — с интересом переспросила Юлия Фридриховна. — Воскресенье?

— Да ведро в брезенте, в палатке у него. Аусвайс знает.

— В документе, то есть, это изложено? — не поняла женщина. — Ты сказал — аусвайс?

Перейти на «ты» с Ваучером тоже для Юлии никакого труда не составило, и тоже прошло для всех совершенно незамеченным.

— Ну да, Аусвайс, кто ж еще? — Ваучер кивнул в сторону улицы. — Надо будить его, и пусть идет в очередь, а мы тогда после, — он встал, сделал пару шагов в сторону и подергал за просевший шнур палаточной тяги, соединявший брезентовое обиталище типа «на троих» с соловьиным деревом. — Э-э-э-э!

Внутри зашевелилось, брезент разошелся по фронту беспокойства события, оттуда высунулось бородатое и нечесаное явление природы и тупо уставилось в пространство.

— Вон он, Аусвайс-то! — прокомментировал вновь открытые обстоятельства Мотор и крикнул в его сторону: — Ведро доставай, Максимкино!

— Гутен морген, герр Аусвайс! — Юлия Фридриховна встала и с вежливой улыбкой сделала шаг в его направлении. Потом оглянулась на Мотора и тихо спросила: — Ты говоришь, он с нами живет?

Мотор подскочил на месте:

— Не, не, не! Какой — с нами? Мы — отдельно, он только так, рядом, и хозяйство вместе и все остальное тоже. А так — не вместе. Так — мы с Ваучером вместе, а по свалке, если ворошить, то — вместе, и с ним тоже, с Аусвайсом.

Ни Юлия Фридриховна, по причине недостаточной переводческой подготовленности, ни сам Аусвайс, по причине полного неврубания в зачинающуюся мизансцену при отсутствии очков на не проснувшейся как надо физиономии, не ощутили кроме междометий «не-не-не!» ни единого намека на причинно-следственную связь отдельных частей, озвученных Мотором, да еще в такую рань. Безусловное понимание услышанного проявил лишь Ваучер. Подобный комментарий партнера по бизнесу и жизни он разделял полностью, но до поры до времени решил помолчать.

Аусвайс пошарил в палатке, за спиной, выудил оттуда и нацепил на нос круглые железяки с затуманенными окулярами и вновь осмотрел пространство, но уже гораздо осмысленней. Тут-то его утренний взор и натолкнулся на двубортно ограненный силуэт. Последовательно осмотрев Юлию Фридриховну от пят и выше, а затем — наоборот, от головы и ниже, он прикрыл глаза, подержал их так немного, соединяя части увиденного в единое целое, и снова открыл. Видение белого колера стояло там же — на полдороге от постройки до палатки.

— Скажи… — попросил его Ваучер, — ну…

— Бля-а-а-а… — протянул Аусвайс, — бля буду…

— Значит, так! — решительно перехватил инициативу Мотор. — Мы с ней, — он кивнул в Юлину сторону, — сейчас за водой займем. А вы подходите. А после вы воду вернете, а мы с ней, — он снова кивнул туда же, — пойдем приодеть ее поищем, чтоб не белое было и с сапогами, туда же, где вода и еще дальше. А вы пока жрать сделайте… — Он повернулся к Юле: — Гут?

— Я, я, гут! — оживилась женщина. — Зер гут!

— Немка! — Аусвайс окончательно пришел в себя и вытянул в направлении женщины заскорузлый указательный палец. — Бля буду, немка натуральная. Германская!..

Так что, Немкой, в предварительном порядке, незнакомка стала с момента, когда впервые была представлена Аусвайсу, а в окончательном — когда они вернулись с Мотором после удачного похода за здешним секонд-хэндом, и Мотор на кликуху тоже согласился, внутренне и внешне, потому что понимал, что это справедливо по сути получившихся вещей и хода всей истории появления женщины в белом. Настоящей женщины — тут он маху дать не мог, это не красный тебе мужик в парике, это — живое, женское и нос с горбинкой. Новое имя свое Юлия Фридриховна восприняла сразу так, как будто проносила его, по крайней мере, жизнь и еще пару раз по столько же — до. Неудобства же у нее были совсем другого, первого, как водится, рода. Рассматривая с начального дня Мотора и Ваучера как людей исключительно родного свойства, где-то в обозначенном ею мысленно плавающем промежутке между мужьями и родными братьями, а Аусвайса — как усредненного ближайшегородственника-доброгососеда-дачногогостя-другасемьи-милейшегочеловека, она не сочла возможным пустить на свалочный самотек вопросы личной гигиены всего сообщества в целом и отдельно — собственные элементарные нужды в необходимом смысле потребительской ценности их эксплуатации. Поэтому на второй день лесного бытия Немка уже имела словесный список всплывших из памятных особенностей мозгового устройства на поверхность вещей, о необходимости которых заявила просительно, но громогласно: белая, без пошлого рисунка туалетная бумага вместо черно-белой газетной продукции, паста и щетка для зубов; такое, не помню как называется, но направляется под мышки и делает пф-ф-ф, и еще есть, шариком катается, мыло должно хорошо пахнуть, лучше яблоком, зеленым, а не это — темное и твердое. Туда же: полотенца — много, вата, салфетки, столбики для губ, красные, и чтобы щелкать ногти — такая штучка… из двух штучек, потом — ровными делать — такая штучка… длинная, вжик-вжик и, наконец, мягкие такие — посуду мыть и пена для этого, с лимонным запахом и бутылкой желтого цвета, тоже как лимон и нарисован тоже лимон. Да, еще где все хранить. А подушку — одну длинную. И одноразовых скатертей. И белья еще…

Мотор отнесся к перечню с пониманием, но ничего не запомнил и решил налить. Аусвайс усмехнулся и посмотрел на Немку, как на сумасшедшую, и тоже налил. А Ваучер вообще ничему не удивился. Кроме как спросил кое-что очень его задевшее:

— Почему туалетная бумага белая должна? Именно без рисунка. Чем тебе рисунок жопе помешал?

Иронию вопроса, в общем, от сарказма темы, в частности, Ваучер в отличие от Немки отличал неважно и потому спросил про жопу прямо в лоб.

Правильный ответ Немка чувствовала, вернее чувствовала, что знала, но сложить его в объяснение не смогла, чем обрадовала Ваучера, и он ей тоже налил. Поэтому вышло все по-хорошему, и в итоге озвученный на опушке свалочного леса список был выполнен бригадой с перевыполнением, и к нему, по зловещему энтузиазму Аусвайса, были добавлены: жидкость для протирки оконных стекол, воск для тонкой полировки кузовов автомобилей, финский состав для мытья керамических унитазов и четыре перегоревших зеркальных электрических фотолампочки Ильича — назло, чтоб не очень умничала про список. Жили и без него нормально…

Теперь, после первого похода и сразу за тем — второго, одета Немка была правильно и не стыдно было уже брать ее с собой на ворошилку. Почти новая хэбэ роба, по-летнему тонкая, ее возили с камвольного комбината, и всегда хватало и в запас оставить на потом, и на обмен в поселок тоже. Сапоги кирзовые, отличные, совершенно новые, только низкие, потому что голенища перерублены пополам по акту уничтожения из-за перехранения по затоварке. Это — раз в год, с карьера машина — надо знать когда. А что короткие — еще лучше, но — когда не ворошить, а так, жить. Если ворошить, то надо длинные, эти всегда не новые будут, но крепкие, с в/ч-2864 возят, те — часто. Ну и все другое — по вкусу: трусы, носки, ушанки-море. И все новое. Почти…

Белый костюм ее двубортный заботливый Мотор свернул и убрал под картон — на выход. Лодочки тоже сунул. А вместо утерянной в первую ночь заколки он притащил Немке семь косынок разных — с понедельника по воскресенье чтоб, и был страшно горд придумкой своей ежедневной красоты Немке на голову. И Немка, если забывала повязывать, он ей деликатно подкладывал на самый вид, и она брала.

Настороже Аусвайс по новой жизни их коммуны состоял только первые дней пять-шесть — присматривался и удивлялся ловкости Немкиной причастности. А потому плохо доверял такой новости. Доверял плохо, но спать валился к себе в брезент всегда первый, потому, от восьми и после — уже не мог противостоять вялости природы сна. То, что спать все другие начинали не в то же время, а кто как, почему-то бесило его еще больше, чем он из-за этого злился до Немки.

Спала Немка посередине жилища, а они — по краям. Они заваливались раньше, но стелила теперь всегда она. Сначала одеяла, потом добытое цветастое, потом опять одеяла, потом их подушки, потом свою длинную между их простых. Вечером поначалу они сидели просто и жгли у костра, просто так, потому что дрова, но зато всегда выпивали, потому что летом всегда было, потому что товар с ворошилки всегда был сухой и обменный…

Со второй недели приваливших видоизменений Немка пошла ходить на ворошилку тоже. Аусвайс раздобрился и инвестировал ей свой крючок от возникших у него щедрот по причинной связи духа соперничества с остальной коммуной в силу догадки. Удача у Немки была особой, как грибной. Она сразу стала выворашивать с машин предметы жизни, которые раньше сообщество не рассматривало в смысле своей нужды или привлекательности взаимоотношений с поселковыми. С первого своего захода Немка выворошила от московской машины, которая на разломанных домах ездит, к примеру, тяжелую кривую вроде тарелку, вытянутую, желто-зеленую, как будто ржавую, но черную, с такой же железной бабой от нее вверх, с рыбьим хвостом. По цвету нанесения железо походило на Аусвайсов зуб мудрости, мудрый фикс. Немка присела с тарелкой, тут же, под машиной, крючок отложила вбок и сказала тихо:

— Чудо просто. Поверить не могу. Югендстиль…

И тарелку снесла домой и стала мыть с порошком, а потом только разрешила засирать ее по новой — окурками — и давить об нее тоже. Потом еще находила много бесполезного назначения и каждый раз опять «чудом» назначала. Зато для себя отворашивала всегда самое невзрачное, для одежды — без цветов и узоров, и оборок, и кружав, и прочих плиссе-гофре. Маруха-плечевая, та, наоборот, брала все поцветастей чтоб и бархатное любила, поэтому Немка ей не пришлась, и она ее один раз от машины оттеснила, но Немка удивленно так бровью повела и ничего не сказала, но посмотрела с какой-то проникновенностью насквозь Марухи, и та отступила и перестала оттеснять. Там же был старшой и отметил с уважением, и прописал Немку тоже без оброка, но только с ведром воды коммуне в плюс. А Генриетте-висельной, она, наоборот, пришлась по душе отчаянно, потому, что Немка ее один раз пропустила перед собой ворошить с фарфоровой машины, а там — почти все в цене, что привозят, кроме боя, а кривое или непропеченое, или без глазури по краю — это тоже идет на ура, не за деньги, но на «Завалинку» — точно на ура, и Генриетта ее после дочкой назвала и к стойбищу подходить стала иногда, но Аусвайса побаивалась еще с тех времен, пока он главным был, в начале свалки, как и она тоже с самого начала была, и поэтому только глядела на их стойбище из-за деревьев, но Немку полюбила…

Когда Немка не ворошила, она стала готовить всем есть, и все время — разное по вкусу. Она разогревала сковороду, например, в очаге и, пока грелась, Немка в банке перемешивала яйцевый бой с водой и солью, долго-долго и очень настойчиво, и дренькала внутри банки вилкой, от стенки до другой, чтобы сильно провоздушить яйца, и получалось такое нежное потом и неведомое, что ускользало само и ничего было не понятно, но обалденно. Но зато после она вспомнила про кофий. Не сразу. Сначала она просто мучилась от ненужных причин, а воспоминание не шло как надо. Это было всякий раз утром, после когда она говорила:

— Гутен морген, Аусвайс!

И тот кивал ей обычно и тоже по-немецки реагировал в зависимости от посталконавтской зависимости:

— Гутен таг! — или: — Зи ферштейн, — или: — Вас из дас, — или: — Зер гут, — или: — Зиг Хайль! — или: — Гитлер капут, — или в лучшем духе спросонья — про дерлюфт и Покрышкина, а в худшем — говорил: — Да, пошли все к ебаной матери!

И снова, как всегда, плохие слова пролетали Немку насквозь, не задерживаясь в теле и не влияя на расположение, а добрые вызывали ответственную радость. Но кофий она все ж добила, потому что рано или поздно достигла узнавания поиска. Вызнал про кофий Мотор, поняв прицел утренней Немкиной маяты. Он вспомнил, как похоже маялась одна актриса одним утром в Мукачеве на съемках, где он тоже был и пришел утром к ней в номер с надеждой. А она уже тогда мучалась и не спала, и сказала ему:

— Заинька, одна чашка кофе — и я твоя…

И он тогда достал, принес и стал ее. Как было обещано…

— Тебе кофий надо, Немочка, — сказал Мотор в начале второй недели изысканий ума. — Я понял. Который черного… — и на другой день, не выворошив ничего на это похожего, купил в поселке за деньги, не коммунские, а заныканные, свои.

Продукт был растворимый и самый дешевый, но зато закрытый в железной банке, и написано на боку, что произведен из лучших сортов бразильских кофейных зерен. Тогда Немка глотнула сразу с кипятком, а после поцеловала Мотора в щеку и стерла после себя помаду. И снова он вспомнил, что так кто-то уже делал в той его жизни, и у него ослабло в мочевом пузыре мочеточника, и он сразу отошел к лесу в ожидании нужды, чтобы успеть.

Ваучер тоже попробовал знойный экстракт из Бразилии, но сразу отказался по причине уверенной неусвояемости горечи. К продукту, как ни странно, причастился Аусвайс, как бывший иностранец, а, может, из принципа неравновесия коллектива, который с каждым днем все обвыкательней вживался в женское общество окружения Немки, и к началу третьей недели продвинутого с ее появлением комфорта существования уже плохо вспоминал суть прошлой жизни бытия — без воздуховодных яиц и мягкой жопной бумаги.

Мыться Немка хотела часто и мыться стеснялась. Она брала всегда ведро, тазик, все причиндалы, замену на себя с камвольной машины и шла за опушку, где не было соловьев, но начинались уже грибы, еще не с пола, а на деревьях и пнях — вешенки и похожие на них другие. Их она часто приносила после мытья и объясняла про содержание вторичных белков и полезность протеинов, и поэтому расход воды был сильно больше из-за помывок тела и грибов. Но грибы знала как надо есть. И ели. И тут уже без принципа неравновесия, потому что снова вкусно было — обожресся. Как-то она помыла посуду с лимоном и сказала:

— Боже праведный, какое счастье быть свободной! Почему я не помню всего этого раньше? Ты не поверишь, Ваучер, — немка обернулась к нему с мокрой губкой в руках, — я забыла, сколько мне лет, представляешь? — она сняла резиновые перчатки. — Мы здесь с какого времени живем, не припомнишь?

Ваучер переглянулся с Мотором и неуверенно ответил:

— Так, всегда жили… Раньше только на той стороне, где менты, а сейчас всегда здесь живем.

Немка улыбнулась чему-то своему и снова спросила:

— А где дети наши сейчас? Когда они были в последний раз, не помнишь?

Ваучер беспомощно посмотрел на Мотора. Тот пожал плечами. Внезапно Ваучер предложил:

— Тебе налить, Немочка?

Расчет на внезапность предложения был интересный, и она с радостью согласилась. Потому, что заявленное ею счастье на свежем воздухе обязательно требовало поддержки чувства изнутри, и не только по химии головного процесса, а еще по переварке огненного градуса снаружи, для дополнительной силы этого счастья. А поэтому, забыв о детях, ответила:

— Конечно, милый…

Посреди ночи, ближе даже к утру, Мотор заворочался, а потом резко, с повелительной интонацией рта выкрикнул на потолок лежбища:

— Мотор!!!

Ваучер продолжал спать в предрассветном столбняке, а Немке повезло проснуться и осмотреть Мотора снаружи. Мотор творчески шевелил губами и, судя по нервной почве, снимал последний кадр событий.

— Камера… — прошептал он вдогонку. — Еще дубль, пошел, пошел, поехал…

Немка склонилась над ним и погладила по лбу. Лоб был горячим, как призыв, но Мотора при этом било дрожью по всему организму снаружи. Она задрала Моторову хэбэ, потом свою и прижалась к нему всем телом, для близости здоровья болезни. Мотор еще раз неслышно пошевелил губами и затих. А Юлия Фридриховна еще подождала, а потом так прижатой и заснула, только через тонкую майку «ММКФ — 1995. Интерфест. Москва». Под самое уже утро Ваучер, обнаружив рукой женскую пропажу на пустой середине, сделал сдвиг в сторону выздоровления Мотора и тоже прижался к ним с другой, здоровой, от Немки стороны болезни. Проснулись они на утро вместе, потому что образовали в темноте ночи единый тройной организм совмещения семьи и брака. Они посмотрели друг на дружку, без слов приветствия, и разом поняли, что сдвинулась какая-то важная жилка в тройном организме, одна, общая для них всех железа совпадения параметра.

Когда они выбрались из постройки, все вместе, единовременно синхронно, Аусвайс уже не спал, а, как Ваучер, выпускал через право дым, назад в брезент, чтоб не было комаров на потом. Вид у него добрым не был.

— Гутен морген, Аусвайс, — улыбнулась Немка. — Как спалось?

Аусвайс глянул исподлобья:

— Данке шон, херово! — он сплюнул через лево и задал вопрос прояснения: — А ты, я гляжу, тоже херово, но наоборот.

Ввязываться троица не стала, а Немка просто не уловила шутки намека, и Ваучер сказал:

— Сегодня мне идти за белым, пойду я… И кофий вышло вчера весь — тоже пойду…

— Я пойду! — с агрессией в звуке интонации объявил Аусвайс. — А вы тут сами… Оставайтесь…

— Ну и отлично! — весело сказала Немка. — Тогда всем — умываться и готовиться к завтраку! — она посмотрела на всех по очереди. — Да, мальчики?

Аусвайс охнул от ненависти и убрел вдоль свалки, на поселок. Немка сделала еду из банок, оставила горячей и поспешила на свалку, сообщив:

— Мне сегодня надо непременно. Скоро аптека будет, я должна присутствовать.

Она подхватила подарочный крючок, поменяла короткую кирзу на длинную и бодро пошагала к зоне разгрузки. Мотор взял в руку ложку и задумчиво обозначил мысль:

— Слышь, Ваучер, а повезло нам все ж с Немкой-то, да? А то вот я думаю теперь — а как же без Немки-то было, а?

Ваучер согласно кивнул и тоже взял ложку:

— Хуй его знает как, сам не понимаю теперь.

Они посидели в молчаливой думе взаимности, не приступая к Немкиной стряпне. Мотор отложил ложку обратно:

— Слышь, Ваучер, а ведь ее ищут, а?

Ваучер не стал проявлять искреннего несогласия и тихо согласился:

— Я знаю… — и тоже убрал ложку, где была.

Мотор снова взял ложку:

— Ну и до каких будет неизвестность, как думаешь?

— А до тех, пока не найдут, — предложил изящный вариант сути версии партнер по счастью и тоже вернул ложку к себе. — Давай, Аусвайс вернется, спросим, а? — предложил он рассмотрение на затяжку. — Он же хитрожопый, Аусвайс-то.

— А если раньше найдут, у нас найдут если — нам что тогда, кирдык выйдет? — решил продолжить тему волнения Мотор.

— А чего, кирдык-то? — внутренне не согласился Ваучер, а наружне объяснил: — Мы сидим — она идет, мы — спать, она — тоже, сама. Мы ничего не знаем про нее, и она ничего не знает про себя, мы жрать сели — она с нами, мы ворошить пошли — она тоже пошла. Это ее воля, а нам — право.

— А кирдык? — несмотря на подробность доведения переузнал Мотор. — С ним-то как?

— Я считаю, оставим как есть, на риск, — твердо завершил обнаружение Ваучер. — Это дело священное. И доброе для нее. Смотри, как она от свалочной жизни зарозовелась — никаких румян не надо ходить.

— А если сама опомнится? — неожиданный поворот темы возник внезапно в непредсказуемости Моторова рассудка. — Опомнится, а после заложит насмерть, по факту недонесения?

Вопрос этот прозвучал, как настоящий для Ваучера врасплох. И тогда он оформил окончательно:

— Не опомнится. Пиздец. Точка! А опомнится — мы ей сами кирдык сделаем, если что…

Аусвайс вернулся с водкой и был не по образу поведения довольным и приподнятым. Они выпили, но совет уже решать не стали — тема себя исчерпала до Аусвайсова возврата…

С этого дня произошло обновление общения Немки с Мотором и Ваучером в сторону нежного признания отношений и непривычной им ласки проживания. Аусвайс по этим делам держал нейтралитет, но чего-то, казалось, выжидал, держа за пазухой булыжную неожиданность. Он по-прежнему валился сильно раньше других, но все равно обладал знанием, что с той поры, как они вылезли утром вместе, полноценной тройкой, спать уходить стали вечером тоже теперь тройкой, сдружив время залегания. Не знал он только — что там в логове и как. А там было так: они укладывались, после Немка целовала каждого на ночь, говорила «доброй ночи» и прижималась к одному близко и проваливалась сиюминутно в сновидение. А потом, к утру ближе, — к другому, и тоже по родственной обнимке.

Однако булыжная недвижимость на груди у Аусвайса раскалилась к середине лета до градуса полной неприязни к происходящему за границей дозволенного, и он решил определяться по большому счету. Утром он дождался своего «гутен морген», вместе со всеми принял питание по расчету, налил всем поровну, но много, а потом — пока Немка ушла в лес с ведром и тазом — уведомил извещение:

— Ну, вот что, браты! — начал он из неожиданного далека. — Я глядеть этого больше не желаю, и не будет так теперь.

— Чего не будет-то? — не врубился Ваучер. — Чего не глядеть-то?

— А того не глядеть, как вы с Немкой живете за так, как положено будто, а я вроде ни при чем остаюсь, в брезенте на троих.

Мотор вытаращил глаза с удивлением выражения и спросил:

— Ты что, Аусвайс, охуел на минутку? Это ж наша с Ваучером баба, мы ее нашли и к нам на постой определили. И она пошла с удовольствием. И теперь все делает и для тебя тоже по быту жизни. Мы ж с Ваучером ее любим теперь, как родную, и зла на нее не держим никакого. А только в радость. Ты забыл, поди, что такое радость, когда от бабы. Мы ее не трогаем даже — так просто любим.

— Ну! — утвердил аксиому Ваучер. — Все как есть правда, ты чего?

— Ладно, раз так, — Аусвайс перешел к вытягиванию главной карты разбирательства системы проживания, — тогда так, раз этак, — он залез рукой за пазуху и выудил сложенный вчетверо листок бумаги, — почитаем… — он надвинул железные кругляши на гляделки и начал с выражением озвучания:

— Гр. Эленбаум Юлия Фридриховна, 1944-го гэрэ. Ушла из дому 22 мая сего года, и до настоящего времени местонахождение ее неизвестно. Была одета в белый пиджак и белые брюки. Телосложения стройного, рост 164 сэмэ. Лицо удлиненное, нос тонкий, имеется горбинка, глаза карие, волосы темные с проседью. Видевших или знающих что-либо о ее местонахождении просим сообщить по номерам телефонов, указанных ниже, — он сделал паузу, загадочно посмотрел на слушателей домашней академии и добавил: — таких-то. Телефонов таких-то… — он потряс бумажку над головой. — Вот этих вот телефонов… И еще там ее фотка. Натурально похожая…

Ваучер с Мотором сидели, униженные и оскорбленные.

— Откуда? — глухо спросил Мотор. — Взял, говорю, откуда?

— От верблюда, — не стал скрывать сокровенности Аусвайс. — На всех ментярнях понавешано, на доске «Их разыскивает милиция». Иди вон в поселок, полюбуйся.

— Ну, и чего ты хочешь? — поднял на него взор глаз Ваучер.

— Хочешь чего, говорю, жук навозный?

Аусвайс усмехнулся:

— Да ты сам таракан безмозглый, а в говне, как и я, ковыряешься, только хули толку-то? Все одно по-моему выйдет, всегда выходило…

— Погоди. — Мотор придавил Ваучерово оскорбление и снова продолжил к Аусвайсу: — Так, чего надо тебе, говори…

— А того и надо, — взбодрился Аусвайс, — чего и вам надо, того и мне. Баба эта, Немка, Баум эта, Юля, пусть ко мне тоже ходит, как у вас, и тоже ночует, через раз. И пусть живет тогда, я даже не против. И с вами тоже не против. Тоже пусть. Через раз, по разу, через очередь…

Ваучер с Мотором сидели молча.

— А если против, тогда чего? — спросил Мотор в напряжении раздумья. — Ну, чего тогда-то?

— А тогда того! — Аусвайс весело потрусил над самой круглой верхней конечностью бумажкой. — Тогда назад в белую робу, под рученьки ментовские — и Немку вашу и вас с ней заодно, ее домой, к муженьку и деткам, а вас — сами знаете, по статье неприличной через предзонник — и в петушки, — он поставил на голову растопырку из пальцев вертикально и пропел ласковым дурком: — Ку-ка-ре-ку! А после — кирдык!

— На понт берешь, сука! — Ваучер в гневном расположении чувства передвинулся в сторону шантажа.

В этот момент из-за деревьев показался предмет дискуссии в самоличном исполнении, с пустым ведром и тазом. Аусвайс усмехнулся:

— Баба с пустым ведром всегда к несчастью, между прочим, да еще немка. Если вовремя не сговориться… — он спрятал бумажку. — Думайте, в общем, сроку — две сутки…

— Ты тоже, — снимая напряженность возбуждения ввиду возврата Немки, отмахнул его Мотор, — а то и тебе кирдык выйдет…

— Кирдык! — повторила тип неопознанной угрозы Немка. — Красиво как — кирдык!

Спать Аусвайс завалился как всегда — до восьми еще. Жара к этой июльской середине подобралась в таком виде, что терпеть ее возможность целыми днями сил было уже никаких и, спасаясь от ее терпения, Немка с мужиками старались высидеть в вечерней прохладе подольше сроку, чтобы успеть остынуть после солнечных сил. Сегодня, первый раз за всё, они не выпили ни граммульки, ни днем, ни после жара не хотелось. Они лучше пожгли костер и попекли молодую картошку — Немка выменяла на аптеку. И хорошо стало, как не было. Мужики забыли даже про Аусвайсову неприятность.

— Подождите, мальчики, — неожиданно сообщила Немка, — я сейчас, — она занырнула внутрь постройки и немножко там пошуршала. — Теперь заходите, — раздался оттуда Немкин голос, — только без папирос, пожалуйста.

Немка сидела на коленях с наброшенным суконным одеялом из в/ч-2864. Внезапно она откинула одеяло и осталась перед ними совершенно без ничего. Она собрала волосы сзади на резинку и спокойно так сказала:

— Мальчики, я хочу, чтобы вы тоже разделись. Совсем. И легли рядом со мной, — в полутьме застучали четыре кровотолкающих органа, два за грудиной — крепко и волнительно, и два — просто волнительно, но не шибко и не крепко, а кое-как. — Хватит жить по-свински. Мы же — семья. Устраивайтесь, я сейчас…

Она снова накинула одеяло и выскочила в ночь. Сунула босые ноги в короткую кирзу и пошла через опушку, к месту быстрой нужды.

— Понял, мудила? — в темноте лежбища озадачил друга Ваучер. — А ты говоришь…

— А я чего… — в волнительном ужасе отреагировал Мотор.

— Я ничего. Я тоже всегда…

Юлия Фридриховна присела под кустик дикого жасмина, подтянув на себя одеяло, и начала подготовительное освобождение перед возвращением в лежбище, домой…

…Она подняла глаза к небу, черному, густо заправленному яркими звездами, — яркими, подумала она, но мертвыми. И тут одна из них, словно услыхав эти ее слова, шевельнулась, стронулась с места и, оставляя световой зеленоватый хвост, ринулась вниз и куда-то в сторону. Секунда, другая, третья… и вот она рассыпалась на едва видимые точки, тысячи маленьких звездочек, и каждая из них растаяла в ночи, унося в бесконечность тысячи загаданных желаний, одно из которых принадлежало и ей…

Она поднялась и накинула одеяло повыше.

«Классная тряпка, — подумала Юлия, — похожа на солдатское сукно, — очень модная. Откуда у меня такая, интересно?»

Что-то вспорхнуло прямо над ее головой, и она вздрогнула. Вздрогнула и огляделась. Вокруг Юлии Фридриховны Эленбаум стоял лес, не слишком густой, но ей стало страшно. И была еще ночь, потому что лес едва угадывался в полной почти темноте, и поэтому стало еще страшней. Она зажмурила глаза и тряхнула головой. Открыла снова. Все вокруг было таким же черным и страшным — наваждение не исчезло.

«Господи, — пронеслось в голове, — что же это? Как я сюда попала? Мы, что, на даче? — она посмотрела на ноги и обнаружила кирзовые обрубки. — А это еще что такое?» — она потянула одеяло, тонкое сукно соскользнуло с плеч и упало на траву. Юлия Фридриховна была под одеялом совершенно голой. Ее пробила дрожь, и спина сразу покрылась гусиными пупырышками.

«Куда же идти? — запульсировало в мозгу. — Что же делать?» — Теперь ее уже основательно колотило, сердце заработало, как молотилка, разгоняя ужас по каждой клеточке тела. Ноги тоже задрожали и плохо слушались.

«Наверное, криз… — внезапно она поняла, что не помнит, когда принимала лекарство от давления. — А где же Владик? Спит? А я почему тогда здесь, а не в постели?»

От дачной версии чуть полегчало, но до конца не отпустило. И лес был какой-то чужой, не их, не купавинский. Она подняла одеяло с травы, накинула на плечи и быстрым шагом, спотыкаясь, пошла на слабый просвет между деревьями, к краю леса. Выйдя на твердую тропу, она осмотрелась еще раз и выбрала идти налево, тоже к просвету, следующему…

…Она шла уже больше часа туда, куда вела ее тропа. Потом тропа уперлась в проселочную дорогу, она поняла это сразу, и Юлия Фридриховна снова выбрала налево…

…Уже больше часа Мотор и Ваучер лежали, раздетые до материнского обнажения плоти, в месте их постоянного проживания с Немкой, которая стала Баум.

— Мотор, а ведь нет ее, а? — через этот молчаливый отрезок спросил ему Ваучер. — Нету…

— Сам вижу, — ловко препарировал Мотор, — не слепой…

— Слепой не слепой, искать, может, надо? А? Как думаешь?

— Передумала она, думаю, — устроил фантастическую версию Мотор. — Подумала по новой и передумала…

— А я не думаю, — возразил версию Ваучер. — Я думаю, Аусвайс в курсе, что она надумала. Если не передумала снова потом.

— Знаешь, чего я тебе скажу? — Мотор решительно влез в хэбэ. — Думала, бля… Передумала… Хули мы думаем-то сами? Пойдем Аусвайса тряхонем — пусть Аусвайс теперь думает после всего, падло! Его, поди, работа…

Они вылезли из обитания и подошли к изделию брезента.

— Эй, Аусвайс! Гутен морген, бля! — Мотор по отваге не был менее решителен, чем по настроению. — Вылазь-ка наружу, разговор имеем!

Аусвайс разбудился, но не быстро, потому что означенный им бывшему сообществу ультиматум добавил перед сном надежду на задачу, и он крепче добавил тоже… Он высунул поверхность наружу, и тут его настороже перехватил Ваучер. Ваучер взял его за разъяренные грудки и тихо прошипел в одно из уш:

— Что ты Немке рассказал про нее самое же, падло? Почему она пропала от нас?

Аусвайс проморгался досыта и соображение проснул необычайно стремительно:

— Пропала Немка, говоришь? И правильно от вас пропала, от двух мудил. Вы ж ей нелюбы были с первого появления, и меня не пускали. А чего вы хотели — она вечно будет у вас в прислужницах состоять, думали? — Пока отбивал, он по лихорадке буден отыскивал вариацию ухода от нанесенной ответственности и по получившему недоразумению разговору принял решить как будет. — Вот вы у ней самой и узнавайте теперь, чего она удумала против вас, а я ни при чем — у меня еще две сутки не кончились, как назначал. — Он недовольно вывернул от грудков и унырял к себе, где спал. Мотор было ринулся внутрь догонки, но Ваучер затормозил его ход в брезент:

— Пошли отсюда. Потрем у себя на месте…

…По проселочной дороге она пошла лучше, почти уже не спотыкаясь. Глаза привыкли к темноте, да и не было так темно, как в лесу. Вдали промелькнули огоньки, она напрягла зрение и увидела их снова. Они возникали не часто и перемещались вдоль прямой, туда и обратно, там они держались недолго и вновь исчезали. И так было постоянно.

«Дорога, — догадалась Юлия, — шоссе…»

Через сорок минут она вышла на обочину горьковской трассы, и к этому моменту уже основательно посветлело вокруг…

— Пора… — шепнул Ваучер, — пора на кирдык собираться.

Компаньоны по задумке тихо вылезли, где ждали выйти, и обогнули со всех сторон Аусвайсову палатку на троих. Ваучер сделал значение ножом на Мотора, и тот тоже ответил сталью клинка. Оба взяли по руке на тяги шнура и в тот же промежуток сделали их обрез. Палатка рухнула и завалилась всем брезентом вниз, и оба рухнули туда же, куда завалились они все. Из-под материала жилья взвыло.

— Дави. — Ваучер направил шепот на место примыкания к брезенту, и Мотор надавил вокруг чердачного окружения шара головы. А сам придавил где ноги были вперед. Под материалом умолкло в самый раз. Умолкло и замолчало…

— Все, — закончил Мотор. — Это тебе за нашу Немку. За Баум… Кирдык!

— Кирдык! — признал Ваучер и тоже подтвердил и согласился….

Первая пара огоньков пронеслась мимо поднятой Юлией Фридриховной руки, не сбавляя скорости. Вторая — затормозила сразу. Это оказался дежурный милицейский уазик, местный, райотделовский.

— Господа, — она протянула руку навстречу вылезшему из машины с короткоствольным автоматом в руке милицейскому сержанту, — мне нужна помощь…

В отделении, куда ее привезли в пятом часу утра, долго не могли понять, что случилось с совершенно голой пожилой гражданкой в одеяле, но не решились передать в вытрезвитель — запах алкоголя отсутствовал совершенно, на наркоманку гражданка тоже не походила. Более того, лицо было интеллигентного вида, и следы другой, немилиционерской жизни тоже чувствовались безусловно. Ее посадили в дежурную часть до выяснения. Юлия Фридриховна сидела там смиренно и молча, ожидая собственной участи, но тихо понимала, что спасена. Старая жизнь опять ненадолго отступила в неизвестность. Через стекло она услышала обрывок разговора: «…смотрю — стоит. Я по тормозам… Вышел — а она голая, в одеяле. Ну, думаю, изнасиловали бабу, опять висяк. Бля-а-а-а…»

Юлия вздрогнула. Она встала, подошла к окошку в стеклянной стене и переспросила:

— Простите, что вы сказали? Только что, сейчас.

— А чего сказал? — смутился молоденький сержант. — Ничего не сказал, — и снова смутился.

Но Юлии Фридриховне уже было не надо.

— Бля! — сказала она громко. — Бля!! — повторила она в полный голос. — Бля!!!

— Женщина, а почему вы материтесь? — молоденькому сержанту стало вдруг неловко за себя, но он спросил: — Потому что из лесу вышли, что ли?

Этого вопроса она уже не услышала, так как именно в это мгновенье соединилось все в дежурной части райотдела милиции города Электроугли, все, что когда-то ранее разъединилось по неизвестной ей злой причине и вот теперь вернулось обратно через это живительное «бля»: пятьдесят шесть лет, издательство, дом, дети, внуки в Нью-Йорке и Торонто, Владик, Алиска, посольство Германии, прием по случаю… трехтомник Корнблатта, правки на столе, ночь, усыпанная звездами в финале пьесы, брючный костюм, конопушки на спине. А еще: Мотор, Ваучер, Аусвайс, ворошильный крючок, апельсиновый картон под жопой — стоп! — почему стоп? — конечно, под жопой, Генриетта-висельная, Маруха-плечевая, старшой без оброка, омлет на углях, — она сглотнула слюну, — бразильский кофе под сосной из стеганого, не как в скорых поездах, стакана и соловьи, соловьи, соловьи, соловьи…

Голос в дежурке прозвучал, как приказ:

— Немедленно отвезите меня домой, в Москву! Я заблудилась, у меня был тяжелейший приступ, временно отсутствовала память. Неждановой, 4, квартира 56, и ответьте, какое сегодня число?

«Рукопись… Господи, а рукопись как же? — подумала о переводе Корнблатта в тот же самый момент. — Сроки…»

Когда Юлия Фридриховна в сопровождении милицейского электроуглевского сержанта заколотила в дверь своего подъезда, Маркеловна, консьержка, не спала. Увидев жиличку из 56-й в одеяле и с милиционером, она пораженно открыла рот, но пропустила депутацию без единого вопроса. Жиличка вежливо поздоровалась и прошла к лифту. Нажав на кнопку вызова, она обернулась к милиционеру и произнесла:

— Благодарю вас, молодой человек, вы мне очень помогли. Крайне вам признательна. — Двери раздвинулись, она вошла в лифт и уже оттуда, через не успевший окончательно закрыться дверной промежуток выдала напоследок: — И почаще блякайте, юноша!

Сержант растерянно постоял, не зная, как реагировать на замечание, потом вздохнул, поправил на плече короткоствольный автомат и пошел на выход…

Сначала, после первого звонка в собственную дверь, ей долго не открывали. Потом там обнаружилось некое движение, и сонный Владькин голос спросил: «Кто там?»

— Это я, Владик, — ответила жена, — Юля… — на глаза вывернулись слезы и сразу потекли обильно, маленькими струйками, слева и справа — сказалось дикое напряжение последних шести часов ее возвращения в собственную жизнь. Дверь открылась. На пороге в халате стоял бледный Владик с перекошенной физиономией. Он молчал, не в силах выговорить ни слова, а только перехватывал ртом, как вытащенный из-под коряги и выброшенный на берег пожилой сом. Юля вытерла ладонью ручейки под глазами, чтобы слезы не мешали разглядывать мужа, переступила порог и зарыдала во всю женскую силу, без остатка и сдерживающего стыда. Владлен Евгеньевич, в предынфаркте, протянул вперед руки, обнял жену и прижал к себе:

— Юлюшка, Юлюшка моя… Солнышко…

Она прижалась к нему, продолжая рыдать. Солдатское одеяло соскользнуло на паркет, но Юля этого не заметила. Теперь он обнимал жену, голую, в одних лишь подрубленных на половину высоты кирзовых сапогах стандартного на карьере сорок третьего размера. Владик осторожно повернул голову назад, к спальне, и закрыл глаза. Какое из чувств в этот момент для него было сильнее — радость или ужас — он и сам не знал, — все было очень хорошо и все — очень плохо…

Наконец она оторвалась от него.

— Все после, — тихо сказала она, — после… Сейчас — в ванную, — она на секунду задумалась, — и махровую простыню, — уже веселее добавила она и пошла в сторону спальни, — и лавандовый шарик! — почти весело крикнула она. — А вообще-то я со свалки!

— Воды горячей нет, Юлюшка! — в страхе выкрикнул Владлен Евгеньевич, зная, что все равно пропал. — Отключили!

— Плевать! — крикнула жена. — Плевать! Плевать! Плевать! — и распахнула дверь в спальню.

В кровати, в ее с мужем семейной постели, безмятежно раскинув во сне волосы и руки, спала Алиска, друг семьи, помощник по работе и жизни, любимая ученица…

«Красивые волосы у нее, — подумала Юлия Фридриховна. — Зря она раньше так не носила. Надо ей было раньше так носить…»

— Юлюшка… — сзади стоял несчастный Владик, левое веко у него мелко подрагивало. — Я тебе все объясню, Юлюшка…

Она обернулась и вдруг обнаружила, что муж ее, Владик, стал в свои шестьдесят совсем старым и непривлекательным, и у него появились с обеих сторон лица по две длинные морщины, от глаз — к вискам, и одна — скорее не морщина, а уже складка — перетянула середину вислой кожи под подбородком и превратила ее в гусиный зоб, рыхлый и отвратительный…

Она ничего не стала говорить, молча вынула из краснодеревянного буля махровую простыню и пошла на кухню — греть воду в кастрюле, на газу. Газ, к счастью, отключен не был, а Алиска продолжала крепко спать…

Когда Юля вышла из ванны, она не знала — спит все еще Алиска в ее постели или ее уже там нет, но она уже не хотела знать. Ей было все равно. Легла она в гостиной, постелив на гостевой тахте. Белье было в спальне, но она туда не пошла, а укрылась махровой простыней и дополнительно набросила на ноги солдатскую суконку. Владик после ванны на ее пути больше не попадался, она мысленно его за это поблагодарила и провалилась…

…Первый, самый рассветный соловей, только что отщелкал, а второй, утренний — она знала это точно — сейчас, вот-вот, по обыкновению, заведет нежную трель, а потом тоже немножко пощелкает, как и первый, рассветный. И пока он готовится, она успеет выпить стакан кострового кофе, вместе с Аусвайсом, потому что Мотор с Ваучером его не любят, но зато они к завтраку нальют всем, и это уже не на любителя, а в охотку, всей коммуне, всем — перед утренней ворошилкой, для здоровья счастья и бытия правильности жизни. И еще она поняла каким-то образом, что — пятница, а это по значительности события дня для бульона с синенькими не просто тебе баклажан, а новое измерение, потому что соль тоже может закончиться к еде. И тогда можно машину опоздать, с аптекой…

…Она открыла глаза и осмотрелась. Сон теперь был вокруг нее, а там, на краю свалочной жизни, оставалась явь. Юля закрыла глаза и открыла снова. Сон и явь не успели поменяться местами, и она снова ощутила вокруг себя сладостные, с ностальгической поволокой знаки прежней, совсем далекой жизни из сна, в который она попала, открыв глаза. И она поняла — чтобы попасть в этот теперешний ее сон, нужно не закрыть глаза и уснуть, а, наоборот, — открыть и проснуться. Она полежала немного и повторила то же самое. На этот раз все поменялось местами, но лучше стало там, в той яви, что теперь стала сном. Сном про свалку наличия сути становища при ней и брезента размера Аусвайс…

Дома не было никого. Кровать в спальне была аккуратно заправлена. На столе в гостиной лежала написанная Владиковой рукой записка: «Юленька, в холодильнике все есть. Поешь и еще поспи. Я тебя очень люблю… Вл.» Она отложила записку, накинула простыню и пошла на кухню. Есть хотелось страшно. И, почему-то, согреть себя изнутри. Она вдруг поняла, что ей просто хочется выпить. Простой водки без всего — сока, тоника или лимона. Юлия Фридриховна открыла дверку холодильника, минуту поразмышляла, потом выудила бутылку «Абсолюта» и налила на два пальца в стакан. Потом, подумав, добавила еще на два… Стакан был тоже высокий, но голый, как в поездах, а не стеганый, который надежней. И поэтому она вылила его содержимое обратно в литровую бутылку, завинтила пробку и начала по-деловому выгребать из холодильника все подряд, и первым делом — самое вкусное и дорогое. Туда же выгреблось почти все из морозилки. Все это она забросила в огромную сумку, ту, которая была строго для Торонто и Нью-Йорка, и покатила ее за собой по квартирному паркету. Туда же полетела косметика и парфюмерия из ванной, часть одежды из буля, несколько книг со стеллажа, будильник, кофейная турка на длинной ручке, ручная кофемолка и весь запас кофе в зернах — початый и нет. Денег она в доме не нашла, но не расстроилась. Ключи от «ниссана» висели на гвоздике в прихожей, на обычном месте, и она еще раз мысленно поблагодарила мужа, сообразив, что оставлены ключи не случайно…

…Потому, что они после Аусвайса еще было выпить, проснули Мотор с Ваучером еще позднее чем. Проснули и обнаружилось. Палатка была под брезентом, и Аусвайс был наоборот. И холодный вместе с покрытой внутри росой.

— Вы зачем его порешили? — спросила их Генриетта. — Вашего друга, Аусвайса, — она сидела, стоя рядом. — Я зна-а-а-а-ю, — она погрозила им вместо пальца, — ви-и-идела… Я туто вешалась как раз, там вона, — они кивнули куда направила. — Вам теперь туто жизни нет. И нету…

— Ты куда? — спросил напротив Ваучера Мотор.

— Я на долгопрудненскую свалку подамся, — отдал Ваучер на резюме ответа, — там тоже нормально. И старшой меня видел давно. А ты?

— А я не, я где Вернадский поеду, по рыбам который, на ЖБИ. Там тоже нормально, Аусвайс говорил, помнишь? — озадачил географию своего Мотор.

— А-а-а… Ну, давай тогда… — перекрыл своего конца начало Ваучер…

— Ты тоже тогда давай… — тоже перекрыл, но конца своего начала Мотор…

Мотор пошел вправо по стороне, а Ваучер — потому, что еще левее Мотора…

Найти свалку в Электроуглях биномом Ньютона не оказалось. Юлия Фридриховна проехала сначала порядочно вдоль ее южной границы, ближней к Москве, потом — уже по самой свалке, сколько получилось, а затем вынуждена была оставить машину на месте. Здесь она чувствовала себя своей, местной, и страха за «ниссан» не было на подсознательном уровне. И это уже были ее места. С этой точки география местности была уже абсолютно для Немки узнаваемой, и она быстро сориентировалась. А сориентировавшись, пошла ходко и ловко, волоча за собой сумку, предназначенную совсем для другого континента. Через десять минут хода она повстречала пьяную Маруху-плечевую. Та лежала на обочине тропы и глядела в небо. Увидив Немку, она не удивилась и не обрадовалась, несмотря на необычный непомоечный Немкин вид. Она просто кивнула ей и снова уставилась в поднебесье…

До стойбища от Марухи оставалось ходу минут пять, не больше, и Немка точно шла по графику. Сердце билось сильнее, чем обычно в обеих ее жизнях, вместе сложенных — той и этой.

«Гутен морген, Аусвайс! — мысленно поприветствовала она друга-соседа-собрата. — Как спалось?»

…На месте ее вчерашнего еще обитания не было никого. Аусвайсова палатка была завалена наполовину, и оттуда не исходило ни малейших признаков жизни. То же она почувствовала и в отношении своего бывшего дома — постройки на апельсинах. Все это было в высшей степени странно. Она опустила сумку на землю и попыталась восстановить палатку, подставив под верхушку вместо опоры ворошильный крючок. Ее собственный, между прочим, крючок.

«Где же кто, интересно?» — подумала Немка и приподняла брезентовый полог. Там, внутри, с закатившимися вверх мутными белками глаз лежал на спине мертвый Аусвайс. Она поняла это сразу — мертвее быть невозможно. Голова у него была задрана вверх, кадык на горле обострился, а руки были согнуты в локтях и направлены к шее — так и застыли. Немка отпрянула назад.

«Господи Боже, — подумала она в страхе, — а где же Мотор с Ваучером?»

Резким шагом она подошла к постройке и заглянула внутрь. Там, тихим кроликом, со счастливым выражением лица сидела Генриетта-висельная и улыбалась чему-то своему. Она взглянула на Немку, хорошо так, по-доброму, и сказала:

— Пришла все-таки. Молодец, Немка…

Только сейчас Юлия Фридриховна поняла, что на Генриетте был надет ее белый двубортный брючный костюм, тот самый, что она выбрала для посольского приема, и который был куплен в дорогом магазине эксклюзивной моды, что на улице Блур, в самом центре Торонто. А на ногах у Генриетты были ее лодочки, бывшие белые, те самые…

«Так… — подумала Немка, восстанавливая по деталям тот посольский вечер, — я помню, как вышла, потом — такси, у меня еще была сумка с… со всем на свете, потом ехали мимо Курского вокзала, это я почему-то помню, потом… Потом был провал… А потом она присела пописать на краю опушки перед тем, как… В общем, присела… Потом уже милиция. А в середине, получается, все это. Вся эта счастливая жизнь с 22 мая по… — она взглянула на часы, — по 18 июля… Не так уж много… — она опустилась на колени. — И не так уж мало, с другой стороны…»

Юлия Фридриховна вздрогнула. Кто-то тянул ее за рукав, она очнулась…

— Слышь, Немка. А ведь это они из-за тебя Аусвайса-то порешили, — улыбнулась Генриетта с хитринкой в глазах. — Я туто вон вешалась, — она махнула рукой в направлении края опушки. — Я все поняла… Тебя они делили, Немка, потому что. Делили и не поделили до конца. А тогда его после удавили. Вдвоем удавили. Ваучер удавливал с Мотором. А я вешалась… — она снова довольно хихикнула, — и тоже не довесила… А потом они разделились по сторонам и ушли. И не будет их больше здеся. И не ищи тоже. А теперь мне дворец этот будет. Весь мой будет теперь… — Тут она с опаской посмотрела на Немку: — Ты ведь без них-то не будешь туто, а? Или будешь?

— Не буду, — тихо ответила Немка и заплакала, — не буду я. Живи, Генриетта, на здоровье…

Она встала, подтащила к постройке сумку и вывалила содержимое внутрь, на апельсиновый картон:

— Это тебе, Генриетта… — сказала она, — тоже на здоровье…

«Ниссан» ее был цел и невредим, как она и предполагала, не считая разбитого бокового стекла, пропажи вывороченной из гнезда магнитолы и исчезнувшего со спинки водительского сиденья массажера из деревянных шариков, очень любимого Владленом Евгеньевичем, считавшим его необходимым для позвоночника. К себе на Нежданова она вернулась, когда на улице уже стало темнеть. Она подняла голову и посмотрела в летнее небо. Звезд там не было никаких, но для них еще было рано, и она подумала, что к ночи они обязательно проявятся, и завтра будет хорошая погода. Или очень хорошая, как сегодня…

Дверь в квартиру она открыла своим ключом. Владик вышел к ней навстречу сразу, как только она отперла замок.

— Значит, так, — сказала мужу Юлия Фридриховна Эленбаум, — завтра ты забронируешь билеты Москва — Нью-Йорк — Торонто. В один конец. — Владлен Евгеньевич со страхом посмотрел на жену. Со страхом в глазах и ужасом. Жена продолжала: — Оттуда мы полетим в Кемер, на неделю. В пять звезд. — Владик слушал, не веря своим ушам. — Алиску я оставляю в издательстве — она мне нужна, но в дом не пущу. А ты… Впрочем, ты сам теперь знаешь, что делать, — она посмотрела на мужа чужим, новым для него взглядом, не из той ее жизни и не из этой, и добавила: — Все! Гутен морген, Аусвайс!

— Что? — не понял Владлен Евгеньевич. — Что ты сказала?

— Кирдык! — ответила Юлия Фридриховна. — Я сказала: кирдык! И сбегай за «Беломором»! Теперь понятно?

— Понятно… — растерянно ответил муж и два раза овеществил глуповато моргать щеки улыбки глазом…

Рассказы

Апрель

Столичные наладчики из Энергоугля, что просидели с полтора месяца на пуске после монтажа, уехали во вторник, закрыв последнюю процентовку. Перед отъездом напоследок дернули ковш: тягой — от себя-на себя, подъемом — вверх-вниз, после — поворот — влево-вправо, ну и шагнули пару раз, как водится.

— Ну, чего, нормально, Петро? — спросил на прощанье их старший.

— Ну, — ответил он и сел за рычаги сам.

Наладчики уехали не совсем, а переехали неподалеку, на Нижний Ковдорский разрез, сорвать халяву на экэгушках — малых карьерных экскаваторах ЭКГ-4,6, которыми буквально напичкан был карьер. Там, на Нижнем, вовсю шла добыча, и двадцатисемитонные БелАЗы, пыхтя и воняя черно-синим дымом, с утра до вечера ползли бесконечной спиральной лентой оттуда, с самого дна распахнутого чрева преисподней, а в миру — железнорудного карьера. Стоял октябрь, и потому ночь ото дня здесь, в заполярной широте, сильно не отличалась, и, не будь будильника, определиться в местной жизни новому человеку можно было лишь при помощи интуиции, да по усиленным сигналам мочевого пузыря. Как раз они, все трое, и были здесь людьми новыми, выписанными руководством Верхнего Ковдорского разреза из разных мест развалившегося к тому времени Союза. Ко дню отъезда наладчиков они уже неплохо знали друг друга, составленные начальством в единый экипаж на шагающий экскаватор ЭШ-20/100, собранный здесь же, на месте, уралмашевскими монтажниками.

Бригадиром, или, по-горняцки — бугром, приказом назначили Петро Гнисюка — хохла, крепкого, средних лет семейного мужика, опытного машиниста экскаватора, прибывшего с пожитками, тещей, женой и четырьмя сыновьями-подростками из ставшего теперь забугорьем эстонского городка Силламяэ, со сланцевого разреза.

— Лучше тут впотьмах спотыкаться, чем там терпеть, от Геббельсов ихних, — сообщил он Аверьяну, новому помощнику, второй руке. — Если б не уехал я оттуда, точно умника этого в отвал бы зарыл, Иху Блюмквиста. Он поначалу у меня тоже во вторых руках ходил, как ты, в помощниках, послушный был, как пудель какой, улыбался постоянно, а сам щуплый такой и на все: «спасиппо» да «пошшалуста». А потом, когда отделились они совсем, просто зверем стал, никогда бы не подумал — первым митинг против русских созвал и в начальство через это пролез, через ненависть, в замдиректора по производству. Вот оттуда гнобить меня и начал, ну, что в помощниках у меня бегал, за это. И еще, что не их я, не эстонской нации, — бугор сплюнул на землю семечковую шелуху и продолжил: — А сам, между прочим, не настоящий эстонец, а тоже финн, ну или там норвеженец какой-то. В общем, не чистый. Ну, я это на митинге-то и выдал. Так они меня чуть за решетку не закатали, за разжигание… А что сами делают, с русскими-то, ну и с прочими — это ничего-о-о, это у них норма-а-ально, — он снова сплюнул, но уже не шелухой, а так просто, от ненависти к собственному повествованию, и сказал: — Хочешь, к примеру, анекдот про них расскажу?

— Про кого? — уточнил Аверьян.

— Да про них же, сволоту эту, эстонцев ебаных. — Они сидели в кабине экскаватора. Бугор приподнял ковш и опробовал командоконтроллером привод тяги, поначалу на первом положении, на себя. Двадцатикубовое чудовище послушно двинулось навстречу, цепляя метровыми зубьями верхний слой грунта. — Так я и говорю, — удовлетворенный то ли работой тягового движка, то ли будущим анекдотом, продолжил бугор, — построил он себе дом, в одну комнату…

— Да кто построил-то? — никак не мог уразуметь Аверьян.

Бугор задумчиво посмотрел на помощника, вздохнул и, спокойно чеканя слова, ответил:

— Ебаный эстонец этот построил. А его после спрашивают: «А почему только одна комната-то?» А он спокойно так отвечает: «Меньше смысла не ппыло…»

— Как это? — снова не очень врубился Аверьян. — Меньше одной, в смысле? — он пожал плечами. — Так это и есть мало, чего там — одна-то всего…

Бугор вновь глянул на него, довольно обреченно, и подвел итог сообщению:

— Меньше одной. Вот такие они все, инородцы. Вместе с латышами. Понял теперь?

Он поставил тягу на тормоза и включил привод поворота. Огромная махина дернулась, затем мягко выбрала зазор и плавно пошла влево, неся ковш низко над землей. К концу года экипажу был план — шесть миллионов кубов по вскрышным работам…

Как и его бугор, Аверьян двинул на север не от хорошей жизни. К моменту, когда к ним на Алихановский угольный разрез, что под Кривым Рогом, прибыл вербовщик из Ковдора, северного заполярного города, донбассовский уголек, и так изначально тощий сам по себе, истощился почти вовсе, да и тот, что оставался, залегал неглубоко, порой выходил пластом наружу и упирался каменным краем в почвенный дерн снизу, по косой. Иногда кирзовый сапог натыкался через траву на что-то твердое, и это всегда оказывалось куском черного, блестящего на сколе антрацита. Так что работы на вскрыше, по остатку, хватало одному шагающему и на два экипажа впопеременку, не больше. Аверьян сроду не ходил в машинистах, не аттестовывался, а в условиях безработья и подавно — вторыми руками в экипажах ходили тоже машинисты, все — сами бывшие бугры, одни хохлы — других новые начальники брать не велели, поэтому выбора не было, работы, получается — тоже, а обещанный капитализм в украинском варианте не просматривался даже в кочубеевские окуляры, что висели под стеклом в музее Героев Гражданской войны, в соседней Шепетовке. Ловить здесь чего по профессии русскому Аверьяну в его сорок пять стало нечего совершенно, а больше ничего он делать не умел. С другой стороны, Аверьян всегда ловко и с удовольствием натягивал и закреплял троса, сорвавшиеся со стрелы или лопнувшие от износа, не забывал делать экскаватору профилактику — следил за смазкой, за износом зубьев, не забывая в то же время учинять натянутым тросам исправную проверку, особенно после того случая, когда трос лопнул, со свистом выстрелил в воздух и длинным его концом убило Мыколу, подсобника, третьего на шагающем члена бригады. Ему просто разорвало наполовину бок, там, где печень, и пока к ним на Алихановку приехала дежурка, единственная из-за отсутствия бензина разгонная на все карьероуправление, крови вытекло столько, что Мыкола уже не дышал… Трос оказался бракованным, но по срокам безопасной эксплуатации был еще годным для работы — Аверьян отслеживал, — поэтому у них на разрезе никого не посадили. Сняли кого-то там, в ОТК, на заводе-изготовителе. Или говорили, что сняли… Аверьяну же, по случаю, наоборот, вышла негласная благодарность от руководства, правда, это так, без денег и почетной грамоты.

Одним словом, продал он дом за гривны, обменял с потерей на рубли, прихватил отца-инвалида — все одно здесь на такую пенсию не прожить, купил на дорогу компас, завернул шматок украинского сала и налегке стронулся на север — трудиться на Верхнем Ковдорском, по профессии, и заодно брать новое гражданство…

Экскаватор сделал поворот на триста шестьдесят градусов и замер. Бугор повернул рычаг, компрессор шумно выпустил воздух, и тормоза легли на поворотники. Он развернулся в кресле и довольно подмигнул помощнику:

— Крутит…

В кабине было тепло, калориферы работали исправно и жара нагнали даже больше чем нужно.

— Дверь открой, — кивнул он Аверьяну.

Помощник шустро вскочил и немного отжал дверь, повернув ручку. В тот же миг в кабину вбежала мышка, небольшая серая полевка, за ней еще одна, совсем маленькая. Они быстро зыркнули по сторонам и моментально разбежались, спрятавшись под металлические шкафы с аппаратурой управления. Бугор захохотал:

— Ах вы, разбойницы! Греться пришли, ближе к калориферу. У нас в Силламяэ тоже водились, на сланцах. Мы их там топали, на счет. На семочки.

— Как бы провода не перегрызли, — озаботился Аверьян, — а то после все контакты поперенапутывают, опять наладчиков вызывать.

— Не-е-е, — протянул бугор, — они хлорвинил не едят, это крысы едят, а эти — только по людской жратве. Схоранивать весь продукт придется, в железе… — он поднялся и пересел на табурет. — Смотри-ка, я щас их топну, на раз, — он достал из кармана ватника семечку и положил ее под ноги. Потом занес над ней кирзовую ступню, оперев пятку на пол, и сказал: — Теперь замри…

Сам он тоже замер, слышно было только, как воет за окном кабины ледяной полярный ветер. Мышка, которая покрупнее, высунула нос первой. Мертвую тишину, отсутствие всякого движения и лежащую на полу приманку она учуяла одновременно. Медленно, не доверяя ничему вокруг, она сделала несколько пробных шажков, а затем стремительным броском юркнула к семечке и схватила ее зубами. Она не учла единственного и самого для нее главного — ее звериной хитрости и голодному отчаянию противостояла интеллектуальная мощь бугра, машиниста шагающего экскаватора, со стажем работы не менее двадцати лет, все двадцать из которых пришлись на вскрышные работы в полевых условиях продвинутой западной части бывшей Родины. Пискнуть мышка тоже не успела. Сапожиная твердь размазала ее по полу, оставив там замызганную кровью и кишками шкурку.

— Смотри — и даже семочка осталась, — бугор невозмутимо взял шкурку за хвост и выбросил за окно, в поле. — Щас мы другую топнем. Замри по новой… — бугор снова изготовил инструмент в виде семечки и сапога и повторно занес ступню.

В этот момент внизу хлопнула металлическая дверь, и машинист раздосадованно произнес:

— А, черт! Чен, наверно. Щас охоту спугнет.

Раздались шаги по лестнице, кто-то поднимался по ступеням в кабину. Дверь отжалась еще больше, и в получившуюся щель, смешно озираясь по сторонам, просунулась лохматая щенячья морда. Щенок перепрыгнул через порог и оказался в теплой кабине. Он повилял хвостом и вприпрыжку понесся сначала обнюхивать бугра, как старшего, а потом — Аверьяна, второго по главности экскаваторщика. Вслед за щенком на пороге возник третий член экипажа, Сережа Чен, второй, неглавный, помощник, а попросту говоря, подсобник.

— Кого это ты приволок? — спросил бугор. — Зачем он тут? Твой, что ли?

— Наш теперь будет, — засмеялся в ответ узкоглазый мужичонка. — Твой и мой, — он кивнул на Аверьяна, — и его тоже. В общем, на бригадном довольствии…

Сережей, кроме рано умершей матери, Чена не называл никто и никогда, даже жена-кореянка. Чен была его фамилия, а сам Сережа, несмотря на вполне русское имя, был чистокровный кореец. Советский кореец. Правда, это было поначалу, первые сорок лет его жизни дома, в Казахстане. Потом, после разлома, советским он быть перестал, а казахским — так до конца и не получилось, не взирая на восточную свою близость к местному населению. Рос Чен в Аркалыке, Богом забытом городишке посреди тургайских степей. Поначалу там стояли почти одни чумы или, может, юрты. Но потом, когда стали разрабатывать найденные там бесчисленно алюминиевые бокситы, открыли разрез, протянули коммуникации и понастроили пятиэтажек, место это стало потихоньку превращаться в город, с памятником Ленину, вечно неработающим и неотапливаемым Домом культуры и постоянной нехваткой электроэнергии, которую всю почти забирал на себя Аркалыкский разрез. Электричество не отбирали только лишь у космонавтской гостиницы, которую построили тут же, в городе, в конце шестидесятых. Космонавты после полетов, то ли начиная с самого Гагарина, то ли уже после него, валились с неба все в одном примерно месте — километрах в восьмидесяти от Аркалыка, и первые реабилитационные дни проводили именно в этой спецгостинице, пока их не вывозили на большую землю, в саму Москву.

Казахов, тех, что были местные, начали переселять в пятиэтажки, и многие поселялись в хрущебные однушки вместе с телками, баранами и очагами для разведения огня с целью приготовления привычной степной пищи на живом пламени, а не на этом шайтанском — без дров. Юрты же свои раскидывали посреди помещения, в центре единственной комнаты, и спали там на полу, внутри. Многие из новоселов продолжали ходить до ветру в прямом смысле — во двор, не признавая керамический казан с ручкой и не желая осквернять новое принудительное жилище. Сколько Чен себя помнил, он всю жизнь работал на луке, с другими корейцами, и сызмальства, и потом, когда уже вырос и отслужил в стройбате. Лук он выращивал репчатый, самых обычных и понятных сортов — круглый, твердый, с сухой шелухой — и очень много, потому что выращивать его умел и никогда не ленился. Это уже потом, когда город стал расти и оттеснять Чена от его луковых дел, это место заняли казахи, местные и пришлые, но по уговору с новой клановой властью.

Объявление, что вывесил северный вербовщик, Чен случайно обнаружил на доске в карьероуправлении, куда привез на продажу мешок лука, последний из двух оставшихся у него после рухнувшего бизнеса. Решение они с женой приняли в одночасье — российский заполярный Ковдор по-любому для работящего корейца будет лучше Тургайского края, с луком или без лука. Последний луковый мешок ушел ровно на взятку в кадры управления взамен на липовую справку о стаже работы подсобником экскаваторного машиниста на ЭШ-15/70.

Хрущебку свою Чен продал за тенге, с потерей обменял их на рубли и вскоре попал на Верхний Ковдорский, как раз в тот самый по времени года тусклый промежуток, коротко зажатый между двумя затяжными длиннотами — световой и бессветной. Именно в такие дни солнце над железорудным карьером плавно выкатывалось из горизонта не самым своим светлым краем, лениво светило, совсем чуть-чуть, и снова заваливалось куда-то вниз и вбок, а потом пропадало из виду совсем, и полярный день отступал уже окончательно. А такая же длинная ночь, как раньше день, наоборот, незамедлительно, в считанные дни начинала набирать беспросветные обороты, темно-серые поначалу, а уж потом и вовсе черные…

— …Ну, вот сам и корми, — бугор недовольно покосился на собаку. — А то, вишь, на бригадное довольствие замахнулся…

Между тем щенок быстро освоился в новом пространстве и сунул нос под аппаратурный шкаф. Оттуда стремглав выскочила недобитая на семечку мышь и в отчаянии заметалась по кабине. Щенок весело гавкнул и погнался за грызуном. Аверьян с Ченом расхохотались:

— Ишь, крысолов… — А Аверьян добавил: — Ты, бугор, теперь на семочках своих здорово сэкономишь. С таким подсобником.

— Откуда взял-то? — бугор улыбнулся в ответ и сменил гнев на милость: — Чего он жрет-то, кобелек твой?

Петро протянул вниз указательный палец, заскорузлый и темный, получившийся таким от многолетней экскаваторной жизни, и приманил им щенка. Тот радостно подскочил, забрал бригадиров палец в пасть, весь, целиком и немножко почмокал в поисках питательного результата. Ничего вкусного в этом не оказалось, тогда он слегка прикусил палец острыми зубками и вопросительно глянул на бугра. Бугор оттаял окончательно:

— Глянь, боится меня, разрешения спрашивает, покусать чтоб, — он взял кутенка на руки. — Ладно, живи, дохлятина. Кличут-то как щеняру?

— Да я хотел Апрелем назвать, ко дню рождения как бы, первого у меня, — обрадованно доложил начальству Чен. — Первый апрель — никому не верь, нормально?

— Ну, Апрель так Апрель, — добродушно разрешил бугор. — Только чтоб не срал здесь, ну и не пысал нигде тоже. Нигде вообще, в экскаваторе. Считай, как в танке, — он ухмыльнулся, довольный найденным образом, и добавил: — «Три танкиста и собака» — кино такое было. Они там тоже все разных наций были, как у нас.

— Ты чего, бугор? — искренне удивился Аверьян. — Это ж собака. Какая ж собака где живет гадить будет? — он сделал на пальцах козу, вытаращил глаза и страшно пошел на бугра с щенком на руках. — А кто насрет тут или еще чего, то мы того порешим, шкуру обдерем, а самого на мясо пустим. Понял?

Щенок часто-часто заморгал, соскочил с бригадировых рук и в испуге забился под кресло. Чен еще раз благодарно подхихикнул в сторону бугра и весело уточнил Аверьянов прогноз:

— И еще на колбасу сготовим. С кашей… Грешневой…

— С какой еще грешневой? — не понял Аверьян. — Под гарнир, что ль?

— А вы, чего, не знаете? — на этот раз удивился Чен. — Это ж корейское блюдо, народное. Самое лучшее из всей еды — ну, когда берут пса лишнего и растят его потом. В убой…

— Зачем, в убой? — спросил Аверьян. — В какой убой, в армию, что ли? В резерв?

— Почему в армию? — успокоил бригаду Чен. — В армии своя кормежка есть. А это как для праздника, ну, как деликатес, вроде. Вот смотри… — он подошел к пульту управления, убрал в сторону схему электрических маркировок, забытую наладчиками, и поставил ладонь вертикально на ребро. — Во-первых — не кормят их, кого в убой, неделю почти и пить тоже не дают, чтоб внутренняя кишка совсем очистилась, ну, от говна там разного и вообще, — он передвинул ладонь чуть правее и поставил ребро по новой. — Потом пить дают много, до отвала, одной воды. Потом она проссытся до конца, и уже кишка тогда станет чистой окончательно и помытой вроде как изнутри, — он еще подвинул руку и пристукнул ей для пущей убедительности. — Теперь смотри: дают жрать много, кашу грешневую запаривают и мешают со всякой приправой, ну, там острое разное, корейское в основном. А потом, как обычно — лук, чесночок, по вкусу. И дают… — больше продвигаться Ченовой ладони было некуда, поверхность пульта закончилась, и тогда он стукнул ребром по старому месту, откуда начал объяснять. — Теперь снова смотри: она все сжирает без остатка, потому что наголодалась, и набивает сама себя, кишку в смысле, изнутри, уже чистую. И вот тут, сразу после, пока переварка не пошла, ее в расход пускают, в убой. И всегда по-одинаковому: берут за ноги задние — и головой об стенку. Или об дерево, чтоб наверняка, потому что об стенку — по косой получается и не убить можно тогда. А об дерево — всегда убивается, — подсобник перевел дух и завершил деликатесное повествование. — Ну а потом все как обычно — разделывают: мясо — на жаркое или рагу, кто как, а колбасу кишковую — пекут и едят, кишка-то сырая была потому что… Вот! — он по очереди победно посмотрел на бугра, Аверьяна и притихшего Апреля и поставил завершающий в этом деле аккорд — рубанул ладонью прямо в середину пульта. Пришлось как раз по красной кнопке аварийного отключения систем, включая автоматику на трехфазный ввод, силовой, тот, что с фидера.

Вмиг стало темно и тихо. Вырубилось все, что было живого, в смысле — под внешней запиткой. Разом вырубились движки, перестали равномерно-успокаивающе гудеть трансформаторы, затихли магнитные усилители, погасли, остывая, тэны в калорифере и умолк вентилятор. В тишине раздался голос бугра:

— Что ж ты нам тут, сука, Греландию устроил? А? — он поднялся в полной темноте, сделал три шага по направлению к двери и взялся за ручку. — Все шакал твой этот… Кишку ему, бля, подавай, с кашей! — бугор стал осторожно спускаться вниз по металлическим ступенькам. — Ну, чего замер, как идол? Иди давай, фидер врубай, кулинар херов!

В темноте раздался голос Аверьяна:

— Погоди, гречка-то — наш продукт, русский. Почему ее в кишку-то корейскую?

Но, несмотря на временные трудности, носившие разовый, вполне случайный характер, экипаж сжился и быстро, если чего, замирялся под началом строгого бугра. И вообще, все трое, как-никак, были иммигранты, и пусть не в высоком, иностранном, по-старому, значении этого слова, но переезд свой на постоянку каждый их них все же совершил, хоть и не покинув пределов бывшей Родины, а просто переменив ее отдельные части. И все они, так или иначе, оставили насиженные гнезда, не разоренные, но крепко новой жизнью загаженные, разорвали нажитые связи, потеряли кучу добра и прочего имущества, обманулись или были обмануты по деньгам и не собирались возвращаться туда, где когда-то был их дом, никогда больше…

К новому году они сделали объем вскрышных с перевыполнением, подобравшись к восьмому миллиону кубов. Так уж получилось. Отмечали на месте, в кабине. Апрель был тут же, рядом…

К этому сроку он вытянулся, хорошо округлился на пищевых остатках целого экипажа, с хлебом и супом, и стал окончательно беспородной и ужасно симпатичной лохматой псиной типа кобель с умными послушными глазами, веселым нравом и преданным характером.

Днем он обычно шастал по экскаватору, с первых дней признав железного зверя в качестве охраняемого объекта особой важности, подолгу вынюхивал все углы, но ни разу не позволил себе оставить хоть какую малую метку. Теперь это был его дом, его корабль. Корабль этот плыл медленно и методично, плыл шагами. Вскрышные работы тянулись к югу, вдоль границы разведанного рудного залегания, и тогда бугор клал тормоза на все: тягу, подъем, поворот, включал дополнительно по прожектору, слева и справа, и врубал привод хода. Апрель всегда заранее знал, когда они пошагают. Знал и ждал. И еще он знал, что бугор — главный, и поэтому сразу, начиная с сознательного возраста, который совпал с его появлением на ЭШ-20/100, признал в нем капитана корабля, а значит — хозяина. Аверьян и Чен были ему просто друзья, друзья по экипажу, а значит — по службе. И бугор знал, что Апрель знал, и считал это правильным и законным… Поэтому иногда угощал его кусочком рафинада или чищенной семечкой.

— Ну-ка, Апрелька, служи! Служи за семочку! — Бугор ставил командоконтроллеры по нулям, громадный ковш, наполненный до краев породой, не добравшейся до отвала, зависал над землей, растянутый на тросах подъема и тяги, и пока он, тяжело покачиваясь, постепенно замирал в воздухе, Апрелька успевал выслужить на задних лапах три, а то и четыре семечки, всем видом выражая своему господину полное обожание.

Ходовые двигатели взвывали, гигантские шестерни снова плавно выбирали зазор, и тогда железная туша одновременно отрывала от мерзлого грунта оба своих лапчатых упора и, подняв до отказа, перебрасывала их дальше, тоже к югу, и они со страшной силой упирались в новую точку земли и тяжело, по-инвалидски, подтягивали за собой свернутый толстыми кольцами силовой питающий кабель и всю экскаваторную базу — круглую в сотни тонн платформу, которая и служила передвижным фундаментом всего сооружения. И так было столько раз, сколько было железных шагов. И каждый раз сердце у Апреля замирало от этой наземной качки, потому что теперь он знал — пройдет время и все изменится вокруг, и его железный корабль ушагает отсюда дальше, вперед, а впереди его ждут новые неизвестные места, и он их обязательно проверит, тщательно обнюхает и обязательно как следует пометит, потому что будет он там первым. Сидел Апрель во время шагов всегда внизу, в базе, ближе к земле — там качки были сильней, и поэтому еще острей и зазывней были его волнение и песий гон в неведомое.

…За спиртное обычно отвечали бугор с Аверьяном — в очередь, а закусью всегда заведовал Чен, с легкой руки бугра назначенный кулинаром херовым. Хотя на самом деле отличалась по этой части Ченова супруга. По части приготовить и прислать в экипаж. Новый год был назавтра, смена из-за этого короткой была по закону, ну а по первой они выпили уже с утра, включив компрессора тормозов через час после начала работы.

— Слышь, Ченя, а когда ж мы кашу-то твою спробуем, из кишки? — Аверьян подмигнул бугру, и оба заржали.

Чен тоже улыбнулся и, не принимая игры старших по экипажу, серьезно ответил:

— Ну, это ко дню моему, к апрелю…

— К нему, что ли? — Аверьян разлил еще по одной и кивнул на Апреля, смирно сидевшего рядом в ожидании праздничной подкормки.

Услыхав свое имя, пес вопросительно посмотрел на Чена и почесался.

— К нему, но не раньше, — снова серьезно ответил Чен. — Раньше, у него кишка тонка будет, для набивки. И весу убойного тоже еще не наберет, в рагу чтоб…

Бугор и вторая рука снова заржали, на этот раз по-настоящему, до слез и колик в животе. Аверьян выдавил через смех:

— Какому врагу, Ченя? Ты чего, брат, с одной так заторчал, что ли? А то тебе еще кабель сегодня перекладывать.

— А ему его враг подтащит, — тоже через смех подхватил бугор. — Ченя его в плен завоюет, на кишку заманит…

Теперь они уже смеялись вместе, и Апрель тоже подскакивал от радости, подступившей к горлу где-то там, внутри перепачканной солидолом шеи, на своем диэлектрическом резиновом коврике, который служил ему постелью и местом с самого первого дня его появления в чреве этого доброго железного зверя, все дальше и дальше ушагивающего сквозь ледяную полярную ночь вместе с длинным, пролетом в сто погонных метров, носом и страшнозубым, объемом в двадцать кубов, рылом.

На первое апреля семь сделанных к концу года миллионов им установили уже как план.

— Зря старались, мудаки, — огорчился бугор. — Теперь упирайся, новый кубаж одолевать…

Но снова одолели, и уже к концу третьей декады марта Гришка Блюмкин — разрезовский маркшейдер, москвич, тоже завербованный, но не жить, а по контракту, — заскочил после обмера к ним на ЭШ и картаво поздравил с выполнением.

— Тьфу, блядь, — сплюнул на пол бугор после Гришкиного ухода. — Там Блюмквисты были, здесь — Блюмкин этот, москаль картавый. Никакой жизни. Теперь новый план дадут, еще хуже, а там — еще…

— Ничего, бугор, — весело возразил Чен. — Там, глядишь, снова натянем, а то — опять перекроем.

— С вами перекроешь, — все еще недовольно пробурчал бугор, — работнички…

После смены Чен в дежурку не полез.

— После приеду, с другой, — загадочно сообщил он Аверьяну.

Бугор уже забрался в кузов и только равнодушно махнул рукой, успев крикнуть:

— Фидер после выруби, а то забудешь! И Апрельке воды на ночь тоже не забудь…

Апрель крутился тут же, у Ченовых ног, радуясь, что не все уехали разом, как обычно. Дежурка фыркнула плохим бензином, развернулась и исчезла в тусклом световом промежутке полярного межсезонья…

Когда на следующее утро подсобник не явился к отправке дежурной машины, Пашка, карьеровский шофер, спросил:

— А где Ченька-то ваш? Я ждать не буду!

— Трогай, — решил бугор. — Семеро одного не ждут, сам приедет после…

На экскаваторе кто-то был, потому что, когда они подъехали, свет в кабине горел.

— Он что, тут ночевал, что ли? — удивился бугор.

— Может, с бабой? — внес дельное предположение Аверьян, таинственно посмотрев на бугра. — А?

Такое случалось не раз в машинистской жизни, разнообразя порой экскаваторные вскрышные будни, но затрагивало по обыкновению интересы лишь главного начальника — капитана корабля. Экипажу это не дозволялось. Бугор ничего не ответил, хмыкнул только, и они пошли к экскаватору.

Чен, живой и здоровый, встретил их в кабине. Он сиял.

— Чо случилось-то, Чень, чего ты оставался-то? — первым делом спросил подсобника Аверьян. Он посмотрел по сторонам, потом высунул голову за дверь и глянул туда тоже, в холодный и полутемный машинный зал: — А где Апрелька-то?

— Сюрприз! — загадочно объявил все еще сияющий Чен. — Сюрприз будет!

— Какой там еще сюрприз, — раздраженно бросил бугор, — давай, запускаемся, и так ждали тебя, ждали, где собака-то?

— Будет собака, будет, — опять весело ответил кореец, невзирая на бугровую утреннюю строгость, и добавил: — Все будет. К обеду…

Он вытащил из-под шкафа ключ на тридцать два, надел ватник и затопал вниз по ступенькам, в сторону базы.

Первый раз они ходили по малой нужде сразу перед ранним обедом — около двенадцати. Бугор вырубил движки и спросил:

— Кто со мной?

Компанию составил Аверьян, а Чен остался собирать обед, как было у них заведено. Готовили они тут же, в кабине. Чай, суп и картошку варили своим кипятильником — два бэушных лезвия «Нева», связанные ниткой через диэлектрик, и присоединенные к 220 вольт медными проводами, кипятили ведро за полторы минуты. Потом Чен прочел, что медь ядовита для здоровья, и они пересоединили прибор на алюминий. Вкуснее не стало, но полезней — значительно.

Они поднялись в кабину и ахнули: на столе, покрытом белой бумажной скатертью, был накрыт пир. Настоящий пир, без обмана, с литровой «Северной» в центре, той самой, красивой, с сине-золотой этикеткой, какую никто в местной торговой сети не брал по причине дороговизны. Рядом — все по порядку: корейская морковка, острая такая и нашинкованная мелко и длинно, как красная лапша. Дальше шла тонко напластанная сырокопченая колбаска, из привозных. Потом — огурцы, пастеризованные венгерские, из банки, не сморщенные из бочки, как вразвес, а, наоборот, с пупырышками и хрусткие. Сыр тоже был, и тоже хороший, — твердый и с дырками, похожий на швейцарский. Бугор пробовал такой один раз, там еще, в Силламяэ. Дальше — более-менее: кока-кола, чеснок маринованный и пирожки из карьеровского буфета. Рядом докипала быстрая картошка, в ведре, на бритвах. Тарелки были одноразовые, из картона, а одна — настоящая, общепитовская, и даже не тарелка, а, скорее, блюдо, овальное, окаймленное по краю золоченой вязью, и с красивым глазуревым штампом «TCP» — трест столовых и ресторанов. На нем размещалась странная еда — длинная толстая колбасина с поджаренными краями, разделанная на крупные дольки, раздвинутые по длине блюда. В разрезе кусков просматривалась упругая начинка — что-то темно-крупчатое с крутыми яйцами по центру, запеченными внутрь. Все это украшало по паре веточек петрушки и укропа.

— Ну как, — спросил Чен, довольный произведенным эффектом, — нормально?

Бугор почесал затылок:

— А в чем дело? Праздновать-то чего, какой праздник?

— Мой! — гордо ответил Чен. — Мой праздник! Деньрожденье у меня сегодня, вот!

— Врешь! — сказал Аверьян довольно. — Врешь, Ченя, а сколько тебе?

Чен выдернул из сети кипятильник, прикрыл ведро крышкой, оставив щель, и слил отварной кипяток в кастрюлю. Потом он оттянул плексигласовую форточку и выплеснул кипяток за окно.

— Прошу садиться, пожалуйста, — галантно произнес он.

— Зря ты, кипяток-то, — с сожалением сказал бугор, усаживаясь за стол, — Апрельке бы потом наварили в нем чего… — он стянул с себя ватник. — А вообще, поздравляю, помощник. — Скупая похвала вырвалась-таки из бригадирских уст: — Молодцом!

— Спасибо, бугор, — ответил Чен, тоже устраиваясь за столом. — Только Апрельки нету больше, я бы про кипяток-то вспомнил.

— Как так, нету? — весело спросил Аверьян, скручивая винтовую пробку с «Северной» в предкушении непланового пира за кореянский счет. — А где ж он тогда?

— А вот. — Чен указал пальцем на блюдо с золоченой каймой. — Вот он, я ж обещал к апрелю приготовить, кишку-то набить собачью, забыли? — подсобник говорил так обыденно и правдоподобно, одновременно начав разваливать по тарелкам горячую картошку, что у бугра вдруг по спине пробежал легкий холодок. У Аверьяна — тоже, но ближе к паху…

— Погоди, — произнес бугор, — а, правда, где собака-то? Нет собаки-то!

Рукастый Чен, не отрываясь от официантского дела, снова сказал:

— Да я ж говорю, забил я его, на колбасу корейскую, с кашей грешневой, вон же, щас пробовать будем, под горячее, на блюде… — и опять сказал это по-правдивому страшно.

— Ну, хватит! — бугор поднялся с места и строго спросил: — Где собака, ебена мать, я спрашиваю. Апрель где мой?

Аверьян в страхе взглянул на бугра, потом на корейца.

— Постой, бугор, — испуганно, опустив ведро с картошкой на пол, сказал Чен, — мы же вместе это решили… Это…

— Чего это, чего это?! — в ярости заорал вдруг бугор. — Чего решили?!

— Так порешить решили, — растерянно ответил третий помощник, — на деликатес.

Бугор вышел из-за стола, распахнул дверь в машзал и заорал туда:

— Апре-е-ель! Апреля-я-я!

Он прислушался, но никто не ответил. Собаки на машине не было, а это означало, что раз нет, то больше ей быть негде, в этой если жизни. И это же не могли не знать все трое, весь экипаж. Бугор обернулся и негромко так, раздумчиво произнес:

— Убил, значит, говоришь… — он поднял глаза, вмиг налившиеся прихлынувшей кровью, и упер их в Чена. — Убил, мразь кривоглазая, убил, хуй желтомордый… — Чен побелел и замер на месте, Аверьян, не на шутку испуганный, совершенно не понимающий, как себя вести, переводил взгляд с одного на другого, — убил, инородец ебаный, — продолжал страшный перечень бугор. Ноздри его раздулись от бешенства, в которое он впал быстрее, чем сам мог предположить, дышал он прерывисто, с сипловатым хрипом, прорвавшимся откуда-то изнутри, — убил, говноед проклятый, убил, говоришь?

Чен на секунду пришел в себя и попытался что-то сказать, но успел лишь открыть рот, а начавшийся было там звук не успел даже вылететь наружу, потому что тут же его заткнул обратно бугров кулак, влетевший прямо в торец фотокарточки третьего помощника. Чен рухнул как подкошенный.

— Ты чего, бугор? — еще больше испугавшись, спросил Аверьян. — Убьешь же.

— И убью суку, натурально уничтожу гада… — он выдохнул, посмотрел на лежащего помощника и сказал Аверьяну: — Выкинь его с машины, пусть там побудет, видеть его не желаю…

Аверьян приподнял Чена, но тот начал уже очухиваться сам, открыл один глаз, тот, который не заплыл от удара, и поднялся на ноги с Аверьяновой помощью. Аверьян прихватил Ченов ватник с ключом, взял корейца под руку и повлек к двери. Чен попытался слабо сопротивляться, но сказал лишь, уже в дверях:

— Да, погоди же, бугор…

Машинист подскочил к нему, схватил за грудки и заорал прямо в разбитое лицо:

— Не бугор я тебе больше, понял? Не бугор! Вали отсюдова насовсем, понял? — он ткнул его за дверь, спиной вперед.

Нога Чена зацепилась за порог, он завалился спиной назад, по толчку, тело сделало неловкий кувырок, тоже назад, и этого хватило, чтобы оно приземлилось на лестнице, ведущей в машзал, на верхней ее металлической ступеньке, откуда легко, почти уже без всякого сопротивления со стороны природных сил, скатилось по ступеням вниз и замерло окончательно сразу после глухого удара твердым о твердое.

— Да, что же это делается-то, Господи? — Аверьян слетел по ступенькам вниз, вслед за помощниковым телом, наклонился над ним, недвижимым, с откинутой в сторону рукой, и, не поворачиваясь назад, к кабине, заорал бугру: — Петро! Свет на машзал подай! Полный!

Чен лежал лицом вниз, и когда в зале вспыхнуло освещение, Аверьян сумел рассмотреть все отчетливо. Крови было мало, почти не было совсем, — только лишь от получившихся при падении лицевых ссадин. Но голова корейца была откинута назад, как-то нехорошо откинута, слишком сильно как-то, непривычно, и Аверьяну это не понравилось. Он толкнул Чена в плечо, желая прекратить обморок:

— Слышь, Чень, а Чень, ты чего тут разлегся, вставай давай, — он осторожно похлопал его по щекам. Чен не реагировал. Аверьян знал, что больным обычно смотрят в зрачки: судорожным, беспамятным и кто в обмороке. Он обтер руку об сатиновую робу, что поддевал всегда под ватник, и оттянул Ченово узкое веко — сначало одно, потом другое. И там и там зрачки были белые. Вернее, — он понял, — это были не зрачки, это были закатившиеся до отказа вверх глазные яблоки. Мертвые яблоки мертвого Чена, третьего в их экипаже помощника. И когда он расстегнул Чену все на груди, чтобы приложить туда ухо, он уже знал, что ничего там не услышит, никакого даже слабого стука. Он и не услышал…

Аверьян в предшоковом состоянии обернулся назад и встретился глазами со стоящим за его спиной бугром. Внешне бугор был спокоен, но левый глаз его слегка подергивался, выдавая внутреннее напряжение вперемежку с животным страхом.

— Мы ничего не знаем, когда спросят, — внятно сказал он, глядя в пространство между Аверьяном и мертвым телом, — понял? С вечера он остался, а утром — свет горит, а там — никого, понял? Пашка-шофер тоже подтвердит. Видел…

— А мне зачем не знать-то? — не отрывая глаз от тела, раскинутого на металлическом полу, тихо спросил Аверьян. — Ты ж убил, тебе и не знать, — он посмотрел на бугра. — Или знать… Наоборот…

— Вместе убили… — глядя все в ту же точку, сказал бугор. — Вместе держали, вместе толкнули, вместе, выходит, и убили, — он наконец перевел глаза на Аверьяна и добавил: — Или же вместе ничего не знаем… А это, — он кивнул на труп, — в отвал, — он помолчал немного, размышляя о своем, и добавил: — У меня сынов четыре. Выбирай…

— В отвал выбираю, — ответил Аверьян, быстро ухватив суть бригадирского разъяснения, и непривычно жестким голосом произнес: — Тащи все сюда вниз, жратву эту с бутылками, скатерть, ну и все остальное тоже…

Бугор понял…

Через двадцать минут они запустились, бугор поднял ковш, в котором лежал бывший член экипажа, засыпанный остатками пира, дал первое положение, самое тихое, вправо по кругу, и ковш поплыл в сторону отвала. Там, где кончались насыпанные экскаватором кучи породы, на самом краю разработки, вернее, над тем местом, где они заканчивались, ковш замер на весу, словно прицеливаясь, и, опрокинувшись, разом высыпал содержимое вниз. То, что оказалось там, внизу, на дне будущего оврага, следующий ковш, доверху наполненный мерзлой породой, навсегда закрыл от всякого любопытствующего глаза, своего или чужого…

— Жалко «Северную» тоже схоронили, — сказал Аверьян, желая нарушить затянувшуюся паузу, после того, как они помолчали с полчаса, — помянуть могли бы. Человек все же…

Страх не отпускал, и бугор не ответил. Он задумчиво скосил глаза на пол и обнаружил рядом с креслом бумажный квадратик, с печаткой. Он подвинул ее сапогом, поближе и поднял. Там было напечатано, по-типографски: «Рулет домашний к завтраку. Вес 800 г. Изготовитель: Оленегорский мясоперерабатывающий к-т. Упаковщик…» На месте упаковщика стояла завитушка. К завитушке прилипла мясная крошка и две разваренных гречневых крупинки из рулетной начинки. И то и другое прилипло при разрезании. У бугра сжалось сердце.

«Выходит, не кишка это была, — подумал он, с опаской покосившись на Аверьяна, — выходит, купленое было…» Он закрыл глаза и внезапно для самого себя спросил вслух:

— А где ж тогда кишка?

— Да зарыли, — недоуменно ответил Аверьян. — Ты чего, бугор, с ума сходишь, что ль?

— На воздух пойду, — ответил машинист, открыв глаза по новой, — дурно мне чего-то стало. Правда твоя, выпить надо было. Хер с ним теперь, с планом.

— Я с тобой, — решил Аверьян, — мне тоже худо…

Они надели ватники и спустились в машзал. Снизу, откуда-то из-под движка, вертикально установленного левого поворотника, раздался слабый звук. Мужики прислушались. Теперь звука вроде не было.

— Чего-то там было, — недоверчиво протянул Аверьян, — такое, чего-то, какое-то…

— Не мели, Емеля, — отмахнулся бугор. — Ветер по базе гуляет, не закрыл кореец на зиму, как надо…

Звук повторился снова — теперь уже отчетливо и гораздо громче, чем раньше. Оба посмотрели друг на друга. И обоим пришло в голову одно и то же. Почти одновременно. И оба кинулись за поворотник, к квадратному люку, монтажному, что вел вниз, в саму базу. Люк был просто прикрыт, а не затянут на болт, как всегда. Аверьян резко откинул крышку и заглянул вниз, в темноту.

— Дай переноску! — крикнул он бугру. Тот протянул лампу в кожухе и воткнул с другого конца в двенадцативольтовую сеть. Стало светло, и тут же раздался радостный лай. Их, Апрелевский. Собака сидела в базе и с надеждой смотрела на освободителей.

— Еж ты мое-е! — схватился за голову Аверьян. — Апрелька! Как же ты туда, миленький?

— Это он его туда заныкал, Чен. От нас, чтоб, — с тихой яростью в голосе сказал бугор, — игрушки играет, — он говорил о помощнике в настоящем времени, — апрель свой празднует. По первым числам. Понял я…

Аверьян обалдело уставился на бугра, до него тоже начало доходить…

— А сосиску эту в буфете взял, — добавил бугор, — упаковщик херов, с мясокомбината… — он со злостью кивнул вниз, в базу. — Из-за него все, из-за кабысдоха этого, Апреля недоебаного, — он посмотрел вниз еще раз и жестко сказал Аверьяну: — Ну-ка, давай его сюда, морду блядскую.

Аверьян спустился вниз по приварной металлической лесенке, взял Апрельку на руки, и протянул его наверх, к полу, со своей, нижней стороны. Бугор перехватил собаку. Апрель с бешеной радостью вылизывал лицо и руки хозяина, подвывая при этом от счастья.

— Радуешься, сука? — спросил его бугор. — Ну, щас ты у меня зарадуесся.

Двумя руками он перехватил псину за задние ноги и опустил его головой вниз. Апрель жалобно вякнул и сделал попытку вырваться. Игра эта была ему непонятна.

— По косой, говоришь, плохо получится? — спросил бугор неведомого собеседника. — Дерево, говоришь, надо?

Пес продолжал извиваться в его руках и поскуливать.

— Ты чего, бугор? — тревожно спросил его снизу Аверьян. — Чего надумал?

— А ничего, — ответил машинист и, резко развернув в пол-оборота корпус, с размаху ударил по круглому корпусу вентилятора, что обдувал левый поворотник. Ударил Апрелем, его головой.

— Ничего, говорю, особенного, — он размахнулся снова и в точности повторил движенье.

Боли Апрель не почувствовал никакой — не успел даже удивиться. Собачий череп раскололся с первого удара, забрызгав кожух вентилятора и немного пол вокруг него. Второй удар был лишний, из командирского принципа. Не выпуская безжизненного тела из руки, бугор подошел к двери на улицу, протянул туда Апреля и разжал кулак. Труп полетел вниз, в заполярную апрельскую полутемь, и мягко шмякнулся о мерзлый грунт.

— В отвал, — подвел итог бугор и захлопнул дверь.

…Все время убивания Аверьян простоял на приварной лесенке, высунув голову наружу, выше уровня пола, и онемев.

— В отвал его после, — повторил бугор свой вердикт и, посмотрев на Аверьянову голову, кивнул в сторону улицы: — Туда же…

Аверьян услышал и словно очнулся.

— Тебя… — сказал он тихо и сжал зубы.

— Чего? — переспросил бугор, хорошо не расслышав помощника. — Кого?

— Тебя, падлу. — Аверьян выбрался из подпола и отчетливо повторил: — Тебя в отвал надо… Падлу паскудную, морду хохляцкую. — Страх в его глазах пропал окончательно, и что-то новое, бесстрашное и бесшабашное родилось у него внутри. — Одного убил, а теперь другого, значит, тоже порешил? — он сделал по направлению к бугру два шага. — Он же любил тебя больше нас всех, Апрель-то. Его-то за что, мразь?

Бугор вытаращил глаза на помощника, свою вторую руку, и пораженно спросил:

— Ты что, совсем ебанулся, парень? При чем здесь хохляцкая, а?

— При том, — сквозь зубы тихо ответил Аверьян, — при том, что и на Алихановке вы все решали — кому работу давать, а кому — скатертью-дорожка, и получилось, что скатерть-дорожка нам вышла, русским, а вас, хохлов тупых, буграми садили всегда, и на шагающие, и на экэгушки. И здесь тебя, гниду, тоже бугром посадили, на Ченову погибель и на Апрелеву тоже. — Он нагнулся и поднял с пола ключ на тридцать два, что при падении выпал из Ченова ватника. — Скажешь, что убил, понял? — он пошел на бугра с занесенным ключом в руке. — Обоев убил… — Аверьян уже приблизился к бригадиру вплотную и теперь ждал его ответа.

— Ладно, раз так, — согласился бугор, — скажу, если хочешь, — и протянул вперед руку, за ключом.

Теперь, получив его согласие, Аверьян не знал, что делать дальше. Но знал бугор, на то он и был бугром…

Он взял протянутый ключ и с размаху, ловко и по-хитрому пригнувшись, не давая помощнику опомниться, со всех сил ударил его ключом по правой ноге, чуть выше щиколотки. Аверьян завалился на пол, как мешок с картошкой. Боль пронзила ногу и была такой, как если бы кость надломилась от переехавшей ее телеги, груженой тоже картошкой, но доверху, под завязку. Бугор отложил ключ в сторону и удобно разместился верхом на помощнике, всей бригадирской тушей.

— Ну, сначала, за хохляцкую морду, — сказал он и, коротко размахнувшись, нанес первый удар справа. Кулаком в лицо. Получилось во все лицо, целиком, почти без остатка. Брызнула кровь.

— А это за сволоту твою, предательскую, — добавил бугор и повторил слева. То же и так же, с кровью, но уже большей.

Аверьян захрипел и попытался выдавить через кровавую пену какие-то слова.

— После, после скажешь, — успокоил его бугор и объявил: — А это, чтоб место свое знал всегда, как водится на разрезе, — он прицелился, высмотрел на лице у Аверьяна наименее пострадавший участок и опустил туда кулак сверху, заскорузлым торцом…

Аверьян очнулся оттого, что кто-то брызгал ему в лицо водой и аккуратно обтирал влажной тряпкой. Он с трудом открыл один глаз, второй — затек совершенно.

— Сам-то как? — по-отцовски спросил бугор и сплюнул семечковую шелуху. — Как сам-то, болит, поди?

Аверьян слабо кивнул и прислушался к себе — больно на самом деле было уже не очень. И самое странное — куда-то пропала кипевшая в нем ненависть. К бугру и вообще.

— Я чайку заварил, — сказал бугор, — крепкого. Щас попьем, а потом Апрельку в отвал снесешь, к ковшу. Добро?

Аверьян разлепил разбитые губы и выпустил воздушный пузырь. Пузырь постоял немного и лопнул. И тогда он снова слабо кивнул в ответ и выдавил:

— Добро…

Господин из Сан-Франциско

До поверхности воды оставалось еще метров десять, но страха не было. Более того, дышалось легко и спокойно, прямо так, через воду, по-рыбьи, и никуда не давило — ни в голову, ни в живот. Снизу смотреть на это было потрясающе красиво — залитая солнцем ярко-голубая поверхность воды окружала длинный, узкий корпус деревянной лодки, замершей в едва заметном покачивании там, наверху… Он наслаждался своим послушным телом, не спеша выталкивая его наверх легкими плавными движениями ног. В руках, по сути, особой нужды не было, он просто забыл о них. И, обретя такую полную свободу в соленой океанской невесомости, они едва колыхались, следуя за телом в том же направлении — наверх…

Как только голова его показалась на поверхности, четыре черные женские руки опустились в воду, нежно подхватили его под мышки и втянули в лодку. Туземок этих он видел впервые, но совершенно этому не удивился, как будто все шло по неизвестно кем разработанному, но заранее согласованному с ним плану.

Обе чернушки были хороши… Лица, разукрашенные несмываемыми полосками краски, местного, туземного, изготовления, поочередно с глубокими, давно зарубцевавшимися ритуальными надрезами на щеках, излучали приветливую радость обитателей тихоокеанских островов. Расплющенные местной природой могучие женские носы были оттянуты еще и несколько вниз, поскольку несли каждый по здоровенному кольцу, выточенному, похоже, из козлиной, если не из еще какого зверя покрупней, лопатки.

Девушки были совершенно голые, но, казалось, это их совсем не смущало. Они заботливо усадили его на дно лодки в кормовой ее части. Одна из них ловко пристроилась сзади, прижавшись грудью к его спине, раздвинула ноги и откинула руки назад, упершись в днище, образовав таким образом нечто наподобие живого мягкого кресла. Вторая — прилегла рядом и, робко заглядывая в глаза, начала нежно гладить ноги своего белого господина. Третья девушка, самая жгуче-черная, с отдающей в синеву гладкой кожей, сидела на носу лодки, горделиво держа голову на прямой высокой шее, переходящей в такую же прямую спину, и, не мигая, смотрела на него. Чтобы понять, какая из туземок главная, особых усилий не потребовалось.

— Это — королева… — с почтительным уважением сказала туземка, та, что была в ногах, и скосила глаза назад.

— Принцесса… — на ухо ему добавила девушка-кресло. — Она тебя ждет…

Все это было сказано на хорошем русском языке, и опять он ничему не удивился… Черная принцесса наконец моргнула и указала ему глазами на место перед собой. Девушка-кресло слегка подтолкнула его в спину. Он приподнялся и, придерживаясь руками за борта узкой посудины, двинулся к главной туземке. Грудь ее, в отличие от плоских пустых черных кошельков, что украшали тела ее спутниц, была полной, упругой и вполне шарообразной. Нижнюю часть красавицы украшала рукодельная юбочка, состоящая из папоротниковых листьев, насаженных по кругу на розовый махровый пояс от банного халата. Он присмотрелся… Пояс показался знакомым… На конце его было вышито красным «Ю». Он открыл было рот от удивления, но красавица опередила его, произнеся чуть насмешливо:

— Да, да, ты не ошибся, Лев, это ваше… Юля мне его подарила… На память… А это… — она кивнула на свою грудь, — силиконовые имплантанты, тоже, кстати, черные, косметическая хирургия, сам Вульфсон делал, знаменитый… Ну, который еще в «Мегаполис-Экспресс» рекламируется. Для тебя, между прочим, сделала… Потрогай…

Он, не веря своему счастью, протянул вперед руку и дотронулся до упругого черного шара. Шар скрипнул, как скрипит под рукой воздушный шарик. Он в испуге отдернул руку назад. Принцесса захохотала:

— Ну, ладно, хватит прелюдий… Иди ко мне…

Она схватила его за шею, резко притянула к себе и впилась мокрыми, вывороченными розовым вверх губами, ему в рот. Колени ее в этот момент разошлись, листья папоротника раздвинулись, и в прорехе показались темно-синие мужские плавки, крепко и без обмана загруженные как положено, по-мужски, — внизу и посередине… Он в ужасе вскрикнул, отпрянул и… проснулся…

Данька, огромный дымчатый пудель, забравшись на постель, толкал его лапой в грудь и лизал прямо в губы, часто-часто. Лева вскочил и тут же рухнул назад:

— Ну кто тебя пустил сюда, урод? А? Ну сколько раз можно повторять — не место здесь лохматым уродам! Пошел отсюда! — он скинул пса на пол. — Вон, говорю!..

Данька, оказавшись на полу, все равно продолжал часто подпрыгивать, желая общения.

«А что, Юлька не ходила с ним, что ли? — подумал он, и тут же мысль, споткнувшись о внезапное воспоминание, сменила трассу: — Господи… Что же это мне приснилось такое…»

Воспоминание, несмотря на близкий к роковому финал, было приятным. Это он обнаружил по легкому сигналу одеяла, дрогнувшего где-то внизу, чуть ниже кроватного экватора.

— Ну, чудеса… — присвистнул Лева. — Вот что значит экзотика в жизни немолодого мужчины.

Рядом, на тумбочке, он обнаружил записку, написанную Юлькиной рукой:

«Ежик! Я уехала к отцу, в больницу, допоздна. Сегодня мой день. На обед — гречка, под подушкой, в кухне. Компот сразу не пейте, еще не настоялся. Помоги Гошке написать сочинение, завтра сдавать… Звонить не буду. Целую, мама».

Лева встал и босиком подошел к окну, подтянув на ходу трусы:

«Фельдман, точно, завтра сводную на запчасти не успеет… — подумал он внезапно. — Раздолбай… Не успеет — переведу из ведущих в просто…»

За окном был январь, морозный и хороший. Окно затянуло паутиновой сеткой замерзшей воздушной влаги. Лева приложил к стеклу руку и, терпя ледяной ожог, подержал чуть-чуть, самую малость, затем отдернул руку и подул на стекло…

Трусы снова сползли на бедра… Он машинально подтянул их, не задумываясь над таким их странным поведением, и посмотрел на свой морозный отпечаток. Его уже начало затягивать самым первым, наитончайшим белым рисунком.

«Вот оно, чудо… — подумалось ему, — а мы все суетимся чего-то, дергаемся… Забываем о прекрасном… А оно — вот оно, рядом… Только дунуть…»

Трусы снова сползли на бедра, теперь уже основательно… «Да что такое, черт возьми! — раздраженно подумал он, обратив наконец внимание на возникшее неудобство. — Резинка, что ли, слабая? Надо Юльке сказать или выкинуть…»

Лева опустил глаза вниз и с удивлением обнаружил, что дело, оказывается, было не в резинке… Он обнаружил иную, более вескую, и даже весомую, в хорошем смысле слова, причину такой нестыковки фасона с организмом… и нельзя сказать, что она его расстроила. Вариант расшифровки был единственный:

«Вещий сон… — пронзила его догадка, — сон в руку!»

В животе булькнуло, подтвердив правильность ее обнаружения.

— Ну, а дальше что? — с легкой издевкой спросил он сам себя. — Где следствие-то? Где-где… — ответил он себе же…

Рядом извертелся весь Данька. Лева вздохнул:

— Ладно, Даниил… Пошли…

По пути он стукнулся в комнату сына:

— Гошк! Вставай и умывайся!.. Сейчас приду с улицы, завтракать будем. Мы сегодня без мамы…

На улице Данька носился, как умалишенный, хватая пастью комки подвалившего за ночь свежего снега, как будто желая их покусать. Потом он смешно выплевывал снег изо рта, и это получалось у него совсем не так ловко, как захваты…

Все это время Лева пребывал в странных раздумьях, почти не двигаясь, сосредоточенно уставившись в одну точку. Если бы кто-нибудь сейчас спросил его, о чем же он, солидный, прилично одетый господин, так глубоко задумался, он вряд ли бы смог ответить на этот вопрос — в этот важный момент Лева и сам не предполагал, что он о чем-то думает. Он просто почувствовал вдруг, что какой-то совсем маленький ручеек, один из тех, что десятками и сотнями протекают по проторенным руслам в его отлаженном за годы честной жизни, неутомимого труда и счастливого супружества организме, поменял свое направление, преодолев миниатюрную запруду, тоже одну из тех, что казались ранее незыблемыми преградами на всем пути их следования.

Помыв Даньке лапы, он пошел на кухню, включил чайник и зажег газ.

— Гошк! Ты чего будешь? — крикнул он сыну, задумчиво глядя на пламя.

— Мне бутерброд с красной рыбкой и яйцо, слюнявое… — ответил влетевший на кухню двенадцатилетний отпрыск и с размаху бухнулся на кухонный диван. Подушка перевернулась и отскочила на пол. Кастрюлька с гречкой, заботливо укутанная женой сначала в газету, а затем в одеяло, для достижения надлежащего разбухания и рассыпчатости, как все они любили, завалилась на бок. Лева успел перехватить посудину. Он взвесил кастрюльку в руках и сказал:

— Все равно надо уже вынимать. Уже, наверное, набухла…

Сначала он развернул одеяло, потом газету. Это был теперь уже смятый «Московский комсомолец».

— Пап! А мне надо сочинение сочинить, про Каштанку… К завтра… Нам на выходные задали… — сообщил ему Гошка, жуя бутерброд. — Напишем?.. Мама говорила, ты про нее умеешь…

— Про кого?.. Про маму? — рассеянно переспросил Лева.

Сын хмыкнул:

— Да про Каштанку, про собачку… Нам задали… Ну, как она потерялась…

Лева поставил кастрюльку на стол и прикрыл газетной шапкой. На самый верх газеты жирным курсивом пришлись слова «V.I.P. Досуг». Он приподнял газету и заинтересованно прочел еще: «Апартаменты пять звезд. Центр».

— Напишем, пап, а? — сын не унимался.

— Я тебе, что, писатель, что ли? — ответил Лева, не отрывая глаз от раздела объявлений. — Я — конструктор, главный инженер, а не бумагомаратель какой…

— А мама говорила, писатель — инженер человеческих душ, — продолжая жевать, предложил нахальную версию Гошка. — А ты, значит, главный по душам, а ты свое яйцо будешь? — промычал он, не придавая особо серьезного значения смысловому недострою.

— Буду! — ответил Лева с непонятным раздражением и стукнул ложкой по известковой макушке. Удар оказался раза в четыре сильнее, чем того требовала жизнь, и на завтрак ему достался лишь розовый пластмассовый подъяичник, перепачканный растекшейся яичной жижей вперемешку с осколками скорлупы. Гошка удивленно, с легким испугом, посмотрел на отца и попятился к выходу из кухни.

— И вообще, залезь в интернет и возьми там чего надо, — в легком раздражении предложил отец. — Когда не надо — часами сидишь, позвонить не даешь…

— Я уже заходил, — с искренним энтузиазмом ответил сын. — Даже «Оувер Ультра Плюс» поставил, специальную программу для поиска редких и особо сложных объектов. Нет там ничего про Каштанку, — а чай я не буду…

Что-то было не так. Странный зуд, прицепившийся с самого утра и вызвавший такие странные реакции в давно исследованной им в молодости и уже порядком подзабытой в суете конструкторских буден области основного инстинкта, не отпускал… Этот же самый зуд заставил Леву зависнуть где-то посередине между тупой необъяснимой злобой неизвестно к кому и тянущим за нутро позывом в таинственную неизвестность.

«Хорошо, что Юльки дома нет… — подумал он, — а то бы сейчас ей точно досталось за что-нибудь… ни за что…»

Он еще раз передумал последнюю мысль по новой, убедившись в ее справедливости, но в то же время отметил ее стилистическое несовершенство:

«Вот тебе и писатель… — желание прокопать в себе что-то совершенно новое не проходило. — Даже думать грамотно не научился, не то что писать…»

Юлька была женой любимой и красивой. Однако и она обладала серьезнейшим, на Левин взгляд, недостатком, который постепенно усугублялся с количеством прожитых вместе лет. И заключался он, как ни странно, в отсутствии каких-либо, сколь угодно малых недостатков, которые могли быть зафиксированы, как недремлющим оком, так и прочими бдящими органами чувств мужа, отца и начальника. Стерильная Юлькина чистоплотность, доброжелательная отзывчивость, забота о каждом в отдельности и немного обо всех, включая малознакомых друзей своих плохознакомых соседей, глубочайшая порядочность, несмотря на хорошее образование, семейная преданность и, наконец, пугающая в своем постоянстве доминантная убежденность о невозможности нарушений супружеской верности — постепенно перевели вышеизложенный гармонический ряд в несложный перечень вещей удобных, приятных, порой совершенно необходимых, но в то же время — привычных, обыкновенных и легко прогнозируемых.

«Это мне повезло еще, что она в Бога не верит, — иногда такая странная мысль залетала в Левину голову, — а то жизнь могла бы в какой-то части осложниться…»

Мысль была весьма сомнительного достоинства, и Лева прекрасно об этом знал, но все-таки отгонял ее не сразу, а чуть-чуть погодя, слегка сначала переварив и успев немного понаслаждаться гипотетическим эффектом неслучившегося. Все это, а также самоотверженная забота о сыне, от витаминов до уроков у-шу и английского, в сочетании с гениально вкусными картофельными котлетами с грибной подливкой и обожаемого всеми горохового супа с копченой рулькой, делали Юльку не только Гошкиной, но и его, Левиной, мамой. Добрым, любимым и необходимым всем мамусиком…

Он взял кастрюльку с гречкой и переставил ее на подоконник. «Шапка» из «Московского комсомольца» все еще находилась сверху. Лева взял газету в руки, разгладил ее на кухонной стене и продолжил прерванное несвоевременными раздумьями расследование преступного «досугового» раздела. Очередное объявление гласило: «Киски! Дешево! Всегда! Тел…». Лева поморщился… Далее шли: «Скорая помощь, 48 часов, тел…», «Суперлюкс, очень дешево, тел…», «Евростиль, модели, тел…». Лева перестал морщиться, но сердце почему-то чаще тоже не забилось. Он задумчиво пошуршал еще чуть-чуть, и тут взгляд его упал на объявление в рамке: «Сказка Востока. Только для вас. Экзотика! Круглосуточно! Тел…».

«Вот оно… — вздрогнул он, — экзотика…»

Все срослось и сразу сомкнулось. Он взял телефонную трубку…

— А почему, собственно, и нет? — спросил он у Левы. — Вильнер, вон, когда рассказывал, аж задыхался…

— Подумай хорошенько… — ответил ему Лева. — Тебе это надо, мудило?.. Из Нижнего Тагила… Чего тебе не хватает-то, а?

— Адреналина! Адреналина мне не хватает, понял? Пересохло все уже без адреналина, понял?! — заорал внезапно Лева.

— Чего понял?! — крикнул из своей комнаты Гошка в лихорадочном поиске возможной провинности. — Мне сочинение надо писать, пап! Ты поможешь?

— Так, все… Пора с этим кончать! — второй Лева определился окончательно и снова взял в руку телефонную трубку. — Сам ты из Нижнего Тагила! — бросил он первому Льву и закрыл на этом дискуссию.

И пока он вздрагивающей от слишком нервической прелюдии рукой набирал отсортированный внутренним чутьем номер, первый все-таки успел вставить последнее слово:

— Кстати, по Уралу… Боюсь, Нижнетагильский медеплавильный к среде тоже не успеет со спецификациями по недокомплекту… Имей в виду…

Через полтора часа он припарковал свою «тойоту» в подозрительно глухом дворе, в самом центре Сухаревки. Сначала он хотел оставить ее на Садовом Кольце, под бдительным оком золотопряхих воров из муниципальной службы, но после передумал.

«Я лучше этот червонец в „Сказку Востока“ отнесу, — решил он. — Они хоть за дело берут…»

Лева похлопал «тойоту» по новенькому плечу:

— Ну, давай, шиншилла, не скучай тут…

Он нашел подъезд и нажал кнопку домофона.

— Это Лев? — раздался тоненький девичий голос. — Проходьте…

Замок щелкнул, и Лева зашел внутрь. Квартира была на первом этаже. Дверь уже приоткрыли, и гостя ждали. Он зашел в полутемную прихожую и осмотрелся.

— Здравствуйте! — перед ним стояла молодая девушка в короткой юбочке и розовой мохеровой кофте на голое тело.

— Вы Лев? — спросила она.

— Я Лев, но рак, — ответил Лева.

— Ой, а мы Льва ждем, — растерянно сказала девушка, — нам сказали Лев будет…

— А кто сказал? — поинтересовался Лева.

— Так, диспетчер наш, тетя Зина. Она позвонила, сказала, Лев будет, сильно пожилой…

— А как же она возраст определила? — его действительно это заинтересовало. — Ну-у, что пожилой…

— Мы не знаем, — ответила девушка, — по голосу, наверное, или чтобы нас заинтересовать. Пожилые… они добрее и иногда еще добавляют, потому что, бывает, во время не укладываются, ну… из-за проблем… А вы кто?

— Я — Лев, — окончательно вынес себе приговор Лева, — не бойтесь, не рак…

— Ой, да я рака и не боюсь совсем, — воспрянула духом девушка, радуясь успешно проведенной идентификации. — Я спида боюсь, ужас как. Меня Анжелка звать, вы раздевайтесь сюда…

Лева вздрогнул, перспектива была не из приятных. В коридоре сильно пахло жареной картошкой.

— Со шкварками? — по-отцовски улыбнувшись, а, может, из-за легкого волнения, спросил ее Лева.

— С кем? — не поняла она. — Кого?

Лева смутился. Контакт постоянно обрывался из-за глупых мелочей, которые все время наползали на нелепейший разговор, затеянный в полутемной коммуналке.

— Ну, с луком и салом, картошка… — неуверенно прояснил он ситуацию.

— Не-е-е, — обрадованно подхватила Анжелка, — мы ее так, без масла даже, на непригарке, с белой булкой… Идемте в зал, я счас девчонок заведу…

Зал представлял из себя комнату с четырехметровым протечным потолком и неровными стенами, покрытыми отслоившимися местами линялыми обоями в цветочек образца шестидесятых, из-под которых вылезала дранка. Интерьер завершали темно-вишневая софа приблизительно того же года издания и полированная румынская горка, с блюдцами и стаканами. На батарее сохло банное полотенце.

«И правда, экзотика… — подумал Лева. — Восток — дело тонкое…»

Он с опаской присел на софу, та скрипнула и провалилась под большим Левиным телом на глубину, раза в два с половиной превышающую требуемую, что тут же зафиксировал его седалищный орган. В этот момент дверь распахнулась, и Анжелка ввела еще двоих работниц «сказочного» цеха, одетых в черные ажурные чулки на широких резинках и во что-то наподобие комбинаций.

— Снежана! — представила она ближнюю к ней девушку с толстыми ногами и низкой жопой и сделала вместо нее книксен. Девушка улыбнулась хорошо, не натужно, почти по-матерински, и вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Машуха! — представила она другую девушку и на мгновение смутилась. — Ну, то есть Маша… Это просто отец ее так зовет… В Оренбурге… — за Машуху Анжелка тоже сделала книксен.

Маша так же по-доброму улыбнулась и точно по такой же технологии вытерла рот. Она, в отличие от Снежаны, была высокой, худой, с голенастыми журавлиными ногами, длинными, но не стройными, а буквой Икс. То, что они доедали картошку на бегу, за секунду до служебного выхода, не вызывало ни малейшего сомнения.

— Из Оренбурга? — переспросил Лева. — Маша? Ты, стало быть, капитанская дочка?

Машуха не поняла:

— Не-е-е, у меня отец прапором был, он уже щас не служит. Его придавило тогда этим… на гусеницах… который ракеты возит… Гусеница слетела, когда они ее натягивали, и перебила ему ноги… обои… Он щас лежит дома, с матерью… Мать меня в Москву услала после… на оптовый рынок, говорит. Ну, а я — в «Сказки Востока» устроилась, к девчонкам.

«Господи… — подумал Лева. — Господи Боже мой…»

Такое количество примитивной и ужасающей правды, пришедшейся на единицу Левиного досуга, ему приходилось воспринимать не часто.

— Ну, а вы откуда, девочки? — спросил он двух других, чтобы растворить неприятный осадок от оренбургской истории.

— А мы молдавские, — Анжелка обняла Снежану за плечи, — с Тирасполя… Не с самого, но рядом почти… Так, вы кого берете?

— Тебя, лапушка… — вздохнул Лева, — тебя берем…

Выбора не было… Восточная сказка плавно перетекала в короткую несмешную историю родом со среднерусской низменности…

— Ага, — обрадовалась Анжелка, — вы пока раздевайтесь, счас я полотенчик дам…

Снежана и Машуха, честно отстояв смотрины, быстро вышли из комнаты и, как были, в чулках на резинках, понеслись в кухню, очевидно, доедать картошку.

— Только это… У нас плотят вперед, пожалуйста, по тарифу… Вы на час или как?

— Конечно, конечно, — засуетился Лева, доставая деньги, — на часок, если можно… Куда мне пройти-то?

— А со мной, — пригласила его Анжелка, — вы снимите все, совсем, и наденьте вот это, вот, — она сняла с батареи раскинутое вширь полотенце и протянула его Леве.

Полотенце было неопределенно-серого цвета, слегка влажное и немного попахивало тиной.

«Господи… Видела бы это Юлька… „Сказку Востока“…» — пронеслась в голове дикая в своей ирреальности мысль.

С полотенцем на бедрах, в чужих, сорок шестого, не меньше, размера шлепанцах, Лев Георгиевич, главный инженер проектно-конструкторского института федерального значения, шлепал арктическим пингвином по полутемному страшному чужому коридору, ведомый бесстрашной Анжелкой, недорогой покорительницей мужских сердец, чьи обладатели уже расплатились вперед…

— А родителям-то что рассказываешь? — он подтолкнул ее в спину. — Ну… про работу…

Она зажгла свет в туалете и открыла дверь в ванную, пропустив его вперед.

— Только у нас здесь свет через окно, — она задрала голову и кивнула на стеклянный проем между ванной и туалетом. — Этот перегорел, а хозяйка не меняет… Говорит, вам и так нормально… Нечего, говорит, тут намываться… Намываться — в баню ходите, а тут работа… Мы здесь, вообще-то, четвертый день только работаем, а Машуха — второй. Раньше я на выезде работала, больше не хочу… Чуть один раз не убили… Менты пьяные, между прочим… Ну потом, правда, отпустили, но деньги все отобрали, до копейки…

Лева присел на край облупившейся ванны, ему не хватало воздуха… Анжелка не умолкала:

— А родителей-то у меня — мать да старший брат. Мать не знает, — я ей говорю, секретарем-референтом работаю, в фирме. А брат знает, но я за это каждый месяц денег шлю, ему и для матери, но он матери, наверно, не дает, все сам пропивает, работы там нет никакой, правда, он и раньше всегда пил, сколько себя помню…

«Ужас! — подумал Лева. — Просто настоящий тихий ужас…»

Он сделал глубокий вздох. Анжелка тем временем включила воду.

— У нас из шланга только горячая, а в кране — холодная, мы вот так смешиваем, — она поднесла рукоять душа к крану, сняла с полотенцесушителя колготки и крепко обмотала ими конструкцию: — Так будет нормально… А вы залазьте туда, я вас помою… Нам положено…

Она потянула с него полотенце, оголив рыхлые клиентские телеса. Лева, не зная, как себя вести в подобной ситуации, сколь деликатной, столь и идиотской, послушно залез в ванну и спросил:

— А ты, значит, со мной?

Анжелка быстро скинула с себя кофту и юбчонку, предъявив конструктору свою нежнейшую девятнадцатилетнюю плоть. Честно говоря, все там было ладно и складно.

— Не, я туда не пойду… — сказала она, как ему показалось, испуганно. — Я вас отсюда помою, — она наполнила тазик водой из горяче-холодной конструкции и вылила Леве на плечи и грудь.

— А почему оттуда? — удивленно спросил Лева, забыв на миг про неприкрытый срам. — Ты же все равно намочишься…

Она опустила глаза и тихо произнесла, продолжая намыливать Леву шампунем, в основном в паху и под мышками:

— Мы боимся туда… Мы из тазика моемся…

— Да почему, черт возьми? — почти вскричал главный инженер, смахнув с носа шмат мыльной пены. — Почему из тазика?

— Потому что там вон чего, — тихо сказала Анжелка, указав рукой на желтое днище ванны, — сами смотрите…

Лева опустил глаза и присмотрелся. И только он хотел уже по производственной привычке выдать молодой идиотке пару слов, включая непечатные, как увидел нечто, что заставило его захлопнуть начальственную пасть, прикусив несдержанный язык… Вода унесла остатки пены, и по всей поверхности днища явственно проявились отпечатки детских ступней. Их было довольно много, половина из них смотрела пальчиками к центру ванны, другая — тоже, но с противоположного конца. Лева машинально растопырил ноги, не желая наступать на детские следы.

— Что это? — спросил он девушку. — Рисунки? — Больше ему в голову ничего не пришло.

— Мы не знаем, — тихо ответила Анжелка.

Вид у нее был виноватый:

— Мы боимся… У нас Каринка из-за этого вчера съехала. А мы с ей сильно дружили…

Надо было что-то делать… Лева присел на корточки и потрогал следы пальцем. Анжелка настороженно следила за ним. Затем он попробовал поцарапать их ногтем — результата не было…

— Может, протравлено?.. — задумчиво спросил он сам себя, — через эмаль…

— Мы уж чем только не пробовали, — сообщила девушка, — и химией всякой, и так терли… Все равно ножки видно, ничего не берет… — Внезапно она всхлипнула: — Каринка сказала, у того детей не будет, кто постоит на них… Вы лучше тоже вылазьте… И зачем я вам сказала…

Лева сел на борт, совершенно забыв о своей наготе, и свесил ноги наружу. Детей рожать он вроде больше не планировал, но вместе с тем подобное ущемление перспективы на потенциальное отцовство его совсем не привлекало.

— А чего же ты мне только сейчас говоришь?.. Когда я уже постоял?.. — спросил он с раздражением. Впрочем он моментально опомнился, пытаясь превратить все в шутку: — Ладно, дочка, веди дальше… Это я так… Для смеха…

— Пошлите… — Анжелка размазала кулаком глаза, и вновь их путь лежал через полутемный коридор, теперь уже во вторую «рабочую» комнату.

— Вот здесь ляжьте, пожалуйста… На живот… Я вам сначала массаж сделаю…

Лева снял с бедер полотенце и опустился на тахту. Анжелка включила музыку из переносного двухкассетника. Второе гнездо для магнитной кассеты не работало и использовалось, вероятно, в качестве пепельницы, поскольку крышка его была откинута и оттуда торчал окурок. Но первое гнездо работало исправно, и из магнитофона, слегка дребезжа, раздавались звуки японской мелодии. Лева сразу узнал ее…

Когда-то, незадолго перед свадьбой, они с Юлькой, по постстуденческой бедности, забрели вечером в Ботанический сад и обнаружили там, в глубине его, маленький аккуратненький садик, с крупными камнями и журчащими ручейками. Садик был стилизован под японский Сад камней… Это было как раз в момент закрытия Ботанического сада, но из репродуктора продолжала еще звучать японская мелодия, до одури нежная и пронзительная. Они стали целоваться и целовались долго и страстно, пока божественная музыка не затихла и не стало совсем уже темно. И тогда они, не сговариваясь, молча встали, взялись за руки и пошли в темноту, в экзотическую зелень мха обыкновенного южного или как-то там еще, и они любили друг друга, извиваясь и давя молодыми телами этот образец лесного покрытия южных районов средней полосы… А потом они убегали от ночного сторожа, давясь от смеха, и, перелезая через чугунную ограду, он пропорол себе плечо ее кованым острием, но все равно они не могли расстаться и насладиться этим вечером и насытиться друг другом… И потом он целый месяц ходил на уколы от столбняка и вот он, этот шрам…

— Откуда же здесь наша музыка? — пораженное сознание не желало мириться с этим фактом. — Вот тебе и филиал Востока… Бред какой-то… — он тряхнул головой. — И еще ноги эти… Вот где адреналин-то настоящий… Вильнеру, поди, такое и не снилось…

— Вам удобно лежать? — спросила Анжелка, нежно поглаживая грудью спину Льва Георгиевича. — А это что у вас такое, на плечике? — Она прикоснулась грудью к шраму…

— Это с войны… — не задумываясь ответил Лева. Потом помолчал и добавил: — С карело-финской… На татаро-монгольском фронте…

Анжелка совершенно не удивилась.

— И награды имеете? — уважительно и серьезно спросила она.

— Имею… — ответил Лева и внезапно снова подумал о Юльке. — А как же иначе…

Бред начинал принимать реалистические очертания…

— А счас что делаете? — спросила девушка, проведя грудью по его позвоночнику. — Ну, в смысле, кем работаете?

— Кем работаю, говоришь? — Его постепенно начинало увлекать это путешествие… Он задумался на пару секунд и неожиданно для себя самого ответил: — Писателем… Писателем работаю… Книжки пишу…

Анжелка замерла, расплющив грудь о Левин позвоночник, и пораженно спросила:

— Вы что, правда, писатель? Настоящий?.. Живой писатель?

Лева приподнялся на локте и вполоборота глянул на девчонку. Анжелка, с приоткрытым от восхищения ртом, ждала ответа с тайной надеждой, чтобы это оказалось правдой. Отступать Леве было некуда…

— Ну да… — спокойно подтвердил он, — живой, как видишь…

Анжелка продолжала восхищенно смотреть на Леву, совершенно забыв о своих прямых обязанностях.

— Я сроду живых писателей не видала, — не отрывая глаз от голого Левы, прошептала она. — А что вы написали? Ну, какую книжку?

— А зачем тебе? — таинственно спросил Лева. — Что ты будешь делать, если узнаешь?

— Я ее читать буду… — прошептала Анжелка. — И на потом еще оставлю… на всю жизнь. — Она подняла глаза к потолку: — Я недавно одну читала… Она мне ужасно понравилась… Я не помню, кто написал, но название у ней было «Избранное».

Лева хлопнул глазами, не веря еще, что такое бывает, и неожиданно заревел таким смехом, каким не смеялся еще никогда за все свои сорок семь оборотов. Его рев перешел в хрип, хрип, отфильтровавшись через бронхи, прорезался визгом, который, в свою очередь, трансформировался в пульсирующий с равными промежутками стон… В дверь осторожно постучали… Лева, не в силах остановить истерику, указал глазами на дверь — успокой, мол, девок, все в порядке… Анжелка вскочила, приоткрыла дверь и что-то им сказала…

Постепенно он успокоился… Анжелка сидела рядом, голая, с квадратными глазами, ни жива ни мертва…

Лева перевернулся на спину, ничуть уже не стесняясь, — по принципу поглощения меньшего преступления большим.

— Не обращай внимания, девочка, — наконец сумел выдавить он… — это у меня нервное… С фронта…

Девичьи глаза вновь приняли округлую форму. При таком объяснении поведение клиента становилось абсолютно понятным и вполне вписывалось в допустимые рамки нехитрого сказочного сервиса. Читательский интерес вновь возобладал над опасностью непредвиденной реакции писателя.

— А как ваше фамилие? — с робкой надеждой спросила она Леву. — Ну, чтобы достать…

— Не скажу, — строго посмотрев на нее, отреагировал голый писатель. — Сама понимаешь, наверное…

Про секс договаривающиеся стороны забыли окончательно.

— Ну, тогда, а какое, там, сочинение вы написали самое первое? — Анжелка избрала наихитрейшую тактику дознания. — Совсем самое…

— Совсем самое… — Лева задумался… — Совсем самое — еще до войны… Это был… «Господин из Сан-Франциско…» Точно… Он и был…

Анжелка подняла зрачки вверх и моментально заполнила соответствующий файл. Наверняка там оставалась еще уйма свободного места, поэтому она продолжила допрос:

— Это он, из Франции, значит?.. А читать-то по-русски?

— По-русски, по-русски, — успокоил ее Лева. — Или, в крайнем случае, по-молдавски…

— Да я, честно скажу, его забыла уже, да и тогда не очень по нему соображала. У нас в Тирасполе больше русских было… — Она снова подкралась к опросу потерпевшего… — Ну, а какое сочинение самое последнее?.. Совсем самое…

— «Каштанка!» — не задумываясь ответил Лева. — Осталось чуть-чуть дописать — и вперед…

Бедное животное тут же последовало вслед за Господином из Сан-Франциско… В соседний с ним файл…

— Все! — обрадованно вскрикнула Анжелка. — Теперь я вас точно вычислю!

В дверь опять постучали…

— Ой! — растерялась она. — У вас время вышло… Как же мы так? — искренне огорчилась Анжелка. — Совсем забыли про это-то… Ну, хочете, я с девчонками поговорю, чтобы они на дальше задержали немного?

Лева притянул ее к себе и поцеловал в лоб:

— Не хочу, лапушка, — улыбнулся он. — И за это тебе спасибо… И за это… — он кивнул в сторону магнитофона… И за все остальное тоже… За весь этот… адреналин…

— За кого? — удивилась проститутка. — За чего?..

Лева отмахнулся:

— Да не обращай внимания, это я так… Просто…

— Ну, тогда идем, я вас помою, да? — успокоилась девушка. — В тазике…

Она снова зажгла свет в туалете и пропустила Леву в ванную. Он был босиком, забыв сунуть ноги в шлепанцы. Кафель на полу был холодный и мокрый. Лева машинально поджал ногу и увидел внизу, под ванной, торчащий край свернутого в рулон резинового коврика.

— Ну-ка… — он нагнулся и вытянул рулон из-под ванны. Рулон упруго развернулся и развалился на два одинаковых зеленых коврика. На каждом из них было приклеено по десятку маленьких каучуковых подошв с шершавым неровным верхом, так, будто бы их отодрали от чего-то насмерть с ними слипшегося. Лева внимательно посмотрел на вновь развернутые перед ним каучуковые обстоятельства и смело шагнул в ванну.

— Ой! — крикнула Анжелка. — Зачем вы туда?

— Все, малыш, — загадочно улыбнулся Лева, набирая воду в тазик. — Тайна Востока распечатана… — И уже не в силах сдержаться, расхохотался… — Смотри сюда, — он указал ей на коврики: — Они были приклеены здесь много лет, чтобы ноги не скользили, а потом их кто-то отодрал и сунул под ванну… А следы прикипели…

Анжелка, в полуобморочном состоянии между исчезающим ужасом и надвигающимся счастьем, обхватила руками горло и, не отводя от ковриков глаз, заорала:

— Де-е-евки-и-и!!! Идите сюда-а-а! Бего-о-ом!

Дверь в ванную распахнулась, и Снежана с Машухой испуганно заглянули внутрь. Убедившись, что Анжелка жива, а голый дядя спокойно поливает себя из тазика, спросили:

— Чего звала-то?

Анжелка объяснила и указала на Льва Георгиевича:

— Это он понял… Он писатель…

Девки благодарно осмотрели обнаженную писательскую плоть:

— Ой, спасибочко вам большое за это… А то мы тут чуть не поумирали все со страху… А вы правда писатель?..

«Так… — подумал Лева, — пошли по второму кругу… Пора уносить ноги, а то сейчас автографы брать начнут…»

На улице была благодать… Снег поскрипывал под ногами, пока он шел к своей красавице-шиншилле. Настроение было прекрасным. Он посмотрел на часы.

«И все про все — полтора часа, — подумал Лева. — А как будто на другой планете побывал… Или в восточной сказке… Не обманула реклама…»

«Тойоту» немного завалило снежком, поэтому он не сразу заметил выбитое водительское стекло и незапертую дверь. Он сунул голову в салон. Даже автомагнитола была на месте, пропали только кожаные перчатки из бардачка. Лева тяжело вздохнул, но, к собственному удивлению, не слишком расстроился. Это его обрадовало.

«Все правильно, — с удовольствием подумал он, — писатель должен быть еще и философом… Если настоящий… Господин из Сан-Франциско… — Вдруг он поймал себя на том, что подумал об этом совершенно серьезно, без тени иронии или привычного ерничества. — Ну, дела-а-а! Жалко, нельзя Юльке рассказать… Она бы оценила… — Он сунул руку в карман, за ключами. Там хрустнуло… Это были сложенные пополам его собственные банкноты, Анжелкин гонорар за „Сказку“… — Ах ты, лапушка моя, — с нежностью подумал он о всех о них сразу. — Ладно, раз так… Частичная компенсация за стекло будет…»

Настроение оставалось прекрасным, но стало еще и как-то особенно легко на душе… Как-то по-другому, не так, как это бывало раньше…

Когда Лева вернулся домой, Гошка все еще мучился над «Каштанкой».

— Па-а-а-ап! — крикнул он из своей комнаты. — Ну ты же обещал…

Лева зашел к сыну и нежно потрепал его по голове:

— Раз обещал, значит, помогу… Сейчас переоденусь, и начнем. Ты пока сосредоточься на главном — почему он ее утопил… Ведь все равно потом ушел от барыни…

Гошка приоткрыл рот и поднял голову…

Лева стянул с себя свитер и подошел к окну. За окном было так же классно, как и утром. Он приложил ладонь к ледяному стеклу, отдернул руку и, закрыв глаза, подул на подтаявший отпечаток. Перед глазами возник розовый махровый пояс с вышитой буквой «Ю». На нем висели насаженные по кругу листья папоротника. Листья раздвинулись и… Он открыл глаза. Отпечаток на стекле уже начал затягиваться затейливой морозной вязью, и в какой-то момент ему показалось, что сквозь него проступают маленькие овальные пятна, отдаленно напоминающие следы детских ножек… Лев Георгиевич помотал головой, стряхивая оцепенение, и подумал:

«Полная херня… Муму какое-то…»

Он сжал пальцы вместе и, словно скребком, стер со стекла морозный узор. Все сошло, не оставив ни малейшего следа. Тогда он развернулся и бодрым шагом пошел к сыну — писать сочинение…

Загадка логарифма

Одиночество есть человек в квадрате…

Иосиф Бродский

Логарифм есть показатель степени, в которую необходимо возвести число, чтобы получить искомое число.

Из математики…

Человек есть корень квадратный из одиночества, логарифм которого равен двум.

Автор

Папа мой был учителем математики, так же как и дедушка. Но он до последнего дня продолжал преподавать не в нашей школе, ближайшей к дому, а в той самой, на Селезневской улице, где родился и вырос и в которой в свое время учился сам. Кстати, там он познакомился с моей мамой и, когда она впервые появилась у них в седьмом «А», испуганная, смешная, с двумя торчащими тугими косичками, он сразу пересел к ней за парту. Тогда еще были парты, такие тяжеленные деревянные чудовища с откидными досками, на которых обязательно было что-нибудь вырезано острым предметом. Мама тоже часто вспоминала те детские годы, рассматривая старые черно-белые фотографии их с папой класса, и рассказывала мне, как первый раз, преодолев щенячью робость, папа сунул ей под партой «Мишку на Севере». И конфета эта была не просто обычным «Мишкой», а раза в четыре больше, но с тем же рисунком и такая же по вкусу. А очки у мамы на фотографии тогда были совсем круглые, как велосипедные колеса, такие теперь не носит почти никто. А еще папа когда-то рассказал мне по секрету, что первый раз он поцеловал маму в девятом классе, после уроков, в раздевалке, когда они там случайно остались совсем одни. Поцеловал и сказал о своей любви, там же, в раздевалке. Мама никогда не признавалась в этом, а только смеялась и говорила: «Ну, правда же, не помню ничего подобного. В девятом классе я не могла еще с папой целоваться, по-моему, это произошло на выпускном вечере, и то, потому что нам разрешили яблочный сидр, по одной бутылке на двенадцать выпускников…»

— Нет, — тоже смеялся потом папа, окончательно рассекретив дату маминого грехопадения, — я настаиваю на этом, как математик, в этот день мы проходили логарифмы, и у меня это событие отложилось в памяти одновременно с фактом поцелуя…

Математика мне тоже очень нравилась, как деду и отцу, и я знал, что деться мне от нее некуда, вместе со всеми ее загадочными поначалу биссектрисами, гипотенузами и логарифмами. Последние мне представлялись всегда в виде морских коньков, гордых по характеру и совершенных по виду, плывущих всегда стоя и обязательно боком вперед.

Новенькая, Варя Валеева, появилась у нас в седьмом «А» не с первого сентября, а в середине месяца, когда вовсю уже шли занятия. До этого семья ее жила в Казани, откуда отец перевез их сюда, в Москву, получив высокое назначение в правительство. Там, в Татарии, он тоже был кем-то большим, какой-то шишкой, и мы все удивились, что дочка его попала к нам, в обычную, а не в специальную школу для начальниковых детей. К этому времени ребята уже успели передружиться по новой, с учетом летнего повзросления, и составы внутриклассных компаний несколько изменились. Я, честно говоря, не примыкал ни к одному из кружков, но все равно знал, что ребята ко мне относятся отлично и девчонки тоже. Особенно, девчонки, и тому были свои причины: я никогда не занудствовал и всегда старался быть со всеми ровным и приветливым, не выделяя особо ни одну из них. Ребята, я знаю, это тоже во мне ценили, но в отличие от девчонок не слишком принимали во внимание свойственную мне природную галантность. Просто не могли еще, наверное, просечь особый стиль моего логарифма. И кроме того, они не могли не отмечать постоянно, несмотря даже на такой незрелый и насмешный возраст, моей искренней любви к математике. Искренней и ставшей впоследствии для многих из них тоже заразительной.

Итак, был сентябрь, и был седьмой «А». И еще был урок алгебры, и до перемены оставалось минут десять: это, когда уже у всех зудит, но дергаться начинать еще рано. У меня же — не дергалось никогда. У меня, наоборот, набиралось, и к этому моменту я отчетливо осознавал каждый раз, что не хочу быть в жизни никем больше — хочу учить людей математике, хочу преподавать, как дедушка и отец. И что нет на свете ничего интересней, чем разгадывать бесконечные загадки этих знаков, кругов, линий и закорючек всех размеров, их неожиданных сочетаний, подчиненных несокрушимой логике математических законов, формул и теорем.

«Как же это так… — думал я в такие минуты, — из ничего, из фу-фу появляется вдруг целая наука, магия чисел и придуманных кем-то обозначений на бумаге. И все это подчинено общей воле, не чьей-то, отдельной, а общей, всего человечества сразу, и не важно, кто ты есть: больной или здоровый, богатый или бедный, умный или не очень, и что ты думаешь про то или это внутри миллионов этих условных загогулинок, — все равно ответ задачи будет одинаковым, и все должно сойтись: и здесь, у доски, в простом примере из домашнего задания седьмому „А“, и на крайнем севере, и на далеком Байконуре при расчете траектории запуска ракеты, и даже где-нибудь в Татарстане, например…»

В этот момент дверь в класс распахнулась, и вошла завуч, пропустив вперед девочку эту, новенькую, Варю. Я как раз был у доски и раскрывал скобки равенства, но увидел и… и выронил мел из руки, так совпало случайно. Кто-то засмеялся…

Так вот… Все, что набралось во мне к этой обычной минуте незадолго до перемены, весь мой алгебраический накал и размышлительный настрой на частоты плюсов и минусов, деления и умножения, — все куда-то подевалось разом и разлетелось в стороны вместе с меловой крошкой. Завуч строго посмотрела на класс, затем кинула взгляд на меня у доски и сказала:

— Садитесь! — она положила руку девчонке на плечо и добавила: — Это Валеева Варя. Она будет учиться с вами, в седьмом «А». Варя приехала из Казани, где училась тоже в седьмом, — завуч вопросительно посмотрела на новенькую: — Я не ошиблась — в седьмом? — девочка испуганно замотала головой, а потом кивнула. Завуч удовлетворенно продолжила: — Да, в седьмом классе, тоже «А». Я прошу, ребята, помочь Варе побыстрее обжиться в нашей школе, чтобы она поскорее нагнала программу, — кивком головы она указала ей на свободный стол у окна: — А сейчас можешь сесть туда. — Завуч снова обвела взглядом класс. — Урок продолжается, — затем благосклонно посмотрела в сторону учительского стола и произнесла напоследок: — Спасибо, Глеб Георгиевич, — и вышла за дверь.

На новенькой были белые гольфы, почти достающие до круглых коленок, и короткая синяя юбочка с таким же синим джемпером. Из под круглых очков на меня зыркнули любопытные чуть раскосые глаза, потом она быстро отвела взгляд и пошла к своему столу, упруго потряхивая тугими черными косичками. Я поднял с пола упавший столбик мела, и в этот миг прозвенел звонок. От неожиданности я вздрогнул, и мел снова вывалился у меня из руки. Кто-то снова хихикнул, но я не услышал. Больше всего в этот момент мне хотелось сесть за стол рядом с новенькой, с девчонкой этой с татарскими скулами и русским именем. С Варей Валеевой….

…Не помню, я сказал, что джемпер был ей в обтяжку?..

Через неделю мне повезло, потому что Варя поскользнулась и упала, в коридоре, во время переменки. Упала и расцарапала коленку о щербатую паркетину. А я в это время находился рядом, просто проходил мимо, и в кармане у меня была полоска бактерицидного лейкопластыря, зеленого такого, со спиртовым запахом, — их всегда покупала мама и подсовывала мне, зная мою привычку давить прыщи. Еще с раннего детства. И тогда я быстро кинулся к ней, к новенькой этой, к Варе, и помог ей встать, а сам присел на корточки и заклеил царапину такой полоской. А потом еще прижал ее рукой и подержал так, на коленке. А она тогда опустила на меня глаза и не стала плакать, а перетерпела боль и посмотрела сверху вниз, благодарно-благодарно… И еще не успев подняться, я ощутил внезапно знакомый запах и сразу понял, что исходит он от нее, от этой девочки, от Вари. И не от нее самой даже, а от ее заклеенной пластырем девчачьей коленки. И запах этот напомнил мне смесь свежего парного молока и водки, вернее, деревенской самогонки и чего-то еще кисло-сладкого, похожего на запах переночевавшего на подоконнике фруктового кефира. Почти так же пахло в деревне, куда мама возила меня еще совсем маленьким. Там у них во дворе обычно стоял этот запах, и если хорошенько принюхаться, то можно было почувствовать его и в доме. Но особенно сильно я ощущал его, находясь внутри сарая, когда гладил по щеке хозяйскую корову Зорьку. Там, в другом, противоположном от Зорькиного загона углу, всегда стояли бачки с самогонной закваской и бутыли с конечным ядреным продуктом тети-Нюшиной перегонки. А тетя Нюша была ко всем очень доброй, потому что продавала людям и Зорькино молоко, и это крепкое питье. А молоко от Зорьки, свеженадоенное, густое, мы пили всегда досыта и за просто так, просто за то, что у них живем. Зорька была рыжей, с белыми облаками на спине и по бокам и влажными раздувающимися ноздрями.

— Это кучерявые облака или перистые? — спрашивал я маму, прижимаясь к Зорькиной щеке и вдыхая ее молочный запах.

— Сам ты кучерявый, — смеялась она в ответ и гладила меня по голове. — Кучевые надо говорить, а не кучерявые, дурачок мой любимый…

А вечером я ходил смотреть, как Зорьку доит Настёна, хозяйкина дочка, девчонка лет пятнадцати с длинными, как у аиста, голыми ногами, торчащими из-под цветастого сарафана, с круглыми, как отдельные шарики, коленками и с длинными светлыми волосами, перехваченными белой косынкой.

— Это, чтобы волосы при дойке не падали в ведро, — объяснила мама. — Умница Настёна, чудная просто девочка.

Сразу после дойки я выпивал целую кружку коровьего молока, цельного, как говорила хозяйка, и для горла ласкового, густого-прегустого, так, что потом было липко во рту, но очень приятно. Но до этого я всегда поначалу немножко дышал его теплым паром, потому что это тоже было ужасно вкусно. А когда через месяц у Зорьки родился теленочек, маленький такой и рыжий, от него тоже стало пахнуть парным молоком, еще сильнее даже, чем от Зорьки, но все равно кислым тем тоже пахло, которое стояло у них в углу…

…И теплый запах этот вспомнился моментально, и кисломолочное облако этого густого пара наплыло на меня в одно мгновенье, там же, на переменке, в коридоре четвертого этажа, между девчачьим туалетом и кабинетом биологии, и я понял внезапно, что готов землю перевернуть ради этой невзрачной девочки, которая училась в моем классе и сидела в одиночестве за предпоследним столом со стороны окна. И мысль эта поразила меня еще тем, что странной вовсе не показалась, а показалась, наоборот, очень нужной и правильной.

— Спасибо, — сказала Варя и понеслась дальше по коридору, оставив меня там, где упала на пол. Я поднялся с корточек и осмотрелся. В воздухе все еще незримо витали молочные облака, перистые и кучевые, большие и малые, с легким самогонным духом. Они проплывали мимо и уплывали дальше, туда, в другой конец коридора, ближе к кабинету математики. Они то задевали меня краем невесомых перьев, то обволакивали целиком густым вязким туманом…

Уже была зима и было холодно, и теперь она приходила в школу в теплой заячьей шубке. Вернее, не приходила, а ее завозил папин водитель на черной машине с синей мигалкой на крыше. Она выбиралась из этого большого теплого лимузина, забрасывала через плечо рюкзачок и шла в сторону школы, разбрасывая по пути ледышки носиком короткого красного сапожка. Я каждый раз наблюдал это сверху, через окно, потому что приходил задолго до звонка. Скоро начинались зимние каникулы, и мы должны были расстаться почти на две недели. За все это время я так и не решился подсесть к ней за стол и заговорить. А больше всего мне хотелось коснуться коленом ее бедра и побыть так сколько получится. Но повода не было, и единственное, что я мог себе позволить, это смотреть на нее сзади, когда была контрольная и каждый занят был своим делом, и я мог смотреть в ее сторону уже не короткими урывками, а подолгу, не привлекая внимания ребят. Сама контрольная в этот момент меня волновала мало, даже не волновала совсем, — как будет, так и будет. Зато она всегда писала в тетради, тщательно выводя буквы и цифры, согнувшись крючком и высунув от усердия кончик розового языка. В эти мгновенья я незаметно подавался вперед, слегка вытягивал в сторону шею и пытался рассмотреть завитки на ее шее, которые получались там, где расходились в разные стороны ее блестящие волосы, стянутые в косички.

«Хорошо бы, все сейчас крепко спали, — думал я, — и она — тоже… Я бы подошел к ней и, пока никто не видит, погладил бы пальцем в этом месте, на шее, между косичками. И там было бы нежно-нежно, и мне бы захотелось поцеловать в это место, тоже нежно-нежно, и вдохнуть там воздух тоже…»

Но каждый раз звенел дурацкий звонок, я выходил из оцепенения, и оказывалось, что время вышло. И все сдавали тетрадки с контрольной и выбегали из класса, а я оставался на месте, нарочито не спеша, и успевал проводить Варю взглядом, начиная с того момента, когда она резко отрывалась от стула, тряхнув короткой юбочкой и вздернув косичками, а потом шла по проходу между столами, улыбаясь чему-то своему, а затем смешивалась с галдящей ребячьей толпой, спешащей на перемену.

Не помню, я сказал, что под короткой юбочкой она носила плотные рейтузы в обтяжку?

К весне я так исстрадался, что решил перейти к решительным действиям сразу же… первого сентября… сразу после летних каникул. В восьмом «А»…

Первого сентября Варя вежливо поздоровалась со мной, и у меня сжалось сердце. Потому что так же вежливо она поздоровалась и с другими, приравнивая тем самым всех прочих ко мне. Я сжал кулак так, что сломал карандаш. Она посмотрела на меня удивленно и ничего не сказала. Потом начались уроки, а после уроков за ней приехала папина машина, и я снова наблюдал через окно, как она, перекинув рюкзачок через плечо, в белых гольфах, шла к машине, поддевая по пути камешки носком спортивной туфельки, тоже белой. И вновь, как и прежде, ее короткая юбочка подпрыгивала каждый раз, при каждом камешке, и мне хотелось, чтобы камешков этих было много, очень много, так много, как только возможно.

Пусть приедет грузовик и рассыплет гору камешков, и пусть все они попадут ей под ноги, и пусть она нагнется и выберет самый красивый из них, и возьмет его в руки, а потом передумает, поведет острым плечиком, размахнется и забросит его далеко-далеко. Чтобы снова нагнуться и снова взять в руку другой уже камешек…

А она продолжала идти к машине, не зная ни про какие камешки, и видел я ее теперь со спины, и видны мне были уже не круглые ее коленки, а подколенные ямочки. И внутри этих ямочек загар был не такой, как на ногах, и не такой, как на лице, а другой, не сочный, с розоватым оттенком…

И снова я не знал, что предпринять, потому что снова был самым последним трусом и ненавидел себя за это, как только умел ненавидеть. И храбрости мне хватало лишь для этих тайных заоконных наблюдений, да и то, потому что я каждый день оставался после уроков: то — одно, то — другое, то — третье, а если не надо было — придумывал причину, оставался и шел к окну. Ну, а даже, если бы и набрался храбрости, то все равно не знал бы, с чего начать, — не в кино же ее приглашать, да?..

Сентябрь тот теплым не был, и потому сразу после бабьего лета в окне уже были не гольфики, а синтетические колготки, тоже поначалу белые, а потом — бесцветные, совсем как у взрослой женщины, взрослой, но очень маленькой и с косичками. Как у Вари Валеевой, из нашего восьмого «А»…

Она налетела на меня именно в этот момент, когда я еще раз мысленно представил себе самосвал с камешками… Вот кузов опрокидывается, и медленно… медленно… они начинают сначала сползать, а затем все быстрее и быстрее… и вот они уже стекают каменным ручьем на асфальт, и Варя протягивает к ним руки, худенькие, с длинными пальчиками с коротко остриженными ногтями без всякого дурацкого маникюра с красным или другим лаком, и глаза ее смеются, и она нагибается и замирает так, перебирая их, и…

Так вот… Она налетела и растерянно на меня уставилась. Я знал ее — она училась в нашей школе раньше, Епифанова Катя, такая тоненькая была, вся, как пружинка. Она еще спортсменкой была, чемпионкой школы по легкой атлетике. А теперь заканчивала пединститут и проходила здесь практику, в своей бывшей школе.

— Ой, здрасьте! — то ли в шутку, то ли всерьез бросила она, кокетливо улыбнулась и побежала вниз по лестнице дальше.

«Почему, интересно, „ой, здрасьте“? — подумал я тогда. — Здоровенная тетя вымахала, а ума не хватает просто взять и извиниться, тем более что мы… в разной весовой категории все-таки. Переросток… Жопу вон какую отрастила, того и гляди с ног собьет — не заметит…»

На физкультуру я не ходил, мне это было не обязательно. Иногда лишь забегал. Так, на ребят посмотреть и поболеть за своих, если были соревнования по игровым видам… Честно говоря, если бы это было удобно — не ходил бы и болеть. Потому что потом я заболевал сам. И все у меня внутри тоже болело и отдавалось во все места, и очень сильно тянуло, просто страшно как. И я знаю, когда это началось. Это началось, когда я первый раз увидел в зале Варю, мышку эту широкоскулую в круглых очках, девочку из Казани, что приехала в Москву и стала учиться в нашем классе. Теперь — в восьмом «А» уже, за столом у окна, куда я никакими силами не мог приблизиться — не мог и все тут. Не умел…

Из-за нее и болело, из-за Вари. Никогда я не мог себе представить, что из-за простой девчонки, прыгающей у волейбольной сетки, — в спортивных трусиках и белой маечке, в круглых очках, перехваченных сзади резинкой, чтобы не свалились на пол в момент прыжка, — я могу переживать и, будучи в этом возрасте, так глупо влюбиться. До болезненных колик в животе и ниже живота, внутри. Интересно, я уже миновал нежный возраст или еще к нему не приблизился? И вообще, надо бы выяснить, когда он истекает безвозвратно… Хотя, с другой стороны, это существенного значения не имеет — я же в любом случае мужчина…

…В зале и так было душно, а спортивные страсти еще сами по себе добавляли градуса к общей температуре. Варя подбросила мяч и неловко ударила по нему кулачком. Но он все равно перелетел через сетку и уткнулся в руки другой девочке, не из нашего класса. И в этот момент я почувствовал, как в зале сильно запахло: кисло-сладким и парным, молодым потом и кедовой резиной, молоком и самогонной закваской…

Бутыли как обычно стояли в углу, а молоко струилось из-под Зорьки, которую доила Настена. Это была вечерняя дойка, и я стоял рядом с Настеной с кружкой в руках и терпеливо ждал, пока она выдавит последнюю белую струйку, а после прикроет ведро марлей и нальет мне полную кружку молока прямо через ведерный край. А рядом стоял папа и тоже ждал молока, вместе со мной. Теперь мы жили с папой, потому что он приехал сменить маму, а мама была в Москве и ходила там на работу. А потом папа уложил меня спать и поцеловал в нос. А потом я проснулся и захотел пописать, потому что с папой молоко было вкуснее, и я выпил кроме моей кружки еще полкружки. Я позвал папу, но он не ответил. Тогда я позвал хозяйку, тетю Нюшу, но не было никого. Тогда я встал и пошел босиком в сени, где стояло ведро. Его мама оттуда брала ночью и мне приносила всегда. Дверь к папе была приоткрыта, и было светло от луны. И папа лежал на кровати голый, как я, когда купаюсь в пруду, и рядом лежала Настена, тоже совсем голая, как папа. А папа что-то шептал ей — я ничего не понял — и гладил ее по титькам, маленьким таким, не как у мамы, а совсем маленьким, и они торчали вверх, как пупырышки. А потом он поцеловал Настену в живот, высунул зачем-то язык и повел им вверх, между титек. А рука у него дрожала, мелко-мелко, как будто нарочно. Мне стало смешно и я засмеялся. Тогда папа обернулся, быстро-быстро, и вскочил на ноги. А Настена, наоборот, вся задрожала, съежилась и забралась вся под одеяло, совсем забралась: мы с мамой так тоже играли — кто кого не найдет. И мама меня всегда не находила, а я все равно знал, что она притворяется только, а сама знает, где я прячусь, но проигрывала… Я стоял босиком и смеялся, и показывал на папину штучку, потому что когда мы с ним писали в лесу, она была совсем другая, а не такая смешная.

— Что, маленький, что с-случилось? — спросил папа, но не как всегда, не смешно, по-другому.

— Писать… — ответил я, — пописать куда, пап?

Он взял меня на руки и сказал:

— Сейчас, солнышко, сейчас…

А я в это время слышал, как сильно бьется папино голое сердце, потому что он сильно прижал меня к себе, и я вздрагивал на папе вместе с его сердцем. И от папы пахло, как в сарае от бачков — кислым, сильно так пахло, и мне тоже стало немножко страшно. Потом папа отнес меня в кровать и пошел искать ночное ведро, но никак не мог его найти и только громыхал в сенях чем-то тяжелым. А через другую комнату пробежала голая Настена, и мне показалось, что она тихо плакала. Ей тоже, наверное, стало страшно, как и нам с папой. А потом она на нашу половину не приходила больше, и Зорьку при нас не доила, а молоко приносила тетя Нюша, ее мама. А потом снова приехала мама, но мне под одеялом от нее уже прятаться стало страшно, и мы так больше не играли. Зато мы днем играли в мяч. Мама подбрасывала его, тихонько била по нему ладошкой, и он летел, а я его ловил… Она снова подбросила его, ударила, и он полетел к сетке. Но в этот момент прозвенел звонок, и мы выиграли. Тогда Варя подскочила на месте от радости и крикнула: «Ура!» И все наши тоже крикнули: «Ура!» И я вместе со всеми тоже крикнул: «Ура!» И тогда Варя подпрыгнула на месте еще один раз и подняла над головой свои тонкие руки, от радости, и снова подпрыгнула с поднятыми уже руками, и получилось так, что маленькие бугорки у нее под майкой колыхнулись и затряслись. И я не мог оторвать от них глаз…

Не помню, я сказал, что трусики на Варе Валеевой тоже были в обтяжку? Особенно, когда она подпрыгивала на месте…

В общем, я махнул рукой на свою робость и решился наконец сделать первый шаг, как настоящий мужчина… Но оказалось, что на дворе уже май, и белые гольфы снова вознеслись в сторону круглых Вариных коленок, но уже не упирались в них, а, наоборот, сильно не дотягивали, и между белой резинкой и коленкой открылась белая кожа, не гладкая, а еще красивей — с пушком, я сразу заметил его, с тонким-тонким, на месте прозрачного осенне-весеннего капрона. И не бесцветного даже, а телесного цвета, нежного телесного цвета бледной девичьей кожи, с мелкими, едва заметными розоватыми прыщиками, такими трогательными… Раньше мама называла такие прыщики цыпками — они часто бывают после долгой-долгой зимы. И снова я не успел ни подойти к ней, ни объясниться — совершенно ничего…

А когда я решился в очередной раз, то был уже новый учебный сентябрь, уже в девятом «А». И я решил тогда начать с понедельника. Но в понедельник, когда она вышла из папиной машины, ее уже поджидал парень. Я его знал, он учился в одиннадцатом «Б». Он подхватил Варин рюкзачок, закинул его на спину, и оба они, плечом к плечу, пошли в сторону школы. И парень что-то ей непрерывно говорил, а она качала головой и все время смеялась, — мне сверху хорошо было видно, через открытое окно. За прошедшее лето она выросла почти на голову и была с этим парнем почти одного роста. Но все равно на ней снова были белые гольфы и короткая юбка, правда, очки теперь были не круглые, а в продолговатой узкой оправе, и две прыгающие косички соединились в одну, толстую, короткую и, по всей вероятности, модную. А ноги ее стали казаться мне еще стройней, но и взрослей тоже — появилась какая-то новая линия, особенно там, где икры, и где голень перетекает в щиколотку, — все вроде бы так же, да не совсем, — иначе, женственней, что ли…

С понедельника я снова ничего не предпринял, но зато понял, что у Вари начались проблемы с математикой — две двойки подряд — наверное, из-за парня этого, нового ее друга из одиннадцатого класса. Я понял это и обрадовался. Потому что тут же предложил свои услуги. С независимым видом я подошел к ней после уроков и спросил:

— Варя, скажи, может быть, есть смысл нам остаться после уроков и позаниматься немного геометрией? Дополнительно. Мне кажется, сейчас тебе это просто необходимо. Чтобы завучу не пришлось вызывать родителей…

Она опустила глаза и тихо ответила:

— Правда? Я бы хотела, если можно… Спасибо…

Заниматься мы остались на следующий день, после уроков. Я подсел к ней за стол и прежде всего постарался выровнять дыхание. Оно выравнивалось плохо, и у меня снова хрустнуло в руке, но не карандашом, а шариковой ручкой. На этот раз Варя не удивилась, а просто предложила мне свою запасную. Задачка, что мы выбрали, была совсем ерунда, тем более для меня, но ответ у нас не сошелся…

Он и не мог сойтись, потому что в этот момент я не мог думать ни о какой геометрии, ни о каких задачках и ответах. Скажу больше — я не мог думать даже о самой Варе, поскольку в этот момент моя левая нога, касавшаяся ее бедра, отбивала неистовой силы морзянку внутри самой себя, и толстая вена, что под самой коленкой, в самой середине сгиба, начинала биться и пульсировать, как живая, отдельно от всего остального организма, и колебания эти перетекали по самому короткому пути в другую ногу и такую же в ней вену, тоже под коленным сгибом, и дорога эта пролегала прямиком через пах и низ живота и цепляла там все, чего коснулась, и тянула все это за собой вниз и в стороны. И еще я чувствовал, как пульс этот опускается еще ниже, уже не по венам, а по нервным стволам, и тоже прихватывает с собой по пути все, что можно только прихватить, натягивая и отпуская мои жилы и сухожилия, и как судорога сводит икры, тоже — то, прихватывая мышечную мякоть и делая ее каменной, то, наоборот, — отпуская и превращая ее в неуправляемую жижу. И как эта жижа стекает уже к самому полу и упирается в него, но не разливается, а стягивается в твердый ком, и ком этот отдается обратно, в каблуки, — в один, а сразу за ним и в другой, а потом мелко рассыпается на крохотные комочки, и каждый из них начинает бешено вращаться по собственной орбите, и все это, наконец, перерастает в мельчайшую каблучную чечетку. И не было у меня и не существовало в этот миг никакого правильного ответа на эту задачку — будь она хоть простой, хоть сложной, как нечто такое, чего мы еще вовсе не проходили, — как логарифм какой-нибудь, к примеру…

Но потом ответ сошелся, и она спросила с благодарностью:

— Ну, так я пойду тогда?

— Конечно, конечно, — суетливо пробормотал я и ощутил, как лицо заливается краской.

— Спасибо, — добавила она и выскользнула за дверь…

Опыт тот сентябрьский вышел для меня неудачным — не мне вам объяснять, почему. Но двойки по математике у нее после этого тоже закончились и перешли в устойчивые четверки. В общем, всякая малейшая во мне надобность, даже единственно там, где мои знания никем не брались под сомнения, тоже отпала. Была еще и другая причина, по которой тайм-аут в наших с Варей Валеевой отношениях, вернее сказать, в моем отношении к ней, затянулся после этого случая неудавшегося репетиторства. Всю вторую четверть, вплоть до зимних каникул, я пытался себя заставить что-то предпринять, но у меня ничего не получалось — наверное, я так и не научился ещё держать подобные удары судьбы по себе самому.

«Несформировавшийся еще характер, — успокаивал я себя, — со временем пройдет. Обязательно. Буду сам еще над собой смеяться. Папа говорил, помню, давно, когда я был совсем маленьким: „Понимаешь, сын… Если это настоящее, то каждый раз должен быть, как первый, — с дрожью в коленях и стихами под одеялом… Это называется любовь… Как было у нас с мамой — с самого детства…“»

Но сейчас я не верил отцу, не верил, что это обычная любовь, — слишком все было бы просто, как у миллионов других мужчин. Наверное, это было что-то другое, гораздо более сильное, чем просто любовь, иначе не всматривался бы я так долго вслед черному лимузину с синей мигалкой на крыше, увозящему от меня мою девочку, Варю Валееву, ученицу нашего класса, девятого «А»…

А потом, сразу после зимних каникул, я заболел воспалением легких, и меня положили в больницу. И мама приходила ко мне часто, почти каждый день, и приносила всегда что-нибудь вкусное. А один раз пришли ребята и с ними она… И она положила мне на столик бананы и сказала, чтобы я выздоравливал поскорее, потому что меня все ждут и любят. И когда они ушли, я заплакал, и плакал потом почти каждый день, до самого выздоровления, но всегда тайно от всех и понемножку. А Варины бананы я разрезал на кружочки и каждый раз съедал по такому кружочку, когда о ней вспоминал, и перед этим еще подолгу держал их под языком, потихоньку разминая.

А когда наконец я появился в школе, был уже самый конец февраля, то есть — почти март, то есть — почти весна. И Варя выходила из черной машины, одетая уже не по-зимнему, а под ногами уже были лужи, но она не перескакивала через них, как раньше, а обходила, элегантно приподнимая полы длинного и тоже черного пальто. И ждал ее теперь не тот, из одиннадцатого «Б» парень, а совсем другой — из одиннадцатого «А», тоже с косичкой, — с коротким хвостом. И я снова отметил, что она выросла еще больше и стала еще взрослее, а разум мой не желал с этим мириться, потому что понимал, — она выросла, а я — нет, я остался того же роста, и черной машины мне за это время никто не подарил. Но зато еще через месяц, когда вовсю разыгралось солнце и, почти уже дотаяв, превратился в грязь рыхлый московский снег, я обнаружил, что боли мои поулеглись слегка, и тянуть, там где тянуло последние три года, стало меньше, не намного меньше, но все же чувствительно, и я стал ловить себя на том, что лицо мое уже не заливается краской стыда, когда я вновь пытаюсь представить себе предметы моих мучительных вожделений: этот точеный лобок, безукоризненный, наверное, с нежными круглыми завитками черных волосков, эти розово-белые подмышки, вымытые, гладкие внутри, пахнущие сладким молодым сиропом, эти скульптурные грудки, трепетные, вздрагивающие под тонким свитером, не нуждающиеся еще ни в каких дамских аксессуарах, и, наконец, это острое плечико, невзначай отведенное назад, чтобы хрустнуть внутренней косточкой и вернуться в исходное положение, как на уроке физкультуры…

Не помню, я сказал, что мне все это тоже было в обтяжку? Все, что я перечислил…

Да, мне стало легче, это правда… Но все равно это был далеко не конец еще. Правда, сначала снова было длинное ненавистное лето, чертовы каникулы эти, целых три месяца, и все три — без нее, без Вари…

Но зато потом мы встретились, и это уже был следующий класс, очередной. И то, что я увидел, уже не было Варей. То есть, это, конечно же, была она, ученица нашего десятого «А», Валеева Варвара. Но это не была она, я настаиваю…

А сразу после этого, буквально через пару дней после нашей новой встречи, мы стали проходить логарифмы. И еще через день Варя стояла у доски и отвечала урок, а я наблюдал за ней и ничего не слышал…

Передо мной в полный акселератский рост стояла вульгарная девица — нет, женщина, в короткой розовой юбке, с розовым лаком на удлиненных ногтях, и волосы ее уже не были собраны в упругую косичку, как раньше, и уже не были черными и блестящими, а торчали теперь в разные стороны в виде неровных, плохо прокрашенных перьев. И в каждом ухе, в каждой, так хорошо знакомой мне маленькой мочке болталось по паре каких-то блестящих кругляшек, а сами уши пробиты были такими же блестящими металлическими шариками, совершенно неуместными, просто отвратительными.

— Логарифм, — сказала она, — это показатель степени, в которую нужно…

Она продолжала что-то объяснять, и тут я заметил, что ресницы ее стали гораздо длиннее, но не так, не по-честному, а по-другому, как не могло быть у моей Вари, у той, прошлой… И очков не было больше, ни тех — круглых, детских… ни других — продолговатых… А были, вероятно, контактные линзы… И губы ее были намного розовей, чем раньше, сильно розовей, но по цвету точно совпадали с ногтями и юбкой. И сентябрь еще только начинался, и было очень тепло, почти жарко, но белых гольфиков тоже не было на белых резинках, а были прозрачные колготки. И пахло от нее чем-то отвратительным — не парным и не кисло-сладким, а дорогим и чужеродным…

И тогда она повернулась к доске, чтобы написать этот самый логарифм, нарисовать его, морского этого зверя, конька, который всегда вертикальный и плавает боком вперед, и протянула руку, чтобы взять кусочек мела, и повела плечиком вперед и вниз. И плечико это не оказалось уже острым, с хрусткой косточкой внутри, а было просто плечом, и даже слегка округлым, и я увидел, как из-под него на мгновенье выглянул влажный подмышечный овал, потому что жарко. И не дрогнули трепетно, как раньше, маленькие холмики под майкой, а тяжело колыхнулась закованная в бюстгальтер, развитая почти как у зрелой женщины, грудь…

И тогда я осознал, что на этот раз — всё. Всё — на этот раз, окончательно — всё! И мне стало легко и воздушно, и перестало тянуть даже слабо, даже еле-еле, даже вообще где-либо перестало волновать…

Я взглянул на доску и на ученицу Валееву. Меловой конек подмигнул мне, усмехнулся и снова превратился в логарифм.

— Садись, Валеева, — сказал я ей, — молодец!

Я взял ручку и вывел у нее в дневнике жирную пятерку. Валеева довольно ухмыльнулась, подхватила дневник и пошла по проходу, цепляя за столы здоровенной задницей. Точно так же в тот день, ровно шесть лет назад, когда мы с ребятами проходили логарифмы, удалялась от меня Катенька… Катюша… Катя… Екатерина… ученица Епифанова, моя десятиклассница. А еще раньше это была… не уверен, как ее звали, но тоже, с седьмого по десятый, совершенно точно, как всегда…

Чертова память… Не помню, я сказал, что за свои пятьдесят четыре года я натерпелся на все сто восемь?..

Ну, правильно — год за два, при логарифме, равному двум. И я настаиваю на этом. Как и на том, что, несмотря на затянувшееся одиночество, страдать и радоваться жизни я так и не разучился. Потому что год пролетит незаметно, а там и выпуск не за горами, и я снова возьму молочных пятиклашек и снова доведу их до выпуска. И снова я, Глеб Георгиевич, учитель математики, бессменный классный руководитель, буду гордиться тем, что вывел их в люди. И помнить их всегда тоже буду. Особенно тех, кого учил с седьмого по десятый. Но не далее первой четверти — до раздела логарифмов…

Иванушка-дурачок

Старую эту бочку, совсем рассохшуюся и треснувшую по швам так, что даже самая крупная соль вываливалась из щелей, делая ржавые металлические обода еще ржавей, Ванька помнил ровно столько, сколько помнил себя сам — девять лет из своих тринадцати. Бочка стояла в сенях, в закутке за фанерной дверью, и была прикрыта такой же древней и тоже рассохшейся круглой деревянной крышкой. Вместо ручки отец приспособил к ней цементную затирку, которую притащил с колхозной фермы. Вернее, притащил с того места, где когда-то стоял колхоз «Наш путь». Теперь на этом месте был перестроечный бурьян, проросший сквозь развалины бывшего колхозного коровника, и откуда там взялась эта малярная принадлежность — одному Богу было известно. Ему, наверное, да покойному председателю…

Мужики с поселка, по большей части местные, ханинские, частенько захаживали на коровник, на поживу, и каждый раз выуживали из бурьяна что-нибудь нужное для хозяйства — то брошенный когда-то и вросший наполовину в навоз подойник, то шкив от ременной передачи кормоконвейера, а то, если повезет, что-нибудь ценное — шестерню, например, от рулевой колонки колесной «Беларуси», которая тогда еще, при коммунистах, давя колхозные хляби и испуская облака синего чада, дважды в день подкатывала к концу дойки — забрать прицеп с бидонами. Как раз с них, с алюминиевых бидонов, и началось разграбление бывшей колхозной собственности, когда не только там, наверху, но и всем местным уже окончательно стало ясно — возврата к общим благам нет и не будет никогда, каждый теперь сам за себя. Трактор с двумя сменными прицепами покойный председатель списал и быстренько пристроил фермеру, из пришлых, который разрешенное теперь властями обустройство новой жизни начал ловко и продуктивно, работая не покладая рук с утра до вечера и без выходных, чем вызывал у местных лютую злобу с примесью недоброй зависти.

Бидоны же по справедливости отошли к Миньке Силкину, Ванькиному отцу, который на этой «Беларуси» работал тоже с той поры, как себя помнил. Помыкавшись с полгода с молочной тарой, он все же, скрипнув от ненависти зубами, уступил бидоны новому русскому чужаку, который к тому времени уже приступил вместе с двумя сыновьями к закладке фундамента под будущий коровник. Один бидон, совершенно в его хозяйстве непотребный, он, тем не менее, оставил себе, так, на всякий случай, а больше из принципа, для самоуспокоения — чтобы не все досталось врагу.

Бывший молочный бидон этот, а нынче — емкость для керосина, стоял в закутке рядом с бочкой, и каждый раз, когда Ванька заходил в избу, он ощущал в сенях сладкий керосиновый запах, перемешанный с ароматом жареной на сале картошки, которую мать готовила им почти каждый день на старой керосинке, от которой так и не сумела отвыкнуть. Сало, ежегодно запасаемое матерью для семьи, пласталось на прямоугольные куски и, пересыпанное крупной солью, круглый год хранилось в бочке. К зиме запасы обычно подходили к концу, и уже последние, нижние куски, мать просила Ваньку вытаскивать оттуда. Ванька нырял в бочку почти целиком и выуживал оставшиеся оковалки, самые просоленные и пахучие, с розовой прослойкой. Мать брала здоровенный тесак, который постоянно торчал здесь же, в сенях, воткнутый в паклю меж бревен, обдирала сало со всех сторон, там, где мягкое, и давала Ваньке перемешанную с солью сальную мякоть: на, мол, отнеси, курам дай — им для яиц хорошо…

Газ же из баллона мать запаливала только под чайник. Из электрического они не пили — отец не велел, экономил электроэнергию.

— На газу дешевле будет, — поучал он мать, — и полезней — потому что без спирали нагревательной. От нее весь вред, и камни после в желудке образуются.

Мать верила отцу, потому что не могла проверить, да ей и в голову не приходило сомневаться в мужниных словах.

Газ возили по четвергам, в баллонах. Привозила фирма какая-то, из новых, акционерных, что без числа пооткрывались в Суворове — райцентре. Привозили бесперебойно и брали недорого, на круг выходило дешевле, чем раньше, при коммунистах.

— С-суки… — говорил про них отец, — повыползали… — он подцеплял на вилку ломоть ужаренного сала, задумчиво жевал и уже тихо, себе под нос добавлял: — Ну, есть, твари…

Леха, старший брат, которому уже стукнуло шестнадцать, тему поддерживал с удовольствием. Он тоже, как и отец, любил картошку с салом и сильно недолюбливал новую жизнь, поэтому учиться дальше после десятилетки не собирался, а планировал пойти в армию, — сначала отслужить, а потом остаться насовсем, на твердой зарплате.

— А чего… — говорил Леха отцу совсем по-взрослому, — там накормят и обмундируют. Прапора получу — с жильем решат, войны уже теперь не будет никакой — не с кем воевать-то. Отбомбились… А содержание военным обещали поднять, я слышал. По контракту. Из бюджетных средств, за народный счет…

— Беспроигрышное дело, — кивал головой Минька и одобрительно смотрел на своего старшего, самого умного после него члена семьи. — Хорошо, что за народный… Что б с этими, — он неопределенно указывал глазами на окно, имея в виду оккупированную новым фермером территорию, — разобраться по совести. Когда время придет…

Мать и Ванька при этом в расчет не принимались и до умных разговоров не допускались совсем. Мать — по определению, как женщина, а Ванька — просто как сопля картавая и младший у Силкиных по мужской линии.

Заикаться он начал не с рождения, а по случаю. Тогда ему было лет пять, и дело было под утро. Накануне, поздно вечером, Минька на «Беларуси» отвез дачникам навоз, краденый, два прицепа, оба — из-под молочных бидонов, и сторговал по сороковке и две бутылки за прицеп. Уже ночью, в темноте, он отцепил оба говняных прицепа и загрузил их бидонами обратно, сам же с чистой совестью поехал на тракторе домой, спать. Рано утром Прасковья, телятница, пришла на дойку и обнаружила стерильную тару всю в зловонной жиже. Матерясь на всю округу, забыв про коров, она понеслась к Минькиному дому — скандалить. Упустить такой шанс было не для Прасковьи. В пять утра она ногами и кулаками заколотила в дверь силкинской избы, с проклятьями и тюремно-милицейскими прогнозами. Мать чего-то поняла и быстро растолкала все еще нетрезвого Миньку. Услыхав задверные проклятья, Минька тут же протрезвел, вытащил деньги из сапога и сунул их на печку, Лехе, успев шепнуть:

— Схорони, живо…

Семилетний Леха к тому времени уже отличался сообразительностью, особенно там, где наблюдался какой-либо недосмотр. Спрыгнув с печки, он быстро юркнул за занавеску, туда, где спал Ванька, задрал у того одеяло и сунул смятую пачку брату в трусы. Затем резко толкнул его в грудь. Мальчик проснулся в полной темноте и, перепуганный, заплакал.

— Не реви, дурень, — шикнул на него старший брат. — Нашего папку пришли в тюрьму забирать. Это, — он ущипнул его за пипиську, — никому не показывай. В трусах держи, понял?

Из всего этого до Ваньки дошло лишь то, что папку он больше никогда не увидит, и он заревел еще громче, на полный оборот. Дверь Прасковье так и не открыли, деньги из Ванькиных трусов были изъяты и перепрятаны еще надежней — в бочку с салом. Ваньку мать взяла на руки, успокоила и покачала, как грудного… А потом попела про баю-баюшки и ушла с сыном на руках в сени. Там она вошла в каморку за фанерной дверью и нагнулась вместе с ним над бочкой: «Достань, сынок, сальца со дна — мне самой не достать…»

Ванька наклонил голову над бочкой, уперся ручками в деревянные края и заглянул вниз, туда, где сало. Но никакого сала там не оказалось, а было темно и страшно. Неожиданно мать куда-то исчезла, и в это время края у бочки хрустнули и разъехались в разные стороны, и слабый свет, что был в сенях, тоже погас. Тут верхний обод лопнул и разлетелся на две ржавые половинки, и Ванька, потеряв опору, рухнул вниз, в темноту, и полетел быстро-быстро к далекому и невидимому дну.

«Это тюрьма, а там, внизу, папка…» — успел подумать он. Потом все пропало, стало горячо и мокро, и он закричал…

Утром его долго не могли добудиться. Тогда Леха притащил воды в стакане и плеснул брату в лицо. Ванька открыл глаза, посмотрел вокруг и, не обнаружив Миньку, заплакал. Не закричал, как ночью, а заплакал, так, как плачут обиженные старики — тихо и горько. Постель его была мокрой насквозь — так он в ней и проспал до позднего утра.

С этого дня он начал заикаться — сначала сильно, с резкими горловыми спазмами, потом, постепенно, тише — через два раза на третий, а то и на пятый звук. Лечить Ваньку не стали — не сообразили, что можно. Ну а потом свыклись и смирились окончательно. Писаться он тоже стал, но не так часто и регулярно, хотя, чтобы вызывать усмешку брата и отцову ухмылку — хватало…

— Значит, судьба ему такая, — поставил диагноз Минька, — в картавых ходить…

— В заиках, — с удовольствием поправил отца Леха. — В картавых — это когда рэ в нос попадает и тянется длинно, ребята говорили, жиды так разговаривают…

— Какие такие жиды? — встрепенулась мать. — Какие ребята?

— Ну, по мне, что так, что эдак, — равнодушно констатировал Минька. — Жидом он все одно не станет, а вот Иванушкой-дурачком точно будет. Через прицеп с говнищем этим, будь оно неладно. И в школе, когда пойдет, картавым задразнят. Вот поглядите…

В школе и вправду стали дразнить, но не сразу, а погодя, с легкой руки брата, что к тому времени ходил уже в четвертый. И не «картавым», как назначил отец, а «Иванушкой-дурачком», как упомнил и донес до ребят это прозвище Леха, прозвище, беззлобно и невзначай сочиненное Минькой. Многочисленные обиды, последовавшие вслед за прозвищем, Ваньке приходилось терпеть и переносить молча, потому что именно в эти мгновения заикание его учащалось, доводя гортань до спазма, нижняя челюсть отваливалась, мелко дрожа, и отвердевала так, будто кто-то клинил ее в распор чем-то упругим, неуправляемым и упрямо-твердым. Леха сначала пометался для виду между ребятами и Ванькой, пытаясь по возможности поспособствовать в отдельных случаях улаживанию братовых проблем, но скоро родственный запал его иссяк, и он целиком перешел на сторону атакующую — насмешную и беспощадную. Поначалу он думал, что отношение его к брату не будет зависеть от каких-то там школьных насмешек и дурацких прозвищ, дома они всегда братья: он — старший, Ванька — младший, он, Леха, — защитник и родня. Ванька — что есть — то есть, по остатку, слабая сторона, но все ж родная кровь, как ни крути…

Но со временем образ вечно ущемленного ребятенка, а затем и подростка, плавно перетек из кирпичных школьных стен обратно, в домашние, ограниченные бревенчатым пятистенком Миньки Силкина и его семьи, и уже здесь, дома, Ванька постепенно, из года в год, и снова не без легкой Лехиной руки, стал тоже превращаться в Иванушку-дурачка, ущербного зассыху да заику — вечного малолетку. Возникшим изменениям в отношениях с собственным сыном Минька особого значения не придавал, впрочем, и не замечал их вовсе — не до того было. Колхозу-кормильцу наступал полный шиндец, и надо было думать, как выживать в новой непонятной жизни. Постепенно он привык к мысли о сыне-недоделке и ему стало казаться, что так было всегда, с самого Ванькиного рождения. И поэтому тем родней и понятней с каждым годом становился ему старший, Леха…

Матери же, единственной в семье Силкиных женщине, хватало дел по дому и двору, хватало настолько, что было не до глупостей: вперед надо накормить, прибрать, приготовить, обшить и запасти, все прочее — потом, опосля, сладится само собой, были бы все здоровы. Ну, а что Иванушка-дурачок, так это ничего, не по-злому, не страшно вовсе — все ж, не Иван-дурак…

— Сало, считай, последнее, — сообщила за ужином мать. — Почитай, на неделю еще, а там — все, ехать надо в Суворов, запас брать. Да и пшено вышло все, тоже добавлять надо…

Минька почесал затылок и произнес задумчиво:

— Ну, мы и жре-е-ем… До ноябрьских этот раз не дотянули даже. Где они, деньги-то?

Неожиданное для Силкиных предложение внес сообразительный Леха:

— Слышь, отец, а чего мы кабана-то не заведем? Своего. Возьмем дохлого какого сейчас, кило на три, через год-полтора заколем и с салом будем весь год, а мясо на продажу пустим, городским. Сейчас на мясо, говорят, цена…

Минька замер с вилкой у рта и уважительно посмотрел на сына. Такой простой и понятный жизненный расклад никогда до этого не приходил в голову водителя колесного трактора типа «Беларусь».

— Слышь, мать, чего дети-то надумали, а? — он довольно посмотрел в Лехину сторону. — Свое сало. А ты говоришь… — он явно разволновался. — А чего — амбар есть, закуть отгородить — раз плюнуть, кормить — картохами вареными, одного кабана продержать — всегда хватит…

— И брюкву… — добавил продвинутый Леха, — брюкву с неудобий натаскать можно, там недобор остался — городские-то больше не ездиют, так оно там все одно пропадает…

Мать испуганно улыбнулась и спрятала глаза.

— Все, мать, решено! Завтра же и едем…

Ванька, который по обыкновению молчал все время, тут робко подал голос:

— И меня возьмите. П-п-пож-ж-жалуйста… — он умоляюще посмотрел на отца.

— Ладно, чего там. Все поедем и ты тоже… — настроение у Миньки было отличное. — Эх, сынок, сынок, — мечтательно изрек он в воздух, глядя перед собой, — тебе не в армию надо бы, а на хозяйстве оставаться. С такой-то головой…

Леха довольно ухмыльнулся…

Когда они добрались до рынка после набитой народом предпраздничной электрички и долгой автобусной тряски по городскому булыжнику, время было уже к вечеру, и вся торговля сворачивалась. Мясной ряд они нашли быстро, да искать особо и не пришлось — огромная свиная туша, распоротая по всей длине, от горла до самого низа, с вывороченным наружу толстым салом, висела на крюке над самой серединой пустого почти торгового ряда. Рубщик-татарин, приобняв тушу, подталкивал ее снизу и пытался приподнять все шестнадцать кабаньих пудов, чтобы скинуть их с высокого крюка.

— Пилят такой, — ругался татарин на неподъемного кабана. — Шайтан твоя маму нехороший…

Последние продавцы уже укладывали непроданный товар и помаленьку оставляли торговые места. Тетка в ватнике заворачивала в марлю трех молочных поросят и одного за другим укладывала их в хозяйственную сумку. Минька подскочил к тетке:

— Нам бы поросенка, гражданочка.

Тетка широко улыбнулась и шустро развернула обратно крайнего сверху.

— Ну-ка! Глянь-ка! — она звонко шлепнула поросенка по розовому окорочку. — Глянь, какой! Чисто хлебнай, на молоке, да обрате рос. Обожресси! Двоих возьмешь — сильно уступлю.

— Нам ж-ж-живого надо, т-т-тетенька, — попросил ее Ванька. — Ж-ж-живой есть у вас?

Леха удивленно посмотрел на брата — по такому неответственному поводу младшего можно было заставить говорить только под пыткой. Тетка разочарованно кинула поросенка назад в сумку:

— Так и говорите чего надоть. А то чего говорят… А живые вроде кончились, вон там были, с краю, у мужика…

Ванька обернулся первым и вправду увидел в той стороне, куда указала тетка, неказистого мужичонку. Он тоже подгребал свой торговый скарб и связывал пустые корзинки вместе, чтобы сподручней было нести. Силкины подошли к нему. В последней корзине, не подвязанной ко всем остальным, обмотанной суконным солдатским одеялом, но так, чтобы сверху оставалась дырка, по всей видимости, находилось что-то живое. Оно слегка повизгивало и покашливало, но как-то очень жалобно, как маленький обиженный старичок.

— П-п-п-лачет, наверное? — спросил Ванька и указал рукой на корзинку.

— Вам чего? — хмуро спросил мужик Миньку, пропустив мимо ушей Ванькин вопрос. — Поросенка?

— Ну, — бодро ответил Минька. — А есть?

— Есть, а то нет, — с удивлением отреагировал мужик и развязал одеяло. — Последний остался, самый шустрый. Если брать будете — подешевле отдам, чтоб не тащить его обратно, заразу…

Поросенок испуганно забился в угол и со страхом уставился на Силкиных — на каждого по очереди. Затем остановил взгляд на Ваньке и три раза крякнул по-утиному. Ножки у него подгибались от слабости, пара торчащих с каждой стороны ребер, словно лишних, отчетливо указывала на полную непринадлежность к свинячьему племени и явную непригодность к будущей жизни, а крохотный маленький пятачок, не розового, как у всех порядочных поросят, а мышино-серого, в крапинку, раскраса, похожий на клюв летучей мыши-вампира, делал его похожим на неизвестную науке живность непонятного назначения.

Минька недоверчиво посмотрел на то, что предлагалось считать поросенком, и спросил:

— А чего он у тебя такой дохлый? На свинью плохо похож, волосья вон на носу какие… И как вроде сейчас концы отдаст…

— Какие концы, какие концы? — натурально обиделся мужик. — Просто я говорю: шустрый он, наоборот. И худость эта от подвижности, ну как шило в жопе бывает, знаешь? А волосы — от породы, у него бабку тогда мой деверь с ВДНХ вывез, с распродажи селекционерской, по знакомству. И потом — цену впополам скину, — он с надеждой посмотрел на Миньку. — Будешь брать?.. С одеялом отдам, без корзинки только…

— Б-б-будем, — сказал Ванька и умоляюще посмотрел на отца.

Леха от удивления разинул рот и посмотрел на Ваньку.

— Ладно, — окончательно определился Минька, — раз с одеялом — хер с ним, доставай свою крысу…

Всю дорогу до дому Ванька держал одеяло с Дохлым на груди, не разжимая вокруг него рук. Дохлым обозвал его Леха сразу, как они покинули территорию рынка. Миньке имечко тоже пришлось по душе. Он еще раз пересчитал сдачу и, довольный даровой почти покупкой, промолвил:

— Только бы до дому не окочурился, — а там мать подхватит и вытянет, глядишь…

Увидев Дохлого, мать перекрестилась сама, после перекрестила Дохлого и по обыкновению ничего не сказала. В первую ночь, пока Минька не соорудил еще поросячье жилье и не уворовал сена, Дохлого поместили в сенях, на тряпках, между салом и керосином.

— А он не з-з-замерз-з-з-нет? — тихо, так, чтобы не слышал старший брат, спросил Ванька у матери.

— Ты что, совсем сдурел, брательник? — Леха все же услышал братов вопрос. — Может, ее в дом еще забрать, пожить?.. Свинью! — он глянул на отца. — Не, ну правда, Иванушка-дурачок, натуральный…

— Да ладно, чего там… — примирительно сказал Минька и зевнул. — Праздник завтра все ж. Спать давайте…

Ночью Ванька, убедившись, что все спят, выбрался из-под одеяла и неслышно, босиком, прошмыгнул в сени. Дохлый не спал. Он стоял, покачиваясь на своих худеньких конечностях, с открытыми глазами, совершенно не похожий на тех аппетитных животных, что рисуют в кулинарных книгах в разделе «Молочный поросенок», и молча смотрел на Ваньку. Ванька протянул руку и погладил его по мордочке:

— Как ты тут, Д-д-дохлик?

Поросенок обнюхал Ванькину руку и лизнул ее, по-собачьи. Язык у него был теплый и мокрый, но сам он слегка подрагивал, мелко-мелко. Ванька обернул его в тряпку, прижал к груди и шепнул в оттопыренное хрящистое ухо:

— Т-т-только, тихо, Д-д-дохлик…

Дохлик как будто понял и послушно закрыл глаза. Ванька так же неслышно проскользнул в избу, добрался в темноте до кровати и забрался под одеяло. Дохлика он пристроил рядом и подоткнул одеяло ему под бок…

Утром, спозаранку, задолго еще до того, как Силкины начали просыпаться, Дохлик деликатно крякнул в Ванькину подмышку, обозначая необходимость собственного возврата в исходное состояние — туда, к керосину и бочке с салом.

Прочный союз между ними с этого дня был скреплен общей тайной — тайной, получившейся между свиньей и человеком.

На другой день закуток был готов, сено благополучно украдено, и Дохлик получил постоянную прописку а амбаре. У братьев были каникулы. Леха с утра до вечера гонял где-то с поселковыми парнями, по вечерам же они уматывали в район, на дискотеку, куда съезжались все окрестные девки. Домой Леха заявлялся поздно, а порой — под утро, частенько поддатым. Минька к вопросу относился с пониманием — не сильно одобрял, но и не осуждал. Мать не одобряла совсем, но по привычке помалкивала, предоставляя мужикам разбираться с этим самим.

— Ему служить скоро, — говорил матери Минька, — в армию. Пусть отдохнет перед ней, как надо, по-человечески. Наследник все ж, и солдат опять же будет.

Ванька почему-то в аспекте наследства отцом не рассматривался даже в случайном разговоре, просто не всплывал вовремя в Минькиной памяти. Сам же несостоявшийся наследник в это время конопатил амбар, третий день забивая меж бревен пеньку, которую испросил у Миньки для утепления Дохликового там проживания.

— И тебе это надо? — искренне не понимал такого сыновьего рвения отец, выдавая Ваньке пеньку. — Он тебе чего, родной, что ли, Дохлый-то? Куры, вон, всю зиму живы-здоровы, и этот никуда не денется. У него хоть и слоя нет еще, зато щетина — никакой холод не пробьет, и волос скоро пойдет сильный. Если не сдохнет, конечно…

Чтобы новый и единственный друг его не сдох, Ванька взял еще пеньки, уже без отцова спроса, и прошел меж бревен по новой, дополнительным слоем, для пущей надежности.

Ежедневно по утрам, перед школой, Ванька забегал в амбар, посмотреть, как там Дохлик и, если надо, разбудить друга. Дохлик в это время никогда не спал и, казалось, ждал Ваньку с самого ранья. Как только Ванька появлялся в проеме амбарных дверей, Дохлик бросал все свои звериные дела, вытаскивал длинное рыльце из перемешанной с навозом слежавшейся подстилки и радостно бросался мальчику навстречу. Сначала он лизал Ванькину руку, похрюкивая от восторга, потому что знал — это рука друга, она его гладит и щекочет, а значит — любит и угостит чем-нибудь особым — не размоченными отрубями и картошной толкушкой, а совсем наоборот — кусочком печенья, пряника или вовсе — рафинада.

— Й-й-йешь, Дохлик, ешь, м-м-милень-нь-нь-кий… — говорил Ванька поросенку и, с опаской оглядываясь на дверь, щекотал зверя за ухом.

Вечером, после уроков, выходя по нужде, где конечным пунктом маршрута служила дощатая будка на краю двора, еще до того как мать запирала амбар на висячий замок, Ванька обязательно навещал друга и немножко с ним разговаривал.

Постепенно Дохлик стал единственным его собеседником, с которым он не стеснялся своего заикания. Иногда Ванька забывался, рассказывая другу что-нибудь интересное, и приходил домой, основательно промерзнув.

— Ты чего там, Иванушка, обосрался, что ли? — спросил его как-то Леха, когда он вышел до ветра, а вернулся минут через сорок.

Ванька не ответил и быстро прошмыгнул к себе за занавеску. Дело между тем шло к весне…

К апрелю Дохлик превратился в молодого хряка-полугодка, красавца пятнистой масти с необычным фиолетовым поливом под брюхом и крепкими пружинистыми ножками. Рыло его укоротилось, пятак надулся и округлился, серо-мышиный окрас растащился по краям, а его место занял густо-розовый, с маленькими рыжеватыми подпалинками.

— Это у него родимые п-п-пятна выступают, — сказал как-то Ванька матери непривычно длинную для себя фразу и к своему удивлению обнаружил, что заикнулся на ней лишь единожды.

— Угу… — равнодушно ответила мать, продолжая выгребать из свиного закутка Дохликов навоз. — И пусть себе выступают. Лишь бы вес набирал как положено…

Он и набирал… К концу лета с Ванькиной помощью годовалый Дохлик вымахал в десятипудового зверя с добродушной мордой на огромной умной голове и пронзительными глазами цвета распустившейся махровой сирени, не той, белой, что росла у них по краю огорода, а настоящей, сиреневой, с темно-бордовым ободком. Перед началом каникул Ванька забежал в школьную библиотеку взять какую-нибудь книгу по растениям, по питательным растениям и полезным травам. Книги такой не оказалось, тогда он тайком смотался в райцентр и записался там. Книжка, которую он привез оттуда, называлась «Атлас растительного мира средней полосы Российской Федерации». После завтрака, когда Силкины разбредались кто куда: отец — на сезонную халтуру, брат Леха — в город, торговать сигаретами на оптовом рынке, левыми, без лицензии, а мать — суетиться по дому, Ванька брал заветную книгу и, крадучись по выработанной за долгие месяцы привычке, пробирался в амбар, к Дохлику — зачитывать вслух избранные места по полезной для живого организма витаминной флоре. Дохлик был слушателем внимательным и благодарным. Обычно он приваливался спиной к самому удобному для него углу, который был по строительному недосмотру немного тупее других трех, там, где сходились самые толстые бревна торцевой и продольной амбарных стен. Затем он вытаскивал вперед задние ноги, обеспечивая себе наикомфортнейшее размещение тыльной части окороков, и терся головой о стену в предвкушении доброго слова.

— А вот ты знаешь, например, как возникло русское название «зверобой»? — спросил как-то Ванька Дохлика после того, как рассказал ему о витаминном наполнении брюквы, пастушьей сумки и мятлицы. Он опустил глаза в атлас и прочел: «Давно замечено, что от зверобоя могут заболеть домашние животные, причем болеют только животные бело-пятнистые или белые», — мальчик тревожно посмотрел на Дохли-ка, исследуя его на цвет, и по результату исследования довольно произнес: — Ты у нас хоть и пятнистый, зато не белый. Это хорошо!.. «Чаще всего страдают лошади и овцы…» — теперь Ванька радостно улыбнулся и снова сообщил кабану приятную новость: — Ты у нас не лошадь и тем более не овца. Это тоже отлично, Дохлик.

Дохлик удовлетворенно хрюкнул и интенсивно почесал голову о бревно. Ванька продолжил чтение:

— «…заболевание проявляется в форме острого воспаления белых участков кожи, на этих местах возможен сильный зуд, отеки и язвы…»

Он отложил книгу, открыл дверку в свиной закуток и приблизился к Дохлику. Тот продолжал спокойно вкушать научные познания, привалившись к стене.

— Ну-ка… — обеими руками Ванька обхватил Дохликову голову и развернул к себе щекой, той самой, что терлась о бревно. Следов язв, как и отека, он не обнаружил.

Ванька вернулся на место, вытер унавоженные ноги о наклонный куриный шест и выдал очередную порцию знаний:

— «Содержащийся в траве зверобоя пигмент гиперицин делает особо чувствительными к солнечному свету непигментированные участки кожи…» Ну, здесь у нас порядок, — он на полном серьезе кивнул в сторону маленького прямоугольного амбарного оконца. — Я имею в виду — с солнечным светом, с этим точно не обгорим…

Дохлик снова согласно хрюкнул и, потеряв равновесие, завалился на бок. Ванька захохотал:

— Ну, ты неуклюжий, Дохлик. А помнишь, как мы тебя в одеялке привезли, вот таку-у-усенького, — он свел большие пальцы рук и до отказа раздвинул указательные…

Внезапно Ванька замер на месте с открытым ртом — на том самом месте, где сложилось это длинное «у-у-у-у». Он вдруг отчетливо осознал, что за все это время не разу не заикнулся. И «у-у-у-у» это было не заикательным, а его собственным, по желанию. Он закрыл глаза и постарался мысленно воспроизвести весь последний час, что он пробыл здесь, в амбаре, с Дохликом. Нет, точно! Ни разу! Ни разу!! Ни разу вообще!!!

Днем это обнаружила мать и спросила только:

— Ты это специально, что ли, заикать-то перестал или как?

Ванька обнял свою замороченную мамку, нежно, как не обнимал никогда раньше, и тихо шепнул ей на ухо:

— Специально, мам. Специально для нас с тобой…

Мать удивленно посмотрела на сына и спросила:

— А чего же ты всем голову морочил? Столько лет, а, сынок?

Вечером это узнали остальные Силкины, мужики.

— Ну и чего дурковал так долго? — спросил младшего сына Минька. — Раньше-то не мог, что ли? Тогда не получалось, а теперь, значит, получилось?

— Дурачок — он и есть дурачок, чего с него взять-то, с Иванушки? — беззлобно обронил Леха, совсем не удивившись братову исцелению. — А чего ходил, молчал все, как будто на весь свет надулся? И в школе б не цепляли, и девки б давали уже давно…

Он посмотрел на Миньку, и оба прыснули.

— Ты, сынок, не обижайся. — Минька потрепал младшего по голове. — Это мы так… От радости… Просто у Силкиных до этого отродясь картавых не было в фамилии, вот мы и… шутим…

Ванька на родных обижаться не стал. Потому что у него был друг. И у них была книга, которую они читали, и им было хорошо вдвоем и интересно вместе. И еще потому, что он искренне верил — Дохлик понимает каждое сказанное им, Ванькой, слово, а слово это всегда было ласковым и теплым, и эти ласковые слова Ванька постигал вместе с ним, потому что раньше их почти не слышал, да и не произносил сам.

К середине зимы Дохлик оформился окончательно и стал выглядеть как высокопородный образец с бывшей ВДНХ.

— Такого красавца и колоть жалко, — обмолвилась как-то мать.

Ванька с Лехой были в школе, а у Миньки как раз начались зимние каникулы — застой по всем направлениям в добывании средств для жизни.

— Дохлого-то? — переспросил он жену. — А чего жалеть-то, он свое отбыл. Теперь на нем картох нажарим, а то зажился очень, жрать стал — не прокормишь. Кабан — он и есть кабан. Пудов на четырнадцать потянет, как думаешь, а, мать?

— Жалко его… — мать присела на край скамейки и сложила руки на коленях. — И Ванька, я смотрю, с ним, как с малым дитем возится, все ходит чего-то, ходит…

— Это к свинье, что ль? — Минька пораженно уставился на жену. — Ванька? — он почесал затылок. — Правду Леха говорит, дурачок он, Иванушка, все же… — Силкин старший включил телевизор и уставился в экран. — Ладно, пусть ходит… До рождества… Может, лишние полпуда наберем, а то и пуд. А к рождеству по-любому завалим кабана. Леха завалит, по-солдатски. Я ему штык насажу, пусть опробует…

Мать покорно согласилась:

— Лешка сможет… А Ваньку… это… Услать надо куда…

Сразу перед Рождеством, за пару дней до праздника, Ваньку услали к тетке, в Суворов, за давно обещанным липовым медом, густым и светлым. Тетка держала пасеку на краю райцентра, — рядом с городским парком, полным старых лип, оставшихся еще с тех времен, когда там стояла усадьба князей Трубецких, — и каждый год снимала по три ведра пахучего меда. Она писала письма и предлагала мед регулярно, начиная с весны, когда мед еще не стал липовым, но уже был вполне цветочным. Минька по обыкновению и на письма не отвечал, и за медом не ехал — неохота было…

Ванька решил ехать первой электричкой — чтоб засветло вернуться. Выпив стакан чаю с булкой, он оделся и вышел на двор. Там была красота. Рождественский мороз, пришедший ночью, опустился к Силкиным на двор кристалликами инея. Мириады кристалликов облепили забор, крыльцо, крышу Дохликова амбара и нетронутым пока ковром лежали на земле. Ваньке захотелось поскорее ступить на землю, чтобы под ногами хрустнуло. Он спрыгнул с крыльца и приземлился на твердый наст сразу двумя ступнями. Валенки сразу провалились по щиколотку. Оставляя в снегу редкие следы, он длинными перескоками запрыгал в сторону амбара, проверять Дохлика. Настроение было отличным. Ванька оттянул приваленную снегом тяжелую амбарную воротину, протиснулся внутрь и веселым голосом позвал:

— Дохлик, я пришел!

Он позвал и почему-то не услышал в свой адрес привычного радостного похрюкивания. В амбаре было еще темно, скупой зимний свет едва пробивался через маленькое оконце под крышей. Постепенно глаза его привыкли к темноте, и он увидел облако пара. Внутри облака молча стоял Дохлик, смотрел на Ваньку, не мигая, и часто-часто дышал.

— Ты чего, Дохлик, — удивленно спросил его Ванька, — заболел, что ли?

Он откинул дверку в закуток и приблизился к животному. Тот стоял, не двигаясь. Ванька положил ему руку на лоб и пощупал температуру — так всегда делала мать, когда Ванька болел. Дохлик посмотрел на Ваньку как-то по-особому, пронзительно, совсем по-человечьи, глаза в глаза, и, сделав полшага навстречу, лизнул Ванькину руку.

— Ты, давай, не болей тут, ладно? — Ванька погрозил свинье пальцем. — Я скоро вернусь и зайду к тебе, понял? А ты меня жди…

Он вышел на улицу, прикрыл за собой створку ворот и припустил бегом к электричке. Дохлик ему не понравился, и на душе было неспокойно…

Все складывалось как нельзя лучше. Он успел к первой электричке, как и рассчитывал. Предпраздничного автобуса тоже по какому-то недоразумению ждать не пришлось. Тетку он поднял с постели, и она, прямо так, как была, в ночной рубашке, вручила ему ведерко с медом — ему даже не пришлось раздеваться. Обратная дорога сложилась приблизительно так же, и уже в первом часу он поднялся к себе на крыльцо.

— Мам! Я с медом, куда его? — крикнул он в дом.

Никто ему не ответил. Ванька удивился. Он поставил ведерко на пол и скинул валенки. Дверь в избу он закрыть еще не успел, поэтому хорошо услышал, как со двора раздался смех, мужицкий. Он, как был, без валенок, в шерстяных, грубой деревенской вязки носках, вышел на крыльцо. Смех доносился из амбара, и стало ясно, что смеются двое — Минька и Леха, отец и брат. Минька смеялся мелко и заливчато, а Леха, наоборот, ржал крепко и с раскатом. Ворота приоткрылись, и из амбара вышла мать. Она подняла глаза и увидела Ваньку. Ему показалось, что она хотела что-то сказать, но мать отвела глаза и пошла в противоположном от дома направлении, в сторону соседей. У Ваньки забилось сердце, часто-часто. Солнце сияло ослепительно ярко, не по-зимнему, и вокруг все сверкало и искрилось, и Ванька, не видя ничего вокруг, ослепленный этим нездешним светом, медленно, прямо в носках, шагнул три раза по ступенькам и так же медленно пошел в сторону амбара. Он не хотел знать, что происходит там, внутри, но уже знал: там — что-то для него страшное. Очень страшное. Очень-очень…

…Он просунул голову сквозь неприкрытые до конца ворота и увидал отца с паяльной лампой в руках. Огонь из лампы вырывался сине-красной струей, и Минька, все еще продолжая смеяться, подкачивал напор пламени поршнем, туда-сюда, чтобы сделать его еще больше. Леха держал в руке штык, насаженный на обломок лопатного черенка, и продолжал ржать:

— Хрен, говорит, отрежьте… Мы его будем так, без хрена…

Сверху что-то капнуло, густо и смачно, и упало вниз, в широкий таз, где навалена была куча всякой перепачканной красным требухи. Все это плавало в буро-красной жиже. Почему-то Ваньке вспомнился ободок Дохликовых глаз, тогда, в ту пору, когда поросенок уже успел набрать первый вес и обрел новую, звериную стать. Тогда впервые Ванька поразился цвету его глаз — сиреневых, с темно-бордовым ободком…

Он задрал голову наверх. Там, почти под самой крышей, висел мертвый Дохлик. Толстая шея его дважды была охвачена старой колодезной цепью, длинный конец ее спускался ниже, перехватывал подмышки, тоже дважды, сначала одну, затем другую, и уходил вверх, к потолочной балке, через которую он был обмотан и намертво закреплен двумя здоровенными гвоздями. Брюхо у Дохлика было распорото по всей длине, от горла до самого низа, так, что окровавленное сало всей толщей вывернулось наружу и развалилось на стороны двумя рассеченными половинами брюха. Глаза зверя закатились наверх и были уже не сиреневыми, а затянулись бесцветной мутной пленкой.

— Ладно, — отсмеявшись, подвел итог Минька, — палить давай, сынок…

Ванька молча прикрыл дверь, задумчиво посмотрел в небо, навстречу рождественскому свету, и медленно побрел к дому по хрустящему снегу. Он не спеша поднялся на крыльцо и обнаружил перед собой скинутые валенки. Ванька поднял их и аккуратно прислонил к стене, сдвинув вместе. Потом он задумчиво посмотрел себе на ноги, затем — снова перед собой, на дверь, ведущую в кладовку, и плавно, ленивым как будто движением ноги толкнул ее вперед. Так же, не спеша, он снял с керосинки кастрюлю со вчерашними щами, выплеснул содержимое и поставил ее на пол. Затем он откинул крышку у бидона, где хранился керосин, и наклонил его над кастрюлей. Она наполнилась доверху одним махом. В воздухе запахло, как в детстве, — керосином, сенями, щами и жареной на сале картошкой. Ванька сунул в карман спички, осторожно, чтобы не расплескать ни капли керосина, взял посудину обеими руками и, медленно спустившись с крыльца, пошел в сторону амбара. Керосин он распределил равномерно, вдоль фронтальной стены, от угла до угла, и последняя капля с дьявольской точностью упала ровнехонько на торец поперечного бревна. Спичка вспыхнула с первого чирка, и он осторожно, прикрыв пламя рукой, чтобы не потерять добытый огонь, поднес ее к стене. На сухом морозе амбар занялся в момент. Пламя за пару секунд добежало до другого края будущего пожара и, еще долю секунды подумав, резко пошло вверх, в погибельном для всего живого направлении. Затрещала первая, нижняя, пенька и неободранная сухая кора нижних, самых толстых бревен. Ванька распахнул половинку ворот и остановился в проеме, в упор глядя на Силкиных — старшего и среднего. Леха увидел его первым, широко улыбнулся и собрался уже что-то сказать, как в этот момент дернуло легким сквозняком, и первый из уже набравших силу огненный язык полоснул из-под ворот и выстрелил вверх, достав воротную притолоку. Леха в ужасе отшвырнул на землю окровавленный штык и заорал:

— Горим! Горим, батя! Глянь туда — горим уже совсем!

Ошарашенный Минька уже все просек сам. Он метнулся в сторону, опрокинув по пути таз со свиными внутренностями. Кишки вывалились на сено и туда же пролилась густая черная жижа, та самая, что еще утром была кровью Дохлика, единственного Ванькиного друга, убитого теперь Минькой, Ванькиным отцом, и родным братом Лехой.

— Чего стоишь, дурень?! — заорал Леха. — Воды тащи, живо!

Сам же он скинул свою старую фуфайку и начал сбивать пламя со стены. Минька в это время громыхал в доме ведрами, собирая воду, всю что есть.

— Мать! — заорал он, как резаный. — Где ты, мать? Мать твою!

Ванька вошел в амбар, нагнулся и поднял с земли брошенный Лехой штык на черенке. Движения его были неспешны и отточены. Он еще раз поднял голову наверх и посмотрел на свисающую с перекладины свиную тушу. Небольшой стожок внизу быстро занялся, и огонь подбирался уже совсем близко к Дохликовым копытам. Вокруг, кудахча и хлопая крыльями, бесновались в поисках спасения перепуганные насмерть куры. Ванька удовлетворенно оценил картину произведенных разрушений и вышел на двор. Отец черпаком заливал огонь слева от ворот, а Леха продолжал сбивать пламя справа.

— Людей, людей зови! — заорал Минька, увидев Ваньку. — Собирай людей, дубина! Воды, воды пусть тащат!

Ванька кивнул и сделал три шага в сторону, как раз к Лехиной спине. Он медленно отвел руку со штыком назад, перехватил черенок поудобней, мгновение прицеливался и затем резко, со всех сил всадил штык в братову спину, под левую лопатку. Боли Леха почувствовать не успел, потому что сразу рухнул как подкошенный, но жизнь его прервалась еще раньше, когда он был на полпути к земле, мерзлой, с утра прикрытой хрустящим снежным слоем, не успевшим еще растаять от набирающего силу пожара. Ванька склонился над братом, выдернул штык назад и снова, со всех сил всадил его в неподвижное уже тело. На этот раз Минька увидел…

Забыв про пожар и погибающее в огне добро, он бросился к ним, к своим сынам, туда, где со штыком в руке и холодными невидящими глазами, в носках, на снегу стоял его младший, Ваня, Ванька, Иван, Иванушка-дурачок, и лежал недвижимо старший, Леха, самый любимый его сын, самый любимый и главный после него, Миньки Силкина, сын.

Не обращая внимания на младшего, Минька кинулся к Лехе, перевернул на спину его мертвое тело, глянул в закатившиеся глаза и завыл, завыл, как дикий зверь, которого уже убили, но который еще не умер…

Огонь в это время подобрался к крыше, солома весело занялась, оплавляя огнем ее заснеженный край, и затрещала, выстреливая в воздух праздничным рождественским салютом из горящих соломенных шматков, нависавших вдоль амбара, и потом что-то там, в самом чреве пожара, тяжело шмякнулось оземь, и в воздухе вкусно запахло паленой шкурой… Очень вкусно, страшно вкусно… Страшно…

Как хоронили Леху Силкина Иван Силкин не видел и не знал. В это время он сидел в райотделовском ИВС. Потом он сидел там еще, пока шло следствие, потом его возили на судебно-психиатрическую экспертизу, где он не понимал, чего они хотят, впрочем, и сам уже почти ничего не говорил. Он подолгу вглядывался в одну точку и все равно ничего не мог там рассмотреть. Точки всегда были разные, а понятней все равно не становилось…

На суд Минька не ходил, не мог себя пересилить. Пришел только к приговору. Мать просидела в суде весь процесс, но почему ее младшенький, Ванька, пошел жечь амбар и за что потом убил Леху, старшего сына, она так и не поняла и потому списала все на душевную болезнь. Ванька, безучастный ко всему происходящему в зале заседания, помещен был в сварную клетку, где равнодушно сидел на скамейке в поисках очередной точки, чтобы, обнаружив ее, долго потом туда смотреть. Рядом с клеткой сидел конвойный милиционер с лохматой овчаркой на длинном поводке. Овчарка лежала прямо перед Ванькиной клеткой и тщательно в течение всего процесса вылизывала и выкусывала себе в паху. Иногда она отрывалась от важного дела, смотрела на подсудимого умными глазами, другого, не сиреневого, как у Дохлика, цвета, и вновь принималась за очистительный процесс…

…От последнего слова Иван Силкин отказался. Он просто, не вставая со скамьи, мотнул головой и произнес только:

— Г-г-г-г-г-а-д-д-д-ды…

Затем внимательно посмотрел в овчаркины глаза и повторил:

— Г-г-г-г-г-а-д-д-д-ды ань-нь-нь-ни в-в-в-в-в-се…

Минька опустил голову низко и сказал сам себе:

— Дурак ты, Иван… Ох и дурак…

А мать вытерла платком уголки сухих, выплаканных до самого дна глаз, и прошептала:

— Ванечка… Иванушка ты мой… Дурачок…

Мандель Штамп

Итальянские лаковые туфли фирмы «Маджести» уже почти целиком ушли в вязкий горячий гудрон, и вверх кокетливо торчали только по два черных кожаных бантика, контрастируя с белыми носочками. Он с сожалением посмотрел на предмет своей гордости, представив себе, как долго и тщательно их придется отмывать.

«Ничего, — подумал он, — после отмоют… Специально обученные люди…»

Яма была огромной, и он вдруг понял, что не имеет ни малейшего понятия, как в ней очутился, — он, хорошо одетый и так вкусно пахнущий, элегантный тридцатипятилетний мужчина. Он помнил, как шел по этой заброшенной стройке по направлению к загашенной год назад печи, около которой находилась черная, облитая мазутом железнодорожная цистерна, давно снятая с колес и наполовину ушедшая брюхом в строительный песок. Когда Эдик, знакомый спекуль из Барнаула, рассказал, что всегда, в силу высоких оборонных технологий, после заглушки сталеплавильных печей, предназначенных для высоколегированных сталей, остается вторичный продукт шламовой перегонки — высококачественный Шанель по типу знаменитого пятого, но значительно лучший, превышающий французское изделие по стойкости и густоте, Ленчик поначалу не поверил. Однако, судя по тому, что он все-таки очутился здесь, вблизи тайной цистерны, привлекательность Эдиковой информации в сочетании с легкостью парфюмерной добычи в итоге взяла верх над сомнениями. Эдик продал ему сведения за литр будущего Шанеля, плюс три литра Ленчик на днях спьяну пообещал центровой красавице Эмме Винтер, многолетней любовнице известного и любимого начальниками всех мастей ваятеля по мрамору, бетону, металлу, стеклу и всем прочим материалам, что плохо лежали на суше, в воздухе и на воде, но зато хорошо оплачивались властями в конечном продукте. Она игриво улыбнулась Ленчику при их последней встрече в ресторане Дома композиторов и нетрезво пообещала, то ли в шутку, то ли всерьез, раздвинуть ножки за три литра Шанеля номер пять. Но, только чтоб обязательно в трехлитровой банке и в сентябре, пока ваятель доваивает что-то в Венесуэле…

…С собой Ленчик прихватил пятилитровую пластиковую канистру.

«Значит, четыре литра уже всё… — произвел он несложное арифметическое исследование, — ну, а один литр оставлю маме, — завершил он расчет, пока шел на дело, — она ведь тоже тут недалеко… В Барнауле… — Мысль не успела еще приятно разместиться в Ленчиковом щедром сознании, как он ее передумал по новой: — А с другой стороны, — нарисовал он себе тут же следующую картину, легко и без сопротивления вытеснившую предыдущую, — зачем маме Шанель? Что ей, на танцы ходить, что ли? Я лучше ей куплю „Ландыш серебристый“, здесь наверняка в универмаге будет… А этот литр разолью по пузырькам, для блядей… Это ж сколько пузырьков, интересно, надо…»

Он задумчиво поднял голову вверх. Внизу булькнуло, и ногам стало горячо…

Он снова посмотрел вниз и с ужасом обнаружил, что и сам потихоньку начал медленное погружение в горячую глубину булькающего гудрона. Ленчик попытался выдернуть ногу из вязкого месива, но только напряг давно не тренированную икру, да натянул какую-то толстую жилу под коленкой. Спасительного эффекта это не дало никакого, даже частично, и пока он пытался вытащить правую ногу, левая ушла вниз уже по колено.

«П…ц ботинкам! — обреченно подумал он. — Прощай „Маджести“…»

Спасение пришло внезапно в лице возникшего неизвестно откуда Эдика. Эдик был одет в форму поездного проводника, как положено для СВ-вагонов, в галстуке и фуражке, но при этом на нем почему-то были дурацкие темные очки. В руках он держал здоровенную тесаную доску.

— Гляди какая! — с гордостью сообщил он торчащему по пояс из гудроновой ямы Ленчику. — Со шпунтом! Пятерка!.. На полы хорошо идет, для дачи… Из Москвы везу…

— Кидай! — что есть сил заорал Ленчик. — Кидай, козел!

Эдик не спеша поправил на носу очки, игриво пощелкал по стеклу ногтем и насмешливо произнес:

— Джокер, между прочим… Австрия… В Улан-Удэ по полкати принял партию, оптом… Падаешь в долю?

Гудрон уже добрался Ленчику до мошонки. Там стало горячо, но пока еще не смертельно нестерпимо.

— Доску!.. Доску давай, падла! — заорал снова Ленчик, почти теряя от гнева сознание. — Ах ты… мент!

Страшнее оскорбления быть не могло… У Ленчика хлюпнуло гудроном где-то в районе размещенного в боковом кармане лопатника из фальшивого крокодила, принятого им по расчетам с ярославскими досочниками в составе партии из восьмисот штук вместе с десятком женских часов и четырьмя тайваньскими двухкассетниками, и в этот момент он стал прощаться с жизнью.

«Кому-то черный тоннель с сиянием и Иоанном Крестителем в конце, — невесело подумал он, — а мне — яма с черным говном и ментом в придачу… С-суки…»

— Сам ты мент! — просканировав каким-то образом его прощальную мысль, беззлобно ответил Эдик и повторил вопрос: — Так ты по «глазам» в доле, я не понял?

— Да в доле, в доле! — последними, подвижными еще связками перетянутого гудроном горла промычал Ленчик и окончательно подтвердил сделку слабым хрипом: — В пополаме… Состоялось…

— И Шанеля тогда не литр, а два, — радостно залыбился спекуль, бросая шпунтованную доску прямо к Ленчиковой, торчащей наружу, голове.

Ленчик сделал над собой последнее усилие и попытался схватить зубами тесаный край доски, но размаха челюстей не хватило. Тогда он укусил шпунт и не к месту подумал, что теперь блядям Шанеля не хватит, но зато и пузырьки под них искать не придется… С этой невеселой, но отмеченной таким рационалистическим подходом мыслью, он, не разжимая зубов, медленно выплывал из черной вязкой ямы, куда безжалостно завлек его спровоцированный местным спекулянтом основной инстинкт. Потом, бессильно раскинув гудроновые руки, он лежал на голом бетоне промплощадки и смотрел в небо…

— Пора… — сказал Эдик и вынул из подмышечной кобуры пистолет Макарова. — Сейчас закончим, — добавил он и нацелился Ленчику в лоб.

У Ленчика сжалось сердце: «Он меня специально спас, чтобы кончить… Вот теперь все ясно…»

Слезы выкатились из глаз и упали на бетон. Эдик насмешливо посмотрел на разведенную мокроту и улыбнулся:

— Да не менжуйся, ты, Ленчик. Сейчас все устроим в лучшем виде и отмоем тебя Шанелем. Тут на всех хватит, хоть улейся…

Он перевел Макаров ствол в направлении цистерны и выстрелил, не целясь… Из ровной круглой дырки на песок полился наиароматнейший в мире продукт — Шанель номер пять… По типу…

Эдик пошмыгал носом:

— Пахнет, как Мэрилин Монро! — закатив глаза промолвил он с видом знатока. — Она никогда, между прочим, не душилась на себя, понял? Она набрызгивала духи в воздух, входила в это место и стояла там несколько минут, понял?

Он взял Ленчикову канистру, подставил горловину под струю из цистерны и стал терпеливо ждать пока наполнится емкость…

Внезапно взревела сирена. Эдик со страхом оглянулся и быстро завинтил крышку канистры.

— Валим! — крикнул он Ленчику. — Быстро! Ноги делаем! Сигнализация на крекинге гудрона сработала… Догоняй…

Короткими перебежками, пригнувшись к земле, он рванул в сторону плавильной печи и через несколько мгновений исчез из виду. Сигнализация взревела вновь, на этот раз еще громче и страшнее. Послышались голоса:

— От печки, от плавилки заходи!

«К печке нельзя, — мысль работала лихорадочно, — там уже люди… Обратно надо, еще дальше от плавилки…»

Оригинальностью мысль не отличалась, но все же давала какую-то надежду на спасение. Ленчик дернулся с места, но обнаружил, что не может пошевелить ни одним своим членом, поскольку все они, кроме головы, намертво прилипли к бетону гудроновыми оболочками, которые уже начали необратимо затвердевать.

— Сюда! Сюда! Здесь он! — раздался знакомый голос Эдика. — Сюда давай!

Из-за сталеплавильной печи к нему бежали люди в комбинезонах, ведомые предателем в форме поездного проводника. В одной руке он держал канистру с его, Ленчиковой, Шанелем, а в другой — стакан чая в мельхиоровом подстаканнике. Снова взвыла сирена, и снова громко и страшно, но уже как-то по-другому, с телефонным трезвоном около самого уха…

«Вот теперь уж точно п…ц! — подумал Ленчик. — И ботинкам, и мне вместе с ними…» — и это была его последняя мысль…

…Он открыл глаза и удивленно осмотрелся. Телефон трезвонил рядом и, видно, довольно давно. Ленчик перевел взгляд на часы. Стрелки указывали на час тридцать.

«Дня или ночи?» — вопрос возник сам собой в замутненном страшным сном сознании.

По пробивающимся из-за задернутых штор полоскам света сообразил, что — дня.

Он был в своей двухкомнатной квартире на Академической, которую уже шестой месяц снимал за двести семьдесят рублей, переплачивая семьдесят за непредъявленный хозяйке паспорт как при совершении сделки, так и в последующем. Телефон продолжал трезвонить, Ленчик снял трубку. Это была его беспокойная еврейская мама, она звонила из Барнаула.

— Извини, мам… Не звонил, потому что работы много… Я знаю… Я помню… Хорошо, буду… Да, ем… Нет, не пью… Нет, больше не женился… Ладно, позвоню… Я тоже…

Он положил трубку, медленно набрал полную грудь и выдохнул, глядя в одну точку. Произведя и завершив примерно на сороковой секунде полное ее исследование, он вздрогнул и вновь всмотрелся, теперь уже более осмысленно, в зашторенную даль арендуемого жилья. Оттуда, словно из спрятанного где-то под журнальным столиком кувшина, медленно, в сизой дымке, выплывал и разворачивался во всех объемных подробностях его неправдоподобно-страшный, черно-белый в слегка коричневатом вираже, как в старинных фотографиях, сон… Ленчик честно и не без интереса отсмотрел затуманенное произведение по новой, теперь уже не как участник, а просто как неравнодушный и заинтересованный наблюдатель, и с удивлением отметил, что в сюрреалистическом этом повествовании, как ни странно, присутствуют хоть и тщательно растворенные, но при этом не слишком замаскированные и поэтому вполне отчетливо узнаваемые в контексте его, Ленчика, жизни кусочки невеселой, а точнее сказать, довольно тревожной правды. Мозаика эта, в общем, получалась грустной…

Голова раскалывалась…

Пить они с Нанкой закончили лишь под утро. До этого же момента он убедительно ей доказал, а потом и дважды качественно подтвердил, свои высочайшие честь и достоинство в сфере интимных отношений, в основном, правда, достоинство, поскольку до вопросов чести они так и не успели добраться, но потом ему впервые пришлось ей отказать, и то лишь в третьем, ею уже инициированном, заходе. То есть отказать он ей был просто вынужден, так как вырубился в ответственнейший момент, пришедшийся на первые звуки гимна Советского Союза, что раздались из включенной на «Маяк» кухонной радиоточки ровно в 6.00 зарождающегося московского сентябрьского утра начала восьмидесятых. И отказал впервые в жизни он, конечно же, не роскошной Нанке конкретно, а вообще женщине, с которой провел остаток ночи один на один…

С Нанкой, вернее, с Наной Евгеньевной Бергер-Раушенбах, все получилось довольно занятно. Предыдущим вечером он, опаздывая на Трубу, на стрелку, чтобы скинуть фирмачу две восемнашки, одну деланную, другую — нет, зато школьного письма по левкасу, из ярославской области, ковчежную, он на пять минут зарулил к Эмме Винтер, той самой, шанельной, славящейся кроме всего и невероятным количеством подруг неопределяемого никаким прибором возраста в пределах от Лолиты до бесконечности, таинственного рода занятий, усредненной, в зависимости от целей и настроения, национальности и неизвестного никому времяпрепровождения, напрямую связанного с полной неконкретностью в области семьи и брака. Он обещал оставить Эмме на пару дней яйцо работы Фаберже, на комиссию. То, что фабержатина была левой, новодельной, а попросту говоря — фальшаком, они знали оба, но деликатно не вдавались в столь несущественные подробности данного обстоятельства, так как берегли в этом деле, являющемся для одного из них профессией, а для другой — весьма прибыльным хобби, самое драгоценное — легкую недомолвку с последующим обоюдным списанием ее на изысканную интеллигентность. Эмму он оторвал от компании подружек, приходующих в гостиной марочный портвейн из тонких фужеров екатерининского стекла, когда они уже завершали пятую бутылку, с кофе, конечно. Она завела его на кухню, где сначала взвесила яйцо в руке с изящно отведенным в сторону ухоженным мизинчиком, потом внимательно осмотрела изделие, моргнула два раза, обозначая, что процесс пошел, и равнодушно положила его на кузнецовскую тарелочку. Ленчик понял, что яйцо уже ушло, и тогда он со спокойной душой, тут же предъявив не меньшее встречное равнодушие к производственной тематике, сменил направление общения, рассказав похабный, но очень остроумный анекдот про двух верблюдиц, одну из которых доили на кумыс, а другую, аристократку, редкой белой масти, держали для… принимая во внимание, что… поскольку…

Эмма смеялась долго, искренне и хрипло, обдав Ленчика свежайшим дыханием.

«Как же так… — в очередной раз отметил про себя Ленчик. — Ну как же это у НИХ получается? — с легкой завистью подумал он. — Порода блядская все-таки, — решил он в очередной раз, — особая какая-то… И ни возраст ее не берет, ни алкоголь, ни хуя… И е…ть их до смерти будут… Причем молодые…»

Отсмеявшись, Эмма пригласила:

— Может, кофейку с нами? Ты за рулем?

Несмотря на то, что в подобных московских кругах и кружках все и всегда были друг другу должны и, чаще всего, немалые деньги, все они, а дамы в первую очередь, были автомобилизированы. И жизнь их, как правило, протекала без неприятных эксцессов, и все обычно разрешалось и упорядочивалось само собой, каким-то удивительным для Ленчикова понимания порядком. Самой большой загадкой всегда оставалась неразрушимая десятилетиями дружба, или, можно сказать, особый вид сплочения московской богемы, как в своем генетическом и интуитивном противостоянии всем видам пошлости, так и ироническом — всем властям и начальникам. Не без исключений, конечно, и с той и с другой стороны… Но по-настоящему чужаком ввинтившийся по разным поводам в эти разнообразные круги и кружки Ленчик чувствовал себя, попадая на похороны к кому-либо из них, вернее даже — на отпевание, в церковь. Все вокруг него стояли с просветленными лицами, вне зависимости от качества и уровня веры, почти у каждого в руках был молитвослов, и что-то они там такое понимали, переворачивая страницы и подпевая хору. «И когда чему научились… — удивлялся Ленчик, крестясь вместе со всеми. — И гаишники их всегда отпускают, даже в жопу пьяных… — не очень ловко стыковал он различные параграфы своих психологических исследований. — И в жару не потеют… А когда им надо чего, просят так, будто делают тебе одолжение…»

— Кофейку? — переспросил он Эмму. — Легко…

Они прошли в гостиную. Там-то он и увидел ее, слегка поддатую, но строго-сдержанную и поэтому совершенно недоступную. Она вяло окинула Ленчика скрытым за большими очками взглядом, моментально произвела соответствующие вычисления и по результату отвела глаза, никак не прореагировав на возникший в гостиной новый персонаж.

— Это Леонид, — представила Эмма гостя, — э-э-э-э, искусствовед… — и подумала вдогонку: хуев…

Дамы улыбнулись и подвинулись. Кожей Ленчик чувствовал — все в его жизни идет по-старому: ему улыбаются, его терпят, с ним охотно делают дела, но не держат за своего… Он, конечно, догадывался в чем дело — чуть больше лака на штиблетах, чем того желает глаз, невзирая ни на какую моду, слишком холен и пахуч, чуть глаже, чем нужно выбритость кожи на лице и вызывающе безукоризненна прическа. Слабость к тяжелой парфюмерии, как по стоимости, так и по нанесенному на организм количеству, также являлась для посвященных одним из признаков провинциализма, в которых до конца Ленчику никак не удавалось разобраться, потому что, как только очередные лаковые ботинки, свитер с хитрым лэйблом или флакон с чем-нибудь ароматосодержащим попадали в его руки, они тут же переходили в его собственность, и цена не имела значения. Что касается мужской части богемного круга, то его представители относились к Ленчику гораздо терпимее женской половины — очень быстро выяснилось, что всем хотелось девок и свежих анекдотов, оплаченных застолий и еженедельного люкса в Центральной бане. В номере этом по понедельникам собиралась компания в высшей степени непростая: искусствовед и театральный критик, писатель и джазовый пианист, хирург и сценарист, режиссер и референт Джуны, тут же охаживали друг друга спекулянт антиквариатом и известный коллекционер старинного оружия, художник-график и лауреат всероссийского конкурса чтецов, нищий полудиссидент, заезжий питерский ломщик и авторитетный вор из Тбилиси, предположительно — в законе, никто ни про кого ничего не знал точно. После бани обычно ехали в Дом кино, на четвертый этаж, естественно, — в ресторан — не кино же смотреть на втором…

Платил обычно Ленчик, если не случался кто-нибудь не менее принципиальный. Туда же Ленчик подтягивал и девчонок. Кстати, насчет девчонок: наибольший спрос был на одноразовых — самых простых и бесхитростных. В употребление такие девчонки шли в охотку, особенно студентки техникумов, парикмахерши, костюмерши с киностудий и кассирши из пельменных. Всех их в немереном количестве Ленчик поставлял щедро и бесперебойно, примагничивая нежный контингент как раз теми самыми, так до конца и не выясненными, признаками, которые в этом случае безотказно работали на достижение быстрой, легкой и недорогой победы для всего страждущего батальона. Но все эти короткие и нетрезвые соития доставляли Ленчику, в отличие от прочих, радость такую же короткую и весьма неустойчивую, так как сердечная мышца его, закаленная в долгих боях за место под столичным солнцем вкупе с пропиской, требовала незыблемого признания окружающими других, кроме деловых и коммуникационных, его качеств, а именно — глубокого ума и тонкого интеллекта. Иными словами, требовалась постоянная группа скандирования, но не по факту наличия аплодисментов, а по его существу. А вот с этим-то как раз и случались перебои…

…Отвернувшаяся дама и была Наной Евгеньевной Бергер-Раушенбах. Истории о ней ходили разные и всякие, но никогда они не были известны до конца. В финале выплывали только звучная фамилия ее обладательницы и легкое загадочное послевкусие при упоминании об очередном приключении…

«П…да на цыпочках… — подумал, глядя на нее, Ленчик. — Сучка! — Он обратил внимание на ее тонкую голень. — А трахается, наверное, как умалишенная…»

— Выпьете с нами портвейна, Леонид? — спросила его томная узкоглазая молодая женщина, та, что сидела ближе к нему. — У нас еще и кагор есть, если вы предпочитаете сладкое…

Ленчик однажды видел ее в мастерской у известной художницы Аннетты Бернштайн и сейчас сразу узнал — это была Фируза. В прошлом она работала ведущей манекенщицей Ташкентского дома моделей, а сейчас, по возрасту, перешла в модельеры и трахалась с одним из секретарей тамошнего узбекского ЦК.

Ленчик посмотрел на нее задумчиво, чуть заметно улыбнулся и распевно произнес:

— Я пью, но еще не придумал, из двух выбирая одно: веселое асти-спуманте иль папского замка вино…

— Это ваше? — заинтересованно спросила Фируза.

— К сожалению, нет, — с легкой игривой грустью ответил Ленчик, — это Мандельштам…

— Ну конечно же… — неуверенно улыбнулась Фируза, — конечно…

Очкастая интеллектуалка, та, которая сучка, никак не прореагировала.

«Если я ее не трахну, — подумал Ленчик, — то просто умру, по-настоящему…»

Он мысленно представил себе, как эта утонченная стерва извивается в его, Ленчиковых, объятьях, и понял, что охота началась, любой ценой… На кону стояла честь, защищавшая чуть раньше интересы принесенного им яйца Фаберже, а теперь — просто — без Фаберже.

Дамы тем временем собрались уходить. Нана Евгеньевна приложилась к Эмминой щеке, вытянув губы трубочкой, и сказала:

— Деточка, я тебе завтра позвоню, мы идем в посольство на прием, Гендрих пригласил, он за нами заедет…

Ленчика Нана продолжала упорно игнорировать.

— Может, вас подвезти? — спросил он, не обращая внимания на ее демонстративную отстраненность.

«Но ведь кто-то же ее трахает…» — вплыла в голову неожиданная по своей простоте мысль, и он вежливо переспросил:

— Вы не на машине? А то я сейчас свободен…

Каким-то местом, расположенным между пупком и Фаберже, он почувствовал, что стрелка на Трубе отменяется.

«Попал на лавэ… — подумал он без особого огорчения. — Ох, разведчик меня вздрючит, и фирмач больше не нарисуется…»

— Хорошо, — ответила Нана Евгеньевна, — подвезите…

Когда его семерка тормознула у дома на Пятницкой, было уже совсем темно. Пока они молча ехали, он обдумывал план действий. Решение пришло неожиданно и было моментально утверждено в связи с отсутствием какой-либо альтернативы.

— Благодарю вас, Леонид, — сдержанно произнесла она и взялась за ручку двери.

— Скажите, Нана Евгеньевна, — промолвил Ленчик, — а как вы насчет трахнуться?

Дама на секунду замерла, не веря, видимо, своим ушам, медленно развернулась к водителю, дрогнувшей рукой сняла очки и уставилась на Ленчика изумленным взглядом.

— Ах ты, гнус, — тихо произнесла она с красным от гнева лицом, — да, за кого ты себя принимаешь, ублюдок? Искусствовед липовый, спекулянтская морда… Иди других зассых поищи… то есть, — она смутилась, — я хотела сказать, других поищи… которые зассыхи… Как раз для тебя будут…

Поскольку теория его в очередной раз подтверждалась, Ленчик выслушал монолог со спокойной грустью и произнес заранее приготовленную фразу:

— Ну, а если триста, Нана Евгеньевна, тогда как, а?

Расчет оказался точным. Поразительно точным, в десятку…

Нана Евгеньевна надела очки, сняла ладонь с дверной ручки, хорошо улыбнулась, автоматом превращая всю сцену в милую шутку, и сказала:

— Да… Это возможно, Леонид… Конечно…

Ленчик достал крокодиловый лопатник, отсчитал три бумаги и протянул даме:

— Это твое… и еще вот…

Он залез рукой в правый внутренний карман пиджака, где на длинной, двенадцатисантиметровой булавке были насажены сто пятьдесят непропаяных полусеребряных турецких цепочек, которые он принял на реализацию несколько часов тому назад на Ленинградском вокзале от питерского фарцовщика по кличке «Пионер», оптом, по девять рублей за штуку. Отдавать он их планировал в розницу от двадцати двух до четвертака. В левом кармане осталась висеть такая же булавка с цепями, но из желтого металла, по шесть рублей за штуку, тоже опт. В Питере Пионер заведовал тиром в детском Парке культуры, так, для социального лица и пенсионного стажа, но, заодно, еще столько же денег, сколько на фарцовке, наживал и на пульках для духовушек…

Ленчик на ощупь отстегнул крайнюю цепочку и протянул ее Нане:

— Возьми, котенок…

Против котенка, да еще на «ты», Нана уже не возражала, и любовью они занялись прямо здесь, в машине, на заднем сиденье, в темноте Замоскворецкого двора… Нана, как он и предполагал, оказалась сучкой искушенной и жутко страстной. Про «это» она знала все, а разогретая дополнительным подарком, делала еще больше… Ленчик едва успевал фиксировать последовательность производимых операций, но о деньгах все-таки вспомнил, правда, не раньше, чем все закончилось…

Они привели себя в порядок, и тогда Ленчик приступил ко второй, промежуточной фазе сложных отношений, предполагающих романтику, но не настолько, чтобы понести убытки. Хватит на сегодня потерянного фирмача…

— Я бы, конечно, хотел подарить тебе не это, а это вот… — Он отстегнул слева желтую цепочку и выудил ее наружу. — Золото, венецианского плетения, несерийного образца… Мне дали на комиссию, — он быстро поправился, — на исследование, то есть. Но это чужое и очень дорого…

Нана поднесла цепочку к глазам. Проба присутствовала, но почти не читалась.

— Сколько? — жестко спросила она Ленчика.

Ленчик понял, что снова попал… Попал, не в том, привычном «на», а в этом, правильном смысле слова. В десятку…

— Четыреста пятьдесят, — с горечью в голосе произнес он, — но для меня — триста…

Нана достала три его бумаги и сунула их в бардачок.

— И поедем к тебе, да? — она вопросительно взглянула на Ленчика.

— Состоялось, — тяжело вздохнув, ответил он, — едем…

…Нанки уже в квартире не было. Когда и куда она делась ему было неведомо. Вспомнился утерянный фирмач.

«Точно, разведчик голову оторвет… — проснулось в нем прежнее беспокойство. — И на хуя я с этой Нанкой связался? Доски теперь зависнут…»

Вновь зазвонил телефон. На этот раз это был его напарник по делам, Витек, Витюшка, разведчик…

…Разведчиком Ленчик звал Витька не случайно. Тот действительно в свое время служил и в чине майора был изгнан из армии, точнее, из ГРУ — Главного Разведывательного Управления, где работал шпионом по восточногерманской линии, несмотря на братские узы, насмерть перетянувшие кованым морским узлом два дружественных соседних лагеря одной большой общей соцзоны. Не слишком увлекаясь вмененным ему в служебную обязанность шпионством, он сосредоточился, главным образом, на воровстве, вместе с начальственным и открестившимся позже от всего генералом, который его же и сдал, несправедливо заподозрив в утаивании части общей доли. В этот раз обошлось без тюрьмы, генерал с генеральшей боялись возможного компромата. Но, выждав пару лет, уже в Москве, Витьку устроили такую ловкую чекистскую разработку, что он, бывший штабной аналитик, хитроумный и многомудрый крутила, не повел и ухом даже, когда ему сначала подсунули, а потом прихватили с николаевскими золотыми червонцами в момент сбыта своему же подставному агенту-стукачу. Защитник в суде тоже был из них, но все обошлось, несмотря на это, всего лишь четырьмя годами общего режима без конфискации и последующего поражения в правах, так как Витек, с его же, агента, помощью, не выходя из камеры, так умело и органично смог соединить разнообразные интересы сторон, включая обвинение, судейских, защиту и свою собственную, что все остались очень довольны и вспоминали Витька с благодарностью. А в это время Витек уже организовывал на зоне, где отбывал наказание, цех по производству деревянного ширпотреба одновременно с небольшой художественной мастерской по изготовлению псевдохохломы из отходов производства. К мастерской прибились со временем и вольнонаемные гражданские лица, в основном бабы, так что у Витька была и гражданская жена, и отдельная комната, выделенная ему начальником колонии, или по-местному — Хозяином, через стенку от Ленкомнаты. Хозяин, естественно, был в доле, вернее, Витек был в доле, ну а Хозяин в нем просто души не чаял и поэтому нередко отпускал его на уикэнды в Ялту… Через два года он устроил Витьку досрочное освобождение при условии, что тот еще два года будет продолжать руководить производством в пополаме — пятьдесят на пятьдесят. Витек подумал и согласился — условия были честные, как и сам Витек…

— Слушай, у меня тут семнашка нарисовалась за двушник, праздник, по левкасу, двухрядная, двадцать девять клейм, сплошь фишки, не деланная, и чиновая одна, восемнашка, за единичку. Краснуха была еще дешевая, но убитая совсем, я не стал брать. Ну, еще у них пластики килограмма на три, не меньше, больше трехскладной все, хотят как всегда… Может, возьмем все разом, я их еще опущу по пояс… А? — Витек говорил бодро и свежо, потому что ежедневно, уже в течение многих лет, принимал вечером по сто пятьдесят за ужином, дома, культурно, где вместе с ним жили любимая жена, два сына-школьника и пудель Вертухай, удачно соединивший в имени своем вертлявость собачьей натуры с ностальгическими воспоминаниями хозяина. После ста пятидесяти он шел проверять уроки у сыновей. Требовал это учебный процесс или нет — ему было неважно — он любил во всем порядок и систему. Потом он в состоянии полнейшего опьянения укладывался спать и вставал утром, как огурец — свежий, с крепкими пупырышками.

— Ты вчера-то уладил, как надо, на Трубе? — продолжил он дневную селекторную планерку.

— Слышь, Витек… — Ленчик не знал, как правильно признаться в содеянном, вернее, в несодеянном, — я вчера это… Не встречался… Не получилось, в общем…

Витек был не тот человек, которому надо было долго что-либо объяснять. Он просто взревел от негодования:

— Мудак! Козел! Гондон! Опять, наверное, Мандельштампа своего обчитался и залез на кого-нибудь, да? И драл, аж пинжак заворачивался? Ну, чего молчишь? Так или нет? Такого человека, считай, потеряли и восьмеру в придачу… А то и чирик…

Он внезапно умолк и отчетливо произнес:

— Распропидор…

После этого он бросил трубку…

Ленчик на Витька не обиделся. Во-первых — потому, что он его любил. Во-вторых, и в самых важных, несмотря на неправильную для профессии спекулянта очередность, — потому, что абсолютно ему доверял. И в третьих — потому, что Витек был прав…

Слово «распропидор» в их слэнг Ленчик сам же и притащил. Строго говоря, именно оно и положило начало его жизни в Москве, а стало быть, и вывело Ленчика на стезю «деловой» столичной карьеры, иными словами, сделало поначалу просто спекулянтом, в основном «колониальным» товаром, ну а уж потом, с учетом личных заслуг на линии фронта, на самой что ни на есть передовой, плавно перевело его в высший разряд профессионалов, занимающихся антиквариатом, искусством, иконами и прочей церковной утварью, а также разнообразными предметами старинного быта. Одним словом, именно Распропидор вывел Ленчика на опасный и увлекательный путь внутренней эмиграции.

Впервые он услышал это слово семнадцатилетним пацаном, у себя в Барнауле, летом, в лесу у речки, где они с Ленкой целовались, как безумные. Они и вправду были страшно влюблены друг в друга и не могли один без другого ни есть, ни спать, ни дышать. В общем, дело склонялось к ранней свадьбе, и родители, неплохо зная друг друга, были не против. Тогда-то и пришло на берег стадо коров, гонимое бородатым мужичонкой в ватнике на голое тело, несмотря на давно установившуюся жару. Коровы напились из реки и завалились пережевывать травяную жвачку. У Леньки с Ленкой как раз начался приступ страсти, по второму кругу. Через час, когда они очнулись и без сил откинулись на спину, стадо еще лежало на берегу. Пастух свернул из газеты самокрутку, сыпанул туда чего-то из кармана ватника и смачно затянулся. Потом, лежа, из этого неудобного для себя положения, ухватил кнут и очень ловко щелкнул им в направлении коровьего привала. Животные встали и понуро побрели вдоль берега, по направлению к деревне. Один лишь пятнистый, с сильно засранной жопой бык, глава рогатого племени, не пожелал подчиниться мужичонке и продолжал лежать на месте со жвачкой во рту. Именно тогда и произошло первое Ленькино лингвистическое потрясение. Пастух встал, злобно ухмыльнулся и, хорошенько размахнувшись, оттянул быка кнутом по всей длине его выпирающего зубцами хребта. Бык взревел от боли, вскочил на ноги и с телячьей резвостью побежал догонять стадо. Мужичонка довольно улыбнулся, засунул кнут за солдатский ремень и произнес:

— Ишь… Распропидор…

Это и был первый, довольно сильный при Ленькиной сообразительности, толчок в его незрелом сознании.

«Интересно, — подумал он, — сколько живу, а такого простого слова даже не знал… — Юноша крепко задумался: — А сколько всего остального я еще, наверное, не знаю. — Он снова задумался, и на этот раз его так быстро не отпустило. — И никогда я здесь больше ничего не узнаю, — вдруг свалилось откуда-то сверху полное понимание грядущих безрадостных перспектив в смысле остатка жизни на Алтае. Даже, можно сказать, всей жизни… Без остатка…»

Вернувшись ближе к вечеру домой, он стал свидетелем горячего спора между мамой, Эсфирь Моисеевной, и будущей тещей, Пелагеей Гаврилной. Существо горячей дискуссии заключалось в точном определении спорящими сторонами количества поддонов холодца, потребного не для украшения стола, а для вполне конкретного свадебного уничтожения. Мама предлагала пять, а будущая теща насмерть стояла на шести поддонах ценного пищевого продукта, совершенно необходимого при употреблении тертого хрена…

Наутро, взяв только самое необходимое из вещей, паспорт и все накопленные им за неполные восемнадцать лет деньги, Ленька сбежал из дому — от мамы, тещи, невесты, военкомата и холодца…

«Учиться! — подумал он, сразу после того, как вышел из поезда Барнаул — Москва и отбил маме покаянную телеграмму. — Самые умные люди — психологи!» — решил он и подался на Манежную площадь, подавать на психфак МГУ, на вечерний. Оказалось, нужно работать… Первая вывеска, которую засек в столице будущий псих, гласила: «Водитель троллейбуса — интересная профессия». Таким образом, первая проблема, с трудоустройством, была разрешена довольно безболезненно. Троллейбусную общагу и временную прописку он получил так же легко. Первые полгода, пришедшиеся на водительское обучение, он проболел по липовым больничным, и, надо сказать, время не пропало даром. Он поступил-таки на вечерний психфак как алтайский провинциал — представитель рабочей профессии с троллейбусным уклоном. Дальше стало еще легче — ему удалось запудрить мозги девчонке-кадровичке в троллейбусном парке, и она, обуреваемая страстью к умному студенту, будущему психотамчему-то, выдала Ленчику кучу пропечатанных справок с места работы с незаполненной датой, что дало возможность продержаться еще год. А там уже все покатилось само…

Первую свою жену, Светку, он встретил там же, на факультете. Брак продлился семь месяцев, но этого хватило, чтобы получить постоянную московскую прописку и тут же завалиться в сумасшедший дом в отстаивании своих законных прав на получение белого билета. И опять сошло — Красная Армия, махнув в его сторону боеголовкой, сделала ему ручкой…

И опять время, потраченное на бесполезный в высшем, Божественном смысле брак, не пропало даром. Именно в этом доме Ленька впервые обнаружил здоровенную синюю книжку, которую открыл, в общем-то, случайно, прихватив по пути в сортир. Это были первые в его жизни стихи, не считая «Дядю Степу» и «Таня-Танечка не плачь…». Поэта звали Осип Мандельштам. Примерно в течение года после первого пронзительного проникновения в совершенно случайно открытый им поразительный мир он продолжал машинально называть поэта Мандельштампом, но при этом уже знал наизусть почти половину этого синего, самого главного и толстого, сборника поэта. Вскоре он от этого «п» избавился окончательно, в отличие от Витька-разведчика, который в любом контексте, ироничном или серьезном, так и не отучился проставлять вечный штамп этому Манделю, о надоедливом существовании которого узнал исключительно благодаря Ленчику…

К этому времени Ленька уже стал Ленчиком и успел обзавестись несколькими приятелями, среди которых просматривались и довольно яркие, но, в то же время, весьма сомнительные в воспитательно-педагогическом смысле персонажи. Второй курс он так и не закончил, потому что к этому моменту начались какие-то ужасающе толстые учебники и научные книги про черт знает что и сбоку бантик. Ленчик справедливо полагал, что приобретенные им трудовые навыки на нелегкой троллейбусной ниве в сочетании с основными базисными принципами психологических маршрутов, растянутых почти на два вечерних года, обильно сдобренных в промежутках пронзительным Осипом Эмильевичем, позволяют ему полноправно и достойно вступить в новый интеллектуально-трудовой этап столичной жизнедеятельности, без стажа, но зато по трудовому договору или, на крайняк, сговору… Как получится…

— …Ну, вот… — сказал он с искренним огорчением, думая о Витьке. — Теперь еще и шпион мой в обидку ушел… Все из-за блядей этих голенастых, сучек в очках…

Он потянулся рукой за томиком Мандельштама, встал с постели и побрел в туалет вместе с книгой — приходить в себя… Там он, усевшись поудобней, приступил к делу и одновременно раскрыл томик. Из книжки выпала закладка. На закладке что-то было помечено, он вгляделся…

— Ч-черт! — вскрикнул он неожиданно. — Сегодня же котенок этот придет… Анечка… В семь часов…

С Анечкой Ленчик познакомился пару дней назад, на концерте «банного» джазового пианиста, которого в свое время «приобрел» в Соловьевке — полусумасшедшем доме для нервных и ленивых интеллигентов, да к тому же еще и блатных. Там народ отдыхал на полную катушку по сорокапятидневному циклу в режиме пансионата санаторного типа, принимая от государства массаж, иголки, музыкотерапию и заодно слегка сбрасывая вес, по желанию. За все это щедрая власть оплачивала несчастным больничный лист и ничего не требовала взамен, кроме лояльной терпимости и очень гипотетического уважения неизвестно к кому… Ленчику же оплата по больничному не грозила, и поэтому он отлеживался там в связи с реально присоветованной дорогим специалистом надобностью — пережить в комфорте и диете разрыв с третьей, самой безответно любимой и расчетливой красавицей-женой, по совместительству — дорогой валютной проституткой родом из Риги.

Анечке было лет восемнадцать, мордочка у нее была совсем детской, по-хорошему наивной, а кожа — гладкая-прегладкая, с легким тонким пушком, как у молодого персика. Она была затянута в облегающие брючки, откуда крепким орешком торчала упругая попка. Грудные бугорки под тонким свитером также обнадеживали конкурентоспособностью в области крепкости и упругости. Увидав ее в перерыве между отделениями, Ленчик заерзал. Он подошел к девочке, сделал пару красивых комплиментов, чего-то наврал про себя и пригласил в буфет. Все про все заняло минут пятнадцать: пирожное и сок — претендентке, и пиво — себе. Таким образом, предварительная победа состоялась и была легкой, а окончательная — прогнозируемой.

…Он посмотрел на часы — до ее прихода оставался ровно час.

«Успею…» — подумал он и понесся в ванную…

В дверь позвонили ровно в семь. Ленчик был уже с пупырышками, как огурец, — намыт, надушен, прикинут по эпохе и радушен по известной причине… Холодильник его пребывал в полной боевой готовности всегда — двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю — здесь он не жмотничал. На пороге стояла счастливая Анечка. Рядом с ней в вежливом ожидании застыла женщина лет сорока, прилично одетая и с внимательным взглядом.

— Добрый вечер, Леонид Иванович! — поздоровалась Анечка. — Вот и я! — Она слегка смутилась. — Но только я с мамой… Ничего? Она тоже хотела с вами познакомиться…

У Ленчика начала вытягиваться физиономия, но он моментально справился с коварной лицевой мышцей и одним внутренним касанием перетянул ее в широкую открытую улыбку:

— Ну и отлично!.. Просто отлично!.. Нам еще интереснее будет… Проходите, пожалуйста…

Неперетянутой частью головного мозга он в этот момент подумал о том, как хорошо, что мамашка заявилась на этом, вполне еще безобидном этапе, а не на том, рисковом… Они прошли в гостиную и сели на диван перед журнальным столиком.

— Давайте знакомиться… — Ленчик протянул маме руку, — Леонид Иванович, искусствовед.

Мама подтянула вниз узкую юбку, подняла на Ленчика скромные глаза и протянула руку навстречу его ладони:

— Марина Дмитриевна… Очень приятно… Можно — просто Марина…

В отличие от брюнетистой дочери Марина была крашеной блондинкой, но аккуратно крашенной, без темных прогалов у основания волос. Волосы были гладко зачесаны назад и прихвачены там черным шелковым бантом.

«А она совсем даже ничего… — подумал искусствовед, — такая тургеневская…»

Напротив дивана на белой стене висела большая картина. Это был писанный маслом женский портрет, с которого на них со смиренной полуулыбкой на устах взирала розовощекая молодуха с покорно сложенными на животе руками в наброшенном на плечи цветастом полушалке — типичная кустодиевская русская красавица. Ленчик принял ее за долги месяц назад из расчета четырех штук, как есть, не атрибутированную, и подыскивал на нее купца, предполагая наварить еще от трех до четырех. Кроме Кустодиева, ему добили долг старинным бронзовым безменом и четырьмя новыми покрышками «Пирелли», которые не подошли по ширине к его дискам. «Кинули ярославские…» — огорчился он тогда. Встречи с ярославскими фарцменами-досочниками обычно были короткими и проходили на обочине шоссе, не доезжая тридцати-сорока километров до города. Обе стороны опасались ментовских хвостов, и поэтому детали сделок обсуждались по телефону заблаговременно с чужих, всегда разных номеров. Товар переходил из багажника в багажник в завернутом виде, после чего машины быстро газовали, каждая в свою сторону.

— Это картина? — спросила Марина и указала на русскую красавицу. — Красивая…

— Да… — раздумчиво согласился Ленчик. — Я какое-то время занимался Кустодиевым и, честно говоря, до сих пор еще не остыл. — Он приветливо улыбнулся: — Ну, чувствуйте себя, как дома… Я сейчас… — и ушел на кухню.

Марина протянула руку и взяла с журнального столика томик Мандельштама. Анечка тоже заглянула в книжку:

— Ну вот, видишь, стихи… Я же говорила…

Марина обшарила глазами комнату — все было очень пристойно, за исключением того, что книга эта была единственной. Она скосила глаза вниз. На полу под столиком валялся Ленчиков паспорт. Скорее всего, он выскочил из кармана его пиджака вчера, когда ненасытная Нонка сдирала его с Ленчика по второму кругу. Она быстро взяла его в руки и сфотографировала глазами, перевернув страницы.

— Мам, ну ты чего… — Анечка недовольно посмотрела на мать. — Зачем это?

— Молчи… — прошипела Марина Дмитриевна, — молода еще мне советовать…

В коридоре раздались странные звуки. Марина бросила паспорт под стол и открыла Мандельштама. Ленчик вкатил в гостиную сервировочный столик — и женщины ахнули…

Все абсолютно, даже хлеб, было из «Березки»: неземной красоты бутылки, банки и баночки с надписями на незнакомых языках, какой-то особый, бугристый шоколад, надтреснутые розовые орешки от неведомого дерева, нарезанный на дольки копченый угорь, но не из нашей, отечественной упаковки, ну и, конечно, заграничные сигареты Lord и электронная зажигалка Kupon со свистком.

— А это специально для Анечки… — по-отцовски улыбнулся Ленчик и переставил с нижней полки столика на верхнюю три запотевших стеклянных бутылки кока-колы, настоящей, американской. Ее он берег для соответствующего случая, поскольку сей драгоценный напиток достался ему нелегко, хоть и совершенно случайно. Колой этой с ним расплатился Рихард, корреспондент «Штерна», с которым он случайно познакомился в ресторане ЦДЛ, будучи уже хорошо навеселе. Собственно, навеселе они были оба, и водочная тема была в это время на пике интереса западного читателя в связи с могучим разворотом антиалкогольной кампании, затеянной пришедшим к власти Андроповым. Рихарду, кровь из носа, требовалось начинить подготовленный к печати материал выдержками из знаменитого стихотворения Галича о водке. Но никто из его московского окружения не мог вспомнить ни строчки. Нетрезвый искусствовед из Барнаула подвернулся очень кстати, а три бутылки колы у Рихарда оказались с собой совершенно случайно — для детей. В общем, состоялось…

…Анечка взвизгнула от восторга, бросилась к Ленчику и поцеловала его в чисто выбритую, ароматную щеку. Марина улыбнулась, лед материнского недоверия потихоньку стал таять.

— Красиво у вас, Леонид Иванович, — сказала она, посмотрев вокруг. — Необычно так… Все белое… Без обоев…

Ленчик налил ей из красивой бутылки и задумчиво спросил:

— Помните?

Ну а в комнате белой, как прялка, стоит тишина.

Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала,

Помнишь, в греческом доме любимая всеми жена —

Не Марина — другая — как долго она вышивала?

Он дочитал и театрально застыл на мгновение с бутылкой в руке, думая, что уже не помнит точно: Марина — другая или Елена — другая. Впрочем, с Мариной получилось совсем даже неплохо, принимая во внимание родственные гостевые связи.

— Конечно… — тихо и проникновенно промолвил Ленчик, не особо рассчитывая на идентификацию гостями озвученного четверостишия, — конечно же, Мандельштам… Осип Эмильевич… — Он сделал маленький глоток и добавил: — Я исследую его много лет… Написать хочу…

Синхронно приоткрыв рты, семья следила за полетом исследователя, готовая в любой момент сорваться в овацию.

— А написать тоже стихами… — шепотом спросила Анечка, затаив дыхание, — хотите?..

— Скорее всего, да! — без раздумий на этот раз ответил самозваный поэт и снова налил из бутылки. — Я хочу выпить за твою прелестную маму, Анечка, — добавил он и внимательно посмотрел на Марину честными и печальными глазами. «Как хорошо, что е…ть ее не придется, — подумал он, не отводя от мамы глаз, — а то такие прилипают потом насмерть… Влюбчивые очень…» — И хочу сделать ей маленький подарок за то, что она воспитала такую… — «Как бы ее обозначить, интересно…» — подумал он, но верного слова подобрать не получилось и поэтому пришлось закончить фразу без обычной филиграни: — дочь!

Он быстро вышел из комнаты, отщипнул из пиджака сначала белую, а потом, передумав, — желтую цепочку и, войдя обратно, протянул ее Марине Дмитриевне:

— Это для вас… Венецианского плетения…

Последний лед был… Нет, не сломан… Взорван! Марина задохнулась от восторга, хотела что-то сказать… Но сил на отказ не хватило, и она быстро выпила свой фужер до дна…

…В двенадцатом часу ночи он постелил им в гостиной, так как Марина Дмитриевна, доверху заправленная составом из мартини, мартеля и спуманте, перемешанными в неравных долях с восхищением поэтом-искусствоведом и преклонением перед Осип Эмиличем, была не в состоянии адекватно прореагировать на неожиданное дочкино предложение убраться восвояси…

Ленчик же, устроив их на ночь, лег у себя в спальне и заснул как убитый…

Ночью он проснулся от странного копошения у себя под одеялом. Сначала ему почудилось, что это продолжение страшного вчерашнего сна — внезапно вспомнился затвердевающий по всему телу гудрон, — но это был не сон, а вполне конкретная явь. Ленчик откинул одеяло и обнаружил там, где-то в районе между коленями и пупком, неизвестную ему голову.

«Господи!» — пронеслось вихрем где-то рядом.

Но вихрь мгновенно улегся, потому что вдруг стало приятно и даже волнительно. Он почувствовал, как его просыпающуюся мужскую плоть кто-то осыпает нежными поцелуями и плавно втягивает в новое влажное пространство.

«Убьет меня мамаша… Точно… — подумал Ленчик. — Надо девчонку вернуть к матери, пока та не проснулась…»

Сил сопротивляться производимым в нижней половине тела действиям обнаруженной головы не было никаких, тем более что голова приступила уже к более активной и плодотворной фазе общения с его, Ленчиковым, другом детства и наверняка планировала подтянуть к вопросу все оставшиеся незадействованные части организма… Внезапно в спальне распахнулась дверь и зажегся верхний свет. Леонид Иванович и голова, оказавшаяся при свете совершенно голой Мариной Дмитриевной, испуганно уставились в проем двери. Там, упершись руками в бока, стояла голая Анечка с перекошенным от гнева лицом и смотрела на мать. Ленчика она как будто не замечала. Она резко подошла к кровати, злобно схватила мать за руку и сдернула ее на пол. Марина растерянно встала. Голые мать и дочь стояли друг против друга перед ошалевшим немного Ленчиком, каждая сверля соперницу глазами. Мать виновато моргнула и опустила глаза…

— Тварь! — крикнула Анечка и со всего размаху влепила ей пощечину.

Та дернулась, схватилась за щеку и выскочила из комнаты. Анечка вышла вслед за ней и хлопнула дверью в спальню. Через несколько минут снова хлопнула дверь, на этот раз — входная…

«Даже Витек мой не поверит, разведчик бля… — подумал Ленчик. — Потому что, когда…»

Достроить гипотезу он не успел. Дверь снова открылась, и голая Анечка решительно, при полном свете направилась к поэту. Она неловко забралась на него верхом и впилась неумелым поцелуем в Ленчиковы губы. Анечка оказалась девушкой…

Утром он встал непривычно для себя рано, напоил Анечку кофе и отвез домой, на ВДНХ. Он нежно поцеловал ее в лоб на прощанье, она прильнула к нему и заплакала.

— Ну, что ты, котенок… — погладил он ее по голове, — все же хорошо было, да?

— Только бы она не узна-ала-а… — сквозь слезы промычала Анечка. — Вы совсем даже не знаете, какая она-а…

— А какая? — так, без особого интереса спросил Ленчик, украдкой посматривая на часы.

Через полчаса у него была стрелка на Рижской, с пьянчугой-реставратором — надо было забрать от него последнюю богоматерь, девятнашку. Он специально приурочил стрелку под ВДНХ, разбудив художника поутру.

— А такая… — Анечка вытерла слезы, — она в МВД работает, майором по бандитам…

— Кем?!. — вскричал Ленчик, забыв про изящный слог. — По кому?..

Анечка посмотрела на поэта, удивляясь такой бурной реакции:

— Ну по жуликам там… всяким… А чего?

Предчувствие не обмануло бойца невидимого фронта, внутреннего эмигранта, психолога, исследователя троллейбусов и поэзии единственного поэта со штампом. Еще с утра, несмотря на почти двойную безоговорочную ночную сдачу в его умелые руки, точнее, уста и руки, всех мыслимых рубежей и границ дозволенного, он ощутил легкий зуд под кожей. Зудело где-то в области между анусом и нижней частью позвоночника, как раз в том месте, где он втыкается в крестец. Но, принимая во внимание, что серьезных причин, не считая ссоры с Витьком, о которой он тогда не помнил, не было, Ленчик не придал зуду существенного значения и скоро о нем забыл. Но он ошибся…

Серьезные причины, оказывается, были уже тогда. Наверное, просто находились еще в стадии разработки, и лоция его не сработала. И, стало быть, по-настоящему, как следует, пока не проявились.

Говорил же Витек: никогда не трогай целок! Н-и-к-о-г-д-а!!!

Все это он понял в долю секунды. Зуд не возобновился, но захолодело теперь где-то внизу живота…

— А сколько тебе лет, котенок? — внезапно спросил он у Анечки, тщательно скрывая тревогу в глазах…

Ответ он уже знал… Кишками чувствовал…

— Восемнадцать… — ответила юная дурочка. «Ошибся…» — выдохнул из себя Ленчик… — скоро будет… — дополнил фразу котенок, — через месяц…

Выпущенный воздух медленно вполз обратно через полуоткрытый Ленчиков рот…

Звонок, которого он ждал, раздался на следующий день, утром.

— Это майор Булыгина, МВД, — раздался в трубке знакомый голос, но с металлической крошкой в бронхах. — Узнаете, Леонид Иваныч?

— Узнаю, — стараясь сохранить спокойствие, ответил Ленчик. — Утро доброе, Марина Дмитриевна.

— Для вас — сомневаюсь… гражданин Кузин… — без тени иронии ответил голос в трубке.

Ощущение было, что обладатель порошкового голоса никогда не приближался к теперешнему его абоненту на расстояние, ближе, чем МВД отстоит от Академической.

— А как вы мою фамилию узнали? — потрясенно спросил Ленчик.

Он действительно не понимал…

— А я тебя еще много чем удивить могу, падло! — спокойно и очень грамотно строился диалог с той, ментовской стороны. — Ты у меня не только за изнасилование малолетки пойдешь, но еще по 88-й загремишь, по полной программе, с конфискацией. За рыжье фуфловое… Понял, я о чем?.. Жалко, на вышак не дотягиваешь, по совокупности… Ну, чем могу, помогу… Не дрейфь…

Ленчик ошалело попытался вставить слово:

— Ну, как же так, Марина Дмитриевна, подождите, вы же знаете, я тут ни при чем… И цепь тоже не моя…

— Я не я, и цепь не моя, — женщина в трубке нехорошо засмеялась. — Не пизди! Я на тебя все подняла, ты у нас восемь лет в разработке сидишь, сучара!.. Погоди, я все на тебя выжму, даже как ты при белом билете с твоей статьей на тачке ездишь… А по доскам — весь Ярославль к тебе подвешу, паровозом… Как оргсообщество…

У Ленчика опустились руки… Обе… Включая ту, что с трубкой… Лицевой нерв дернулся и натянул левую щеку на край рта. Рот ответно подернулся и тоже замер в неудобняке. Безнадегой повеяло ужасающей… Небывалой повеяло безнадегой…

Ленчик снова поднес трубку к уху:

— Что же мне теперь делать, Марина Дмитриевна? — спросил он у майорши через кривой рот. — Петлю мылить прикажете?.. Или в бега подаваться?..

В телефоне ухмыльнулись:

— Ну, дальше Барнаула тебе все одно пути нет. А там таких искусствоведов быстро вычисляют. По роже… Мандельштамповой…

— Ну, а если ближе… То куда? — с глубоко сокрытым, но не для ментовского уха, намеком, соединенным со слабой надеждой на чудо, спросил Ленчик.

Вопрос выплыл сам по себе, ниоткуда, из пупка… И был непростой. Это знали они оба…

— Ну, а ближе если — то поговорим… — задумчиво и без агрессии произнесла трубка. — Потрем вопрос… Но знай… Работать будешь на меня… По-всякому… По делу и… так… По личному… Так что готовь шланг… Понял?..

Ленчик согласно промолчал… В трубке тоже помолчали, и Марина подвела итог беседе:

— Завтра увидимся — получишь что надо и разомнем, а сегодня еще перезвоню, будь на трубке… А Аньку тебе прощаю… Привет…

В трубке раздались короткие гудки…

Это было то, чего Леонид Иванович Кузин ждал всю преступную часть своей жизни…

Он снял со стены Кустодиева и завернул его в простыню. Потом собрал в пару больших рыночных сумок все ценное — деньги с балкона, доски из середины тахты, по которой путешествовала майорша, одежду, парфюмерию. Туфель набралось двенадцать пар, из них четыре — сияющих лаком. Он подумал и взял две сияющих и три таких. Звонить никому из дома не стал. Затем он снял с аппарата трубку и оставил ее рядом. Взвалив все на плечи, вышел из квартиры, не оглядываясь, и захлопнул за собой дверь. «Пирелли» вместе с бронзовым безменом остались лежать на балконе.

— Лучше стучать, чем перестукиваться, говоришь? — задумчиво спросил он у пустоты между открывшимися створками вызванного им лифта. — Поищи себе другой шланг… Помягче…

Холод внизу живота поутих, и там снова стало почти нормально…

Он гнал свою семерку по Калужскому шоссе, удаляясь от Москвы все дальше и дальше. Из географии он помнил, вернее сказать, представлял, что прямо перед ним — Калуга. Это был ближайший и единственный пока план. О прочем подумать времени не было из-за огромной скорости, на которой он несся от беды, — в сторону неизвестности, что, по-любому, было лучше, чем эту неизвестность ждать самому, — и сильного дождя, с которым не успевали справляться дворники. Гаишников он не опасался, по крайней мере, сегодня, пока его телефон дома был еще занят. Да и на этот случай у него всегда в бардачке были отложены упаковки фирменных презервативов со смазкой, которые не подвели еще ни разу, даже когда он бывал в жопу пьян. Причем это касалось как представителей Государственной автомобильной инспекции, так и инспектируемых уже непосредственно им самим девушек и дам. И каждый раз после этого он с удовлетворением вспоминал любимую частушку, простую, как стакан семечек, но очень философичную: «Е…тся вошь, е…тся гнида, е…тся тетка Степанида, е…тся северный олень, е…тся все, кому не лень, е…тся вся святая Русь…» — ну и так далее…

«Витька, главное, предупредить… Шпиона моего… — неотрывно думал он, — разведчика…»

Дорога шла в гору. Было уже темно, и дождь продолжал заливать лобовое стекло. Оно слегка запотело изнутри. Впереди возникли очертания длиннющего прицепа, который еле-еле преодолевал подъем вслед за вонючим тягачом-МАЗом. Ленчик резво взял на обгон и протянул руку, чтобы включить вентилятор обдува лобового стекла. Навстречу его семерке, из мокрой темноты внезапно надвинулся «Икарус» и ослепил ему глаза дальним светом фар. Вспышка была яркой и мгновенной. Она ударила сразу везде и высветила вдруг…

…Он вспомнил, что забыл в прихожей, на крючке, пиджак, в котором слева и справа на пришпиленных изнутри булавках, остались висеть сто пятьдесят белых и примерно столько же желтых контрабандных цепочек.

«Улика! Улика! Улика!» — подумал ослепленный Ленчик, и в этот миг сознание его раскололось вместе с подброшенной в воздух семеркой, Кустодиевым, досками, парфюмерией, лаковыми ботинками и томиком Мандельштама…

Первые пять штук Витек заплатил высококлассному столичному реаниматору сразу после того, как, практически оторвав от операции, посадил его в тачку и привез в Малоярославскую райбольницу, куда в бессознательном состоянии привезли Ленчика после автокатастрофы. Это было уже на третий день сплошной коматозки, и все это время искали кого-нибудь из родных, ну, а самым близким родственником из числа реальных оказался Витек. Врач сделал все, что было в его силах, а это, за такие деньги, надежно означало, что сделал все, чем располагала современная медицина. Травм было восемь, в том числе четыре — несовместимых с жизнью. Правда, за эти же деньги он договорился о перевозке Ленчика в Бурденко, на машине со спецмигалкой. Это позволило больному, Леониду Ивановичу Кузину, продлить коматозку еще на восемь дней.

Другие пять штук Витек заплатил знаменитому экстрасенсу. Тот с обнадеживающей легкостью взялся за лечение и сократил срок жизни коматозного пациента с восьми дней до шести… Пока убитая горем мама, Эсфирь Моисеевна, набирала по всему Барнаулу денег на авиабилет до Москвы и, так и не набрав на самолет, приехала поездом, Ленчиково тело уже умерло, так и не приходя в сознание…

За очередные пять штук Витек растолкал на Ваганьково могильное пространство между писателем Кавериным, которого пришлось сдвинуть чуть влево, и отъехавшим немного вправо каким-то знаменитым дядькой, каким — он точно не знал, был в них не очень… Выкроенное место Витек узаконил с помощью тех же самых местных вороватых могильных начальников. Вместо похоронного марша джазовый ансамбль с пешеходного Арбата выдал «Summer Time», потому что так однажды пошутил Ленчик, а кто-то это слышал и запомнил.

Остаток Ленчиковой доли из общих, штук около двадцати, перешел к третьей по счету жене из бывших — той, что валютная проститутка. Это произошло по Витьковой ошибке — он в его бабах часто путался — Ленчик имел в виду другую, на случай посадки.

Проститутка осталась недовольна — думала будет больше…

Последние пять штук Витек отдал за поминки в ресторане ЦДРИ. Народу было море: искусствоведы и художники, сценаристы и композиторы, фотографы и диссиденты, спекулянты антиквариатом и коллекционеры оружием, а также: ломщики и проститутки — от низкорублевых до высоковалютных, кидалы и фарцовщики, цеховики и воры в законе, а также: русские и евреи, татары и армяне, хохлы и прибалты, ну и, конечно, полукровки всех сортов — самые шустрые и удачливые, каждый в своем получестном деле, особенно русско-еврейские и евро-армянские…

И всем он был нужен…

Тут же родилась красивая идея скинуться на небольшую часовенку в память Ленчика, и тут же организовали сбор. С поминочного щедрого угара получилось прилично… Даже, можно сказать, неприлично много… Собравший деньги мужчина, тоже вполне приличный, с грустными глазами, исчез тихо и незаметно минут через пятнадцать. Позднее выяснилось, что раньше его никто не знал и никогда не видел…

Про часовенку благополучно забыли… Баня по понедельникам без Ленчика загнулась, Дом кино — тоже… Все потихоньку стали жить дальше, как жили раньше: ломщики — ломать, кидалы — кидать, сценаристы — писать, художники — рисовать, музыканты — играть, воры — воровать, а спекулянты — торговать и наваривать…

И лишь один только Витек-разведчик каждый раз у себя дома, в кругу семьи, принимая ежевечерние сто пятьдесят, стукнет, бывает, кулаком по столу да скажет:

— Это Мандель довел его до могилы… Ебаный Штамп!..

Небольшой сюжет

«Молодец все-таки Витька, — в очередной раз подумал Алик и улыбнулся. — Как раскрутился!»

Витька Иванов, бывший его одноклассник и старый друг, самый, в отличие от Алика, что ни на есть русский мужик — добрый, веселый, местами бешеный, но при этом ужасно умный в силу, очевидно, какого-то случайного хромосомного выброса, прибыл на постоянное место жительства в Канаду в позапрошлом году — почти за год до Аликовой эмиграции. Попервоначалу он дуриком очутился в Америке вместе с семьей — по приглашению. В первый же день он надрался так, что, если бы не барабанные перепонки — полилось бы из ушей, а утром, выяснив, что литр «Столичной» здесь стоит пятерку, трехлитровая бутыль Калифорнийского красного — три с полтиной, а вполне приличную тачку с работающим кондиционером можно взять долларов за четыреста, незамедлительно принял единовластное решение оставаться. Уже после обеда с упомянутым красным он ехал в Бруклин — на встречу с жуликоватым, судя по голосу, русскоговорящим адвокатом. Настроение было отличным. «Это же теперь вечно можно жить по Стендалю, — с удовлетворением думал он, — пить красное по-черному…»

Добраться до законника он не успел. Блуждая по окраине Бруклина в поисках адреса, он напоролся в одном из переулков на двух чернокожих верзил. На приличном, как ему казалось, английском с небольшой примесью русского жаргонного Витька обратился к ним за помощью по части местной географии и стал совать им бумажку с адресом. Очевидно одному из негров не понравился Витькин акцент, поэтому он смял и выбросил драгоценную бумажку и взамен, тоже на английском, как показалось Витьке, но уже с примесью лингвистических особенностей местного диалекта, предложил будущему рефьюджи купить у него сломанный зонтик за двадцать баксов. Второй же верзила в это время вынул из-за пояса здоровенный нож, перевернул его по-хитрому, так, что лезвие заторчало особенно страшно, и принялся не спеша вычищать острым кончиком грязь из-под ногтей. Витька, как аналитик высокого класса, расшифровал ситуацию довольно быстро и принял единственно правильное и спасительное, с его точки зрения, решение — со всей силы дал негру с ножом и ногтями в морду, другому — резко сунул коленом в пах и побежал со всей возможной похмельной прытью в противоположном от адвокатского района направлении. Бандюги так удивились, что им и в голову не пришло преследовать чужака. К вечеру семейный совет под председательством Витьки и в его же составе принял решение менять страну иммиграции с Америки на Канаду, где, по слухам, негров было совсем мало, но зато полно китайцев.

— Китаец негру рознь, — глубокомысленно изрек Витька. — И, вообще, там экология лучше… — и на следующий день поехал к другому жулику, и тоже в Бруклин. На этот раз обошлось без негров и ножей, и процесс начался…

Еще через год Витькина семья оказалась в Торонто, поселившись в бейсменте на самом краю русского района — Северного Йорка. И вот здесь уже для Витькиного распиздяйства места не осталось совсем. За жилье нужно было платить, сын заканчивал хай скул, а это значит — готовь деньги на высшее образование. К тому времени все, что было накоплено за жизнь, закончилось. Витька тяжело вздохнул и напрягся… Программа, которую он сочинил, подключив к работе полузнакомого бывшего питерского психолога из соседнего бейсмента, касалась медицинского аспекта человеческой деятельности и самым прямым и наглым образом залезала в святая святых взаимосвязи материи и духа, соединяя совершенно непривычным способом исследование причины, терминологию, совершаемые поступки из разумно возможных и принимаемые решения, а, как следствие — предлагала практические выводы. Программу приобрел Центр онкологических исследований, сделав Витьке предложение, от которого не отказываются. Еще через неделю обалдевший от привалившей удачи новый иммигрант получил контракт на восемнадцать тысяч в неделю со всеми вытекающими из этого немалыми последствиями. Последствия делились на две неравные части — приятную и не вполне, но терпимую. Приятная часть заключалась в покупке через полгода дома почти за миллион в респектабельном пригороде Ричмонд Хилл и обретении финансовой свободы, а неприятная — в необходимости отработки этой самой свободы на вражеской американской территории, где приходилось отсиживать с понедельника по пятницу и только на уикэнды прилетать домой, в Торонто, к семье.

— Ну их на хуй с этими деньгами, — искренне жаловался Витька Алику. — Никак на этой работе по Стендалю не получается. Не для русского это человека. Брошу я это все, пожалуй…

Алик смеялся, но почему-то верил. Он знал — не было в Витькиных словах притворства. Просто Витька был такой…

От него он сейчас и возвращался, получив в подарок клавиатуру с русским алфавитом.

— Может, чего про местную жизнь пропишешь, — напутствовал его друг детства. — А то им стихи твои здесь — ни в п…ду, ни в Красную Армию…

Собственно говоря, облом по линии поэзии, которой Алик занимался профессионально как себя помнил, начался гораздо раньше — с той самой минуты, когда все вдруг стало можно, и сотни книжек в ярких обложках заполонили прилавки многочисленных торговых точек по всей России. Книжки эти с регулярным продолжением и миллионными тиражами живописали жизнь бандитов и проституток, убийц и политиков, предлагали астрологически рассчитанные варианты жизни, смерти и успеха, а также заодно — похудания и омоложения вкупе с разнообразными способами секса, как традиционного, так и всех прочих. Честно говоря, и до этой самой вакханалии Алика печатали, в общем, не очень, если не сказать, вообще кое-как. В общем, пространства для изящных рифм ему не осталось на Родине совершенно.

«Там я хоть буду писать в стол по понятным причинам… — ухмыльнулся он сам себе перед отъездом. — Просто и без затей — для всего человечества разом. А, может, еще и грант какой-никакой выбью…»

Он продолжал ехать на юг, к себе, в даунтаун, где в течение последнего года снимал крохотную студию. На севере, в русском районе, за такое же жилье он мог бы платить чувствительно меньше, тем самым экономя прилично денег. Но жить среди русских Алик не желал совершенно.

— Уехал — значит, уехал, — говорил он Витьке. — Считай, отрубил… Людей моего круга здесь все равно не найти, а от харьковских и одесских — тошнит. Особенно в русских магазинах… Ну не хочу я жрать их Бородинский с селедкой и чесночную колбасу коляской!

Витька реагировал добродушно:

— Ну, не ты первый, не ты последний. Все так думают поначалу. А потом потихонечку… Полегонечку… И в магазинчик русский, и селедочку… и Бородинский… и газетку русскую, а кто побогаче — тарелочку на спутник, в православном направлении…

Алик упрямо не соглашался:

— Понимаешь, Вить, когда я вижу толстую тетку в кримплене, с рожей — вчера из Бердичева, которая кричит на весь магазин детям: Мищя-а-а, Джорджи-и-и-к! Му-у-в! Му-у-в! — мне ужасно стыдно и противно становится, как будто я в чем-то нехорошем замечен. И, заметь, — я, а не она…

— Ну, это хороший признак, — невозмутимо отвечал Витька, прихлебывая по Стендалю. — Это значит, ты не совсем еще потерян для иммиграции. Ты еще, стало быть, в поиске…

Он закурил беломорину, регулярно присылаемую сердобольной родней из Москвы, и продолжил:

— Тут есть история посерьезней твоих рефлексий — русские, что наезжают в последнее время, не хотят жить в эмигрантском районе по другой причине — не из-за родного языка, хоть и исковерканного, а конкретно — из-за евреев. Понимаешь, русские теперь по правам на выезд сравнялись с евреями и хотят продолжать не любить их здесь, как не любили и там. Они как бы своей эмиграцией на законном основании заслужили такое право, и многие его используют. Не афишируя, конечно…

— Но это же… — растерянно протянул Алик.

— Вот именно, — раздумчиво произнес Витька.

— Но тогда же получается… — тихо сказал Алик.

— В том-то и дело, — вздохнул Витька.

Зажегся красный свет, и Алик плавно притормозил у светофора. Он въезжал в Северный Йорк. В это время через улицу неровно двинулись пешеходы. Впереди вышагивала толстенная канадка в коротких, в обтяжку, шортах. В приподнятой правой руке она держала огромную порцию мороженого с тремя разноцветными шарами. Близоруко вглядываясь в шары, она ухитрялась поочередно отхватывать от каждого не меньше трети за раз. В другой руке у нее болтался бумажный пакет из «Бургер Кинг». Алик проглотил слюну и почему-то подумал: «Без комплексов… Культуры у них все ж маловато, но зато цивилизации — до хуя…» Далее, вслед за канадкой, держа друг друга за руки, шла влюбленная пара — молодые китаец с китаянкой. Он смотрел на нее своими узкими влюбленными глазами, и она что-то говорила ему — тихо и с нежностью во взгляде. Алик невольно улыбнулся. Последним улицу переходил пожилой еврей в широкополой черной шляпе и с курчавыми, развевающимися по ветру пейсами. Слева под мышкой у него торчала толстая книга, правой же рукой он держал за руку мальчика лет восьми с маленькой черной кипой на голове. Дедушка что-то говорил мальчику, и тот внимательно слушал, кивая головой… «Тору, наверное, толкует… — подумал Алик. — Еще одним раввином на свете больше будет. В общем, п…ц, приехали, здравствуй, дедушка!» — перефразировал он старый анекдот.

Зажегся зеленый свет, и Алик тронулся с места. Внезапно мотор его старенького «Понтиака» подозрительно чихнул и заглох. Алик бросил взгляд на приборную доску и обомлел — бензин был на устойчивом нуле. Сигнальная лампочка перегорела уже давно, и каждый раз он забывал ее сменить, да и не хотел, честно говоря, — «Понтиак» был уже не жилец. Он крутанул ключ зажигания. Машина завелась, и он тронулся. Справа на перекрестке он обнаружил заправочную станцию. «Господи, дотяни меня до бензина!» — на полном серьезе произнес он мысленно.

Отношения с господином Богом у Алика были непростые. Он, то есть, Господи мой Боже, зеленоглазый мой, как поэтический персонаж, занимал полноценное место в Аликовых рифмосплетениях. Что же касалось применения его в прикладном, бытовом, что ли, смысле — здесь дела обстояли не так однозначно. О том, какой из богов покровительствовал ему, Алик никогда не задумывался.

— Пусть делят меня как хотят, — говорил он Витьке. — Вон в древней Греции, как удобно, сколько богов и богинь было, на каждый случай предусмотрено: хочешь справедливости — Фемида тебе, спать захотел — Эрато…

— Надо жить не по вере, — не соглашался с ним программный аналитик. — Мы все равно до конца как положено не расставим.

— А как ты предлагаешь? — пытался уточнить Алик.

— Очень просто, — отвечал Витька, — по совести… Жить надо по совести… Это почти то же самое, но гораздо понятней. — Он затягивался беломориной и мечтательно говорил: — Был бы помоложе да поталантливей — программу бы написал…

В этот момент Алику непонятно было — говорил это Витька в шутку или всерьез…

«Понтиак» окончательно остановился, не дотянув до заправки двух метров с небольшим. Алик вытянул заправочный пистолет — до устья бензобака не хватало буквально полметра. Он поставил передачу на нейтралку и неловко толкнул «Понтиак» вперед. Старая колымага посопротивлялась и не сдалась…

— Тугеза! Ай хелп ю… — сзади к нему подошел русоволосый мужчина лет под пятьдесят в темно-синем комбинезоне и уперся вместе с Аликом в багажник. Машина скрипнула несмазанной телегой и подалась вперед на нужное расстояние.

— Сенк ю, сэр, — поблагодарил мужчину Алик. — Итс соу кайнд оф ю.

— О’кей, о’кей, — улыбнулся тот в ответ и, просунув руку через открытое окно двери, отомкнул капот «Понтиака».

Ловким движением, выдернув щуп, он проверил уровень масла, мазнул его со щупа пальцем, потер о другой палец, затем понюхал и, качая головой, произнес:

— Ю гата ченджь ойл, — и кивнул головой в сторону авторемонтного бокса на территории бензозаправки.

— Действительно, — подумал Алик, — давно пора, а то запорю движок окончательно и вообще никак не продам… О’кей, — согласился он, — ин файв минит.

После заправки он развернулся и заехал на подъемник. Два мужика, тоже в комбинезонах, шустро приступили к делу. Алик вышел на воздух и мечтательно прикрыл глаза. Внезапно вспомнились строчки из него самого, раннего:

С какой начать, с которой из тайн, что геометрий

Кругов, квадратов, линий и всех законов вне,

Что родились под солнцем, подвластные лишь ветру

Да поднебесной сини и не подвластны мне…

— Я ей говорю: ну как я тебе здесь две поллитры возьму, ебена мать? У них здесь так не разливают. У них, в основном, по литру все, а красное — вообще по полтора, ну я его, правда, не пробовал — у них водяра нормальная, но слабже нашей и чище… — Голос на родном языке прозвучал откуда-то сзади.

Алик обернулся. Мужики сливали черное изъезженное Аликово масло и, не спеша, продолжали беседу. Говорил первый, который постарше, а второй, помоложе, внимательно слушал и запоминал.

— Ну ты тут быстро разбересся, не бойся. Дело хорошее. Главное — налоги не платить, но и не высовываться. А так — нормально. А вот что хуево тут у них — везде лайсенсы на все надо. Куда ни плюнь — лайсенс. Бизнес какой захочешь если — лайсенс, рыбу ловить — тоже лайсенс, посрать надо — думаешь: а лайсенс-то я получил?

— А это за деньги, что ли, или как? — заинтересованно выспрашивал второй.

— Да ты чего, парень? — искренне удивился опытный. — Да тут все за деньги… — Он с раздражением потряс в воздухе кулаком. — За деньжищи!..

Последняя капля масла булькнула в корыте, мужики закрутили сливную пробку и потащили корыто в сторону. Алик улыбнулся и внезапно почувствовал, что у него нет привычного раздражения по отношению к бывшим соотечественникам. «Как трогательно, — подумал он. — Интересно, что происходит?»

Хлопнула боковая дверь, и в боксе появился тот, русоволосый, который помогал толкать Аликов «Понтиак».

— Ну, как у вас тут? — спросил он у тех двоих.

— Да, нормально, Толь, щас закончим уже… — бодро ответил, который постарше. — Чего ему лить-то, кастрола?

— Лей кастрол, а то ждет клиент, — по-деловому ответил Толик. — Быстрей давай…

— Ничего, я не спешу, — сказал Алик, обращаясь к Толику. — Все в порядке…

— Так ты свой, значит? — широко улыбнулся Толик. — То-то я смотрю… — он немного помялся, подбирая нужное слово, — толкает… Ты у меня не чинился еще? А то у меня многие наши чинятся. Толик я. Сам-то откуда?

— Из Москвы.

— Из самой? — переспросил Толик. — А то тут все, кто от Калуги до Владимира, — тоже из Москвы себя считают. Сейчас тут много оттуда, все больше русские, наши, ну в смысле натуральные русские, по нации.

— А у тебя что, только русские чинятся? — спросил Алик, нащупав вдруг интересную тему.

По спине у него пробежала легкая дрожь и слегка подернулось в анусе. Такое происходило с ним всегда, когда он знал точно — получилось или же вот-вот… И не было судьи у него строже в эти минуты и ценителя выше, чем его чуткое очко.

— Русские — по большей части, но и все другие тоже… — охотно ответил Толик и продолжил: — Они, понимаешь, приезжают когда, сразу к русским не идут. Потому что боятся, что их наебут, — ну как в Союзе все друг друга наебывали, а по нашему-то делу — сам знаешь. Они в «Канадиен Тая» идут чиниться поначалу — к канадцам, то есть. Ну а те их наебут еще больше, а денег возьмут — втрое против моего. Вот и считай… Ну, они сразу сюда тогда лыжи вострят чиниться. Я сразу вижу, кто после канадцев приканал, — он с улыбочкой такой, как виноватый вроде. Ну и я его чиню — не вопрос, и еще подскажу, как на потом сэкономить.

Алик заволновался:

— Ну, а канадцы, например, идут к тебе на сервис?

— Тут вот как интересно, — почесал затылок Толик, — если попадет кто, то по случайности разве, а так они к своим только, на канадский сервис едут. Но зато кто попал ко мне — сразу все просекает и потом уже к своим — ни ногой, — хули он там после меня увидит. А канадцы, натуральные которые, деньги знаешь как считают — наши рядом не валялись.

— Ну, а еще кто как чинится, знаешь, а, Толь?

— Кто как, говоришь? — он снова машинально почесал затылок. — Ну, вот итальянцы, например, к своим чиниться никогда не пойдут — не верят никому своим. И даже если, к примеру, их у себя там не наебут, то они все одно знают — наебут в другой раз непременно. И они лучше ко мне придут, сюда то есть. А те итальянцы других наебывают, кто про них не знает…

— Постой, постой, Толя, а кто про них не знает-то?

— Да и то, правда, — согласно кивнул Толик, поняв вопрос по-своему, — нет таких мудаков уже, кто про них не знает…

«Какой сюжет! — восторженно подумал про себя Алик. — Небольшой, конечно, но — сюжет!»

Толиков помощник выкатил из бокса «Понтиак» и протянул ключи Алику:

— Готово!

Алик рассеянно протянул за ключами руку. Он волновался, как охотник, который может упустить добычу.

— Скажи, Толя, а кто же к своим-то ходит? Какая нация?

Толик, не раздумывая ни секунды, тут же среагировал:

— Так китайцы же! Они только к своим и ходят. И не наебывают. Про других не знаю, а своих не наебывают — точно! Они без наебки друг друга держатся — по-хорошему и сильно дружат… И, вообще, я заметил, они ломаются плохо, ездят, как заговоренные.

Алик хотел еще и еще…

— А кто еще к своим ходит? Ну, вот индусы, например, куда идут?

Толик поморщился:

— Чего не знаю — того не знаю, не скажу… Но воняют они чем-то сладким очень все время. А так, не знаю… — Он посмотрел на часы. — А тебе зачем?

Алик как бы невзначай взял Толика за локоть — чтобы не выскользнул — и ответил:

— Понимаешь, я написать про это хочу. Ну, кто есть кто, вроде…

— А-а-а, ну это дело, — неуверенно произнес хозяин сервиса, взглянув на часы. — Про них надо…

Разговор увядал, времени выяснить, кого Толик имел в виду, не оставалось — не был задан еще один вопрос, возможно — главный…

— Ну, а евреи? Евреи к кому ходят чиниться, Толь? — Вопрос прозвучал слегка провокационно. Толик подозрительно глянул на Алика и ответил со всей слесарной прямотой:

— Знаешь, парень, я лично против ваших ничего не имею, но больно уж они… — он помялся, — дотошные. Они сначала по газетам все обзвонят, выспросят, прикинут, сравнят, все подсчитают и перепроверят, а уж потом только идут чиниться. Им все одно куда идти. Но все равно ко мне попадают, потому что у меня без наебки — как у китайцев, но еще и дешевле… — Он победоносно посмотрел на Алика и, воодушевленный произведенным разоблачением, добавил: — А вообще, я вот тебе скажу чего, писатель: нет на свете народа лучше русского — он самый добрый, самый щедрый и самый несчастный, в смысле угнетения… Вот!.. Поэтому все равно, как ни крути, к нему все пойдут… Кроме китайцев… — Толик сплюнул на асфальт и добавил: — Блядь… — Он протянул руку: — Ладно, давай четвертной и будь здоров…

Алик постоял еще немного, переваривая услышанное, затем сел в заправленный «Понтиак» и поехал на юг, в даунтаун, туда, где он жил вдали от русских и евреев, их сервисов и риэлтеров, магазинов и газет, врачей и адвокатов. Он ехал на юг, и сердце его переполнялось тихой радостью.

«Правильно… Все он сказал правильно, этот слесарь, — думал Алик. — Почему же мы все так не любим друг друга, не щадим и не желаем друг другу добра. И неправда, что русские не любят евреев. Просто они хотят уважения и… чтоб у них чинились… — улыбнулся он про себя. — Прав был Витька — просто надо жить по совести. Завтра об этом напишу. Нет, приеду и напишу сегодня…»

…Толик сунул деньги в карман и вернулся в бокс.

— Ну, чего ты там с этим так долго? — спросил его первый, который постарше.

— Да-а… — отмахнулся Толик, — свалился на мою голову… Писатель, херов. Морда жидовская. Все выспрашивал — что, да как… Про тех… Про этих… Копает что-то, гад. Я их сразу чую — умников. Ну, я его на пятерик нагрел, чтоб не очень умничал…

— А я ему кастрола почти литр не долил, — похвастался второй, который помоложе. — У него тачка все равно почти убитая — пусть теперь попишет…

— И то ладно… — равнодушно ответил Толик и зевнул во весь рот…

Опоясывающий лишай

Пьяных вокруг было море, но среди них, как отдельные маяки, эпизодически возникали и трезвые. И по колено это пьяное море приходилось именно этим трезвым, а не тем, пьяным. Потому что дело имело происхождение и разумность смысла только там, где атмосферность ночной прохлады не влияла на расположение звезд и карнавальность шествия изнутри наружу. И подкравшийся незаметно к толпе лишай не стал опоясывать ее сразу как подкрался, а решил немного выждать и проследить за тем, как градус хмеля самолично приготовит организмы к предсмертной упаковке, после чего опоясать их будет намного сподручней, — плевое просто дело…

Сам я относился к трезвым… Или думал, что отношусь. Или был уверен, что думаю так… Значения это большого теперь не имело, так как в этот момент мне приспичило по нужде: по большей из малых или наименьшей из больших — я понимать не собирался, поскольку вероятность саморазрешения ее была неограниченно велика. Все должно было решаться по месту прибытия к ее исполнению. Это и спасло меня от притяжительной силы морской тяги, втаскивающей своим отливом участников карнавального шествия назад, ближе к центру, в пучину неотлаженного гульбища… Так или иначе, но отступя по нужде к наружному краю вольного собрания, я успел засечь приготовительное намерение лишая в виде его же упруго присевшего к земле чешуйчатого хвоста. Доверившись в долю мгновения воле, но не разуму, я с независимым видом перешагнул через напрягшийся для решительного броска лишайный хвост и, продолжая доверять этой, незнакомой мне, воле, пружинистым бегом понесся в ближайшую от карнавального света темь, туда, куда пьяные силы морского притяжения уже почти не доставали, и откуда вынести такого трезвого, как я, индивида им было уже совершенно невозможно. Так мне, казалось, чувствую…

Первыми завалились трезвые — самые неприспособленные к празднику карнавала жизни. Вторыми полегли рябые, по неизвестной причине, и кто был с детьми — по причине обеспокоенности нерв лишней заботой. Третьими рухнули бабы, какие поприличней, — у которых лохматка была видна не вся целиком, а только по краям видимости, и чьи грудные бусинки прикрыты были чем-то искристым едва-едва. После — музыканты и артисты, как средний класс протяженности жизни. Еще после — бабы, что были голые совсем, без пристрастий к совести участников шествия. Последними — смертельно разлеглись настоящие пьяные, те, что без обмана, те, которые и думали про самих себя, что пьяные, и были ими по делу, без сомнительных внутриутробных разногласий. Их-то и было основное море воды… Назад, к месту любопытства лишайной катастрофой, воля меня уже не отпустила и по исполнении нужды, на деле оказавшейся ни большой, ни малой, а средней силы метеоризмом, завернула обратно, к месту постоянной дислокации Славика в моей квартире…

Сон этот снился мне часто, и каждый раз, попадая на дьявольский карнавал, я ухитрялся вывернуться в последний момент, перешагнуть через хвост гадского зверя и вовремя отвалить по малой потребности. Так что, в смысле сохранности собственной жизни я обычно успевал, но только — внутри сна, по ту его сторону. Что касается наружного образа действия, то в нем весьма явственно зависала лишь часть, непосредственно относящаяся к производству нужды. И здесь уже метеоризмом и не пахло, а натурально хотелось ссать. С недавних пор делать это я стал себе в постель, а если везло, заканчивал процесс там, где положено, — добегал, спотыкаясь о коридор. Но везло далеко не всегда: нервы стенок мочевого пузыря оказывались намного чувствительнее мозговых переплетов, ответственных за просыпание всего меня в целом, а не только одной из сигнальных систем. В результате осмысленное просыпание организма осуществлялось часто на полпути к его освобождению от томящихся в утренней неволе фракций.

— Простатит лечи, парень, — сказал мне мужик в туалете районной поликлиники, когда я додавливал последние капли, роняя их на штаны. Потому что ссать все еще хотелось, а выходило оттуда с трудом. — Рано у тебя, чего-то… Часто простужаешь предсталку-то? — Я не знал что ответить и поэтому промолчал.

— И баба надо, чтоб все время при тебе состояла. Она для простатита лучше нет помогает. Как массаж себя об нее. Если все время потреблять…

Разъяснение было понятным, и на прием я не пошел — чего теперь время терять попусту. О том, что приступами схватывало, где сердце, и билось там, и колошматило по-неровному, и что пришел я на прием не к мочеточному врачу, а по сердечным обстоятельствам, я забыл там же, в туалете, застегивая подмоченные собой же штаны. Диагноз мужика не в белом был гораздо разрушительней возможного сердечного приговора и переполнил мысль собой так, что маятник за ребрами вообще заткнулся, как будто никогда до этого и не растыкался…

Бабы у меня в наличии после Надьки не было никакой совсем, и вскоре я обнаружил, что страдания мои на сей предмет стали уменьшаться прямо пропорционально росту ссаной проблематики и потребления градуса радости жизни…

Вот тут-то и объявился Славик. Славик был мне друг. Но было это так давно — я имею в виду нашу с ним дружбу, пришедшуюся на детство, отрочество и пламенную юность, — что после того, как я, проснувшись в собственной однокомнатной квартире на улице имени кинорежиссера Довженко, разодрал слипшиеся веки и обнаружил его рядом с собой на единственном у меня спальном месте — широкой тахте, храпящего и совершенно неодетого ни во что, самое даже малое, я немало удивился такой находке по части неожиданности. Я осмотрелся. Намек на то, что вчера здесь, по месту постоянного обитания моей среды, отдыхали ангелы, соответствуя друг дружке в культуре и ненавязчивом согласии во взглядах на затронутые темы, не пробивался даже через легкопреодолимую преграду похмельного синдрома, позволявшего по обыкновению допускать самые утешительные первопричины имевших постоянную прописку праздников. Славик продолжал храпеть, но уже пристанывая во сне. Наверное, ему снилось нечто более легковесное, чем регулярный сон про нетрезвых людей, опоясанных смертельной дозой лишая. Наверное, Славик куда-то летел и продолжал при этом расти. И наверное — во всю длину своего организма, не обремененного зависимостью от сочетания степеней жидкого градуса, твердого объема и изношенности тормозных колодок. Итак, он продолжал храпеть, забросив на мою рыхлую грудь правую руку с маленькой синей наколкой в виде линии из четырех букв, направленной поперек мякоти, что разместилась между большим и указательным пальцами. Буквы были такие: АПРК. На языке простых людей, не мичманов-подводников, коим являлся Славик, это расшифровывалось следующим образом: Атомный Подводный Ракетный Крейсер. Название крейсера наколото не было, потому что это было тайной, и я об этом знал. Об этом он успел сообщить сразу после того, как свалился мне на голову, вчера вечером, без звонка, без предупреждения и в полном кайфе от собственного сюрприза. Мысль о том, что могут быть причины, препятствующие его размещению в доме друга детства, а именно: наличие жены, детей, отсутствие в городе хозяина, то есть меня, голову его не обременяла, и расчет его оказался удачным — детей я не заимел, поскольку факт, что я стал нормальным законченным алкоголиком, обнаружился раньше, нежели Надька захотела пробовать делать их со мной. Правда, и сам я уже к тому моменту жизни на этом не настаивал, потому что был тогда еще не в курсе полученных от туалетного мужика разъяснений, и в своих с Надькой межполовых отношениях не обязательно предусматривал оргазменную разрядку с той или другой стороны. Или вообще даже — чтобы не просто спать, а с близостью Надьки.

В это утро мне повезло, потому что я не обоссался. А не обоссался — потому что Славик храпел без оглядки на двоичность нашей спальной системы, храпел обычными промежутками и более громкими эпизодами сна, сигналя моей памяти о моем же нежном пузыре. Это как хороший будильник с живой заботливой кукушкой в нем в виде лучшего друга детства, Славика.

Славик был мичманом по контракту своего желания остаться служить еще. Порт его приписки, не его, вернее, а субмарины его подлодки, находился в секретном поселке с ближнего края Дальнего Востока. Оттуда, накопив пять лет безотрывной службы и кучу дальних геройских походов в опасные промежутки между нейтральными водами, чужими водами и пучиной, Славик получил полугодовой отпуск и распределил его следующим неравным образом: с субботы на воскресенье ночевал с матерью и сестрой, что перебрались в Подмосковье, а оставшийся будний отсек недели — при мне и моем жилье на улице кинорежиссера. С понедельника по пятницу, тоже безотрывно, как при крейсеровой сонате атомного ракетоносца…

Да, я забыл сказать, что служил киноактером по художественным кинопроизведениям, или, если коротко, — фильмам, но службу нес последние восемь лет нерегулярно. Точнее, вовсе не нес, так как ко времени окончания мной кинозаведения окончательно пришла власть капитала, утвердилась на занятом месте и отменила отечественное изготовление продукта самого массового из искусств. Сразу после этого судьба сделала мне ожидательный реверанс и вместила первые двести в фужер на сто пятьдесят. С тех пор у меня пошло на подъем с обратным уклоном — сальто отдельно от мортале, миокард притух и затаился, а мозговые трассы расплелись с нервными путями в независимую отдельность по всем директивам, исключая мочепроводы энуреза. В общем, не дошло даже до первых кинопроб, а на радиопостановки я и сам не хотел, хоть и не звали. Но представить себе мог отчетливо: Тук, тук, тук… Голос диктора: «Входит помещик Троекуров». Шлёп, шлёп, шлёп… Голос Троекурова: «Ну-с, господа… Что у нас новенького о разбойнике Дубровском по состоянию на…» Голос диктора: «…Смотрит на стенные часы». Стенные часы: «Бом-м, бом-м, бом-м!». Троекуров: «…на полудень?..»

Пробы не пробы, но первые годы Надька честно ждала все-таки моей славы, а я умело убеждал ее, что она уже на подходе маршрута завершения. Если быть хронологически точным, то проблематика семейных отношений с Надькой переросла в зависимость от недосягаемой яви не только на основе дел, творимых новым капиталом, но и при помощи генетических особенностей линии фамилии в целом. Я имею в виду — по родству с пьющим отцом, который тоже умер от постоянства отношения к нетрезвости, но книг при этом с учетом начальственной должности собрал тысяч под десять. Томов и так. К Славиковой проявке их оставалось еще тысячи полторы, но времена поменялись с такой невыгодной для распродажи остатка силой, что брать остаток никто не пожелал даже отнюдь. Зато Славик прибыл со средствами холостяцкого накопления этих лет и почти не выпивал никакого, кроме сухого красного, привычного, крейсерского, бесплатно, для дополнительной подводной окраски крови красными тельцами-инфузориями. Тем более, зарплату за последние два года с учетом боевых, походных, геройских и всех прочих ему обещали отдать в ближайшие сорок восемь месяцев, не позднее. Так что деньги у нас теперь были, не столько, конечно, чтобы дополнительную кровать оборудовать на полгода его стоянки в порту Довженко, но на макароны по-флотски — нам, красное ракетное — ему и на все остальное — мне, теперь хватало очень, если не надо было девчонок. Мне их не надо было по признакам смены доминантных интересов жизни после Надькиного съезда с Довженко — просто не доходили убеждения до надобности. Ну, а Славику…

…А Славик на второй день стоянки, наоборот, не напился как я, а только выпил. Как всегда — подводного сухаря. А после мы легли спать, чтобы перебраться в завтрашний отсчет, и я еще не успел переплыть в коматозку сна, где могли показать про нашествие опоясывающих лишаев, а только успел обнаружить себя на карнавале, где, как обычно, был трезвым посреди пьяного моря и не достиг еще желания исполнить нужду. Где карнавалил в этот же временной момент Славик, друг моего детства, мичман-контрактник подводной флотилии Дальнего Востока, я не знал с убежденной точностью, но почувствовал внезапно, что он приближается к моему сну воинственной стороной фронтальной части прочного корпуса. Приближается и упирается с нежностью будущего завоевателя меня. Химические реакции переработки фракций градуса, принятых накануне сна, неспешно текущие согласно всех природных сил всасывания натуральных спиртов организма, прерваны были в долю мига и выпали в осадок всеми составляющими интимного процесса разложения. Разом! С удивлением от перекоса собственного рта в четырех взаимоисключающих направлениях я обернулся к напарнику по пламенной юности жизни:

— Славик, ты чего, сбрендил? Инфузорий перебрал красно-коричневых?

Мичман удивился не меньше моего:

— А чего? — не понял он. — Это ж так тоже нормально, я хорошо это дело знаю. У нас в походе когда дальнем, ребята все нормально общаются. Когда вахты нету. Там у нас все привыкли уже и тоже классно получается. Не-е-е-т, в смысле, ребята многие женаты и всё такое, но когда надо — не вопрос, наоборот, всё по делу и с кайфом даже выходит. Вот увидишь… — он нежно закинул свою морскую конечность мне на бедро.

— Делаем так, — дрожащей связкой спазма выдавил пораженный я. — Я ничего это не слышал, а ты — не говорил… — гнев мой не был сконструирован дополнительными средствами возмущения среды — хватало естественных раздражителей, — а если чего — на грунт опущу и назад всплыть не дам, — я приподнял общее на двоих одеяло и глянул в район кроватного экватора. — И перископ свой опусти. Чтобы не было беды… — С этим сокрушительным диагнозом я отвернулся к стенке, натянул одеяло и вновь отправился в сторону дьявольского гульбища. Славик испуганно затих и не храпел до самого утра. Поэтому перед самым утром кукушка не пробилась, и я обмочил часть пространства под собой снова. И небольшую часть пространства под Славиком. Тоже…

Утром Славик не обозлился моей ночной раскованностью, и хоть своей вины внутренне не признавал, но, наоборот, затеял постирушку, потом выжал морским узлом и дал знать:

— Дурачок, — улыбнулся он добродетельной русалкой, — недодержка влаги из пузыря до сигнала подъема определяется заболеванием простатита аденомы. И случается это исключительно из злоупотребления сдержанностью массажа изнутри главной железы мужского устройства. А медицина для этой цели лекарственно бессильна. Таблетки туда не достают никакие — проверено опытом. У нас в походе, кто это злоупотребление себе разрешал, сразу после передумывали. А если до Карибов доходили, то уже ни одного не оставалось принципиального, потому что тоже до подъема не хватало додержать. А потом, после Карибов, уже сами просили друг друга о профилактике соединения. Я только про капитана не знаю и про старпома. Про других всех знаю надежно, начиная с торпедного отсека и далее по всей длине прочного корпуса, — он задумчиво почесал себя и с надеждой посмотрел на меня. — Это дело такое, а?..

— Угомонись, дурик, — лениво ответил я, тайно довольный Славиковой стиральной инициативой. — Ну, чего несешь-то? Какого еще тебе массажа устройства надо? Приснилось чего — так и говори…

— В том-то и дело, что не успело присниться еще ничего, — горячо возразил Славик. — Я без этого практически теперь не засыпаю, и получается как вторая вахта подряд, но еще более бдительная, как в условиях военных действий.

— Ну, а я при чем? — сам я начал уже уставать от такой его настырной непонятливости. — Я же в походы ваши не хожу на Карибы.

— Ну, правильно, — снова не согласился Славик, — тебе незачем в походы, ты и здесь обссываться научился, у себя, на Довженко…

Крыть на этот раз было нечем. Не скажу, что после этих слов я задумался основательно, но спорить дальше уже не захотел и перевел беседу в нейтральное русло, объявив:

— Запас вышел всего. Пошли обеспечим на дальше. И снотворные средства для тебя прихватим, чтоб вторую вахту подряд не стоять.

— Я все почти пробовал, — грустно ответил Славик. — Не перебивают они тягу ночных мучений, — он поджал нижнюю губу и сверкнул глазной влагой. — Придется, наверное, досрочно отпуск прерывать, в порт приписки возвращаться…

Перспектива была неожиданно неприятной. Особенно после того, как мы пополнили на Славиковы морские отпускные запас прочности жизни на ближайшие дни суток. Включая весь набор жидкого, который в какой-то момент, до Славика, начал беспокоить меня неприступностью этикеток разлива. В общем, к ночи надрались мы снова, но оказалось, что Славик всего лишь выпил. На этот раз попытка его снова была, но гораздо трепетней предыдущей, поэтому я лишь вяло отмахнулся и провалился где было море трезвых по колено пьяни — в блеск и нищету карнавала. И снова своевременно выбрался в темноту, когда чешуйчатый хвост приготовился было к броску, упруго поджавшись под самого себя…

Под утро Славик, промучавшийся, видать, по новой, тихо уткнул в меня свою торпеду, поцеловал в плечо и прошептал на ухо:

— Тебе пора… Нужно кое-куда посетить…

Я проснулся с благодарным ощущением братства, своевременно посетил энурез и, вернувшись, взглянул на мичмана. Рука у того покорно лежала поверх одеяла и слегка вздрагивала. На меня Славик старался не смотреть, сдерживая эрективный приступ доброго утра. В этот момент мне стало его нестерпимо жаль, и я почувствовал, что прозрел…

Я не имею ни малейшего представления, сколько денег из дальневосточного содержания и по какому подводному курсу он угрохал на этот раз, но когда под вечер на столе обнаружилась бутыль самого настоящего коньяку французского производства, извлеченная из дополнительной металлической тары, напоминающей высокую консервную банку, в чувственной железе моей что-то екнуло и обо что-то придавилось. Не могу сказать, что приятно мне было очень, но слегка волнительно стало. Оставалось одно — обнаружить, в каком закоулке организма эта самая железа так хитро расположилась…

Опустошив к вечернему звону всю посуду из металлической французской оболочки, я на всякий случай сунул в рот здоровенный кусок капитально подзабытого по вкусу рокфора, чтобы с его помощью перебить любые будущие ощущения. Затем я забрался в постель, отвернулся к стене и обреченно пробурчал сквозь вонючесть сыра:

— Да поступай как знаешь…

В чьей-то напряженной руке хрустнуло стекло стакана. Предположительно, в Славиковой…

К моему удивлению, особых неприятностей мне согласие мое не доставило. Просто было поначалу чуть странно, а потом немного смешно. Если, к примеру, снимать этот кадр с верхней точки… В общем, заснули мы разом, каждый со своей радостью: Славик — со своей, а я — со Славиковой. Карнавал в эту ночь не давали, нуждой поэтому не приспичивало, и я не обоссался. Утром, правда, обнаружив ровно дышащую рядом с собой морскую кукушку, я списал несостоявшийся энурез на французского производителя.

Таким образом, из-за чуть было не возникших глупых мелочей отпуск прерванным не получился. А получился, наоборот, на одном нашем со Славиком дыхании — два к одному. К концу второго по счету от Славикого явления месяца наш с ним совместный сон стал для меня, ну, вроде как… ну-у-у… как почистить зубы, к примеру, — актом оздоровительной необходимости с полным понимаем ее, как неизбежности здорового образа жизни, без которого обойтись можно, но лучше не надо. Потому что, зачем глупые эксперименты, а?

В промежуток между третьим и четвертым месяцем мичманского постоя втиснулось окончательное уразумение жизненной нашей потребности в том, как мы теперь дружили со Славиком. Меня удивляло лишь одно обстоятельство, не дававшее мне покоя: как же я столько лет прожил без этой необходимой человеку аномалии, которая на самом деле и не аномалия вообще, а неотрывная часть овеществленного в любом нормальном теле неведомого раздела матери-природы.

Постепенно Славик приучил меня к своим сухим изотопам, благодарно извлекаемым организмом из вин красных сортов, и ежедневный подлодочный стакан или два полегоньку вытеснили мое регулярное ежевечернее беспамятство, чему корпус мой, весь, целиком, — от плоскостопия до маковки тормознувшей на радостях плешины, не воспротивился, а подхватил с настойчивой радостью и дал ответ по существу.

Существо проявилось для меня попервоначалу незаметно, в туалетном сумраке предутренних путешествий вдоль квартирного коридора им. Довженко. Просто давить животом на себя вовнутрь для извлечения последних капель диастазы приходилось со временем все меньше и меньше, то есть — все слабее и слабее. А к шестому месяцу, если считать от точки прерывания службы дальневосточника, турпоходы мои в предутренней мгле практически сошли на нет, потому что стенки где надо окрепли, а напряжение, где не надо, наоборот, спало. Результатом же явился отреставрированный новым здоровьем водопад — легкий, искристый и с хорошим наполнением.

«Неправ был мужик из туалета, — подумалось мне тогда, — неправ, что на бабе зациклен, как лучшем средстве простаты железы. Хорошо, что не послушал я его тогда, а то завело б меня в такую неизвестность, что не выбраться назад. Как с Надькой тогда. Почти…»

Каким-то другим боком обновленного круговорота жизненных сил я осознал внезапно, что есть в этом деле еще одна маленькая тайна, про которую мы со Славиком не поговорили как надо: плоть от плоти, глаза в глаза, по-мужски. И что дело не совсем только в простате, беглой Надьке, массаже нужных здоровью частей тела и ограничениях вредных воздействий на части, нужные для болезней. И не в том еще, что колошматило раньше, где сердце, колошматило часто и больно, а теперь колошматить перестало и утихло хорошо и надолго. Осознать я это — осознал, но сформулировать до конца не умел, — на сценарный надо было, а не на актерский. И место неясного волнения находилось, не знаю где, но только не у примыкающей к сути излечения железы, и не где раньше екало, когда ждало… И не там, где я вываливался из пьяного карнавала, успев не позволить чудищу опоясать свою жизнь лишаем и предвкушая острое наслаждение от удачи выживания на фоне будущих смертей.

Самолет свой на Дальний Восток Славик окончательно прокомпостировал на отлетное число за день до отбытия под воды дальних походов. А было это в самом конце шестого его отпускного месяца жизни на Довженко. Улетал Славик от меня с легким сердцем и душой, тоже удовлетворенной получившимся проведением отпуска. Дружбой со мной он остался доволен по-нормальному, как и ожидал, поднимаясь в этот отпуск из пучин глубоководья. Ритмичность ее и моя партнерская по дружбе подчиненность вернули Славику чувство обратной расположенности к суше, тем более что честь его морская пострадала от необдуманных на первых порах моих отказах лишь на самую малость времени вне глубин.

— Давай, браток! — сказал мне Славик в аэропорту. Потом он задумался ненадолго, мучительно прицеливаясь к чему-то тайному, рвущемуся наружу из самых, как мне в этот миг показалось, сокровенных глубин его океанического нутра, и приоткрыл от напряжения рот, сконструировав по ходу событий прощальный слюновой пузырь.

«Ну же… — прошептал я мысленно, — ну же… скажи…»

— Давай, в общем! — нашел он наконец мучительно искомую фразу и, разорвав пузырь, расплылся в счастливой улыбке друга детства. — Будь!..

Этим же днем суток материальные средства, что остались нерастраченными от отпускных для совместного ведения хозяйства на Довженко, я вбухал в крепкое жидкое за вычетом красного подводного. Все вбухал, какие оставались. Самый только малый остаток отдал за таксомотор, на котором обеспечил доставку покупки по адресу воспоминаний…

Первый мой тост был за любовь друга. Я чокнул себя правой по левой и принял всё до донных отметин. Обеих, в очередь…

Второй тост я сказал про спасение дружбы от посторонних и выпил. После этого я разделся и сел за стол.

Все остальное жидкое я закончил к утру в споре с самим собой. Я считал, что прав я, а он, что — он.

Примирения не получалось, и тогда я добавил в то же место последнее Славиково сухое цвета рубин. На этот раз оно мне не показалось, и поэтому ни с того ни с сего заколошматило где раньше, до Славика. Заколошматило и забилось по-неровному, как тогда, до него. Тогда я решил спать, потому что теперь на сдвоенном месте было просторно. Но чешуйчатый хвост приподнялся и перекрыл путь от стола к тахте. Я подумал, что нахожусь уже снаружи карнавала, потому что так было всегда. Но где я был — не было темно, как раньше. Тогда я пнул лишайный хвост ногой, чтобы все повернуть вспять и перешагнуть через него, как обычно. А он, наоборот, рассыпался на много-много маленьких лишайчиков, и каждый из них упруго присел, как перед приготовительным броском. А по ту сторону карнавала, где каждый раз ожидалась смерть, сейчас, вопреки привычке, гулял народ — пьяный и трезвый…

Первыми не стали заваливаться трезвые — самые неприспособленные к празднику карнавала жизни. Или, которые думали, что трезвые. Или чувствовали, что думали.

Вторыми не полегли рябые, по неизвестной причине, и кто был с детьми — по причине обеспокоенности нерв лишней заботой.

Третьими не рухнули бабы, какие поприличней, — у которых лохматка была видна не вся целиком, а только по краям видимости и чьи грудные бусинки прикрыты были чем-то искристым едва-едва.

После — устояли музыканты и артисты, как средний класс протяженности жизни.

Еще после — бабы, что были голые совсем, без пристрастий к совести участников шествия.

Последними — настоящие пьяные, те, что без обмана, те, которые и думали про самих себя, что пьяные, и были ими по делу, без сомнительных внутриутробных разногласий. Их-то и было основное море воды…

И тогда лишайчики поняли, что на этот раз у них не выйдет. Они медленно развернулись и посмотрели мне прямо в глаза. Потом подпрыгнули по команде и облепили меня с ног до головы, особенно головы. Я начал сдергивать их с себя, незваное лишайное племя, и швырять их туда, в суету карнавальной гущи. Но они не отрывались как надо, а только опоясывали мою легкую оболочку, мою рубку, мой перископ, мой крайний торпедный отсек, первый, а потом и все остальные восемь, — всё, что составляло мой прочный когда-то корпус. Их становилось все больше и больше, и они давили все сильнее и сильнее, а карнавал веселился, и пел, и танцевал, и стонал, и плакал от любви…

А потом был свет… Много-много света и людей в белом. В несвежем белом. Я был спеленут тоже в белое. Тоже в несвежее. А потом я присмотрелся и увидел, что свет был через решетку. А потом меня кололи прямо через пеленку. Шприц был длинный, как субмарина, но мне было не больно. Я знал — это все обман. Потому что сделать им все равно ничего не удастся. Потому что под их смирительной пеленкой меня защищал и опоясывал собственный друг. Чешуйчатый лишай. Опоясывающий…

Ценный сосед

Печка в машине в последнее время постоянно барахлила, и когда он подъехал к Немецкому кладбищу, ноги уже начали основательно подмерзать. Он прикинул в уме — на деньги, что ушли на подержанную иномарку, он свободно мог бы купить два новых жигуля и «Оку» на сдачу, для Наташки. О том, что Наташки давно больше нет, он легкомысленно забыл. «Больше нет» — относилось не к высшему, подземно-заоблачному смыслу бытия, а вполне к земному, юридическо-правовому ее нынешнему статусу постоянного жителя Германии с перспективой на гражданство в установленный срок. Наташка имела водительские права, честным образом получив их в Москве еще задолго до внезапно надвинувшегося на всех нормальных людей капитализма, прихватившего с собой из японского порта Иокогама десятки и сотни тысяч списанных последней стадией империализма легковушек, предназначенных для обслуживания многочисленных представителей несоциалистического правостороннего движения. В отличие от прочих жен, неравномерно, но, так или иначе, системно распределенных по степеням требовательной настырности, неуемных желаний и хорошо расчитанных обид, ловко соединяемых в нужный момент с нежным влажным взглядом, Наташка понятия не имела о существовании в браке такого ужасающего количества ухищрений, приемов и приемчиков и поэтому просто честно любила семью на основе принципов покладистости, нетребовательности и доверчивого послушания отцу своего сына — ученика средней общеобразовательной школы. От автомобильного руля, и от правого, и от левого, она шарахалась, как черт от ладана, в силу той самой нетребовательности к жизни в бытовом ее аспекте, и предпочитала до последнего дня пребывания на родине самые понятные для нее виды передвижения — общественным транспортом, в основном с использованием метро, если понизу, и «рогатых» — если сверху.

— Потому, что они, Гер, на тебя похожи, — серьезно говорила она мужу.

— Рогами? — уточнял он.

— Нет, лицом, — так же серьезно отвечала она, не желая участвовать в его вечном ерничестве на святую тему троллейбусно-супружеской верности.

Через пару месяцев после прибытия на новую родину и долгих поисковых разъездов они обосновались в небольшом, довольно провинциальном городке Карлсруэ, где Наташке сразу понравилось правильное сочетание природы и образования: пленэр — для нее, и небольшой, но вполне известный в Западной Германии университет — для их с Геркой сына. Хозяина первых съемных апартаментов звали Карл, что, конечно же, моментально спровоцировало выданную синхронно мужем и сыном шутку:

— Карл, сру я…

Мама посмотрела на обоих нехорошо и виновато улыбнулась в направлении хозяина.

— Я, я! — добродушно подтвердил немец. — Карлсруэ… Карашо, херр Херман!..

— Двойной херр! — прыснул в кулак Гера и победоносно взглянул на Наташку. — Вот тебе, мол, уже первые продуктивные моменты эмиграции…

О папином трудоустройстве напрягаться не было нужды — свежая российская действительность так глубоко взлопатила веками залежавшуюся в отечестве товарно-денежную перегнойную массу, что о постоянном пребывании с семьей и речи быть не могло — бизнес требовал жизни между «здесь» и «там», и на «там» приходилась большая часть года, теперь уже — четвертого.

Водить машину Наташка начала со второго месяца жизни в Германии — сразу хорошо и уверенно.

«Надо позвонить, чтобы масло в коробке поменяла, — внезапно вспомнил он, припарковав машину рядом с кладбищенскими воротами, — чтоб не подгорело…»

Он открыл багажник и вытащил оттуда сумку из кожзаменителя. Когда-то он купил ее в Париже, когда только начали выпускать за границу и денег еще не было никаких, а каких было — хватило только на нее, да и то на Блошинке — знаменитой парижской толкучке. Сумка уже давно поистрепалась, оказавшись из какого-то китайского эрзац-повторителя малазийского кожзаменителя, и последние доиммиграционные годы в основном предназначалась для перевозки на дачу шашлыка, замаринованного лично Геркой за сутки до его веселого поедания всей семьей, включая главную шашлычную попрошайку — лохматую Джульку. Сейчас шашлычная эта сумка содержала в себе печальный груз. В ней, бок о бок, находились: пустая литровая банка с крышкой из старых стеклозапасов, детский песочный совок, старая газета, читанный «Спид-Инфо» с голой эстрадной певичкой на обложке, пара пакетиков фосфалюгеля и завернутый в алюминиевую фольгу бутерброд с сыром — быстрое средство, чтобы снять при необходимости ноющие приветы от недавно напомнившего о себе осеннего язвенного обострения. Кроме того, в сумке тяжело перекатывалось главное — гипсовая урна с прахом Теркиной матери, Любови Петровны.

Герка закинул сумку на плечо и поежился. Вовсю шел ноябрь, и уже нормально холодило и подмораживало по ночам, а стало быть, земля должна была быть твердой. Но Герка не хотел оставлять это дело до весны, он хотел поставить завершающую точку в перенесенном им в течение последнего года ужасе медленного маминого умирания, одновременного с быстро прогрессирующим ее же сумасшествием.

Он резво пошел по главной аллее, выискивая глазами поворот к их участку… Кладбище было традиционно и исторически еврейским, и все мраморные оковалки торчали приблизительно одинаково, на одной почти высоте над уровнем кладбищенской земли, что говорило о примерно равной классовой и финансовой ассимиляции просочившихся в разные времена в столицу еврейских семейств. Лишь немногие из них не были зачехлены на зиму прозрачными полиэтиленовыми мешками, аккуратно перетянутыми снизу заботливой родней.

«Надо же, — в который раз отметил про себя Герка, — всегда здесь чистота и порядок — хоть сегодня ложись…»

Он свернул налево, к их участку, и через полминуты достиг своего черного оковалка. Вернее, их было три — по мере умирания ближней родни места для надписей на главном, центральном мраморном куске, уже не хватало, и последовательно, с промежутком в пару десятилетий, были установлены еще два — по бокам и пожиже… В общем, теперь места умирать всем хватало, от пуза, хотя живой родни больше не оставалось — кто уехал, кто, умерев, так и не родил продолжателя фамилии — кандидата под камень.

Герка опустил на твердую подмороженную землю блошиную сумку, поднял к небу глаза и глотнул морозного воздуха.

…Как в ссылке мы в прекрасной преисподней

Бездомной и оставленной земли,

А день осенний света преисполнен

И холодом пронзительным залит…

Стихи свалились на него сверху, сами собой. Их лет двадцать назад написала его умная двоюродная сестра Ляся, назвав «Немецкое кладбище». А он тогда ни хрена в этом не понимал, с издевкой относясь к такому зарифмованному виду баловства, но когда, спустя годы, понял, то Ляся уже жила в Израиле и трудилась главным редактором газеты «Экзодус», выходящей на русском и иврите, и уже серьезно, без смеха, поговорить ему про стихи было не с кем. Он прослушал четверостишие до конца, и у него защемило за грудиной. Из левого глаза предательски, без предупреждения, выкатилась слеза и прочертила теплый мокрый след на холодной щеке. Правый глаз пока мужественно держал нейтралитет.

Ничего сынок, ничего… — со своей черно-белой овальной керамики, с самой нижней части могильного мрамора, отец, Борис Аркадьевич, смотрел на него внимательным и нежным взглядом.

«На центральном мне уже негде… — подумал Герка, завершив поэтическую минутку. — Придется на боковой идти. — Он сравнил глазами оба боковых камня и решил: — Налево пойду…»

«Сходить налево» — получилось каламбуристо, он немножечко хохотнул, отвел в сторону глаза и уткнулся взглядом в Борисоглеба Карловича. Со своей не зацеллофаненной еще на зиму цветной керамики тот смотрел на Герку строго и нахмуренно, не оценив невольную шутку по достоинству.

— Извиняюсь, Борисоглеб Карлыч! — Герка отвесил памятнику легкий поклон. — Я это не нарочно…

Борисоглеб Карлович Полуабрамович стоял здесь, на одинарном участке, соседнем с принадлежащим им двойным, уже очень давно, гораздо раньше, чем Герка появился здесь впервые, на годовщину смерти прабабки — Софьи Львовны. Никто и никогда не видел за долгие десятилетия кого-либо из его ухаживающей за могилой родни, но участок всегда поддерживался в надлежащем порядке, и это была одна из кладбищенских загадок. Впрочем, не меньшей загадкой оставалось для любознательного Герки происхождение этой странной фамилии — какое-то двойное сверхрусское имя с немецким отчеством и, как минимум, полуеврейской фамилией.

— Он больше всех подходит под местную анкету, — остроумно шутила Ляся. — Немец — по кладбищу, русский — по земле, еврей — по фамилии, полу… — по недвойному участку…

— Ишь, устроился… — шутливо реагировал Герка.

В ту пору он только подбирался к первому, пропускному шлагбауму для захода в зону острословия, того самого, правильного, генетического, которому специально не научишься и которое купить невозможно. Шлагбаум этот всегда точно и безошибочно рассортировывал людей на «наш человек» и всех прочих — хороших и плохих…

— Чьи бы ни пришли — он тут как тут… Ихний, — с удовольствием развивал он тему, затрагивающую этимологию соседнего участка. — Что ни говори — ценный сосед… Хотя, имя Гера, с другой стороны, — продолжал он беседовать сам с собой, — тоже не пойми чего… — то ли Герман, то ли Герасим, пока еще они там разберутся…

Над тем, кто такие были «Они», он никогда не задумывался. Картина была ему ясна, начиная с раннего детства. «Они» не любили «Их» и скрывали это — кто тщательно, кто не очень. Его отец, Борис Аркадьевич, тоже попал на «нелюбовь» в своем институте, где, при невероятной трудоспособности и крепчайшем научном даре, не сумел преодолеть планку выше доктора технических наук и заместителя начальника отдела, имея научных работ — на академика, а заслуг и организационных достижений — на министра отрасли. Скорее даже, это была не нелюбовь, а абсолютная кадровая невозможность при общей к нему любви и уважении, включая сам отдел кадров и партбюро. Проработав в институте пятьдесят четыре года, отец «Им» этого так и не простил…

После развода с мамой Борис Аркадьевич не женился. Герка плохо помнил это время — он только входил тогда в сознательный возраст. Его воспитывала мать, Любовь Петровна, самая что ни на есть русская, рожденная в Тульской области. В те послевоенные годы отец был молод, энергичен и командирован в те края по какой-то технической надобности, что разрабатывал в неимоверных количествах для нужд своей угольной индустрии. На шахте, где он застрял на два месяца, внедряя чего-то умное, Люба была самой бойкой и привлекательной. В необъявленную в стране национальную политику партии и правительства она не слишком вдавалась, поэтому влюбилась в столичного инженера со всей деревенской преданностью и бесхитростной страстью, то есть — насмерть. Дело закончилось Геркой и возвращением из командировки с молодой женой. Дедушка — Аркадий Ефимыч — поначалу, увидав Любу, блеснул глазом, но после поджал губу и промолчал… Бабушка, Марьяна Борисовна, вежливо улыбнулась, болезненно держась за бок, но приняла невестку как положено…

Гулять темпераментный и искрометный Геркин отец начал вскоре после возвращения в Москву с молодой женой — примерно на четвертом месяце ее беременности. Но надо знать уроженцев земли тульской — родины шахтеров и пряников, самоваров и оружейников. Мама поскандалила лишь так, для пробы… Бабушка с дедушкой, будучи людьми высочайшей порядочности, продолжая глубоко, но тайно сожалеть о сыновьем выборе, приняли в супружеском конфликте сторону неприятной для семьи правды — невесткину и, тут же, будучи заподозрены в хитросплетении необъяснимого с ее точки зрения такого их поведения не по-родительски, были обвинены во всех смертных грехах, включая ненависть по национальному признаку и вытекающее из нее подстрекательство к супружеским изменам и разводу. На этом Любовь Петровна не остановилась, ее столичный «обтес» в сочетании с наследной оружейной хваткой и природной самоварной смекалкой дал плоды, для приютившего ее интеллигентного еврейского семейства самые непредсказуемые. В развитие и раскрут означенного противостояния сторон полетело заказное письмо, адресованное очередному партийному съезду, возглавляемому Никитой Сергеевичем Хрущевым, с предложением об отчислении из партийных рядов недостойного коммуниста — в случае развода — и вынесении строгача с предупреждением — в случае покаянного возвращения его в семью… Результатом был развод, плюс выговор обычный, не строгач и без предупреждения, плюс многолетняя мамина ненависть к отцовой семье, что стала подлой их с Борисом разлучницей, плюс скрытная любовь матери к отцу вплоть до последнего дня ее жизни…

«Об одном тебя прошу, — сказала она как-то Герке ни с того ни с сего, — хочу лежать рядом с ним, но без них… Сделай как-нибудь…»

Разговор был на даче, за пару лет до ее безумия. С утра она убивалась на никому не нужной клубнике. Клубника была особого позднего сорта и плодоносила чуть ли не до морозов. Любовь Петровна, добравшись на пенсии до недораспробованной в свое время деревенской жизни на земле, собирала ягоду ведрами, потом рассаживала, пересаживала, дергала сорняки, удобряла и резала усы. Почти вся клубника, выращенная в результате маминых нечеловеческих усилий в перманентном состоянии между предынфарктом и гипертоническим кризом, в результате пропадала. Геркин сын туда не ездил, и поэтому ее не ел, предпочитая отсиживаться на даче у свекрови, где у него были летние друзья. У Герки была на клубнику аллергия, а Наташка отказывалась от всех видов сладкого вообще, включая плесневеющие и регулярно и тайно выбрасываемые варенья и компоты. Бороться с маминым плодово-ягодным самоубийством было невозможно, и Герка махнул рукой.

…Тогда он прекрасно понял, что имела в виду мать, сказав это «…рядом, но без…», но сделал вид, что не расслышал, и отшутился…

Потом умер отец… Он умер, не приходя в сознание, в торакальной хирургии, от легочной недостаточности, с так и не вынутой из грудины дренажной трубкой, отсасывающей гной из легких… Он стал последним снизу на центральном мраморном куске, откуда и смотрел сейчас на Геру тем самым внимательным и нежным взглядом.

Любовь Петровна об этом никогда так и не узнала. Последние полгода она пребывала в тихом, но полном, на всю голову, без остатка, сумасшествии, заработанным всей своей яростной, наивной и непредсказуемой в высокой температуре самоварного угара жизнью. Случилось это разом — просто лопнула где-то в голове маленькая по размеру, но очень важная для организма жилка, после чего Любовь Петровна улыбнулась, сняла с полированной горки хрустальную вазу, поставила на пол и пописала в нее, не снимая трусов. Второй раз она улыбнулась уже Гере, который, высадив вместе с жэковским слесарем входную дверь, ворвался в материну квартиру в полном неведении о происшедшем, но уже с плохим предчувствием. Все хрустальные вазы, которые мать с деревенским упорством собирала долгие годы и расставляла потом через равные промежутки на гэдээровской стенке, были оттуда сняты и аккуратно расставлены по кругу на полу с налитой в каждой понемногу темной мочой.

— Боренька… — улыбнулась она Гере, — наконец-то…

Так он до конца в маминых мужьях, то есть, в собственных отцах и проходил… Семья уже два года как жила в Карловых апартаментах, в Германии, сын там учился, Наташка его пасла, и Герка по всем делам разрывался сам, в отчаянии понимая, что иначе — не получится никак…

Он переставил блошиную сумку ближе к могиле…

— Ну и что мне теперь прикажете делать?.. — задумчиво вздохнул он, прокрутив в голове мамино завещание. — А?.. Борисоглеб Карлыч? — он повернулся и адресовал вопрос керамическому цветному Полуабрамовичу. — Мамку-то куда ложить будем?

Он позволял себе немного поерничать, но только вслух и наедине. Про себя, мысленно, он никогда не посмел бы сказать этих слов… Полуабрамович даже не моргнул в ответ. Герка прекрасно понимал, что выхода из ситуации нет никакого и мамино место — здесь, несмотря на нежелательную близость Марьяны Борисовны и Аркадия Ефимыча. Оба они, тоже в черно-белой керамической полуулыбке, внимательно отслеживали Геркины сомнения с высоты средней части главного, центрального камня.

«В общем, хороним…» — окончательно решил он и потянулся к сумке…

Внезапно он вспомнил, что совершенно упустил из виду цветы.

— Ч-черт! — выругался он вслух и тут же испуганно прикрыл рот рукой.

Он знал, что черта поминать не стоило, особенно здесь.

«Ладно… — решил он, — сумку оставлю здесь, на хрен она кому сдалась… И быстро, туда-сюда, к воротам, за цветами…»

Он строго посмотрел на Полуабрамовича:

— Посторожите, Борисоглеб Карлыч, я сейчас вернусь…

Внезапно Герка поймал себя на мысли, что общается с Борисоглеб Карлычем, единственно, как с живым, несмотря на обилие вокруг таких же цветных и черно-белых керамических покойников. Неопределенно хмыкнув, он прикрыл, на всякий случай, сумку старой газетой и погнал к главным кладбищенским воротам, на цветочную точку.

Выбора не было, но особый выбор и не был нужен. Бабушке с дедушкой во времена их жизни цветов не дарили, отцу это вообще всегда было до фени, ему в хорошем смысле, все было до фени, что не являлось бабами, наукой, детьми или внуками, ну а матери, Любови Петровне, нравилось все, вообще все… Особенно, что подешевле…

Он купил пять жиденьких, но, зато недораспустившихся желтых хризантем и пошел назад, думая, что воду уже, наверное, отключили — надо будет все равно где-то найти и наполнить банку…

Подходя к своему участку, он подмигнул Полуабрамовичу — мол, спасибочки, Борисоглеб Карлыч, за сохранность блошиного кожзаменителя. Герка на мгновенье представил себе, как с живой блохи сдирают кожу, и внутренне хохотнул. Он протянул руку к сумке и… отпрянул… На ее месте валялась смятая газета, но он сразу понял, что больше ничего там нет… НЕТ!!!

Сумка исчезла… Исчезла вместе с банкой, совочком, газетой, журналом с певичкой, бутербродом, фосфалюгелем и… урной с прахом его покойной матери, Любови Петровны.

— Нет… — прошептал Герман, — нет… Только не это…

Он еще раз пошевелил пустую газету, потом закрыл и открыл глаза, надеясь на чудо или сон… Ни того ни другого не случилось — чуда не произошло, сон не подтвердился, сумка не явилась. В животе, чуть ниже правого подреберья, в месте язвы, взвыла бесшумная сирена… Она выла не как обычно, кругами — тише-громче, а на этот раз — на одной пронзительной ноте, острой, но с зазубренным краем…

Он присел на корточки, не в силах сопротивляться боли.

«Прободная… — пронеслось в сознании, — наверное… Господи Боже мой…»

Его забило мелкой дрожью. Мысль ускальзывала, боль не утихала.

«Мамочка… — подумал он, — мамочка моя…»

Больше он ничего придумать не мог. Нахлынувший ужас был такой нечеловеческой силы, что парализовал волю вместе со способностью что-либо предпринять, и даже слегка перешиб язвенную сирену. Хризантемы, переломленные в середине стеблей, безжизненно свисали из его руки. Он рассеянно посмотрел на них и разжал руку. Цветы упали на подмерзшую землю и предсмертно замерли…

Внезапно он поднялся с места и пошел по своей аллее, к выходу на главную… Он шел, не зная еще — куда и зачем… и вышел с другой, не ближней стороны его аллеи. Глаз его уперся в высокую кованую ограду, что опоясывала пространство, объединившее четыре могилы с роскошными беломраморными постаментами. Пространство это было притянуто к крайней из могил и нагло выпирало дальше, захватывая пешеходную часть главной аллеи, там, где ходят посетители. В прошлом году этих могил здесь не было. Он взглянул на постаменты…

На каждом из них красовалось по портрету. Портреты были высечены по мрамору с ювелирным качеством исполнения и принадлежали молодым парням примерно одного бандитского возраста. «Прощай, Витек…» было высечено ниже первого портрета.

— Мрази… — с глухим раздражением попытался перевести он стрелку в белокаменном направлении, — уроды… — со злостью добавил он, адресуя это неизвестно кому — то ли к пострелянной братве, то ли к могильным властям, выделившим явно взяточный кусок земли на старом кладбище.

Легче не стало… Следующие полчаса, забыв про боль в желудке, он как сомнамбула бродил по кладбищу в поисках спасительного решения, но оно не приходило. Как дальше жить, он не знал… Герман поднял голову и встретился взглядом с Полуабрамовичем. Он совершенно не помнил, как вновь оказался у своего участка…

— Здравствуйте!..

Гера вздрогнул и оглянулся. В глазах его застыла тоска, сирена в животе заработала по новой…

На него смотрела девушка лет двадцати, в потертых джинсах и скромной курточке, тоже не последнего образца. Девушка была некрасивой, но с каким-то очень добрым и, несмотря на возраст, материнским лицом. В руке она держала полиэтиленовый пакет.

— Вы к нам? — вежливо обратилась она к Герману. — Ну, то есть, к нему? — она кивнула на памятник. — К Борисоглеб Карловичу?

— Нет, я ваш сосед, — хмуро ответил Гера и кивнул на свой участок, — через ограду.

Девушка улыбнулась:

— А то мы столько лет ходим ухаживать и еще никогда никого здесь не видели… Как они уехали…

— Кто уехали? — злясь на самого себя, зачем-то спросил Гера. — Когда уехали?

Девушка охотно продолжила:

— Да Полуабрамовичи… Они уж лет как двадцать уехали… В Германию, насовсем. Потому что думали — евреи, а оказалось — немцы… А мы их соседи были и сейчас там живем. Они уехали, я еще не родилась… И они нам с тех пор посылки шлют к ихнему Рождеству. У нас это — до Нового года. Ну, чтобы мы ухаживали за их дедушкой… — она снова кивнула на памятник. — А он, между прочим, хоть немцем был, а работал батюшкой по еврейской вере, раввином, по-ихнему… — Она сверилась с тусклыми золотыми буквами Геркиной фамилии, что видны были с его мраморного куска, и добавила: — И по-вашему, тоже… И, говорят, очень всем помогал…

Герман слушал в пол-уха, но что-то его не отпускало в этом странном рассказе юной соседки по могильной ограде.

— А Клара Борисоглебовна умерла два года назад, — продолжала словоохотливая девушка. — А сын ее, герр Карл, все равно нам подарки шлет, до сих пор. И мы тоже ходим…

«Сплошные Карлы да Клары… — подумал Гера. — Идиотизм какой-то, двойной херр… — неожиданно вспомнился хозяин первых апартаментов в Германии. — А может, тот самый?..»

— В последний раз конфеты прислал, «Клубника в шоколаде» назывались, мы раньше таких никогда не пробовали… — закончила короткое повествование девушка. — Просто объеденье.

Между тем она перевернула сумку и вывалила на землю огромный кусок полиэтилена — укрывать Карлыча на зиму. Вместе с прозрачным покрывалом на землю вывалилась пустая литровая банка с крышкой и журнал «Спид-Инфо» с эстрадной певичкой на обложке. Певичка была в крохотных трусиках и с голой, накаченной чем-то нечестным, грудью. Правой рукой она поднесла ко рту огромную клубничную ягоду и томно приоткрыла ротик в предвкушении будущего удовольствия. Банка от толчка об землю перевернулась, сделала два оборота по дорожке и замерла этикеткой вверх. Строго говоря, белый бумажный прямоугольник, вырезанный из тетради в клеточку и наклеенный на баночный бок поверх фабричной бумажки, этикеткой не являлся. Но зато самодельная этикетка эта несла информацию не менее важную и одновременно пугающую и обнадеживающую, чем этикетка фабричная. «Клубника протертая, 1995» — сообщала тетрадная бумажка. И выведено это было… Любовь-Петровниной… маминой рукой…

Гера вздрогнул.

— Откуда у вас эта банка? — спросил он девушку, затаив дыхание в странном предчувствии.

Девушка смутилась:

— Я… это… нашла ее… Там… — она неопределенно махнула рукой в сторону.

— Где?!! — неожиданно для себя самого, громко и резко вскрикнул Гера.

Девушка сжалась и испуганно посмотрела на Германа:

— Ну, там, у входа… А чего?..

— Пошли! — заорал он. — Покажешь! — и потащил ее за руку в сторону главного входа.

Через пять минут они стояли около кучи кладбищенского мусора вперемешку с опавшими листьями.

— Здесь… — все еще находясь в испуге, указала на кучу девушка.

Гера посмотрел в указанном направлении и… сердце его остановилось… Прямо сверху, посреди кучи, лежала его старая газета, он узнал ее сразу по зачерканному кроссворду. Рядом валялся один из двух пакетиков фосфалюгеля, а еще чуть дальше, немного в стороне от основания кучи, там, где заканчивалась утоптанная земля и начинался асфальт, — разбитая на куски гипсовая урна с прахом его матери, Любови Петровны… Часть маминого праха была рассыпана по асфальту, другая часть находилась на дне недорасколотого днища урны. Вокруг не было ни души…

«Так… — мысленно и внутренне очень сосредоточенно и тупо констатировало Геркино сознание, — совок и бутерброд отсутствуют…» — О блошином кожзаменителе оно почему-то вообще не вспомнило.

Сердце слабо тюкнуло где-то не на своем месте и ритмично подключилось к работе головы.

Ноги у Герки подогнулись, и он мягко опустился на землю…

— Зайка… — тихо промолвил он, обращаясь неизвестно к кому: то ли к маме, то ли к урне, то ли к девушке, то ли к судьбе-злодейке, — зайка моя любимая…

— Это мое… — тихо сказал он ничего не понимающей девушке, указав на разбитую урну. — У меня украли…

Девушка присела рядом с ним на корточки и очень серьезно произнесла:

— Вот и хорошо, что нашлось, иначе и быть не могло. Надо собрать. Ждите меня здесь, я сейчас…

Через несколько минут она, запыхавшаяся от быстрого бега, вернулась с пустой литровой банкой из-под маминой клубники.

— Вот… — она протянула ее Герке, — пожалуйста… ваша банка… для сбора… Я взяла, чтобы на потом здесь оставить, за Борисоглеб Карлычевым памятником, на весну чтоб…

Не вставая с земли, Гера взял банку в руки и задержал ее в ладонях…

К участку они вернулись вместе. Земля была подмерзшей лишь немного сверху. Справившись с тонким твердым слоем, он легко уже, при помощи куска острого штакетника, выкопал небольшую яму для компотной банки с прахом. Девочка тоже закончила уже Карлычеву прозрачную обмотку и крепеж и собралась уходить.

— Ну, вы тут, в общем, хороните тогда… Не буду вам мешать… До свидания…

— Спасибо тебе, родная, — тихо сказал ей Герка, — что бы я без тебя делал… — Он подумал немного и добавил: — И вот еще… Если что, ты не беспокойся… Я за Карлычем тоже присмотрю… Всегда…

— Вот и спасибочки, — просто ответила девушка. Она развернулась и пошла по дорожке по направлению к выходу.

«Даже не познакомились…» — подумал Герка.

Он вздохнул, взял в руки банку и… задумчиво посмотрел на Полуабрамовича…

Но его он не увидел… Памятник отъехал куда-то в туман, а перед ним последовательно проплыли… сначала красотка с обложки с клубничиной у рта… затем коробка конфет «Клубника в шоколаде» на немецком языке… и, наконец, пустая банка из-под клубники с сахаром 1995 года протирки.

Туман почти рассеялся, и вновь в фокусе оказался керамический Борисоглеб Карлович. В какой-то момент, в самом последнем истаявшем туманном слое, Герке показалось, что Карлыч чуть-чуть улыбнулся… Самую малость…

Теперь Герман Борисович знал, что ему следует делать. Точно знал… Он сдернул с банки крышку, затем скрутил кулек из клубничной обложечной красавицы, оставленной девушкой вместе со «Спид-Инфо», и отсыпал полбанки маминого праха в кулек…

На следующий день Гера приехал на не проданную еще мамину дачу. Он взял в сарае лопату и пошел прямо к клубничным грядкам. Выворотив из грядки первый ком мерзлой земли, Герман достал из кармана кулек, свернутый на этот раз из алюминиевой фольги, и подумал: «Рядом с ним, но без них… Половина и половина…»

Он воткнул лопату в землю и сказал:

— Полуабрамович… — а мысленно добавил: «Ценный сосед…»

Он развернул алюминиевый кулек и внезапно подумал, что дачу ведь все равно придется продавать. Рано или поздно…

Тогда он положил кулек на землю и принялся снова копать. Уже гораздо глубже…

Эй!

Казалось, прошла уже целая вечность, но на самом деле, если постараться и припомнить все в деталях, то случилось это не так уж и давно — месяца три тому назад, не больше. Хотя, чего напрягаться — у меня факты перед глазами и высчитать можно с точностью до дня. А факты у меня вообще-то не перед глазами, а перед глазом, — единственно по-нормальному зрячим, хоть и подтекающим иногда густой пахучей жижей, особенно когда на улице мороз. Другой глаз я потеряла не по своей вине и безвозвратно. Тогда, помню, сидели мы с Берингом в подвале, на углу Кизлярской и Третьей Подшипниковой, в сером доме, где гастроном. Замок на подвальной двери там был говно, его постоянно срывали бомжи, наши же, кизлярские, — нужно было всего лишь чуть-чуть нажать, и ушки, слегка наживленные жэковским плотником, сразу сдавались и отваливались вместе со ржавым амбарным замком — поэтому почти всегда там было открыто. А как раз случился прорыв кипятка, и туда спустились водопроводчики, чтобы перекрыть стояк. Они тогда увидали нас и стали прогонять. Я решила быстро отвалить и не связываться, а Беринг, наоборот, не захотел уступать и решил ввязаться и отстоять нашу территорию. Вот тогда-то он и получил разводным ключом по башке и, взвыв не по-человечески, выскочил из подвала, как ошпаренный, и исчез за углом. С тех пор я его не видала, несмотря на то, что между нами тогда в очередной раз началась любовь, и хотя у нас это не было особо принято, Беринг даже частенько делился со мной хавкой и всем прочим. Любовь не любовь, но в жизни этой, в промежутке от Кизлярки до Подшипников, каждый у нас все равно был сам за себя. Правда, он и раньше исчезал, бывало, в неизвестность, от нескольких дней до двух-трех месяцев, за что и получил от Еврея кликуху Беринг, но потом всегда возвращался домой, в промежуток, где все мы обитали не первый год уже: летом — ближе к гаражам и рынку, а зимой — к подвалу и магазину. А Еврей… Нет, про него, пожалуй, я расскажу позже…

Так вот, Беринг тогда отделался легко, просто получил шишку и унес ноги, а со мной все вышло сложней.

— Ну что, сука? — спросил их старший, который долбанул Беринга. — Тоже хочешь схлопотать? Могу устроить тебе, вонючка! — он размахнулся и запустил в мою сторону здоровенной гайкой.

Я таких гаек — в обхват руки — отродясь в подвалах не видывала. Такие только попадались в подземных коллекторах, но туда я лазила всего два раза за все время бомжевания. Первый раз — когда завоняло газом, а после приехали аварийщики, открыли люки и стали раскручивать со здоровенных катушек внутрь, под землю, кабели для установки газоанализаторов. Установили, побросали все и уехали — на выходные дни. Скажу честно — мне там понравилось, в коллекторе. Помню, происшествие это пришлось на зиму, но внизу было сухо и тепло, как в жаркую летнюю ночь, и вообще ничем не воняло, только отдавало в нос сухой ржавчиной. Мы там с Берингом могли б остаться, легко, но испугались все-таки и не решились, — подумали, придавят сверху тяжелым и застрянешь там навечно — крыс кормить, не дозовешься потом людей.

Да… О чем я говорила-то… Так вот, бросил он гайку эту и заржал. И удар от нее в голову был острый такой, но очень быстрый, так что я не успела ничего толком понять. Тогда я по стенке, по стенке, очень осторожно, глядя прямо ему в глаза, протиснулась к выходу и бросилась из подвала наверх, на воздух, где было спасение. А он снова заржал, но кидаться перестал — выпустил. И только наверху, выскочив на улицу, я вдруг почувствовала, что вид водопроводчиковый был какой-то не такой — плоский. И не из-за подвальной полутьмы. И глаза его тоже смотрели на меня не так, как ими смотрят обычно, а как-то… без объемного охвата предмета. Хотя, с другой стороны, на нас всегда смотрят не так, как на других, и что обязательно присутствует, во взглядах этих, — я давно это поняла — так это: либо презрение пополам с ненавистью, либо равнодушие, чаще совсем отстраненное такое, либо просто жалость. Самая обычная мокроглазая человечья жалость, которую ни с чем не спутаешь. Меня лично больше устраивало равнодушие, потому что от него не разило страхом. От ненависти же исходила определенная опасность, в том числе и та, к которой не успеешь подготовиться. Ну а просто жалость, обыкновенная, тем более не подкрепленная ничем материальным, вызывала ощущение такой безысходной тоски, что выть порой хотелось ну просто по-собачьи.

Так я о глазах… Вернее, об оставшемся у меня после гайки глазе. Боли поначалу не было почти совсем, потому что, пока я убегала от водопроводчиков, думать о ней было некогда, а когда я остановилась перевести дыхание, Кизлярка осталась далеко позади, и я поняла, что этим гаечным глазом ничего не могу разобрать. Никакой видимости. Разве что слабый свет проникал в него снаружи, и то как-то по кривой, и только мешал видеть другому, незадетому глазу. Тогда я прикрыла здоровый глаз и попыталась всмотреться в этот неровный световой промежуток. За это время он не сделался более тусклым, но никакой окружающей жизни тоже не показывал, как будто не было вокруг этой грязно-белой зимы с мужиками и бабами, детьми и колясками, ментами, автомобилями и пустой стеклотарой. Я сделала попытку протереть раненый глаз, но толком ничего не получилось, зато внутри него, в самой сердцевине, резко заболело, и оттуда что-то пролилось и попало мне на плечо. После этого слабый свет совсем пропал, и я отчетливо осознала, что глаз мой стал навсегда пустым. Что-то там, конечно, оставалось и было даже твердым на ощупь, но одновременно с этим оно стало мертвым, почти бесчувственным и окончательно ненужным. Тогда мне стало страшно по-настоящему. Я привалилась к дереву, задрала голову и, словно пьяная, уставилась в небо единственным зрячим оком.

— Э, ты чего это, а? — два незнакомых мужика, не из наших, не кизлярских, подвалили незаметно. Один из них тыкал в мою сторону пальцем. — Нажралась, что ли? — он всмотрелся в меня внимательней и обратился к другу: — Слышь, может, в больничку ее надо, а? Глянь, чего у нее там. Свежее совсем, с кровью…

— Да пошла она, — равнодушно махнул рукой другой. — Менты, если чего, утащат. Или свои подберут. Возись тут еще со всякой грязью, — он сплюнул и пошел дальше, не оборачиваясь.

— Ты тут гляди, не окочурься от холода, слышь? — все-таки проявил напоследок заботу первый мужик и побежал догонять второго.

«Интересно, — странная мысль пришла в голову внезапно, — а Беринг-то тоже не видит теперь целиком, как я, или же нормально видит, как раньше?»

Но, как я уже говорила, узнать это мне так и не довелось. Возлюбленный мой так больше и не нарисовался. Поначалу, когда через пару дней я попривыкла понемногу к новому своему одноглазому состоянию, то попробовала поискать его у рынка. Но я также знала, что рынок наш кизлярский зимой работает лишь по выходным, по полдня всего. Да и то сказать: какой там рынок — так, толкучка позорная, где и честно поживиться особенно-то нечем, не говоря уж украсть чего. В общем, еще через пару дней тему эту я закрыла окончательно, до следующего Берингова пришествия на Кизлярку.

«Надо б к Чечену прибиться, — подумала я тогда. — До тепла хотя бы перекантоваться с его шайкой-лейкой, у них вроде насчет пожрать всегда как-то решается. Еще бы — все помойки оккупировали, чужому не пробиться. А он спросит, конечно: чего ж Беринг-то твой, опять деру дал до тепла? До летней сытой погоды?»

Придется согласиться, выхода нет другого никакого. Только он, зараза, наверняка приставать начнет, как тогда, и припомнит еще, что в тот раз у него не вышло со мной ничего, потому что Беринг как раз вернулся, хоть и потасканный и побитый, но свой, тем не менее, родной. Помню, перед самым уже было летом. Хотя… Теперь Чечен, может, и не клюнет на меня, одноглазую. Он, говорят, рыжую к себе переманил, воровку тамошнюю, с Третьей Подшипниковой шмару. Та еще сучара…

Я еще забыла сказать, что к моменту потери глаза уже была беременна. От Беринга, само собой, мне не от кого больше было, — я что этих дел не знаю разве? Честно говоря, я думала, что уже никогда не забеременею больше, да и не стремилась особо. Прошлых детей у меня все равно забрали и не сообщили даже куда: какая ты мать, сказали, — дохлятина беспризорная. Спасибо, саму не отправили куда следует, на выселки какие-нибудь, как Томку — первую Берингову подругу, тоже нашу, с Кизлярки, которая до меня еще у него была. Он тогда опять в бегах числился, опять перед самым летом дело было…

Но живот мой, между тем, был еще виден не как положено, он пока только намечался изнутри. Если б тот водопроводчик в подвале мог это заметить, то, наверное, не кинулся бы в меня гайкой, а просто бы дал уйти. Но он не увидел и поэтому швырнул в полную силу. Таким образом, то, что я сказала раньше, про ненависть, жалость и прочее, не относится к подвалам. В подвалах я выбрала бы для себя жалость — только жалость — и тогда, возможно, осталась бы зрячей целиком, на оба глаза. Там-то уж тоска и безнадега нашей проклятой жизни не имеют значения: главное — уцелеть от злобных этих уродов, тоже по-своему несчастных, но зато сытых и дурковато-веселых.

Одним словом: на дворе конец февраля, глаз у меня всего один, беременность развивается как ей надо, Беринг — по новой в бегах, несмотря на отцовство. До лета, наверное, не меньше…

Поднялась я, отряхнулась от снега и побрела обустраивать жизнь в нейтральном направлении, равноудаленном что от Кизлярки, что от Третьей Подшипниковой. Таким местом у меня была скамейка под навесом, рядом с теплой вентиляцией, что уходит под землю, в метро. Двор этот был чужой, но народ проживал там, в основном, приличный, и таких, как я, не водилось. Это я о конкуренции на предмет опасности. Но зато иногда там подавали, чаще — чего-нибудь пожрать, и гнали оттуда не каждый раз, я же говорю — культурный двор. Устроилась я на скамейке, а рядом тетка выгуливала ребятенка. Она подозрительно осмотрела меня, но прогнать не решилась, просто подхватила малыша, прихватила совок и перешла на соседний снег. И как раз пошел снежок, мягкий такой и влажный. И он стал прибивать теплый пар из этой толстой трубы, и пар этот попадал прямо ко мне, совсем близко к скамейке, и понемногу начал согревать меня: сперва со стороны спины и шеи, потом тепло опустилось ниже, к ногам, и стало почти нормально. Я имею в виду, не по теплу — вообще, по жизни. Если б еще горло промочить слегка, то совсем тогда полная глазурь…

Глаз тот, нарушенный гайкой, теперь закрывался с трудом, даже вообще почти не закрывался. Зато свет через него тоже уже не проходил хоть сколько-нибудь, и он моему отдыху не мешал, у него теперь началась собственная жизнь — слепая и от меня независимая.

«Может, вернуться в подвал на ночь? — неожиданно подумала я. — Сколько им там прорыв устранять-то — от силы часа два-два с половиной…» — но тут же я остановила такую глупую идею — страх все еще был сильней привычки к подвальному удобству.

А вокруг тем временем стало совсем темно, но фонари не погасли, как у нас на Кизлярке. Зато резко похолодало и по-февральски рвануло ветром в разные стороны, просто так, ни с того ни с сего. Вентиляционный пар разом отмахнуло от скамейки на сторону, затем ненадолго вернуло обратно, но тут же его порвало на мелкие теплые клочки, клочки эти моментально раздавились об ветер и растаяли во тьме культурного двора, как будто их не было и в помине.

«Не получилось на этот раз перетерпеть, — подумала я. — Вот теперь все говно и начнется, разом все выплывет… — из здорового глаза потекло густое, как раньше, и стало прихватываться на морозе. — Песья жизнь… — внутренняя тоска хоть и начала понемногу подмерзать, но все еще не отпускала. — Если б не дети Беринговы — заснула б сейчас на холоду этом, да не проснулась никогда больше, хер бы с ними со всеми, этими водопроводчиками да ментами рыночными. Да и с Берингом самим, честно говоря, тоже…»

— Эй! — голос показался мне отдаленно знакомым и был не опасным. Я вздрогнула всем телом, разомкнула текучий глаз до отказа и сквозь падающий снег уперла его в сторону голоса.

Человек приближался, и это был мужик. Я говорю «мужик», потому как спутать по голосу наших кизлярских бомжей и бомжих, тех и других, хрипатых и сиплых, — как нечего делать — издаваемые ими звуки сильно не отличались, чаще — вообще никак. Так вот, не сразу, но я признала этого мужика. Он был из наших, но не совсем: и потому что не был чисто кизлярский или подшипниковый, а был с дальней улицы, и еще потому, что бомжом, как мы все, он был только по натуре. По жизни же, мы знали, у него было свое жилье, собственная конура. А звали его Еврей. У него еще — я тоже это знала по случаю — другое было имя — Ефим. Его так одна старуха называла, из других жиличек, невонючих, — от нее, наоборот, всегда сладким пахло таким и очень как будто залежалым. Но больше все равно все его называли Еврей: и у рынка, и на гаражах, и при магазине. И называли не за имя такое, оно таким было по случайности, а — за нос огромный, как мягкая шишка насаженный на середину лица — мягкая, рыхлая и красная. Лично мне всегда на эти дела наплевать — хоть Ефим, хоть Еврей, хоть кто есть какой — главное, чтобы был не вредный и не обижал без дела.

— Эй! — снова произнес Еврей. — Оглохла, что ль, сучара?

И опять злобы в словах его я не услышала, просто это было такое обращение. Но, на всякий случай, я слегка подвинулась к краю скамейки и развернулась к Еврею лицом. Он бухнулся рядом, бодро хлопнул меня по плечу и шумно дохнул в морозную ночь горячим добродушным перегаром:

— Чего ты тут-то? Смотри, околеешь с холоду. Где мужик-то твой? У тебя был вроде… Как его… Беринг! Крестник мой…

Я не ответила, только поежилась от холода. Еврей посмотрел в небо и ни с того ни с сего загадочно промолвил:

— Завтра погода будет…

Я, на всякий случай, тоже скосила видящий глаз туда же, вверх, в небесном направлении, но, признаться, ни хрена не поняла, что там было такого, кроме черного холода через валящийся снег. Наверное, Еврей знал какую-то другую правду жизни и погоды, а, может, носом своим мягким так чуял, улавливая отдельные сигналы природы. Впрочем, он мог себе позволить и такую роскошь — у него-то своя крыша над головой, с теплым радиатором, отдельным холодильником и крепким замком на входной двери.

— Ладно! — внезапно он хлопнул себя по колену. — Знаешь, вот чего давай… Собирайся-ка! Ко мне пойдем. Погреешься, а там видно станет, куда дальше жить, — он по-доброму посмотрел на меня и потрепал по щеке. — Звать-то тебя как? А то я вроде встречаю тебя, бывает, а звать как — так ни от кого и не понял.

Я внимательно посмотрела на него оставшимся от гайки глазом и не ответила.

— А-а-а… — почему-то обрадовался Еврей. — Так ты, выходит, немая будешь? Так это ж отлично просто, просто надежней некуда, — он обхватил мою голову руками и пьяно поцеловал прямо в лоб. — Ты мне находка просто при таком недостатке слов. Молча жить будешь, годится? За постой и харчи отслужишь, я имею в виду. Ну, а остальное — по требованию жизни, ну? — он еще немного поразмышлял и нетрезво вывел: — «Эй» тогда будешь. Просто «Эй», угу?

В общем, выбора у меня не было в тот момент никакого, и я согласилась. Эх, Беринг, Беринг…

Еврей оказался намного старше меня. На очень много. Мы, конечно, по паспортам не проверялись, но и так было видно, особенно, когда дело коснулось совместной жизни. Да и не было у меня паспорта сколько себя помню — он по моей жизни никогда и не был нужен, в общем. Я и так знала, что отец мой был немец, настоящий причем, оттуда, чистокровный, чуть не иностранец, — люди так между собой говорили, давно еще, когда я маленькая была совсем, и намекали на меня, а я слышала. Ну, а мать — самая русская-прерусская, наша что ни на есть, не пойми кто. Поэтому и бросила меня, наверное, в младенческом возрасте и никаких, само собой, документов нормальных — одни только болезни детские да авитаминозы.

Но спать вместе мы все равно с Евреем стали. Правда, не с самого начала. С самого начала — просто легли вместе, но валетом, — другой кровати все равно у него не было никакой. Но в первый раз — это когда мы пришли к нему после ночной скамейки, после глазной гайки — он завалился сразу, не раздеваясь, потому что был совершенно не в состоянии распорядиться как надо. Я поначалу слегка обиделась на него, потому что он не определил мне даже место в его жилье. Так что, первый валет получился не по хозяйскому расчету и не по моему, а так — самотеком. Валет-валетом, но все равно я перед этим немного причепурилась, как умела. Чтобы Еврею показаться, раз уж так все вышло.

Ну, а дальше, на следующий день уже и потом тоже, когда он немного пришел в себя и вспомнил про меня, то есть, про свой ночной поступок на скамейке возле вентиляционной трубы, то надо отдать ему должное, — он не стал отыгрывать всю историю обратно, хотя и мог, а признал мое новое место в своей жизни и сказал только грустно себе самому:

— Сам виноват, мудила. Чего ж теперь-то?..

И после этого мы залегли валетом уже сознательно, по его предварительному решению, пока не наросло настоящее чувство.

— Давай так пока будем, — сказал он мне, почесав в паху, — а то больно псиной от тебя несет, а у меня как раз мыло все вышло.

Тогда я только нащупывала свое к нему отношение и ни к какому определенному выводу прийти еще не успела. Но успела лишь подумать в ответ:

«А от тебя самого — козлом. Слышал бы Беринг — он бы навряд ли промолчал…»

На другой день Еврей разжился мылом, хорошим, надо сказать, настоящим хозяйственным куском — едким, но зато без этого обманного химикального зловония, — и мы с ним помылись на пару, без всяких уже теперь…

И так получилось, что после этого мы легли уже не прошлым валетом, а голова к голове, но он был опять не слишком трезвый, и сразу заснул.

По-хорошему все у нас состоялось лишь через два дня, на третью ночь вместе. В тот раз я прижалась к нему тесней, чем обычно, потому что так или иначе, несмотря на разницу в возрасте, потихоньку стала привыкать к нему, к Еврею. И медленно я начала понимать тогда, с той первой совместной ночи, когда, обнявшись и тесно прижавшись друг к другу, мы одновременно провалились в общий сон, что человек он по натуре добрый, хоть и нескладный, и даже щедрый, в пределах своей законной хозяйской строгости. И был он в эту ночь почти совсем не пьян, потому что закончились все резервы, а оставшийся материальный ресурс не оставлял на завтра даже похмелиться. И никаким козлом больше не пахло от него, да и раньше пахло не особо, до мыльного куска. И хотелось уже и повертеть хвостом немного, как когда-то перед Берингом, в лучшие времена. А запомнилось мне это еще и потому, что впоследствии так трезво и с душой у нас получалось не всегда, скорее совсем не часто, и внутренне я каждый раз ждала, что у нас опять все повторится, как у меня не было никогда раньше. Даже с Берингом. Мать его в душу…

То, что я беременна, Еврей обнаружил наутро после четвертого раза его трезвого сна. Я как раз была на кухне, когда до него дошло окончательно. «Эй! — крикнул он в мой адрес. — Поди-ка сюда, Эй!»

— Чей? — грозно спросил он меня, когда я, как собачка, причапала в комнату. — Чей, говорю? — и ткнул пальцем в направлении моего живота. — Берингов? — Я виновато опустила голову и не ответила. — Молчишь, сука? — казалось, он вот-вот взорвется. Да и понятно — никакой мужик не любит быть обманутым. — Да можешь не говорить, я и так знаю, что его, кобеля гнусного, крестника моего…

Потом он продавил легонько живот, стукнул по нему пару раз костяшкой пальцев, подтер соплю под мягкой шишкой, улыбнулся и разрешил:

— Парня чтоб и девку. Поняла? Разом! — затем задумчиво почесал в любимом месте и решительно произнес: — Ладно, оставим… Наши будут. Подымем как-нибудь…

Я поняла. Поняла с благодарностью, потому что хотела того же самого. Мальчика и девочку. И еще я знала, что так оно и будет. У меня и в прошлый раз была двойня, ну, тех, что забрали. Значит, так у меня внутри заведено — по двойне получаться. И вот этих моих двоих уже никто у меня не заберет. Никогда. Потому, что есть семья, есть крыша над головой с крепким дверным запором и есть благодетель, мой новый законный хозяин с постоянной пропиской. В общем, отпустило меня изнутри, совсем отпустило. Тревожность и подозрительность тоже рассосались вслед за этим, и я окончательно ощутила — это освобождение, почти счастье…

К тому времени соски на моей груди набухли и раздулись, а живот уплотнился и переехал немного вниз. Что касается выпивки, то мысль о том, чтобы принять немного, была мне просто отвратительной, скажу больше — ненавистной, а от запаха ее самой и кислого ее перегара тошнило и выворачивало наизнанку, до долгой нутряной икоты. И терпеть все это, тем не менее, я готова была лишь от одного дорогого мне существа, от человека, заменившего беглого Беринга — от Еврея…

В общем, время шло, самое мое счастливое время, никогда счастливей не бывало, даже в лучшие времена с Берингом — после весен, ближе к теплу, когда он, по обыкновению, возвращался из своих тайных путешествий. Сейчас я понимаю, что исчезал он из моей видимости в самые тяжелые минуты. Тяжелые по жизни и холодные по уличной температуре. Но сейчас я уже не была на него в обиде. Просто, наверное, там, где он зимовал, места мне не было, место там было для него одного. И очередная шишка от разводного ключа — лишь повод сделать ноги. А с другой стороны — вернись он сейчас, приползи на брюхе и позови в даль светлую, в подвал какой-нибудь новый, пусть даже не на Кизлярке, а где еще лучше и сытней, — не уверена, что пойду, что снова захочу бомжевать с ним на пару. И то правда — рыба ищет где глубже, а мы — где лучше. А мне теперь лучше с Евреем…

…Но не с дружками его закадычными. Потому что теперь мне пьянки его ни к чему. У меня живот. И дети на подходе. Парень и девка. Как раньше, но по-другому. По-человечески, как в нормальных семьях. Но собутыльники его ничего об этом не думали — то ли не догадывались, то ли вовсе не желали ничего знать. Основных дружков было два: Боцман и Грузило, обои из наших бомжей, кизлярских. Грузило — это который нес всякую околесицу без умолку, грузил ею всех подряд, особенно Еврея, чтоб подольше задержаться у нас на квартире. Но он всегда скидывал башмаки и оставлял их в прихожей. А Боцман, тот, наоборот, всегда ходил в дырявой тельняшке, оставался при башмаках, все больше молчал и тоже не спешил уходить. Но пили и воняли по-равному. И дымом тоже от папирос. Я молчала обычно и просто уходила на кухню. Там мне было спокойней. Туда водочный дух не так доставал, и меня меньше мутило. И дым стоял не топором, а был реже.

— Гордая больно стала, что ль? — спрашивал Еврея Боцман и кивал на меня. Потом добавлял вдогонку с неясной злобой: — Сама-то давно с улицы или как?

Грузило угодливо хихикал и поддавал халявного пару:

— Сука она сука и есть, чего с нее взять-то?

То, что Еврей не обижался за это на своих друганов, не расстраивало меня только поначалу совместной жизни. Наверное, детки мои внутренние, парень и девка, еще не набрали нужного веса, и им еще не хватало силы растревожить мою материнскую обиду должным образом. Но набухание живота шло быстро, а в этом теплом еврейском жилье — еще быстрее даже, мне казалось, чем в прошлый раз. Таким образом, тайна моего будущего материнства вышла наружу раньше, чем я ожидала. Первым мой новый живот обнаружил Грузило.

— Эй! — позвал он меня с кухни. Я покорно пришла, не хотела осложнять с Евреем. — Слышь, Эй, это чей, Берингов, что ли? — он хитро глянул на Еврея и коротко хохотнул. — Иль Евреев, а?

Еврей неожиданно не отреагировал. А Боцман поднял красные глаза и без намека на шутку поинтересовался:

— Так чего ж, теперь тут еврейчики будут, стало быть, сплошные. Да, Еврей?

— Берингов это… — хмуро ответил Еврей и налил только себе.

— Да Беринг твой и сам еврей, — снова хихикнул Грузило.

— Сам, поди, покрестил-то его. И курчавый он весь, куда ни глянь. А шнобель вообще весь в волосьях и мощный такой — чисто жидярский.

— Я ее еще с Чеченом видал не раз, — так же, без всякого выражения дополнительно сообщил Боцман. — Тот тоже на жида смахивает, между прочим. И по флюгеру, и по всему остальному. По повадкам…

— Да ты чего, с Чеченом! — не согласился Грузило. — Чечен, я знаю, сам жидов терпеть не может, чисто антисемит. Я тут видал, он недавно у нас на Подшипниках с одним схватился, чуть не в кровь — еле разняли их. Тот еще орал после на все Подшипники, что писать будет куда надо про эти дела.

— Пиши не пиши, — равнодушно отреагировал Боцман, мельком глянув на Еврея, — всё равно их верх не будет. Больно умничать любят потому что. Вот щас одноглазая жиденят тебе народит — узнаешь.

Еврей налил и снова выпил. А потом глянул на Боцмана совсем по-трезвому и сказал спокойно так:

— А их уже щас верх есть. Какой тебе верх еще надо? Нашенский? Не будет такого верху горемычного. Как не было отродясь, так и теперь не будет. И правильно, что так. Справедливо…

Боцман подозрительно задумался, а Грузило натурально удивился и спросил:

— Так они ж некрещеные, жиды-то. Нехристи. Это что ж получится тогда, а?

Еврей промолчал…

— Эй! — внезапно сказал он и пристально посмотрел мне в глаза: — Проводи-ка гостей отсюдова, — и снова налил только себе.

Я с благодарностью посмотрела в ответ, вышла из комнаты, тут же вернулась обратно, но уже с грузиловыми башмаками и швырнула их на пол. Швырнула и по недоброму посмотрела на обоих. Пусть я женщина, пусть даже буду последней сукой, я согласна, но я умею быть благодарной, и могу быть защитницей, даже на сносях.

Оба как-то сразу все поняли. Грузило подхватил свою вонючую обувку, Боцман прихватил со стола недопитую бутылку, и они выкатились на лестницу, хлопнув на прощание дверью. И не успела я еще подумать о том, как бы теперь открыть окно и проветрить после них, как Еврей уже распахнул форточку, затем приоткрыл оконную створку, и в жилище наше ворвался свежий воздух. Он пробил квартиру насквозь, самолично отжал форточку на кухне и пронесся мимо нас веселым ветром, веселым и чистым, прихватывая по пути чужие запахи — всех этих боцманов, грузил, подвалов, рынков и гаражей…

Еврей подошел ко мне, обнял и поцеловал по-отечески, в лоб. А потом мы легли спать, как обычно — тесно, в обнимку, голова к голове, тело к телу, душа в душу. И я поняла тогда, что душа у Еврея тоже имеет свой особый запах, другой, не как кожа или ноги, или щетина на лице, — особый…

Про времена валета я к этому дню уже успела забыть окончательно…

…И приснилось мне тогда, я помню, что родились у меня парень и девка, как мы хотели. И я лежу отдыхаю, усталая и счастливая, а Еврей берет на руки парня и бережно так подносит ко мне и прикладывает к груди, к соску. А после так же девку берет и другой сосок ей мой дает. И оба они, близнецы, вкусно так чмокают, а глаза у них еще не видят ничего. Это они только потом видеть начинают, не знаю откуда, но я точно про это знаю, чувствую так. А молока у меня много, просто очень много, оно льется струйками и выливается у них изо рта, потому что они уже насытились, и тогда можно немного поикать после еды. И они это делают по очереди, а Еврей смотрит на них и смеется. И в этот момент я уже не вспоминаю ни про какого Беринга, потому что он уже из другой моей жизни, далекой и прошлой. Эх, Беринг, Беринг…

Так все и вышло. Родились они в самый срок, если отмотать всю историю с Берингом и посчитать как было. Не раньше, не позже. И оба крепыши: парень и девка, мальчик и девочка.

— Там решим, — довольно сказал Еврей, — пусть пока просто Парень и Девка побудут…

Пил он теперь в основном один, поэтому пил намного меньше прежнего. Я поначалу порадовалась, но потом заметила, что как-то он стал угасать быстро и часто держаться где сердце. И тогда я тревожно смотрела на него в такие минуты, а он только рукой махал в ответ: не твое, мол, дело, это так… чушь собачья, иди детьми займись лучше…

А сам уходил на подработку, потому что пенсии его нам хватало на совсем короткий отрезок жизни. Но теперь Еврей хотел, чтобы я питалась лучше, из-за детей. Из-за Парня и Девки, близнецов моих, его любимцев. А когда он возвращался, едва приволакивая ноги, то я всегда встречала его у дверей и всегда знала точно, где он добывал на жизнь: если пахло рыбой — то в магазине подтаскивал, если просто морозом — то стоял за кого-то очередь к нотариусу в конце Третьей Подшипниковой, а если приходил пьяный, то не работал вовсе.

В этот день он вернулся поздно, трезвый совсем, с запахом холода — не мороза уже, потому что начиналась весна, и запахи сменились, везде сменились: и в магазине, и на гаражах, и у рынка, и даже в подвале — я-то знала это, как никто, по прошлой своей жизни. Его привели двое мужчин, молодых совсем, культурного вида, какие в том дворе жили, где скамейка с вентиляцией. Я их не знала, я как раз кормила своих в это время. Они помогли ему войти, помялись, сказали что-то про больницу бы хорошо бы, называли его Степанычем почему-то, что-то про нотариуса еще, про очередь: ничего, мол, ничего страшного, бывает, — я ничего не поняла толком, — но потом они сразу ушли и прикрыли за собой дверь.

— Ну что, Эй? — тихо спросил меня Еврей и заглянул в здоровый глаз. — Где твой Беринг-то? — Я удивленно посмотрела на него: при чем Беринг-то? Я только подумала об этом, не больше. — А при том, милая, — снова тихо сказал Еврей, — при том, что…

Тут он тихо так и очень медленно, как стоял одетый, начал сползать по стене. Сначала он хотел опереться рукой, на ту же стену, наверное, или схватиться за что-нибудь, но у него получилось только приподнять руку и два раза ухватить ею воздух. Я подскочила было, но не успела. Он съехал на пол и остался сидеть так: в вязаной шапочке, с широко открытыми глазами и слегка приоткрытым ртом…

«Пусть поспит, — решила я, — умаялся, видать. Не тот возраст — в очередях за людей сторожить часами. Потом проснется, тогда уж поедим и вместе ляжем, на ночь…»

Еврей проспал в прихожей до самого вечера, почти до ночи, но так и не проснулся…

Не проснулся он и на следующее утро, когда я пришла его проверить в очередной раз. Я слегка тронула его, боясь разбудить. Еврей завалился на бок и продолжал спать с открытыми глазами. Тогда я еще не хотела верить в то, что уже произошло. Слишком все тогда поменялось бы у нас в семье…

То, что он был теперь холодный, меня не смущало, потому что вера моя в счастливое прошлое все еще была значительно сильнее получившегося настоящего, и я все отдаляла это мгновенье и отдаляла. Это самое мгновенье…

Через два дня у меня не пошло молоко, и дети начали орать так, что сердце мое разрывалось на части. Еврей все еще спал на том же самом месте в прихожей. И тогда это мгновенье наступило. И я решилась…

Почему-то мне даже не пришло в голову в первые дни искать помощь на стороне. Теперь я понимаю, что они-то и были для меня самыми страшными. И я знаю почему — из-за моих детей. Из-за наших с Евреем детей. Сына и дочери. Мальчика и девочки, близнецов. Парня и Девки. Я не хотела вновь остаться бездетной. Бездетной вдовой… Эх, Еврей, Еврей…

Молоко у меня снова появилось, и на этот раз его было с запасом. Тогда впервые я попыталась выбраться из жилища. Я и раньше имела трудности с дверными замками. Точнее сказать, не имела никогда с ними трудностей. Помните, я говорила, что подвальные ушки требовалось всего лишь слегка отжать. Здесь все было не так. Я так и не смогла справиться с этим устройством, которое приладил Еврей. Кричать я не умела, это вы знаете. Тогда я снова вернулась туда, где лежал Еврей, где было его тело. И еще раз посмотрела на него, другими уже глазами, глазами женщины, у которой есть молоко в груди. Говоря «глазами» я имела в виду свой единственно видящий орган. Но теперь и его мне хватило с избытком. И тут меня охватила такая невыразимая тоска, такая жуткая и страшная безнадега, что я забилась об эту еврейскую дверь, заколотилась изо всех сил и завыла, как собака. По-настоящему, по-собачьи, ну просто, как последняя сучья тварь…

Дверь нашу входную вскрывали менты вместе с водопроводчиком. Еще там были понятые, и я знала, кто они. Знала еще до того, как дверь затрещала и половинка ее откинулась вбок. Они ввалились все сразу, и запахло сырой кожей, суконкой и мазутом. Это если не считать вонючий перегар от Боцмана и Грузилы.

— Стоять всем! — испуганно заорал мент, что потолще. — Никому не двигаться!

— Группу вызывать надо, — по-деловому добавил другой мент, тонкий, — фотографии снимать с места преступления.

Меня они как будто не замечали вовсе. Внезапно водопроводчик уставился прямо в меня и радостно вскрикнул:

— Эй! Да я ж ее знаю, сучару. Она раньше с Берингом хороводила. А теперь, значит, сюда подалась, пакость. К Еврею.

Про гайку ту он, конечно же, не сказал ни слова. Как будто бы ничего и не было вовсе между нами, никакой подвальной истории.

— Ужас, бля… — прошептал Грузило, протиснувшись вперед.

— Я те говорил… — мрачно произнес Боцман, коротко глянув на тело Еврея, на то, что там оставалось… — Отродье жидовское, — после недолгих раздумий добавил он, отвернув голову в сторону. — Я всем вам говорил. А вы никто не слушали…

— Так это, значит… — внезапно до толстого мента начало что-то доходить. Он медленно развернулся и посмотрел мне в здоровый глаз. — Эй! Это ты, что ли? Ах ты, с-с-с-ука!

Я очень удивилась, что он знает мое еврейское прозвище, но вид у мента был такой, что на всякий случай я попятилась ближе к комнате и приготовилась защищаться. Молча приготовилась, как обычно…

Тут не выдержал и второй мент, тонкий:

— Твоя работа, падло? — с едва сдерживаемой злобой процедил он сквозь зубы. — Говори, бля, к тебе обращаюсь!

— Щас! Так она тебе и скажет, — усмехнулся водопроводчик. — Я ее раз в подвале у нас застукал с кобелем ее, так она так на меня посмотрела — я подумал, в глотку мне щас вцепится, не меньше. А Беринг — тот совсем полоумный, тот вообще убить может заживо.

— Протокол осмотра делать будем, — строго сообщил присутствующим толстый в погонах. — Ничего не трогать, пройдемте туда, — он кивнул в сторону комнаты, где спали дети. Наши с Евреем детки, близнецы, девочка и мальчик, брат и сестра.

Первым вошел водопроводчик и сразу увидал сопящих во сне Парня и Девку.

— Ишь какие! — развязно усмехнулся он. — Сразу видать, еврейские. Прав был Боцман — чисто жидята.

— В приют отправим, — по-деловому информировал тонкий в погонах, — а эту, — он кивнул на меня, — покамест в отделение. Там пусть начальство решает, в камеру ее или куда еще.

— А зачем в приют? — возразил Грузило. — Я одного возьму и Боцман одного. Мы ж бездетные. Этой же все одно кранты теперь, — он тряхнул головой в мою сторону, не оборачиваясь, — а детки какие-никакие, хоть такие, — товарный залог имеют. Глянь, крепыши какие.

Он взял Парня за шкирку и поднес его к груди. Другой рукой сделал козу и повел ее ему навстречу. Парень сладко зевнул, и тут из-под него потекла струйка и пролилась прямо по Грузиловому рукаву.

«Так тебе и надо, урод, — злорадно подумала я. — Сказано было: ничего не трогать».

Если 6 не законники в шинелях, я бы, конечно, этого не потерпела.

— Положите на место, — распорядился тонкий, — и присядьте пока.

Сам же он привычно зыркнул по сторонам и тут же обнаружил Евреев паспорт. Да его и искать было нечего — валялся на буфете рядом с бумажной Богоматерью. Тонкий раскрыл и зачитал:

— Трошкин Ефим Степанович! — потом вгляделся и присвистнул: — Надо же, ему всего-то пятьдесят четыре было, — он оглянулся в коридор и протянул, — а по виду не ска-а-а-жешь. Я думал, за семьдесят…

— А где он теперь, вид-то? — почесав шею, спросил Боцман.

— Это не вид уже, а сплошь анатомия. Говорил я… — он оборвал мысль на середине, махнул рукой и равнодушно умолк.

Толстый в это время строчил протокол.

— Я закончу сейчас, — обратился он к тонкому, — давай пока, пакуй всю эту братию, а то эксперты прибудут, чтоб не путались тут с ними.

Слово «пакуй» мне отдаленно было знакомо, но не настолько, чтобы я могла осознать его применительно к моим детям. И когда тонкий мент подхватил Еврееву кошелку и сунул туда поочередно сначала Парня, а потом и Девку, я все поняла с окончательной ясностью…

До меня он добраться не успел. Я прыгнула прямо на него, пытаясь пробиться к детям. Тогда он увернулся, но как-то неловко, потому что совершенно не ожидал от меня подобной яростной прыти. Я воспользовалась его замешательством и накинулась опять, теперь уже ухватив его за руку по-настоящему. Он заорал как резаный. Но я повисла на нем и не выпускала руку. Другой мент вскочил от протокола и тоже заорал на всех других:

— Ну, хули вы смотрите?! Бейте ее, паскудину, отрывайте!

А сам быстро расстегнул кобуру на поясе — я даже успела моментально ощутить, как резко запахло кожей, толстой такой, дубленой, и ружейным маслом, — выхватил оттуда железную дуру, размахнулся и со всей силы саданул мне по голове. Но саданул не больно, по косой. Да я и не чувствовала боли никакой в этот момент — только запах грудного молока и сладкой мочи — запах моих деток: мальчика и девочки, наших с Евреем близняшек. Сзади навалился водопроводчик и тоже заорал:

— Эх, бля, разводной не прихватил, не знал!

В общем, оторвали они меня. Но не оттащили. Я пролетела сверху на пол, там они меня распластали, но голову, хорошо, не перехватили. И тогда я подобралась всем телом, напружинилась, как дикий зверь, и сделала последнее, самое верное движение — вперед, к милицейской ноге. И я ее достала. А достав, вцепилась в нее поверх ботинка зубами. Вцепилась из последних сил и сжала челюсти как только могла сжать, почти до конца. И пока другой мент передергивал затвор своей железяки, я все-таки успела насладиться получившимся хрустом кости и ощутить кровавый вкус своего врага, нашего с Евреем врага. Кровь эта была теплой и приторной, не как у Еврея. У Еврея, когда я обгладывала ему лицо, кровь была холодной и безвкусной. И уже не красной. Потому что Еврей мне был не враг, а наоборот. Он был мне спаситель, друг и муж. Не как раньше был Беринг, а как теперь стал он — человек. Человек, который спас меня и вместе со мной — наших с ним детей, мальчика и девочку, которым нужно есть, потому что Еврей хотел, чтобы они выросли большими и сильными…

Это было последним, о чем я успела подумать, потому что первая пуля, разорвав мне спину, вонзилась в позвоночник и переломила его надвое, не в середине, а ниже, чуть ближе к хвосту. Второй выстрел я уже не слышала…

…Мне про это рассказал потом Еврей. Он рассказывал, как все было, медленно, не торопясь, и подкладывал к моим соскам поочередно Парня и Девку. А потом он перекладывал Девку дальше, к другому, полному еще соску, а Парня перекладывал на Девкин, недовысосанный, но все еще молочный. Потому что Парень был сильный и сосал лучше, помогая себе обеими лапами. А Еврей глядел на него и радовался, и говорил, что так и должно быть на свете, — мужик должен быть всегда сильней и уступать женщине, потому что он — мужик: хоть — человечий, хоть — собачий, не важно, так ведь, Эй? И от него ничем больше не пахло, только душой. Той самой, как тогда…

От выстрелов щенки в кошелке проснулись и заскулили по-голодному. Мертвую суку оттащили в прихожую и положили рядом с телом Ефима Степановича Трошкина, хозяина квартиры. Толстый милиционер нашел тряпку и стал перетягивать тонкому ногу ниже колена, чтобы остановить кровь внизу. Боцман, Грузило и водопроводчик тупо наблюдали за оказанием мер первой помощи пострадавшему блюстителю порядка и думали каждый о своем. Толстый закончил и сказал:

— Сейчас протокол поправлю по факту как было, и подпишите тогда.

— Слышь, милиция, — задумчиво произнес Боцман, — я одного жиденка серьезно заберу, не в шутку. У Еврея все одно нет никого на наследство. А так — пропадут они. Точно пропадут…

— И я возьму, пожалуй, — тоже задумчиво сказал водопроводчик, — дочка давно собаку просит, а я все не знал, какую лучше. А теперь знаю… — он кивнул в сторону прихожей, — мне такая порода во как по жизни надо. Потому, что верная… — он резанул рукой по горлу.

— На себе не показывай! — оборвал его Грузило. — А вообще, дело говорите… — с готовностью подхватил он разговор. — Беринг перед летом на Кизлярке объявится, мы ему щеняр тогда предъявим, на опознание. Сынов…

— Там девка одна, я видел, когда паковал, — дал дополнительные сведения мент, который был с тряпкой ниже колена.

— Тоже нормально, — обрадовался почему-то Грузило, — для такой верности девка всегда лучше. Где расписаться-то, начальник?..

Портмоне из элефанта

— Вторая хирургия, вторая хирургия! Кушать! — отпечаталось где-то в замутненном сознании.

— Обед, хлопчики! — вдруг отчетливо услышал он сквозь пелену остатков сна и открыл глаза.

Через распахнутую дверь палаты девушка в белом халате, пятясь, вкатывала громыхающую тележку с алюминиевыми столовскими кастрюлями, на которых аляповато, белой масляной краской было выведено: «Каша», «Первое», «Для хлеба». Пахнуло знакомым еще по детству запахом — сочетанием кускового хозяйственного мыла, непромытой общепитовской металлической посуды и остатков еды, приготовляемой при обильном использовании главного уничтожителя вкуса — комбижира, хранящегося в холодильных шкафах в виде желтоватых оковалков с заветренными прогорклыми краями. Он улавливал этот запах каждый раз, попадая в зону пищеблоков: пионерлагерного — в детстве, летом, школьного — зимой, и уже потом, через годы — институтского, все пять лет его родной Плехановки. В последующие годы, по мере взросления и продвижения по службе, запах этот постепенно улетучивался, забывался и окончательно исчез из памяти к концу восьмидесятых — когда его совершенно забили и практически свели на нет другие запахи и звуки новой чумовой жизни, свалившиеся на головы и ноздри столичного потребителя. Произошло это сразу же, по истечении первой недели после принятия и опубликования закона о кооперации, в 1987-м.

К этому времени он, Юрка, уже надежно и окончательно превратился в Юрия Лазаревича, сорокалетнего заместителя директора магазина «Бытовая химия», что на Можайке, и с нескрываемым удовольствием стал именоваться «господином» вместо обрыдлевшего всем «товарища». И что уж говорить о нынешних — крутых девяностых, когда запахи его теперешней жизни измерялись и соответствовали уровню генерального директора и председателя совета директоров ЗАО «Торговый дом „Беловежье“», в который превратился с его легкой, но и не особенно вороватой руки бывший хозяйственный магазин. К моменту победного, многоходового и хитроумного, но вполне законного овладения Юрием Лазаревичем последним, пятьдесят первым и решающим процентом беловежских акций, ароматная гамма эта состояла уже из устойчивых и характерных запахов, строго определенных жизнью согласно табели об особых, торгово-предпринимательских понятиях и рангах, предполагающих следующую минимальную пахучую потребительскую корзину: запах ксерокса фирмы «Canon» и духов «Палома Пикассо», исходящих от офиса и Лолки-секретарши с ее неудобной несмываемой губной помадой, запах грандчароковской лайки в салоне джипа и особого, чуть-чуть тухловатого, но чистого выхлопа, выбрасываемого дженерал моторсом при сжигании 98-го бензина, смесь запахов «Ультра Юнит Ликуид», которым промывают форсунки в джакузи каждый раз после пятого бурленья перед шестым, и обильно, почти ежедневно выдавливаемого из итальянского тюбика Каринкиным гелем фирмы «Суперпластик». И наконец — сумасшедший запах сосен, проникающий в их с Каринкой спальню на втором этаже Барвихинского дома по утрам, и не менее завораживающий — шишечного самоварного дыма, там же, но уже по вечерам…

…Санитарка докатила тележку до середины палаты и объявила:

— А ну, налетай, кто ходячий! Кто не может — не надо. Сама налаживать буду…

— Чего там сегодня, а, теть Марусь? — спросил девушку крайний к окну, с перебинтованной грудью парень. — Чего налаживать-то будешь?

Девушке было на вид лет двадцать пять, не больше, но на «теть Марусь» она не обиделась, а весело ответила:

— Тебе, паралитику, — щи — мудищи полощи, а всем другим, кто толковый пациент, — рассольник и суфле. Как на убой сегодня, перед Днем Победы, наверно, потому что…

Шутка девушки Маруси была явно сомнительного свойства, но назначенный на выздоровление народ не обиделся, а даже, наоборот, хохотнул с подмигом и зашевелился, каждый — в силу собственных послеоперационных возможностей.

Предстартовое обеденное настроение каким-то краем передалось и Юрию Лазаревичу и заставило его окончательно проснуться после затяжного наркоза. Он осмотрелся, уже внимательней. Это была стандартная больничная палата на шестерых — лежачих, как он, и прочих — целиком или частично ходячих. В основном все были послеоперационники. В их четырнадцатую старались заваливать, по возможности, тяжелых, кучкуя по диагнозу принципиальной выживаемости, в отличие от пятнадцатой, соседней, — тоже для тяжелых, но при отсутствии какого-либо принципа…

Все кровати были заняты. Он опустил глаза на пол. Драный линолеум, покрывающий поверхность пола, местами переходил из рубцов в задиры, перераставшие, в свою очередь, в полуметровые язвы, из которых выглядывала грязно-серая бетонная стяжка. На одной из таких подкроватных язв покоилась полная почти до краев утка. Юрий Лазаревич повел носом и недовольно поморщился.

— Э, Марусь, а этому-то? — спросил санитарку перебинтованный парень и указал кивком на Юру. — Ему-то чего не ложишь? Он, вон, проснулся…

— Не положено ему, — повернувшись в направлении кивка, ответила Маруся, — он на питании только с вечера… Он еще свежий, на жидком пока…

— Ну и налей жидкого, — не отставал сердобольный парень, кивнув на этот раз на кастрюлю с рассольником, — супу в смысле…

— Жидкого — это на голой воде значит и таблетках, — со знанием дела раздавая тарелки со вторым, по-научному отреагировала Маруся и, повернувшись снова к Юрию Лазаревичу, обратилась теперь уже непосредственно к нему: — У вас еще не заросло там… Свежий шов, значит. Изнутри… — Она стала половником разливать кисель. — А к вечеру подзатянет немного, и пойдете на довольствие… Как все…

— Хлеба дай еще, дочка, — протянул к ней руку старик с соседней с Юрой койки, — беленького… А то у меня ни одной огурчинки в рассольнике не получилось…

— Он у меня наперечет, дедунь, — тут же нашлась бойкая санитарка, — подушевой: один — белого, один — черного, понял? На! — улыбнулась она ему и протянула ломтик белого. — Кушай на здоровье…

Закончив раздачу, Маруся двинула тележку на выход. Проходя мимо Юрия Лазаревича, на всякий случай сообщила, демонстрируя остальным свою осведомленность:

— А вас, между прочим, милиционер дожидается, из органов прокуратуры, капитан. — Она смешно завела к потолку раскосые глаза и невпопад добавила: — Симпатичный… И жена еще ваша с ним разговаривает… Черненькая такая…

Сейчас она стояла к нему лицом, и он сумел хорошо ее разглядеть. Молодая санитарка выглядела типичной казашкой — широкие скулы, узкие глаза, кожа смуглая… Что-то очень знакомое почудилось ему в ее восточном облике.

— Из органов, говорите? — задумчиво переспросил он девушку, а сам подумал: «Ну, точно… Элефанть лезя…»

А началось все сразу после путча, в девяносто первом. В июле они с Гариком, лучшим другом и замом, акционировали наконец магазин и пребывали на вершине счастья, готовясь к будущим дивидендам — честным и не очень. Коллектив магазина был большой, но, как выяснилось, не опасный. Совершенно безопасным он стал на следующий день после того, как Гарик, второй по главности после Юры акционер, уволил с председательского молчаливого согласия основных бунтарей — качателей магазинной демократии — упрямого и упертого в своей неперевоспитуемости коммуняку Тишкина — завсекцией скобянки, ловко устроив ему небольшую недостачу, и двух продавщиц — одну из «Обоев», другую — из «Лаки, краски». Девки были наглые, но действовали по предусмотренной новыми законами справедливости, за это и поплатились. Обе пошли по аморалке, так же грамотно сконструированной друзьями-начальниками при помощи хорошей выпивки, закуски и двух продажных продавцов из фурнитурной секции — Рината и Коляна. Аморалка пришлась на часы еще рабочие, но уже предпраздничные, о чем и был составлен соответствующий акт. Ребята сработали на совесть и не отдавали одной юбку, а другой — колготы, до самого момента неожиданного появления начальства и других свидетелей в подсобном помещении магазина. Ребята после этого резко пошли в замзавсекцией, а девки — вон, правда, не по статье, а по их собственному, усиленному Юркиным с Гариковым, желанию. Юрке, честно говоря, было крепко стыдно, но время на дворе было жестокое, и он поддался на Гарькину удочку. После случившегося все акционерские страсти как-то сразу улеглись, и в коллективе вновь возобладали мир, социалистический порядок и прежнее дореволюционное послушание.

Путч внес изрядную долю беспокойства за судьбу вновь налаживаемого по-капиталистически бизнеса и заставил понервничать друзей по-настоящему — с каплями и примочками. Крыша их, то есть местные кунцевские бандиты, тоже ничем помочь не могла и также, как и все остальное население, ждала результатов танкового толковища, что затевалось у стен Белого Дома.

— Может, нам в «живое кольцо» сходить? Постоять… — неуверенно спросил тогда своего зама Юра в робкой надежде на непонятно что.

— Ты чего, совсем охуел? — с искренним удивлением отреагировал тогда Гарик. — А товар? С товаром-то как?..

Аргумент нес в себе такую несокрушимую силу и жизненную правду, что Юрий Лазаревич впервые растерялся и не нашел, что ответить. Совсем не нашел… Дух завскобянкой Тишкина и двух пострадавших по линии невольного блядства девок из лаков, красок и обоев, вновь тускло завитал в торговом зале АОЗТ «Беловежье».

Но, слава Богу, двадцать первого числа все завершилось полной капитуляцией чекистов из ГКЧП, и Юрка с Гариком чокнулись прямо там, в подсобке, откуда незадолго до того с треском вылетели обе щепки, сыгравшие такую важную роль в общем деле порубки постсоветского лесозавала. Двадцать второго же они, не торгуясь, купили две путевки в любом ближайшем туристическом направлении и благополучно отбыли на заслуженный победный отдых. Собственно, скупиться и не пришлось, поскольку выкупленное направление оказалось малоспросовым, да к тому же еще и горящим, где конечной целью выявилось таинственное государство с далеким напалмовым прошлым, известное друзьям по «Клубу кинопутешествий», — Вьетнам, с промежуточной посадкой в Сайгоне — столице южной его части, одноименно переназванной позднее в честь всевьетнамского старосты — доброго дедушки Хо Ши Мина. Правда, Гарик брал под сомнение и активно оспаривал незыблемую монументальность заявленной доброты, доказывая, что дедушка Хо любил побаловать себя свежей собачатиной, и от этой любви серьезно пострадало хвостозубое поголовье страны. Но потом, когда они взлетали после посадки в Ташкенте, он неожиданно вспомнил и к чести своей признался, что собак любил другой дедушка — Ким Ир Сен, который, вовсе наоборот, кореец, но в Корее это было можно — там все едят собак по национальному признаку, в смысле — из-за национальной особенности питания. Как называлась другая столица Вьетнама — северная и главная, образовавшаяся в результате разборки севера с югом, они так и не выяснили — времени на предварительные исследования не хватило. В любом случае, через тридцать два часа, измученные сначала длинным перелетом, затем — коротким, и добитые под конец вонючим автобусным переездом, они свалились наконец в небольшой курортный городишко на берегу океана. Их поселили в номере вдвоем, в огромном белом отеле, построенном еще до войны американо-французскими колонизаторами. Для начала они немного отдохнули, а потом Гарик, не выдержав испытания души, зажатой где-то в промежутке между любознательностью и любопытством, выполз-таки на освоение нового жаркого пространства. Через пятнадцать минут он вернулся в полной растерянности с двумя объемными пакетами. В одном из них болталось семь, а в другом — восемь здоровенных ананасов.

— Зачем нам так много? — удивился Юра. — Не сожрем же.

— Я не в курсе, — отвечал Гарик. — Я дал ему доллар, а он загрузил мне все пятнадцать, включая тару. Они тут, оказывается, по штуке стоят, в донгах, за штуку — ананас, а в баксе — пятнадцать штук, по курсу…

Юрий Лазаревич задумался… Изложенное замом ухватывалось не сразу, но, как ни крути, арифметика получалась привлекательной…

В общем, жизнь быстро наладилась. Нашпигованные крупной соломкой привяленные тараканьи уши, вприхлеб с горячим змеиным супчиком быстро восстановили и привели в порядок пострадавшую на ниве революционных потрясений нервную систему молодых акционеров-беловежцев. Кроме того, предусмотрительные колонизаторы, помимо пляжей, велорикш и отелей, воспитали и оставили после себя целое поколение в сфере главного национального богатства — проституток всех возрастов и систем, от двенадцати — по возрасту, до девяноста — в смуглых бедрах. В среднем — все равно выходило по пять долларов за штуку. Приобретались девушки в этих местах весьма своеобразным способом — путем одного слабого шевеления фалангой мизинца на любой из рук, ближайшей к объекту страсти. С первого дня пребывания на земле необетованной Юрка с Гариком решили, что любовные эксперименты они продолжат в какой-нибудь более цивильной географии, а то здесь, если чего, и врача не сыщешь, а схлопочешь по самые помидоры, вернее, ананасы. Такое разумное, хоть и неожиданное, решение сразу внесло покой и распорядок в график употребления солнечного актива, освободившегося от южной гормональной зависимости, и позволило им сосредоточиться непосредственно на отдыхе и изучении местных особенностей в подлинном, краеведческом смысле вопроса. Заключалось краеведение в неуемной покупке мелких серебряных безделушек, с сапфирами и без, по полтора доллара за штуку, для многочисленных подарков всем оставшимся до конца жизни девкам, включая беловежских продавщиц. Позже, опять где-то над Ташкентом, выяснилось, что все местное серебро производится из дюралюминия от подбитых войной и раскуроченных населением американских бомбардировщиков, раскиданных там и сям по джунглям. Неудобство состояло в двух вещах — ношение с собой обменянных на доллары донгов требовало покупки рюкзаков среднего размера, так как донговый эквивалент одного бакса в мелких купюрах вытеснял объем, приблизительно равный половине тела европеоида. Второе неудобное обстоятельство заставляло компаньонов совершать регулярные утренние пробежки в спасительном, нефизкультурном смысле, поскольку, избегая опасности быть сметенными проститутской толпой, поджидающей каждого выходящего из отеля невьетнамца, они вынужденно, с гиканьем, неслись вдоль улицы с одной мыслью — занырнуть в коляску к велорикше. Дальше все было просто и чудесно. Велорикши, черные от солнца парни с жилистыми ногами и выдубленной соленым воздухом кожей, цыкали на конкуренток, и те наконец отставали. С этой минуты начинался отсчет ежедневного кайфа. Юрий Лазаревич и Гарик, оба в белом, кроме очков, не спеша катили в сторону океана, степенно и со вкусом беседуя на излюбленную тему — дополнительные способы ухода от налогов и органов. Велорикши держали свои устройства ровнехонько рядом, ноздря в ноздрю, зная, что взаимный отрыв на четверть корпуса может изрядно снизить пафос великосветской беседы господ в белом. Доставив их на берег, жилистые труженики педальной тяги, произведя нехитрые вычисления, не уезжали обратно, а предпочитали оставаться здесь же, на краю пустынного пляжа и ждать несколько часов, чтобы не упустить законного права на обратную доставку в город. Как-никак, если пересчитать назад, с донгов, на каждого выходило не так уж и мало — по пятнадцать центов на брата.

В первый пляжный день к ним наперерез бросилась пожилая вьетнамка. Старуха была просто с гравюры — конусная соломенная шляпа, глухие, до горла, темные обмотки по всему телу и немыслимого вида и веса коромысло через плечо. С одной стороны коромысла болтался чан с пресной водой размером с православное ведро, с другой — сложенный на куске железа и готовый к употреблению очаг. Все в очаге было как положено — сложенные домиком дрова, мелкий хворост на разжижку и пара рогатин с перемычкой.

— Ты когда-нибудь Бабу-Ягу по-вьетнамски пробовал? — первым делом спросил Гарик.

— Ты ошибаешься, мой друг, — по деловому ответил Юра, — это она нас с тобой сейчас пробовать будет. Вместе с очками…

Между тем старуха, низко и часто кланяясь, начала рисовать в воздухе загадочные картины, одна привлекательней другой, перемежая ритуальный рассказ умоляющей улыбкой, направленной то к друзьям, то в сторону океана.

— Ну… — неуверенно начал Гарик…

— Что «ну»? — оборвал его Юра. — Давай лучше… Переводи…

— А я что делаю? — возмущенно отреагировал лучший друг. — Я и говорю: если она нас не съест, то уж точно выебет, а потом утопит… — Он старательно изобразил умоляющую старухину улыбку и тоже кивнул в сторону океана.

Почувствовав обратную связь с пришельцами, старуха прибодрилась, широко открыла гнилую пасть и пронзительным разбойным посвистом испустила некий звук на столь высокой частоте, что друзья в страхе присели на песок.

— Но хоть бесплатно выебет-то или еще платить придется? — попытался разрядить обстановку Юрий Лазаревич.

Ответа он получить не успел. Вмиг все вокруг закрутилось и заработало. Откуда-то из-под земли выросли двое шустрых вьетнамцев с вьетнамчиком, они притащили лодку, весла, сеть и все прочее, необходимое для океанского заплыва. Выложив все рядком, бригада замерла в ожидании старухиных указаний. Бабка снова вопросительно посмотрела на беловежцев… И тут Гарьку осенило:

— Понял! — заорал он так, что на этот раз присела бабулька. — Ебать не будут! Кормить хотят, надо им заказ сделать… Океанический… Они поймают и зажарят на этой… — он бросил взгляд на коромысло, — на клюке…

— Точно! — согласился Юрка. — Молодец! В бизнесе бы ты лучше так угадывал, а не когда пожрать…

Замечание было ниже Гарикова достоинства, он никак не прореагировал и произнес задумчиво:

— Вот что, бабань… Нам надо этого… — он неуклюже попытался изобразить морское чудовище.

Для этого он вытянул губы трубочкой, растопырив пальцы, развел руки в стороны и, плавно переведя правую руку к заднице, нарисовал в воздухе воображаемый хвост.

Бабкина бригада с интересом следила за движениями второго по важности акционера, но, на всякий случай, все, кроме молодого, сдали на полшага назад. Молодой остался на месте с приоткрытым от восхищения ртом.

— Омар! — опустив занавес, резюмировал Гарик. — Лангуст, ну?.. Рак здоровый…

Местные приуныли. Они желали ясности, в том числе исчисленной в донгах…

— Отвали… — Юра отодвинул напарника локтем и вышел на авансцену.

Пальцем он нарисовал на песке жалкое подобие рака, но уже после первой клешни и конуса головного панциря аборигены с радостью заорали все вместе:

— Там-м-м! Там-м-м!

— Да, где «там»?! — раздраженно заорал Гарик, досадуя на такую непонятливость. — Чего — «там»? Рака давай вези, еб вашу мать!

Но голос его отразился от спин уже бегущих со всех ног к океану добытчиков свежайшего сифуда…

И потом их полуметровый омар, или по-местному «тамм», высунув красную клешню, доходил до кондиции в кипящем Бабы-Ягином котле, и они, раскалывая панцирь камнями, разрывали нежную омарову плоть, такую сочную, бело-розовую, брали куски руками и клали еще горячими в рот. И не было в их жизни ничего вкусней…

Ну, а вечерами, когда жара немного отступала, они, отбившись от узкоглазых жриц любви, шли пешком, не спеша, туда же, к океану, снова обсуждая непосильное налоговое бремя, но уже так… впроброс… не слишком серьезно… Они шли к пляжному европейскому ресторану, и это тоже был их вечер. Они были одни в огромном зале, и опять были в белом, и окна были распахнуты настежь, и легкий вечерний океанский бриз слегка колыхал свисающую до пола белоснежную скатерть, и вокруг них, как в почетном карауле, застывали восемь официантов — по четыре с каждой стороны, и они снова делали свой мудреный заказ, теперь уже цивильно, через кожаное меню и обязательно снова с чем-нибудь экзотическим, вроде каракатиц или гигантских тигровых креветок. И говорили они по-русски, а держали их все за самых-самых, ну просто за американцев каких или, например, шведов… И платили они щедро, в долларах, не скупясь — по четыре доллара двадцать центов на брата — по счету, и еще по двугривенному, в центах, от каждого — на чай…

И предпоследний их день на океане, был таким же, но с вискарем. В честь завтрашнего отбытия…

— Пьяным? На велорикше? — состроил сумасшедшие глаза Гарька. — А если тормознут?

В отель они вернулись пешком. Проститучья толпа, как всегда, была на стреме.

— У-у-у-х! — Гарик весело растопырил руки и пошел на девчонок. Все испуганно шарахнулись, кроме одной, — не самой молодой и слегка пучеглазой.

Покоренный ее бесшабашной храбростью, пьяный Гарька выставил козу из пальцев и повторил в направлении храбрицы свое «У-у-у-х». С мизинца его свисали ключи от номера. Девушка поняла жест по-своему. Она обрадовалась и быстро-быстро затараторила:

— О’кей, о’кей, вань минить… — после чего благодарно улыбнулась Гарьке и на всякий случай — Юрию Лазаревичу.

— Пошли, — сказал Юра и широко зевнул, — спать охота…

Через пять минут, когда они уже успели раздеться до трусов, в дверь тихо постучали. На пороге стояла пучеглазая проститутка. Она быстро прошмыгнула в комнату и улыбнулась: вот, мол, и я…

Оценив мужские телеса, пучеглазка сказала, глядя поочередно на обоих:

— Файф унд файф… Тен… — и подняла вверх обе ладони, демонстрируя наличие полного комплекта пальцев.

— Ананас будешь? — спросил ее Гарик и почесал волосатый живот. — А то у нас их до хуя осталось. Все не смогли сожрать…

— Тен… — еще раз с улыбкой промолвила проститутка, — тен, плиизь…

Спать хотелось нечеловечески.

— Ладно, — согласно сказал Юрка, — тен так тен. А вообще, знаешь чего, ты… Крупская. Пошла отсюда на хуй… — и угрожающе двинулся в ее сторону.

До пучеглазки что-то начало доходить, а именно, что никто здесь не собирается с ней спать. Она заморгала часто-часто и вдруг разрыдалась.

— Босс, босс, — пыталась она что-то объяснить клиентам в трусах и показала пальцем в окно, куда-то вниз. — Ж-ж-жик! — добавила она и провела рукой по горлу. — Босс…

— На себе не показывай, — строго по-отцовски сказал Юрий Лазаревич. — Нельзя… Ноу… Ананас лучше съешь, а то и вправду пропадут…

— Это она говорит, что ее сутенер зарежет, если она ему чирик баксов не отстегнет, — перевел ситуацию Гарик. Он задумчиво посмотрел в потолок и неожиданно предложил: — А давай лучше сами ее порешим, а?

Он взял со стола нож и, сделав страшное лицо, медленно двинулся к пучеглазой. Проститутка в ужасе отпрянула, споткнулась о журнальный столик, упала, смахнув все со стола, и поползла к двери, стараясь, очевидно, остаться незамеченной.

— Ух, я тебе! — вдогонку ей хохотнул Гарик.

Девчонка взвизгнула и выскочила в коридор.

— Все! — подвел итог приключению Юра. — Спать!..

То, что у Юрия Лазаревича исчез бумажник, они обнаружили утром. Бумажник лежал на журнальном столике рядом с недоеденным ананасом — это он помнил точно.

— Вот сука! — огорченно произнес Гарик. — Двести баксов! Лучше б мы ее за чирик на двоих выебли…

Этим же утром, до отхода автобуса, они сходили на толкучку и выбрали для Юры новый бумажник — классный, темно-серый, с тиснеными разводами, плотный и мягкий, — ну настоящее просто портмоне. Торговка с бандитской мордой не уступила ни донга, отсюда они сделали вывод, что кожа — настоящая.

— Элефанть лезя! — гордо сообщила она потерпевшим. — Риаль!

— Переводи, — хмуро бросил Юра в Гарикову сторону, — чего она там?

«На казашку нашу похожа», — подумал он, пока Гарик конструировал перевод.

— Не мучайся, — остановил он Гарькины лингвистические потуги, — слоновья кожа… настоящая… С тебя семь пятьдесят, по курсу… Половина…

Бумажники Юрий Лазаревич терял регулярно, примерно по две штуки в год — не в самый худший.

«Ну из слона у меня еще не было… — думал он, трясясь в автобусе, — из натурального элефанта. Может, на этот раз повезет… Если все бабки сложить, что в тех бумажниках были, на пятьдесят вторую акцию натянул бы. Точно…»

Гарик дремал. Юрка толкнул его локтем:

— Слышь, Гарь… Представляешь, приезжаем в Москву, а там слухи: Юрий Лазарич с Игорь Феликсычем во Вьетнаме изнасиловали проститутку, а после — зарезали…

— Не помню, ты ананас утром ел? — вопросом на вопрос ответил Гарик. — А то мне в животе чего-то…

— Ну, ел… — равнодушно ответил Юра. — А чего — «чего-то»?

И в этот момент раздался первый выстрел в самой его живой середине — между пупком и позвоночником. Выстрел был глухой, пристрелочный, но пуля была настоящей… Вслед за ударом он почувствовал резкий спазм где-то еще ниже, вероятно в кишечнике…

— Ананас… — в ужасе произнес Юра, согнувшись пополам, — ананас блядский… По штуке за штуку…

— Ты чего… Тоже? — Гарик по такому случаю открыл глаза. — Тоже живот?

Юра медленно разогнулся. Боль немного отпустила. Справа, за окном тянулись бесконечные рисовые поля, а слева, с их стороны — такие же бесконечные ананасовые плантации.

— Твари… — несколько раз вдохнув и выдохнув, сделал заключение Юрий Лазаревич. — И зачем им столько говна этого… У меня до сих пор губы щиплет…

Вновь тяжелой волной нахлынула боль, как будто кто-то побрызгал внутри из спрея с концентрированной серной кислотой, нарочно разбавленной водой для долгого въедания в кишки. Юрка вновь согнулся пополам.

«А вдруг подохну? — по тупости мысль не уступала боли, но опережала ее по прогнозам. — Каринка ведь все дело наследное угробит, в ту же секунду».

Изображение за окном плавно потеряло цвет и стало равномерно серым. Сквозь пелену эту лишь пробивались ярко-желтые ананасные кучи, сваленные на дороге через каждые полкилометра для заманивания автобусных туристов. Мир вокруг тихо угасал…

«Что же делать-то? — лихорадочно думал Юрка. — И ведь ни куста, ни пригорочка вокруг — один рис да эти… — он уже не хотел обозначать этот плод — ни в мыслях, ни на словах… — Если только жопу в рис под воду засунуть?..»

— А, вот, знаешь… — снова не открывая глаз, предложил новую тему Гарик. — Как ты думаешь, бананы — что такое? Ну, в смысле, там, овощ, фрукт или корнеплод, например, а? — Вновь в животе выстрелило, но на этот раз уже без глушителя и разрывной… В десятку… — Трава! — гордо ответил на собственный вопрос Гарик. — Банан — это трава, если по биологии… Или по ботанике? — переспросил он сам себя и открыл глаза.

— Останови-и… — сквозь зубы промычал Юрка, еле сдерживая кишечные схватки, — останови его, блядь!

Гарик посмотрел на Юрку и то, что он увидел, заставило его вскочить с места и совершить прыжок в сторону водителя, забыв выяснить, кто все-таки блядь — он или водила. Приземлился он у самого руля. Юра так и не узнал, что и как объяснил вьетнамцу Гарька, но автобус плавно остановился, и, к своему счастью, Юрий Лазаревич обнаружил очередное ярко-желтое пятно, но не на обочине, вдоль дороги, а на некотором удалении от нее, метрах в пятидесяти в сторону. Ананасы были исключительно спелые. От кучи вкусно пахло, и вокруг не было никого. Юрий Лазаревич полусогнутым орлом напрыгнул на кучу, скатился вниз, перебрался за нее и сорвал с себя шорты. Освобождение было такой ясной и пронзительной силы, что вместе с уходящей болью он успел рассмотреть, как постепенно проявляется в цветном изображении жизнь вокруг… Он высунул голову наружу, из-за кучи, словно из засады. Вдалеке, по ту сторону дороги, склонились над полем женские фигуры, по колено увязшие в рисовой жиже. На всех были конусообразные соломенные шляпы. Вдоль дороги брел буйвол с крутыми рогами и тощей зубчатой спиной. Он тащил арбу с ананасами, а погонял его малыш с длинной гибкой хворостиной.

«Какая красота… — подумал Юра, — как на старинной гравюре… Надо парочку хороших ананасов Каринке привезти. У нас они не такие… — Автобус пару раз посигналил. — …Бумага!.. — вдруг вспомнил он. — Черт! Бумаги-то нет никакой…»

Он оглянулся. Дело было безнадежным… Тогда он вытащил из шорт новый бумажник, который портмоне, куда не успел еще ничего переложить. Зачем он достал и открыл его, Юрка сам не понял. В бумажнике, в среднем отделении, на самом виду одиноко распластался спасительный американский доллар. Юрка посмотрел в лицо сенатору, а может, и самому президенту, снова освобожденно вздохнул, слегка примял банкноту и использовал по обстоятельствам.

«Были бы донги, по курсу — так на полкило купюр — хоть обосрись…» — отметил он в заключение.

Он натянул шорты, положил в карман бумажник, похлопал его по толстой слоновьей коже и произнес вслух:

— Мо-ло-дец!!!

Относилось это к бумажнику или к освободителю американского Севера от их же Юга, в зеленой овальной рамке, значения для него не имело — его устраивали оба варианта.

…Сначала к нему пустили жену.

— Юрочка, — заплакала Каринка, — как же так, мы чуть с ума не сошли. Господи Боже… Юрочка…

— Почему я в этой больнице? — спросил он жену. — Нельзя было куда-нибудь получше? Ты Фрейдину-то звонила?

— Какому Фрейдину, Юрочка, — продолжала плакать Каринка. — Тебя еле успели довезти в ближайшую. Еще бы пара минут и… — она зарыдала, — и все… Доктор сказал… Еще он сказал, чудо помогло…

— Гарька знает? — спросил Юра жену и тут же вспомнил, что тот неожиданно взял отпуск и отвалил с сыном на Кипр, впервые — сам, без него… — Да… Я забыл, нет его…

На Кипр они в первый раз попали на следующий год после Вьетнама, когда у обоих гораздо раньше пожизненного плана закончились блядские дюралевые серебрянки. Пора было запасать новую обманку. Но, если серьезно, дело, конечно же, было не в этом. Дела в торговле шли славно, даже более чем. Новорусский строительный бум прибавил им приятных хлопот по добыванию и реализации многочисленных стройматериалов. А загадочное словечко «Евро», будучи приставленным спереди к любому наименованию товаров и услуг, сметало с прилавка все что угодно в одно мгновение новорусского ока, падкого на нерусскую новизну. В общем, пришла пора определяться в серьезном, оффшорном смысле слова. Прилетев в безвизовый Лимасол, они уже через час подъезжали к Ларнаке, где их поджидала пятизвездочная броня. Еще через час они стали обладателями общего счета, открытого в ближайшем отделении «Бэнк оф Сайпрус».

— Ну, вот и все, — определил их новый статус Гарик, — в принципе, можно возвращаться домой и начать загонять безнал, хоть с завтра… Или поотдыхаем еще?

— Давай к еврейцам съездим, — неожиданно предложил Юрий Лазаревич, — тут рядом совсем, паром туда-сюда — две ночи, один день, — то, что надо. Иерусалим там… Ну и еще две-три точки, исторических. Мы же ничего с тобой не знаем толком, два мудилы. Только бабки гребем да налоги прячем.

— Да еще ананасами обсираемся, — заржал Гарик. — Давай… Поехали… — Он потер переносицу. — Но только нам пятьдесят процентов дискаунта положено… Как полужидкам. Или один полный — на двоих…

Начали они с главного — прямо с парома их разбили по группам: русские — к русским, все остальные — неважно, потому что — с английским. Потом посадили в автобусы и повезли по точкам. Главная — Храм Гроба Господня — не произвела на друзей особого впечатления — ну церковь и церковь, большая, правда, но народу — ужас немереный, и к гробу — очередюга, как во Вьетнаме — за бесплатными сандалиями. Потом еще чего-то, типа Голгофы, — они не запомнили — было жарко и очень хотелось пить. К обеду их привезли в Гефсиманский сад. Гарик вообще никуда не пошел.

— В автобусе подожду, — сказал он Юрке, — а то все равно жрать хочется…

«Это где петушок трижды кукарекал, — вспомнилось Юрке что-то призрачно-знакомое, — а потом Христа повязали и на гору повели, вешать… Или, нет, распинать… Или, погоди, мы вроде там уже были…»

— Обратите внимание, уважаемые туристы, — с противным картавым выговором произнесла экскурсоводша, — этому вот оливковому дереву больше двух тысяч лет, не исключено, например, что в тени его отдыхал Иисус Христос и где он, к примеру, был предан своими соратниками, в частности, Иудой…

— Надо же, антихрист какой… — горько и искренне вздохнула толстая тетка из их группы. Она промокнула ладонью пот на лбу и, понизив голос, добавила: — Будь ты проклят…

Юра рассеянно посмотрел на тетку, затем перевел взгляд на оливу. Толстенное старое дерево с расслоенной корой и мелкими зелеными листиками находилось в числе таких же необхватных собратьев за белой кованой оградой оливкового сада. Слабо подул ветер, и листочки слегка трепыхнулись.

«Надо же, — подумал Юрий Лазаревич, — Христа видело, а все живет… И трепыхается…»

Он поймал Христово дерево в объектив мыльницы и нажал кнопку.

— Молодой человек! — потная теткина ладошка тронула его сзади за плечо. — Вы пленку для фото здесь брали? — она кокетливо улыбнулась Юре и поправила золотую брошь на платье с вырезом. — А то у нас тоже закончилась…

— Почему тоже? — удивился он. — У меня еще есть…

Такая нестыковка совершенно не смутила тетку, напротив, она даже обрадовалась завязавшемуся, с ее точки зрения, знакомству.

— Вот и хорошо, — с энтузиазмом подхватила она, — тогда, может, вместе дальше поедем, ну в церковь, где он родился, Спаситель-то, в этом, в Вилифее?..

— Вообще-то я с другом, — неуверенно начал Юра, — он в автобусе остался…

По теткиным глазам, как по индикатору, сразу стало видно, что она слегка расстроилась. Однако она тут же изменила тактику охмурения соотечественника и применила другой, более гибкий план вовлечения Юрия Лазаревича в дружбу с собой.

— А вот мы еще хотим на пароходе жалобу на них писать, когда обратно поплывем, в Кипр. Именно, жа-ло-бу! У них меню в столовой по-русски нету, вы видели? Могли бы за такие деньги и для нас напечатать, а то тыкаемся вслепую, как нищие, а они говно всякое приносят, что самим не надо. Вы с нами подпишите? — она посмотрела на Юру, явно довольная своим монологом.

«А может, его вообще на свете не было? — вдруг неизвестно откуда выплыла простая по неожиданности мысль. — Иисуса Христа?»

К пяти вечера они пересекли границу Израиля и въехали в Палестину. Еще через час туристский десант был выброшен в Вифлееме, у подножия Храма Рождества Христова, и в ожидании экскурсии рассыпался по сувенирным точкам.

«Надо бы Каринке чего-нибудь взять, — подумал Юрка, — на память. Крестик какой-нибудь или духи…»

Но тут групповая экскурсоводша гикнула по-молодецки и картаво объявила:

— Друзья! Сейчас мы поочередно будем посещать место рождения Иисуса Христа, в яслях, внизу Храма. Точное место рождения его обозначено звездой из латуни, которая вмонтирована в мраморную плиту. Это самое святое место на Земле. Поэтому заранее попрошу приготовить ваши крестики, иконки, медальоны, у кого что есть, и приложить их потом к этой звезде. Вы получите уникальный талисман, который будет с вами всю вашу жизнь.

— Наверное, она до Израйловки в Одессе кондукторшей служила, — ухмыльнулся Гарик. — После нее все это прокомпостировать охота…

— Мудаки мы с тобой все-таки, — огорченно произнес Юрка. — Надо было взять чего-нибудь для освящения… У меня лично — ни хера подходящего нету. Ну, вообще — ни хера!

— А я, пожалуй, вообще туда не пойду, — равнодушно отреагировал Гарик на выпад друга. — Я опять жрать захотел чего-то…

Христовы ясли напоминали небольшой подземный грот, там было тихо, торжественно и прохладно. Запускали по несколько человек, и все туристы, проникнутые, в соответствии с количеством совершенных грехов, чувствами — от ужаса до восхищения, — разговаривали вполголоса, на всех мыслимых языках, переходя порой на еле слышный шепот. Кто-то клал руку на Богову звезду и бормотал свои молитвы, кто-то клал крестик, какое-то время прижимал его звезде и затем неистово целовал и крестик, и звездную плиту. Юрка был крайним из запущенных вниз. К моменту, когда последний перед ним идолопоклонник, увешанный дорогой фотоаппаратурой и похожий на японца, отбил молитвенную чечетку, Юрий Лазаревич все еще пребывал в глубоком раздумье.

«Ну что же положить-то туда, — никак не отпускала его неотвязная мысль, — на звезду эту? — Он сделал несколько шагов и присел на святое место. Затем он положил правую руку на латунь и немного подержал. Перевернув ладонь, подержал еще немного. — Нет, — подумал Юра, — одной руки мало. Надо обе… — Он добавил туда левую руку и, подержав, тоже перевернул. Стало немного легче, но не в два раза. Над мраморной плитой нависали подсвечники и две свечи горели. Он посмотрел на огонь и… спасительная соломинка выплыла из полумрака грота и пришвартовалась где-то совсем рядом с Юрием Лазаревичем. — Конечно! — он понял все сразу. — Ну, конечно! Как же я сразу не додумал?» — Он залез в задний боковой карман и выудил оттуда свой любимый слоновый бумажник — элефантовое портмоне. Тайком оглянувшись по сторонам, Юра положил его на звезду и немножко потер. То же самое он проделал и с другим слоновым боком.

— Все! — удовлетворенно сказал он сам себе. — Вот теперь — все!

Услышав пару незнакомых слов, японец оглянулся и угодливо заулыбался ему, мелко покачивая головой.

— А ты-то что тут вообще делаешь? — тоже улыбнувшись азиату в ответ, по-русски спросил его Юра. — У вас ведь не Христос, а этот, как его… Шестирукий Шива…

— …Юрик, мне разрешили пять минут с тобой, — продолжала рыдать Каринка, — я завтра приду, прямо с утра, мне постоянный пропуск сделают — завотделением сказал. Ты тут держись, родной, выздоравливай. И все наши велели тебе передать… — Она вытерла слезы краем Юркиной простыни и поднялась. — Там тебя капитан дожидается — опрос снимать. Ну, как все было… Ты только, пожалуйста, не волнуйся… — Из глаз жены снова полились слезы. — Ой, горе-то какое…

— Да, ладно, — тихо сказал Юра, — живой ведь…

Карина вышла, и ее место занял оперативник. Он вежливо поздоровался с Юрой и сразу перешел к делу.

— Юрий Лазаревич, меня интересует все, что вы помните о той ночи. И если можно, в деталях…

— В деталях… — Юра поднял глаза в потолок и задумался…

Последние годы дела их с Гариком шли не так успешно, как прежде. Новые русские потребители уже успели не по одному разу построиться, разориться и вновь построиться. Биотуалеты из Голландии, по которым они с Гарькой были главными в Москве и на которых сделали главные свои деньги, перестали покупать почти совсем — видно, не засрали еще старые или прокопали везде канализации. Сборные финские сауны тоже уже не шли — все, кому надо, давно понакупили и парились вовсю, а кому не было надо — тому уже надо и не будет. Но, несмотря на наступившие нелегкие времена, они с Гариком все же ухитрялись регулярно сбрасывать на оффшорку то десятку, а то и стольник… На тот самый общий счет, в баксах и штуках, само собой разумеется…

Тот день он запомнил хорошо… После обеда он отвез Гарика с сыном в Шереметьево-2, и когда возвращался к парковке, какой-то мудак на «тойоте» пронесся мимо и обдал его из лужи — грязной, с бензиновыми разводами. На задницу мокроты пришлось капитально — он вытащил тогда своего слона, торчащего из правого заднего кармана, стряхнул с него грязную жижу и переложил в боковой карман пиджака.

«Не святой ты, а усратый», — подумал он тогда, брезгливо держа портмоне двумя пальцами. Правда, подумал Юрка об этом беззлобно, скорее — пожурил по-отцовски. Элефант все эти годы вел себя вполне прилично — не терялся. Пару раз, конечно, терялся, не без этого… Но потом — находился, хотя один раз — и без денег.

— Смотри у меня! — грозно стращал Юрка свой слоновый лопатник. — Провинишься — обрею наголо, как вьетнамского монаха, и подложу под пианино…

После «Шереметьево» он вернулся на работу и до ночи прождал фуру с товаром из Голландии. Странное дело — фура была растаможена, но ее никак не выпускали, придираясь все время к каким-то неточностям в бумагах. Лишь к ночи Ринат, зав фурнитурной секцией, выцарапал ее из цепких таможенных лап и пригнал на разгрузку.

Юрий Лазаревич хорошо помнил, как в ту ночь он решил не ехать в Барвиху, к Каринке, а предпочел остаться в Москве, в их городской квартире, — это было рукой подать. Подъезд в его доме всегда содержался в приличном состоянии, но в тот день почему-то там была полная темень. Он набрал код, вошел в подъезд и на ощупь двинулся в сторону лифта. Под ногами хрустнули осколки разбитой лампочки.

— Ч-черт! — выругался он в темноту. — Никогда в этой стране порядка не будет. Прав Гарька — валить надо отсюда…

Он поднял ногу, чтобы сделать еще один шаг, но не успел опустить ее на пол, — сзади хрустнуло разбитым стеклом, и он почувствовал, как горло его попало в железные тиски. Кто-то очень сильный обхватил шею сзади и передавил дыхание чем-то острым. Другой обхватил Юрку ниже, вместе с руками, и держал, пока угасало его сознание… Зеленые круги поплыли где-то глубоко, внутри глаз, словно невидящие зрачки их были направлены внутрь, не от себя, а, наоборот, к себе — к сердцевине мозга… В последний момент Юрий Лазаревич попытался что-нибудь выкрикнуть, выхрипеть… но успел лишь коротко об этом подумать…

Включился лифт и поехал вниз. В нем нетерпеливо тявкала Джульетка — противная голая собачка с третьего этажа. Ее всегда выводили по ночам. «Простатит, наверное, у вашей Джульетки, — шутил Юрка, встречая собачкину хозяйку в позднее время, — аденома…»

— Во-первых, молодой человек, простатит — это у вас, — серьезно отвечала она, — у мужиков-импотентов. А у нас — цистит всего лишь, в легкой форме…

— В легкой, но затяжной… — не сдавался сосед. — Возьмите лучше у меня биотуалет, я вам скидку сделаю…

— …Блядь! — тихо выругался один из нападавших. — Приколи его, быстро…

Второй вытащил что-то из-за пазухи, сверкнула в отблеске уличного фонаря узкая сталь. Быстрым и коротким толчком он всадил нож в обмякшее уже Юркино тело, туда, где сердце, и так же коротко выдернул его назад.

— Все, — тихо сказал первый, — валим… — и стянул с Юркиной шеи шнур.

Они быстро выскочили на улицу и растворились в темноте. Сразу вслед за этим открылись двери лифта, свет из кабины ударил на кафельный пол и высветил неподвижно лежащую в луже крови мужскую фигуру. Джульетка визгливо залаяла, но покинуть лифт не решилась. Ее хозяйка замерла на месте, потом дико заорала — так, что Джульетка, натянув поводок, шарахнулась в сторону, — и стала бить по кнопкам лифта — по всем сразу…

…Капитан достал из портфеля блокнот и откинул страницу.

— Скажите, пожалуйста, Юрий Лазаревич, вам знаком человек по имени Ринат?

— Ринат? — переспросил Юра. — Вообще-то один есть, у меня работает, по фурнитурке, и таможню всю ведет. А при чем он здесь?

Капитан не ответил, но пометил что-то у себя в блокноте.

— Извините за нескромный вопрос, — снова обратился он к Юре, — с Игорем Феликсовичем, замом вашим, у вас есть общие интересы? Я имею в виду — финансовые, — он помялся, — ну, кроме тех, что по бухучету…

Юра вздрогнул:

— Не-ет, — неуверенно протянул он, — а что такое? При чем здесь это… Гарик…

Капитан снова не ответил и сделал очередную пометку в блокноте.

— Так вы мне скажете что-нибудь, наконец? — Юра взволнованно приподнялся на локте и уставился на милиционера. — Что все-таки происходит?

Опер внимательно посмотрел на Юрия Лазаревича и сказал:

— Понимаете, какая закавыка обнаружилась, Юрий Лазаревич… Фура ваша последняя была растаможена за сутки до разгрузки, но водителя голландского задержал ваш работник Ринат. Он же получил звонок с Кипра на следующий день после покушения. Мы уже это выяснили. Продолжать?..

Юра замер и остался на полусогнутом локте. Внезапно локоть подломился, не выдержав послеоперационной перегрузки, и Юра, совершенно обессилевший, рухнул на спину.

— Нет… — прошептал он, — не может быть… нет…

— И последнее… — Опер достал из портфеля полиэтиленовый пакет, в котором лежал бумажник, и протянул его Юрке: — Это ваше?

Это было его портмоне, его родимый элефанть лезя, любимый слоненок, мягкий и послушный. На боку у слоненка зияла щель от надреза острым предметом. Разрез шел насквозь и был такой же ширины и формы и с другой стороны. По краям разреза запеклось что-то густое и бурое.

— Откуда это у вас? — взволнованно спросил Юра. — Это мой бумажник…

— Это ваш спаситель, — улыбнулся опер, — а пока — наш вещдок. Он спас вам жизнь, между прочим. Еще бы полсантиметра и… — он забрал пакет из Юриных рук и улыбнулся. — Скажите спасибо, кожа толстая оказалась, натуральная, — повезло необычайно. Выздоравливайте, Юрий Лазаревич. Я еще зайду… И не раз… — Капитан поднялся…

— Погодите… — Юрка умоляюще посмотрел на него, — я хотел попросить вас… Это — не повезло… Это другое… Но пропасть не должно никак, слышите? — он кивнул на майоров портфель, куда исчез его раненый слон, — никогда… Слышите?.. Никогда…

— У нас не пропадет, не беспокойтесь, — успокоил его мент, — если только не потеряют… После суда получите назад.

Он кивнул больному и вышел из палаты. Юрка закрыл глаза и подумал: «Не потеряют… Точно… Все равно найдется… Он у меня домашний зверь, ручной…»

— Господи… — тихо прошептал он про себя, — спасибо Тебе, Господи, за все, что Ты для меня сделал… — Он подумал еще немного, не будучи уверен в точности формулировок, и на всякий случай добавил: — И прости, Господи, за все, что я не сделал для Тебя…

Следующая станция — «Копакабана»!

— Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — «Новослободская»!

В этот момент очки у меня сползли на кончик носа, и спасти их от падения удалось лишь в самый последний момент. Незадолго до этого я выяснил, что легкий пластик для моей оправы в отличие от тяжелых стекол стоит на сто сорок рублей больше, и я решил на этом сэкономить. Очки были первые — и сразу — +1,75. Тогда я еще, помню, порадовался, что не +2, потому что, как вычитал в медицинской книжке, такое падение зрения по дальнозоркости для пятидесятилетнего возраста даже чуть меньше допускаемого наукой ухудшения глазастости. Тем более что полтинник мой намечался через полтора года, если я только снова чего-нибудь не путаю в силу недостаточно быстрого мозгового кровообращения. Если бы я знал, что эти отечественные стекла весят столько, что постоянно будут стягивать очки вниз, в направлении земного тяготения, я бы, конечно, трижды подумал для начала, прежде чем выбивать чек. Кроме того, кто же знал, что с этого момента — я имею в виду точку начала ношения очков — так резко начнет увлажняться переносица и смазывать потной жижей металлическую дужку оправы, обеспечивая ей легкое и раздражительное сползание.

Поезд дернулся, но я успел. Дужка очков уже крепко сидела у меня в руке, в той самой правой руке, что держала перед глазами журнал «Катера и яхты», развернутый на статье, объясняющей различия между постоянным балластным килем для морских яхт, килем обыкновенным и швертом. В общем, очки уцелели, но журнал вывалился из руки и улетел на пол вагона. Я нацепил очки на прежнее место и нагнулся. Сзади хрякнуло: несильно и не слишком больно, но хватило для того, чтобы понять, что — у меня. Таким образом, подцепить «Катера и яхты» с первого захода не вышло и поэтому пришлось присесть. И именно в этот неловкий момент взгляд мой, уже вооруженный по новой, уперся в чьи-то стройные ноги и вынудил меня задержаться в нелепом положении еще неизвестно сколько времени. Я говорю «неизвестно сколько», потому что, когда я очнулся наконец, то обнаружил, что двери снова закрываются, но это уже была не «Новослободская», а что-то другое, а расслышать я толком не успел.

Стояло жаркое московское лето, и девушка, которой принадлежали прекрасные конечности, была в мини-юбке, предельно короткой и узкой, в обтяжку. Лица ее я не видел, тем более что она что-то читала, тетрадку какую-то, полностью его перекрывающую, но взгляд мой тем временем пополз выше, вдоль гладкой смуглой кожи ног, обследовал коленные чашечки, острые, но достаточно округленные по форме, а затем как-то само собой получилось, что он поплыл еще дальше, в глубину, вдоль бедер, и плыл до тех пор, пока не высветилась узкая белая полоска трусиков, — оттуда, из плохо скрываемого в вагонном полусвете запретного промежутка между бедрами и краем юбки. То, что трусики на девушке были шелковые, мне было понятно с бесспорной очевидностью: просто стало ясно сразу и без объяснения причин. Где-то внутри екнуло и сразу вслед за этим гулко отдалось в затылке. Я резко захлопнул глаза, мотнул два раза головой и так же резко разлепил веки обратно. В результате такой встряски я окончательно пришел в себя и поднялся с корточек. Кровь отхлынула от головы и теплым потоком потянулась книзу, широкой равномерной полосой. Голова снова стала легкой, без внутреннего эха и шумных приливов…

Девчонка, казалось, ничего не замечала: начиная со соскочивших очков, последовавшей вслед за этим нелепой позы и моего же полукоматозного исследования с корточек смуглых прелестей в пространстве от высоких каблучков до узкого кожаного ремешка, продернутого сквозь юбочные шлёвки. Она машинально закинула ногу на ногу, не прерывая чтения, и, перекрыв новой позой едва видимую белую полоску интимного фрагмента, обнажила на этот раз кожу левого бедра, с другой, нижней стороны, такую же гладкую и загорелую.

«Сучка…» — подумал я и тут же оглянулся по сторонам в поисках возможных свидетелей этой некрасивой мысли. Никто вокруг не реагировал, лишь бабка в противоположном углу вагона бросила на меня вялый взгляд и бесцветно улыбнулась чему-то своему. «Господи, а какая станция-то?» — внезапно подумалось мне, и я забегал глазами в поисках схемы метрополитена.

Но взгляд мой слушаться на этот раз не пожелал, а заставил нужные механизмы вновь развернуть глазные яблоки на сидевшую прямо передо мной девушку. Что-то явно было не так. И слишком длинным мне стал казаться перегон, как будто остановки не было уже целую вечность. И опять я обнаружил, что никого это не смущает…

«Сучка…» — снова подумал я, не в силах оторвать приклеившийся к пассажирке взгляд. Но подумал на этот раз с какой-то нежной истомой.

Девчонка поменяла ноги местами, перекинув их наоборот, и перевернула страницу тетрадки. Общей ученической тетрадки в зеленом пластиковом переплете. И то, как она это сделала, каким-то привычным для меня образом, неуловимо знакомым жестом, заставило меня на этот раз вздрогнуть. Что-то явно продолжало иметь место, происходить, но что, — никак не улавливалось мозгами; мозги не желали участвовать в этой поездке по кольцевой с выходом на «Новослободской». Сердечный насос тоже вел себя вполне по-обычному: продолжал накачивать организм соленой жижей — ни медленней, чем нужно — ни быстрей, чем обычно, а так, вполне равномерно. Непокой происходил из иных мужских географий: ни головных или сердечных, а гораздо более неопределенных, — откуда-то из-под кожи, из-под нижнего ее внутреннего слоя, где он уже совсем почти закончился, но не успел еще окончательно врасти в тело. Оттуда же исходил и тихий настойчивый зуммер: сладкий и волнительный, но в то же время беспокойный и настороженный.

«Сучка… — в очередной раз подумал я с необъяснимой на этот раз злобой, — хороша, сучка…»

Девчонка скинула ногу с ноги, вытянула их вперед, слегка задев мою левую штанину, и повела стопами туда-сюда, разминая затекшие конечности. Зуммер взревел неслышно, там же, под эпидермисом, и я почувствовал, как покрываюсь пупырышками, тоже изнутри, по всей внутренней его поверхности.

Станции все еще не было. Никакой…

«Что же у нее там, за тетрадкой? — спросил я сам себя, понимая, что уже созрел. И ответил сам себе: — А что бы ни было — будет моя. Чего бы ни стоило… — и представил себе всю эту прелюдию: знакомство с правильно выбранным поводом, рука в руке мимолетно, проводить-заговорить-обаять-обещать, встретить-удивить-подарить-снова обаять, уже гораздо сильнее, а затем… нежно-трепетно-по касательной-снова нежно, но нежней чем прежде, существенно нежней… И слова… слова… слова… слова… Шепотом… шепотом… шепотом… шепотом… И по кругу… И кругов таких два… Нет, один… Один… Никуда не денется… И купить еще презервативов на всякий случай. Если окажется с принципами… Да!.. И чтоб не раньше пятницы договориться. Когда Динка отвалит… Как ее зовут, интересно?»

Одним словом, девчонка стала окончательно моей, когда следующей остановкой еще и не пахло. Волнительный зуммер постепенно начал стихать, уступая место практическим соображениям относительно будущих поступков и затрат, и тех и других, по возможности, — интеллектуальных. Одновременно я порадовался, что криз на этот раз не случился, я имею в виду, в тот момент, на корточках, когда бухнуло в затылок, но почти сразу откатило обратно. А криз, само собой, — гипертонический.

Итак, все складывалось как нельзя лучше. Мне вообще нравится, когда я быстро определяюсь по жизни, и организм этому не сопротивляется, а приходит в полное согласие с планом, демонстрируя нерастраченный ресурс гормона. Остальное — как выйдет. Это я о финале. Главное — гон и кураж. И победить чтоб! Победить… победить… победить… победить…

Да! Ну и любовь еще. Тоже чтоб…

…Под ногами завизжало железным, и голос объявил:

— Станция «Таганская»!

Я открыл глаза. Зеленая тетрадка все еще перекрывала мою последнюю фантазию, и в этот момент мне дико захотелось увидеть девчонкино лицо, потому что это был последний шаг перед броском. Я подтянул очки повыше, с небольшим запасом по переносице против действия влажной среды, слегка удлинил физиономию движением лицевой мышцы, перевел глаза в состояние интеллектуальной задумчивости и, наклонившись перед сидевшей напротив меня читательницей, спросил:

— Простите, бога ради, вы не скажете, какая станция следующая, а то я, знаете ли, случайно здесь оказался. Плохо ориентируюсь в метро. Джип, понимаете, в ремонте.

Зеленое отодвинулось в сторону, по направлению торможения состава, из-за него появилось прелестное молодое лицо, смуглое от свежего загара, обрамленное аккуратным брюнетистым каре. Лицо задумчиво свело губки в трубочку, посмотрело в вагонный потолок, попутно скользнуло по мне равнодушным взглядом и ответило:

— Если после этой, то «Павелецкая», а если эта самая, то… — она на мгновение задумалась, — то… — в этот момент двери захлопнулись, поезд вздрогнул, девушка приоткрыла рот и не своим уже, тихим, а чужим механическим голосом тетки из поездного динамика выдала запрошенное: — «Копакабана»! Следующая станция — «Копакабана»!

Поезд тронулся, и в этот момент накатила волна. Зашумел прибой… Он накатывал и спадал, и снова накатывал, и снова его оттягивало от края желтой песчаной полосы… Поначалу я его только слышал, потому что шумел он у меня в голове, в самой середине, а затем он мягко перекатился ближе к затылку, в ту часть, что сразу под макушкой, туда, где обычно бухало и отдавалось последующим эхом. И почти сразу же там все успокоилось и затаилось, потому что поезд набрал скорость и ходко шел по прямой, ровно и без толчков. Но все равно я точно знал, что вот-вот, еще немного, несколько коротких колесных перестуков, и я увижу его, этот синий прибой, обязательно увижу вживую, потому что звуки эти тоже были живыми и их хотелось видеть и чувствовать. И я почувствовал…

Внезапно ногам стало мокро, но не холодно, а, наоборот, — приятно и тепло. И накативший прибой защекотал мои босые ступни, и разом вогнал в мое тело миллион острых желтых песчинок, и взорвал на моей коже свои соленые, острые, воздушные пузырьки. Тоже миллион…

И я увидел…

— Копакаба-а-ана-а!!! — заорал я тогда. — Копакаба-а-а-на-а, мать твою!!!

Но это было уже потом, хотя и на двадцать лет раньше поломки несуществующего джипа. Я говорю про тот самый момент, когда я заорал. Это было уже в третий мой приезд в Рио, и, конечно же, после того, как я сошелся с Федей Березовым. До этого я так никогда не орал. До этого мне просто делать это было незачем. До этого я думал, что на свете есть только одна женщина, и ее зовут Динка. И была она самой любимой моей женщиной, а заодно — женой. И про Луизу-Фернанду я в те первые два приезда в Рио-де-Жанейро еще ничего не знал и не предполагал тогда, что она вообще может быть на свете. Моя Лу-Лу…

«Профессор Лаптев» заглушил машины и тремя короткими гудками приветствовал причальную службу. В порту залива Гуанабаро нас знали, успели за последний год привыкнуть к красному корабельному флагу и уже принимали русскую команду за своих, несмотря на то, что суда из Советского Союза заходили не часто. Когда с очередными пограничными формальностями было покончено — да и дела особого на этом разгильдяйском континенте до нас, честно говоря, никому и не было, — я первым делом, еще до того как сбросить пожитки в гостиницу для моряков, сунул нос в портовый фри-шоп — узнать почем сейчас крузейро. Каждый раз я проделывал это с настойчивым интересом нищего технаря-беспартийца, чудом оказавшегося в составе команды научно-исследовательского судна «Профессор Лаптев», принадлежавшего Ленинградскому институту Арктики и Антарктики. Наверное, я был хороший инженер, но патриотизма мне это никак не добавляло. А платила нам всем ЮНЕСКО. Лично мне — за то, вероятно, что еще будучи студентом, я придумал одну хитрую штуку, на тиристорах, магнито-электрический датчик теплового сигнала. В общем, через пять лет кто-то из арктических начальников наткнулся на крохотную заметку в «Вестнике студенческого научного общества» о моей штуковине, быстро меня разыскал и с ходу воткнул в группу советских специалистов по организации Центра изучения и контроля погоды в западной Атлантике. Центр создавался в Бразилии, в самом центре Рио-де-Жанейро. Представляете состояние младшего научного сотрудника? Но это только поначалу. К моменту моего третьего заплыва в Рио я уже ходил на «Лаптеве» не первый год и представление о прочих мировых географиях имел не понаслышке. Оказалось, что везде, где запускались метеоспутники и с помощью установки специальных антенн собиралась и анализировалась информация о погоде, моя штуковина приходилась как нельзя кстати. Это я про датчик, не подумайте про какую другую штуковину…

Так вот, про ЮНЕСКО… Точнее, про крузейро. Платили они прилично, ну а уж для нашего брата — научного морехода — просто неслыханно. Отвратительно в этой истории было то, что шестьдесят процентов зарплатных крузейро положено было сдавать в кассу океанической бухгалтерии морской державы, причем, это была не Бразилия. Хотя легче мне от этого бы не стало, просто противно было б не так. Одним словом, с учетом местных квартирных, пропитания, подарков Динке и небольших отложений в накопительное будущее серии «Д», на жизнь в де-Жанейро оставалось только-только с небольшим. Но из собственного опыта я знал, что уже к концу вторых бразильских суток мягкий местный зной измягчит мои внутренности, отпустит на все стороны света одубевшие за время похода кусочки мышечной ткани, расслабит шею, приподнимет плечи и по веселому заточит глаз на чужую невидаль. И тогда я начну загорать на местном солнце: быстро, но не огненно, а, наоборот, — бронзово и равномерно, как я научился это делать, причем совершенно естественным образом: без мазей, кремов и судорожных убеганий в спасительную тень. Этому меня, кстати, научил мой бразильский друг, Федя Березовой. А секрет был поразительно простым: надо было всего лишь не бояться обгореть. Вы понимаете, о чем я? Не бояться, и только. И равнодушно воспринимать местное светило как обычный дневной свет от небесного источника. Вы не поверите, но у меня получилось, причем сразу. Что-то там про это организм знал и умел запросто регулировать, если было нужно. И вот тогда-то я и зажил здесь, как свой, — в считанные дни после того, как «Лаптев» пришвартовывался, становился почти местным по внешнему облику. Темно-русые волосы тоже удивительно быстро реагировали на здешний солнечный витамин и, в результате, в наикратчайший срок шустро выжигались до светлой русости с редкими в прошлую темноволосость промежутками.

«Так и на этот раз будет, — думал я, с привычным удовольствием вышагивая вдоль Авеню-де-Атлантик. — Надо бы поскорее Федю повидать…»

Кстати говоря, с Федей я познакомился на этой самой знаменитой столичной авеню, протянувшейся в пределах городской черты вдоль линии желтых песчаных пляжей Копакабаны. Тогда я тоже шел по этой улице, тупо озираясь по сторонам и дивясь непривычным картинкам чужеземной экзотики. Рядом шагал мой корабельный приятель Севка Штерингас, тоже мэнээс, но, в отличие от меня, насмерть запуганный инструкциями первого помощника насчет поведения за границей. Он тоже крутил головой по сторонам и все время ахал:

— Митьк, Митьк, — дергал он меня за рубашку, — а нам на пляжи разрешат? — он переводил взгляд на резвящихся на песке бронзовотелых мулаток в минимальных тесемках, играющих в волейбол, и в вопросительном ожидании рассчитывал на мой успокоительный ответ. — А туда вход платный или за так, не знаешь?

И только я открыл рот, чтобы ответить Севке по существу, как услышал за спиной:

— Сеньор! — затем кто-то потянул меня за штаны и повторил, но уже настойчивей: — Сеньо-о-ор!

Это был мальчишка лет двенадцати от роду, а, может, он был и гораздо младше, — на этой земле, жарко унавоженной солнцем и океаном, все произрастало не в срок, значительно опережая основные законы природы о правилах созревания всего живого.

Я обернулся и остановился:

— Чего тебе, мальчик? — спросил я его на хорошем русском языке. — Чего надо?

— Сеньор, ви русска? — прищурившись от солнца, он смотрел на меня снизу вверх.

— Русска, — удивленно ответил я и посмотрел на него сверху вниз, — самая что ни на есть русска!

Мальчишка посмотрел на Севку и тоже спросил:

— Ви русска?

Севка почесал затылок и неопределенно хмыкнул:

— Ну как тебе сказать поточнее… Вот, например, если тебя интересует только национальная принадлежность, то можно считать, что… что не совсем. — Штерингас улыбнулся. — Но, очевидно, ты, дружочек, имел в виду несколько другое, да? Ты, полагаю, имел в виду вопрос моей гражданской принадлежности. В этом случае я бы…

Мальчишка не стал дослушивать Севкино разъяснение, а удовлетворенно кивнул и ответил сам себе:

— Русска! — он сосредоточенно нахмурился, кивнул в сторону, обозначив глазами соседнее здание со сверкающей витриной, и сообщил: — Ходить нада! Сеньора Федья ходить надо! Прашу!

— Слышь, пацан, — Севка на всякий случай осмотрелся по сторонам, — шел бы ты отсюда, а? Мы с Митькой по-вашему не португалим абсолютно. Иди к своей сеньоре Федье и скажи ей, что у нас времени в обрез, нам завтра поутру спутник запускать нужно, а перед этим еще политинформация, — одновременно с этим он вывернул карманы и потряс ими в воздухе. — Нету ничего, понял? Суточные еще не выдали, понял? Гоу, гоу! — он вправил карманы обратно и развернулся, полагая, что аудиенция завершена.

Мальчишка посмотрел ему вслед умными, не по возрасту, глазами, и я понял, что он вычеркнул моего друга из своих планов. Вслед за этим он крепко перехватил меня за полу рубашки, и я почему-то с веселой обреченностью понял, что попался. И он догадался, что я понял.

— Сеньор, — совершенно спокойно произнес он, — Федья очень хотеть!

— Ты идешь? — Севку уже начала раздражать дурацкая остановка посреди Авеню-де-Атлантик. — Дай ему поджопник, и валим отсюда. От греха подальше.

Внезапно я разозлился на Штерингаса:

— Ну и вали сам, если хочешь! Что я, в конце концов, как привязанный должен тебя сопровождать? Так и будем парами перемещаться? Пошли бы вы со своим перпомом!

Севка с сочувствием посмотрел на меня и, ничего не ответив, двинулся дальше по авеню. Мальчишка равнодушно проводил его взглядом и целеустремленно, не выпуская моей рубахи, потащил меня за собой, в сторону красивого здания. Он толкнул дверь ногой и под звякнувший входной колокольчик втащил меня в прохладную внутренность магазина.

— Сеньор Федья! — громко крикнул он. — Сеньор русска!

Свет вокруг был приглушен, посетителей в такую полуденную жару ждать не приходилось. Я осмотрелся, это действительно был магазин, причем шикарный и, скорее всего, он был объединен с домом. Под стеклянными витринами в идеальном сверкающем порядке были выложены драгоценности, и я сразу понял, что все здесь настоящее, — все это ювелирное великолепие. С противоположной стены на меня смотрело лицо с фотографического портрета в дорогой рамке. Лицо улыбалось и было страшно знакомым. «Феде от Яши с футбольным приветом!» размашистым почерком было написано по-русски внизу и поперек портрета. Надпись слегка задевала подбородок и улетала заключительным витком к левому уху.

— Правильно! — раздался веселый пожилой голос со стороны внутренней двери, ведущей в глубину помещения. — Он самый и есть, Яшин Лев Иванович! — на пороге стоял грузный старикан в золотых очках с пышными усами пшеничного цвета. Кончики их были слегка подвиты и приподняты вверх на старорусский манер. — Великий Лев Яшин! — старик хорошо улыбнулся и пошел ко мне навстречу. — А привел его сюда великий Пеле! — он подошел совсем близко и протянул вперед руку: — А Федя — это я! — он крепко сжал мою ладонь и добавил: — Березовой Федор Никодимович, русский бразилец!

Говорил он на правильном русском, но с легким оттенком, уводящим слова в неизвестном направлении. Я слушал и не мог усечь в каком: то ли в испано-португальском, где знания мои исчерпывались двумя с половиной словами, то ли куда-то еще, в направлении неведомого мне языка. Федор Никодимович залез в карман, выудил оттуда пару банкнот и сунул их мальчишке:

— Держи, Зоранчик!

Мальчишка выхватил деньги из рук старика и понесся к выходу:

— Грация, сеньор Федья!

— Он у меня разведчиком подрабатывает, — улыбнулся Федя, проводив мальчика взглядом, — сын моего продавца-югослава. Я его по-русски натаскиваю, чтобы было с кем разговаривать на родном языке. И деньжат даю. А он мне за это бывших соотечественников выискивает и приводит в магазин.

— Вы имеете в виду покупателей? — переспросил я старика. — Для удобства вашей торговли?

— Нет, уважаемый, — засмеялся хозяин, — как раз с точки зрения коммерции я всегда остаюсь внакладе — люблю подарки преподносить нашим людям, — Федя еще раз внимательным взглядом окинул меня с головы до пят, — особенно тем, кто случайно в наших краях оказался, — он неопределенно повел подбородком, — кто оттуда, из Советской России. Как вы…

— А зачем вам? — поинтересовался я. — Тем более, если внакладе.

Старик не ответил, а переспросил:

— Как вас величать прикажете, юноша?

— Митей, — ответил я. — С «Лаптева» я, вчера пришвартовались, не слыхали? «Профессор Лаптев», научно-исследовательский. Климат, гидрография… По линии ЮНЕСКО.

— Ми-и-итя… — с удовольствием протянул старик и снял очки, — как это звучит… — задумчиво добавил он, — очень по-русски. Очень… — он помолчал…

— А откуда это у вас? — спросил я его, чтобы прервать затянувшуюся паузу, и указал на фото вратаря. — Он вам друг?

— Да! — твердо ответил Федор Никодимович. — Он мне друг. Он каждый раз, когда приезжает в Рио, обязательно навещает меня, и мы с ним выпиваем тростниковую водку и поем русские песни. Он другого не признает.

— Другую водку не признает или песни другие? — переспросил я скорее из вежливости и посмотрел на часы.

— И то и другое, — неопределенно ответил старик. — Он настоящий, понимаете, Митя? Оттуда все почти настоящие, кто здесь оказывается. Русский человек здесь по случайности быть не может, даже накоротке. Только по судьбе. По прошлой или по будущей. Я вот, к примеру, — по прошлой… — он с надеждой посмотрел мне в глаза, — еще с Харбина. И не с него даже, а с Дальневосточной республики. Хотите, расскажу?

«Началось… — с тоской подумал я, — теперь заговорит дедушка, не вырвешься от него», — а вслух ответил:

— Может, не сегодня, а то я только прибыл, толком еще не разместился даже?

Федя неожиданно обрадовался:

— Митенька, вот и хорошо. Завтра я заеду за тобой и поболтаем. Где вы размещаетесь-то?

«А может, он из фашистов бывших, — вдруг пришла мне в голову простейшая и понятнейшая мысль, — из предателей?» — я улыбнулся деланой улыбкой, думая одновременно, что Штерингас вряд ли успел засечь факт посещения магазина, и отреагировал:

— Спасибо, Федор Никодимович, я лучше сам забегу, когда время будет. Ладно?

Вероятно, моя нерешительность каким-то образом передалась старику. Он не стал настаивать и согласился:

— Хорошо, Митенька. Спасибо тебе на добром слове. Я буду ждать…

В этот момент я понял, что обязательно вернусь сюда еще. И что никакой он не фашист, а просто это я — обыкновенный запуганный мудак…

Я шагал по Авеню-де-Атлантик и думал, что еще два квартала, и я звякну колокольчиком в Федином магазине. Тогда он выйдет из прохладных ювелирных глубин, прищурится в моем направлении, да так и замрет на месте, не веря глазам своим в золотой оправе. А я тем временем вытащу из пакета настоящую «Столичную», лихо сверну набок резьбовую пробку и удивленно спрошу его:

— Федор Никодимыч, вы что, из горла собираетесь? Почему опять в лавке нет стаканов?

И тогда он снимет очки, утрет рукой выступившую на глазах влагу и пойдет прямиком ко мне через разделяющий нас туманный промежуток, шепча по пути:

— Митька приехал мой… Митенька… Золотенький…

На этот раз я ошибся. Когда звякнул колокольчик и я очутился в ювелирном полумраке, Федя уже восседал на кресле рядом с прилавком и насмешливо пронзал меня хитрым взглядом. От неожиданности я оторопел — было совершенно ясно, что мое появление не явилось для него неожиданностью и гостя уже ждали. Никодимыч усмехнулся в усы и гортанно заорал:

— Зо-о-ора-а-ан!

Тут же из подсобки выскочил малолетка-разведчик с подносом в руках и, пока мы целовались со стариком, он шустро оборудовал здесь же, на старинном столике аперетив-бар с фруктами и выпивкой.

— Здрствай, русска! — уважительно кивнул он мне и так же шустро исчез в подсобке.

— Не очень у него с русским, я смотрю, — заметил я, когда мы с ходу приняли по первой тростниковой. — Не поддается ученью?

— Он бы поддался, да темперамент перетягивает. Он тут всех на себя перетягивает. Как бы засасывает внутрь себя. По себе еще не почувствовал? — он разлил еще по одной. — Поздно пацаненок ко мне в руки попал, я так думаю, Зоранчик-то. Боюсь, уже образилился. Уже назад ходу не будет. Я-то, когда в тридцать шестом сюда попал с родителями, то уже, почитай, с головой был и к труду привычный. Потом сразу при магазине состоял, с отцом, при торговле. А потом лет еще десять товар возил из Азии, пока не умер папа. Так вот и повезло мне не образилиться. — Он поднял стопку тростниковой: — Давай, Митенька, жену мою помянем, Клавдию Мироновну… Клавдю… — внезапно произнес он. — Сегодня день памяти ее. Двадцать лет, как вдовствую уже, — он выпил, не чокаясь. — А тут как знал, что кто-нибудь из наших объявится. Сижу вот, жду… А тут ты, родимый!

Я тоже выпил и сказал:

— За жену вашу, Федор Никодимыч. За светлую ее память…

После второй старика начало разбирать, и он опять повеселел. Тогда я снова налил нам, а потом решился и спросил:

— Федь, а чего вы не женились больше? Так долго…

— Честно? — спросил старик и опрокинул в рот третью тростниковую.

— Ну… — уже не вполне трезво ответил я.

— Тут такое дело началось… — начал старик и почесал затылок, — такое, понимаешь ли, дело… Сам порой удивляюсь — как при магазине остался и при деле вообще…

Я слушал, а старик набирал повествовательные обороты, все больше и больше погружаясь в приятные воспоминания.

— Понял теперь, почему? — спросил он через час, когда восьмая тростниковая влилась в большое Федино тело, и посмотрел в окно. Там, на другой стороне Авеню-де-Атлантик ревела Копакабана, соединяясь желтым влажным краем с синим в белый барашек Атлантическим прибоем. И если хорошо приглядеться и как следует вслушаться, то даже отсюда, из-за толстой стеклянной ювелирной витрины можно было услышать, как смеются там полуголые мулатки, и увидеть, как бликует, отражаясь, солнце на их натянутой коже и как отскакивает от тел их мяч, такой же упругий, звонкий и смуглый, как и сами они…

— Как твою жену звать? — неожиданно, как-то по-простецки спросил Федя и икнул.

— Динкой, — ответил я, продолжая всматриваться в океаническую перспективу, — Дина она.

— Вот и отлично! — почему-то воодушевился старик и поднялся. — Сейчас в ресторан едем. Годовщина у меня. Клавдина годовщина!

Переодеваться Федор Никодимович не стал, а просто крикнул что-то по-португальски в магазинные глубины. Тотчас там возникло движение, и еще через пару минут ко входу со стороны улицы мягко подкатил ярко-желтый «мерседес» с открытым верхом, выпуска приблизительно двадцатилетней давности, но в отличном состоянии. Внутри все было отделано мягкой кожей и панелями из натурального дерева, за рулем сидел Зоран, только лет на двадцать пять повзрослевший. Оказалось, мальчишкин отец. От удивления я присвистнул.

— Память… — неопределенно сообщил Никодимыч, поняв мое удивление по-своему, и, похлопав «мерседес» по сияющему боку, пьяно добавил: — Ну, чего ждешь, Митька? Залазь давай! Гуляем!

Ресторан располагался в самом центре исторической части города, был шикарным и имел название на американский манер «Hello!». Одеты мы были самым непрезентабельным образом, но если в случайной неряшливости Фединого облика легко обнаруживался пофигизм состоятельного человека, то мне рассчитывать было совершенно не на что — эмэнэсовское обличье советского командированного выдавало меня с головой. Плюс кусок скотча на левой сандалии. Однако Федю там знали, и нас уважительно пропустили. Никодимыч мотнул головой в сторону окна, и это тоже моментально было понято как нужно. Нас проводили к нужному столику и так же вежливо усадили. Было еще рано, и посетителей было немного. В основном это были пары. Они негромко беседовали, потягивая кааперинью. Официант вернулся и протянул каждому из нас по кожаному меню. Федя отвел их в сторону рукой, подтянул смуглого официанта поближе к груди и проникновенно сказал ему что-то по-португальски, после чего мулат угодливо заулыбался и моментально растворился. Старик кивнул ему вслед:

— Они там у вас при советах тоже халдеи, как раньше были, или теперь так не говорят? — он вперился в меня мутным взглядом, и я понял, что мой русский бразильский друг все еще сильно пьян.

— Говорят, — пробормотал я, думая в этот момент, что если Никодимыч напьется в стельку, то не сможет расплатиться, и тогда я пропал, — у нас — тоже халдеи.

— Так вот я и говорю, — продолжил Федя, — все они стоят друг друга: халдей не халдей… Все они мудаки…

— Это о ком вы, Федор Никодимыч, — не понял я, — об официантах?

Старик нагнулся над столом так, что очки соскользнули с носа и упали на скатерть. Глаз его налился по-бешеному, как-то непривычно, таким я его еще не видел, хотя мы выпивали с Федей не раз, и каждый раз это было нам в охотку.

— Это я о них, обо всех. Понял, Мить? Об черных этих, об местных, — он говорил, чеканя каждое слово, которое вылетало вслед за предыдущим, выпуская последовательными порциями невесть откуда взявшийся злобный стариковский пар. А пара этого, как я обнаружил, в организме Никодимыча оставалось еще немало. — Они ж тут мудаки все. Нехристи. Они же работа что есть — не понимают. Говорят, из-за жары.

В этот момент раздались звуки музыки, характерной такой, — типичные латиноамериканские постукивания и побрякивания, — и на сцену в углу зала вылетела грациозная бронзово-кожаная пара: вернее, такого цвета в этой паре была она; он же был черный, как смоль, но не менее от этого прекрасный. Двое задвигались и жарко заизвивались друг вокруг друга, да так, что я почувствовал, как у меня поднимается температура.

— Знаешь, как эта хуетень называется? — качнув головой в сторону танца, спросил Федя. И сам же ответил: — Капоейра, называется. Понял? И никак больше! — он оглянулся по сторонам в поисках официанта и открыл было рот для нужного выкрика, но тот уже бежал к строгому посетителю со всех ног. Федя в нетерпении схватил бутылку с чем-то крепким с официантского подноса, с размаху плеснул себе в фужер и одним движением опрокинул содержимое в рот. Халдей испуганно покосился, оставил на столе все прочее и бесшумно удалился. — Так вот я и говорю, — снова начал развивать он малопонятную для меня тему, — они, Мить, скоты все здесь, бразильцы эти. Уроды просто! Вот смотри, к примеру, — он снова налил себе, опять забыв про мой фужер, — они ж даже, где живут, не знают, понял? Португалы эти в Гуанабару въехали когда, январь был, — так они город свой Рио-де-Жанейро обозвали. Знаешь, это чего такое? Это по-ихнему, январская река будет. А это вообще не река, понял? Ну, ничего там от реки не было. А был залив. А они город рекой прозвали, вот! Балбесы! — он посмотрел по сторонам и еще раз отчетливо и с гордостью повторил: — Бал-бе-сы!

Я слушал, но все еще не понимал, как занесло нас в этот странный разговор. Не нас — его скорее, но почему-то чувствовал в этот момент и часть собственной вины, отгоняя, правда, эту мысль как несущественную, но она никак меня не отпускала.

— Если хочешь знать, — Никодимыч потряс меня за воротник, — этот Рио во всем мире до сих пор — символ ихней тупости!

Мой собеседник становился все грубей и грубей, и его уже уносило все дальше и дальше: в глубину веков и событий местной жизни, в ее климат и флору, в ее фауну и нравы, в вопросы еды и выживаемости белотелых чужестранцев в условиях неистощимости солнечной агрессии. Я начал деликатно посматривать на часы. Еда, которую принесли, оказалась ужасно вкусной, но под этот разговор в горло не лезла, вернее, шла не с тем удовольствием, на которое я рассчитывал, оказавшись впервые в жизни в столь респектабельном месте. Федя не умолкал:

— У них тут в семьдесят третьем году… — я поймал себя на том, что обратил внимание, как он сказал «у них», и мне это снова не понравилось, — …катаклизм какой-то вышел с погодой. Упала температура до шестнадцати. Плюс по Цельсию, ясное дело. Так за это время пятнадцать человек умерло. От переохлаждения. Как тебе? — он громко засмеялся, хрипло и с надрывом.

Несколько человек обернулись и удивленно посмотрели в нашу сторону. Мне стало неловко за старика, я смущенно улыбнулся в общем направлении от стола и недоуменно пожал плечами.

Мне тоже в ответ улыбнулись. Я почти не пил с Федей — впрочем, он этого и не замечал в своем состоянии — и уже основательно к этому моменту протрезвел, поэтому мне удалось засечь ответный сигнал сразу. Собственно говоря, — «улыбнулись» — это я о ней, о той единственной улыбке, последовавшей вслед за моим пожиманием плечами. Я быстренько сосредоточился на оказанном мне знаке внимания, пытаясь определить его назначение и уточнить адрес. Что-то подсказывало мне, что не так здесь все просто. К тому же я технарь все-таки, да еще с мореходным стажем жизни.

Девушка была одна. Она сидела через четыре столика от нас, и теперь я видел ее несколько сзади, другими словами, в три четверти. На ней была весьма смелая мини-юбка, но не вульгарная, а дорогая и модная, — это сразу было видно, — выгодно подчеркивающая красоту стройных длинных ног. Она отложила в сторону небольшую тонкую книжку в зеленом переплете, повторно развернулась в нашу сторону и изящно закинула ногу на ногу, тоже довольно смело, — так, что обнажилась верхняя часть бедра, и на мое обозрение выскользнул тонкий край белых трусиков-бикини. Девушка улыбнулась мне снова, и теперь я мог видеть ее лицо целиком. Это было лицо ангела, смуглого ангела в мини-юбке, с аккуратным темноволосым каре, обрамляющим верхнюю часть лица и обрывающегося чуть ниже скул и слегка раскосых глаз. Лет ей было никак не больше двадцати. Хотя в местном бронзовом исчислении — может, и сильно меньше.

«Господи… — пронеслось у меня в голове, — кому же это она улыбнулась? Неужели Феде?»

Федя в это время продолжал заплетающимся языком доказывать от противного:

— А волны у них тут все высокие, как дом, и все время, понял? Так они, вместо того, чтоб прятаться от них, лезут напролом в самую середину и тонут там. В день по Копакабане если брать по всей, то десять-пятнадцать утопленников набирается. Понял, Мить?

— Федор Никодимыч, вы случайно не знаете ее? — спросил я пьяного друга и незаметно указал глазами на ангела.

— Эту? — Федя мутным взглядом уставился в сторону девушки, недовольный тем, что вынужден прерываться из-за всякой ерунды. — Нет, эту не знаю. Пятнадцать живых людей, Мить, представляешь? Каждый божий день! Нет, ты видал народ тупее, а?

— Не видал, — на автомате согласился я и зафиксировал следующую по очередности улыбку, излученную в том же самом нашем направлении.

На этот раз она, точно, никоим образом не могла быть адресована моему благодетелю, поскольку в этот момент голова Федора Никодимовича Березового разместилась в невесомом промежутке между тарелкой и началом смачного всхрапывания, и этого нельзя было не заметить с любой наблюдательной позиции — как преднамеренной, так и случайной. А это означало…

Теперь это определенно означало, что предмет ангелова интереса — я. Я — научный советский мореход, и никто другой!

«Был бы здесь Штерингас, сказал бы, что вербуют», — подумал я о Севке с презрением счастливого дурака и выстроил в направлении ее столика ответную улыбку. Тщательно, признаюсь, выстроил: с равными долями вежливого интереса, сдержанной внимательности и мудрой задумчивости. Улыбка была замечена и понравилась. Девушка взяла фужер и поднесла его к губам. Перед тем как сделать глоток, она на мгновение задержала руку и слегка приподняла фужер в ответном приветствии; на этот раз сомнений уже не оставалось — это приветствовали меня.

— …А если те больше, то они их сами жрут, понял?.. — старик теребил меня за руку и что-то уже опять вещал про ненавистную жизнь в Южной Америке, но я плохо улавливал его слова, потому что неотрывно смотрел в противоположную от него сторону. — Ты куда уставился, Мить? — раздраженно спросил Федя, пытаясь перехватить мой взгляд. Он посмотрел туда же, куда смотрел и я, тряхнул головой и вдруг удивленно спросил: — Погоди… Эту, говоришь? Эту знаю. Эту точно знаю. Это дочка Кларисы, кажись, одной моей… — он махнул рукой.

— Ну-ка… — он с трудом поднялся и, покачиваясь, двинулся к столику, за которым сидел ангел. Ангел улыбнулся старику, как старому знакомому, и я понял, что они видят друга не впервые. Никодимыч щелкнул пальцами, тут же подлетел смуглый официант, получил приказ и исчез в ресторанных глубинах. Федя тем временем что-то говорил девушке, она продолжала улыбаться и в ответ кивать головой. Внезапно ангел посмотрел на часы, и я подумал, что она торопится.

— Господи… — пробормотал я, — сделай так, чтобы она осталась…

Старик взял ее руку в свою, похлопал по ней другой ладонью и оглянулся назад. Найдя меня глазами, он крикнул через весь зал:

— Митька, иди к нам! Сюда, сюда давай! — Я подошел, пытаясь найти то самое ранее заявленное выражение лица. — Садись! — он весело подвинул мне стул ногой. — Это Лу-Лу, — сказал он, кивнув на девушку, — моей подруги дочка. Она студентка и еще на телевидении работает. На местной станции.

Лу-Лу вежливо улыбнулась и протянула мне руку:

— Луиза Фернанда… Лу-Лу.

— Дмитрий, — смущенно ответил я, — можно просто Митя.

— Вы говорите по-португальски? — спросила она меня на своем родном языке.

Я догадался, о чем она спрашивает, так же вежливо улыбнулся, но на всякий случай переспросил Федю:

— Чего?

Он что-то ответил ей по-португальски и сказал, обращаясь ко мне:

— Все нормально, не дрейфь. Она немного по-английски понимает. И немного говорит.

— Вери велл, — сказал я, лихорадочно припоминая еще какие-нибудь слова из своего школьного английского, — вери гуд.

Она засмеялась, обнажив ровнейшие, снежной белизны зубы, и тоже сказала:

— Вери гуд.

— Ну вот и ладно, — нетрезво ухмыльнулся Федя, — вот и познакомились.

Я сидел напротив Луизы Фернанды за ее столиком и чувствовал, что не могу унять дрожь в коленях. В жизни я еще не видал подобного живого существа, изготовленного природой. Я смотрел на нее и думал, что так не бывает. Как инженер, я знал, конечно, что существуют идеальные системы, доведенные почти до совершенства, но каждый раз потом убеждался в обратном. Причем, обнаруживалось это в самые короткие сроки. Здесь же гармония была полной и завершенной. Вид у меня, наверное, был довольно глупый, и это нельзя было не заметить.

— Вери, вери гуд, — еще раз сказал я, продемонстрировав на этот раз удвоенные познания и английском, и пожалел, что я не Штерингас. «Вот кто сейчас английским соловьем бы разлился, — подумал я, — если б только не обосрался от страха».

— Знаете чего, ребята, — нарушил зародившийся хрупкий контакт Никодимыч, — вы идите погуляйте. Пообщайтесь между собой. Ваше дело молодое, — он посмотрел на меня. — Я просил ее показать тебе Рио получше, она согласилась. ЮНЕСКО твое не покажет как надо, да? А я поеду, пожалуй. Меня там Клавдя моя ждет… Клавдия Мироновна. Завтра заходи, Мить, я самовар сделаю, настоящий, угольный.

Он подмигнул нам обоим и тяжело поднялся. Мы тоже поднялись. Лу-Лу потянулась было за портмоне, но Федя остановил ее и неопределенно махнул рукой.

— Грация, сеньор Федья, — сказала девушка.

— Да чего там… — пробормотал довольный старик. — Мамке привет передавай…

Мы шли с ней рядом, держась за руки, вдоль Авеню-де-Атлантик, куда добрались на смешной каракатице на трех колесах — нечто вроде местного частного извоза. Ноги несли меня вперед, направление было неважно, главное, что рядом была она, само совершенство в обличье моей спутницы, жительницы лучшего города в мире, мой ангел Лу-Лу. Слева от нас черным провалом гудела Копакабана, справа мелькали шикарные витрины магазинов, и от этих витрин было светло вокруг, а еще нам было радостно оттого, что встречные люди приветливо улыбались нам, и мы тоже улыбались в ответ, и ночной ветер с Копакабаны развевал наши волосы, и я любовался тем, как Лу-Лу поправляет их рукой, себе и мне заодно, и тайком посматривает на меня, чтобы убедиться, что я действительно ею любуюсь. И мы шли и шли вдоль бесконечной этой атлантической авеню, бесконечной, как сам Атлантический океан, сами не зная, куда и зачем, и смеялись, как дети, совершенно не понимая друг друга на словах, но это было и неважно, потому что она сжимала в своей руке мою ладонь, а я, ощущая, как бьется на ее запястье жилка, нежно сжимал ее в ответ и чувствовал, как она тоже этого хочет, чтобы я сжимал ее именно так, и как пробивает ее слабая дрожь и влажным сверкают черные глаза, и в этой влаге отражался тот свет атлантических витрин…

А потом оказалось, что вокруг нас дансинг, и я совершенно не понимал, как мы туда попали, но хорошо помнил, как Лу-Лу танцевала со мной медленный танец, тесно прижавшись всем телом, всем своим божественным телом к моему, мэнээсовскому мореходному корпусу, и уже тогда я стонал от дикого желания, разрывающего меня изнутри, и я обнимал свою Лу-Лу и чувствовал, как дрожат мои руки, обвитые вокруг нее, вокруг смуглой этой феи, вокруг моей Лу-Лу…

А затем началась капоейра, та самая, ненавистная Феде капоейра, и я понял, что нет на свете танца прекрасней этой капоейры, потому что Луиза Фернанда учила меня двигаться в такт ритмичным синкопам, и у меня получалось, я точно знал, что получалось. И она заливчато смеялась, видя, как я этому радуюсь, и ничуть не смущалась своего громкого смеха, потому что все вокруг тоже веселились, и мне казалось, что они в эти минуты завидуют нам, нашему счастливому случайному знакомству, получившемуся благодаря моему русскому бразильскому другу Федору Никодимовичу Березовому…

И мы танцевали с ней до самого закрытия, почти до самого утра, и не могли натанцеваться. А музыка все играла и играла, и уже когда погас последний свет, она все равно продолжала играть и играть… Или мне так тогда казалось?

И мы выползли из дансинга, счастливые, уставшие, взмокшие от влажной этой страсти, и тогда она замахала своей зеленой тетрадкой на себя и на меня и дунула воздухом мне в лицо и сказала:

— Щауа, Митья, щауа! — и схватила меня за руку, и повлекла за собой в рассвет, зарождавшийся в самом сердце самого прекрасного города на земле. Моя Лу-Лу…

Мы пришли к ней домой, в маленькую односпаленную квартирку в высотном доме. Луиза Фернанда взяла меня за руку, втолкнула в крохотную ванную комнатку, включила воду и указала на душ:

— Щауа! — сама же выскользнула за дверь.

— Господи… — только и мог произнести я. — Господи… — и стал сдергивать с себя одежду. Руки не слушались, молнию заело, и тогда я дернул джинсы вниз, изо всех сил. Ткань затрещала, но я этого не заметил. Вода струилась по моему воспаленному организму, но легче мне не становилось, меня продолжал бить озноб, и я не знал, откуда он происходит: снаружи или изнутри. Я был совершенно трезв, но ловил себя на том, что мысли путаются. Как будто размагнитилась некая важная сила, бесперебойно управлявшая рассудком все двадцать девять честных лет. Размагнитилась необратимо и бесследно пропала.

— Господи… — еще раз обратился я к небесной силе, — помоги мне, Господи…

Наверное, что-то в этот момент сомкнулось там, наверху, и душевая шторка отдернулась. За ней стояла обнаженная Луиза Фернанда со скрещенными на груди руками и глядела мне прямо в глаза. Я протянул к ней руки, и она сделала шаг ко мне. Мы медленно сближались до тех пор, пока струи теплой воды не начали заливать ее лицо, ее шею, ее восхитительные бедра и скульптурную грудь. Ну а потом…

…Потом мы вжались друг в друга что есть сил и не расцеплялись больше… Все следующие три дня. Ни когда ели, ни когда спали, ни когда гуляли, ни когда любили…

Два последующих после первой ночи дня были выходными, а в понедельник утром я позвонил Штерингасу и сообщил, что на работу не выйду, на антенну эту проклятую по сбору и анализу информации о климате в западной Атлантике.

— Хочешь — спасай меня, — сказал я Севке, — хочешь — сдавай. Для меня это никакого значения не имеет.

Я положил трубку на рычаг и вышел на крохотный балкончик Луизиной высотки. Со всех сторон Рио окружали горы. Они прорастали джунглями изумрудного цвета, и это было так потрясающе, что я испугался. Так я испугался впервые в жизни, потому что понял внезапно, что не хочу с этим расставаться больше никогда. Никогда в жизни. Я останусь здесь навсегда и буду жить в этом городе с моей Лу-Лу, с моей любимой девочкой, лучше которой нет на всем белом свете никого и ничего. А Динка?.. Динка меня простит. Динка знает, что такое не совершается просто так. Родину за ТАК не бросают. И не оставляют просто так любимую жену. Значит, есть нечто большее, чем это. Значит, есть такая любовь, ради которой все это позволено! Она поймет это, обязательно поймет. Если сможет. А убежище мне предоставят, никуда не денутся. ЮНЕСКО поможет…

Солнце высунулось из-за облаков и скользнуло оранжевым по краю занавески. Там образовался небольшой узкий луч и через получившуюся щель влетел в комнату, в нашу с Лу-Лу спальню. Она по-детски пошевелила во сне губами и подложила под щеку кулачок.

«Никогда… — подумал я, умиляясь увиденной пасторали, — никогда я тебя не оставлю, слышишь, Лу-Лу? Что бы ни случилось. И мы будем счастливы. Я точно знаю…»

На гору Корковадо есть два пути: подниматься на высоту восемьсот метров на машине по серпантину дороги или же добираться к вершине на таком прикольном трамвайчике, который минут десять ползет под диким углом по прямой наверх. Лу-Лу быстро объяснила мне варианты при помощи рук и глаз, и мы, конечно же, выбрали трамвайчик. После основного подъема до Христа оставался еще путь в тридцать один метр, это еще триста ступенек в облака. И уже там, на самом верху высочайшей в Рио горы стоял, раскинув руки, каменный Спаситель. Я задрал голову вверх и почти ничего не увидел. Вы стояли когда-нибудь в облаке? В настоящем сером облаке, зацепившимся за вершину горы? В самом центре огромного комка водяной пыли, из которой облако это состоит. Я стоял. Я стоял там, у подножия Спасителя, но не видел его из-за тумана. И я держал мою девочку за руку и плакал. И она тоже плакала. Моя Лу-Лу… Я знал, что в этот миг она просит у него того же, что и я. И не важно, что слезы наши были сделаны из облачного пара, — важно, что мы были вместе, и над нами был Христос, а под нами, как на ладони, простирался Рио во всем своем великолепии: белоснежные яхты в заливе Гуанабаро, Сахарная Голова, великий Маракана, бесконечный мост Рио-Нитерой, Лагуна, парк Тижука — самый большой в мире городской парк, вдали виднелась знаменитая гора Два Брата…

И, не сказав друг другу ни слова, мы поклялись Спасителю в верности, преданности и вечной любви. И великий Рио нас тогда услышал…

А потом, уже после заоблачной нашей клятвы, мы сидели в чурраскарии, эдакой шашлычной по-бразильски, и, пока готовилось мясо, уплетали сердцевину пальмы, самую сочную и упругую сердцевину, и Лу-Лу обливалась пальмовым соком, а я сцеловывал сладкие пальмовые струйки с любимых губ. А когда принесли шипящие мясные куски на ребрах и первые густые капли схваченной жаром мясной сукровицы растеклись по тарелкам, Луиза Фернанда посмотрела на часы и сказала:

— Сорри, ханни! — и исчезла в проеме дверей.

— О’кей, — ответил я, — я без тебя не начну, не бойся, — и на последние командировочные заказал еще пива…

Дальше неинтересно… Потому что к столу Лу-Лу не вернулась. Ни через час… Ни через два часа… Ни до позднего вечера, когда мясо на ребрах усохло и стало выглядеть отвратительно…

Луиза Фернанда не вернулась совсем…

Телефон ее не отвечал…

Дверь в квартиру была заперта, и на мои звонки никто не реагировал…

Когда, ближе к ночи, я добрался до Феди, то обнаружил, что моему приходу он не удивлен, а даже, наоборот, вроде как ждал. В камине пыхал самовар, и он подкладывал в него палочки неизвестного дерева.

— Я тебя раньше ждал, Димитрий, — сказал он, не оборачиваясь. — Вон, второй раз уже самовар запаливаю…

Его словам я не придал ни малейшего значения, а с ходу взволнованно сообщил:

— Федор Никодимыч, беда! Луиза пропала! Лу-Лу!

Федя подул в самовар и медленно распрямился:

— Пропала, говоришь?

— Пропала! — заорал я. — Прямо из шашлычной исчезла! Вышла в туалет и не вернулась! И нет нигде: ни дома, нигде!

— Да не пропала она, Митенька, не горячись, — произнес старик и посмотрел на часы: — У нее время вышло, и она слиняла. Они не любят перерабатывать, которые дорогие. Это из фавел которые, тем все равно бывает, даже лучше некоторым. — Я уставился на Федора Никодимовича с приоткрытым ртом. Что-то шевельнулось во мне, что-то тревожное и больное, но я еще не желал в это верить. Это было совершенно невозможно. Этого просто не могло быть… — Фавела — трущоба, значит, трущобный квартал. А еще — это цветок такой красивый, — продолжал хозяин ювелирного магазина, — ярко-желтый, как песок копакабановый. Он распускается быстро очень и сразу же закрывается, если надо. Но у него это от настроения, а не от расчета, ты понял, Митя? А девка эта, Лу-Лу которая, она не из фавелы, она из дорогого района. Там у них все по часам, — он вытянул самовар из камина. — Закипел, кажись… Садись, чего стоишь-то? — Я опустился на пол там, где стоял, не веря тому, что слышу. — Я ее на трое суток для тебя купил, вот она семьдесят два часа отсчитала и не задержалась больше. У нее, наверное, опять работа в вечер. Чего ей с тобой нянчиться-то? — он усмехнулся. — А как она, вообще, нормально?

У меня задергалась челюсть. Я попытался было что-то сказать, но почувствовал, что не могу. Слова образовывались возле горла, но почему-то не вылетали наружу, а слипались между собой там же, в зобу, и все это срасталось в огромный твердый ком, который, в свою очередь, не пропускал звуки и воздух ни в одном, ни в другом направлении…

— Тебе с кардамоном или просто чистый лист?

Я все еще не мог отвечать. А если бы и смог, то не уверен, что вопрос был достаточно простым для моего состояния… Наконец ком разломился, и я выдавил из себя:

— Так ты же говорил, студентка… Знакомой твоей дочка… С телевидения…

Федя грустно усмехнулся:

— А ты хотел, чтоб я сказал — шлюха обычная, только из дорогих?

— Но… но… — я никак не хотел поверить в такое страшное в своей простоте объяснение. — Шлюхи так не ведут себя, понимаешь? У нас любовь была, самая настоящая любовь, самая что ни на есть честная и прекрасная.

— А-а-а-а… Ты об этом… — Федя, казалось, нисколько не удивился, — за это я отдельно приплатил, сверх таксы. Хотел тебе приятное сделать, у меня ж все-таки годовщина в тот день была, по Клавде. Я подумал, так тебе больше понравится, с любовью если, — неожиданно он развернулся, отставил в сторону заварку и схватил меня за руки: — Я их знаешь, когда заненавидел? Хочешь, скажу? — Я молчал, плохо ориентируясь в Фединых откровениях. — Когда силу совсем на них потерял. Это уж когда лет десять после Клавди прошло, — он мысленно подсчитал что-то, подняв глаза к потолку: — Да! Десять, не меньше! — он перевел дух и сверкнул глазами из-под золотой оправы. — Они все тут шлюхи! Понял, Митенька? Все, как один! И бабы, и мужики! Всех их ненавижу!!! — Я продолжал молчать, мысли все еще путались, но постепенно приходили в привычное взаимодействие с остальными органами чувств… — А еще знаешь, чего я тебе скажу, Митюша? — он сжал мои руки еще сильнее. — Тут такая жизнь: если кайман здоровей пираньи, то он ее сожрет. А ежели наоборот, кайман мелкий, а пиранья здоровая, то она этого каймана сожрет сама. Вот так-то! Тут — что охотник, что добыча — без разницы! Поэтому весь народ их — одна большая шлюха! Поэтому ненавижу! — он перевел дух и вернулся к заварке. — Ладно, дело прошлое… Я тут Дине, жене твоей, гостинец приготовил, кулон серебряный с хитрым камушком. Передашь от меня потом, когда вернешься. Скажешь, от Федора Никодимовича Березового, с поклоном. Сейчас вынесу… — он развернулся и пошлепал к дальней внутренней двери.

Я резко встал и вышел из магазина. Я шел по Авеню-де-Атлантик, но не вдоль нее, а строго поперек. Мимо меня проносились автомобили: сначала те, что двигались в сторону Рио, а затем другие, те, что, наоборот, удалялись от него, лучшего из всех земных городов. Они сигналили мне светом фар, они гудели мне всеми своими гудками, но я их не слышал и не видел. Позади остался ювелирный магазин — место, где нашел свой приют Федя, русский бразилец, мой бывший друг. Впереди ревел океан и бился мокрым краем о Копакабану. Я ступил на нее ногой и увидел в темноте, что песок подо мной горит ярким огнем, даже не ярким, а ярко-желтым, как цветок трущобной фавелы, как бронзовотелый танцор Капоейры, как солнце над Рио-де-Жанейро, как подержанный «мерседес» старика Никодимыча. И тогда я сложил ладони в трубу, поднес их ко рту и что есть сил заорал, закричал, заревел, стараясь перекрыть собственным голосом все, что было вокруг меня на этой знойной чужой земле: Атлантический океан, ветер, разносящий золотой песок, звуки Капоейры и нежный звон колокольчика на двери ювелирного магазина…

— Копакаба-а-а-а-а-а-н-н-а-а-а-а-а, мать твою!!!.. Копакаба-а-а-а-а-а-н-н-а-а-а-а-а!!!..

Поезд тронулся, я качнулся в сторону, противоположную движению, и подумал, что, наверное, это в обратную сторону от Рио…

И мне вдруг стало нестерпимо жаль, что в обратную…

И тогда я попытался задержать собственное движение и перенес тяжесть тела в другую сторону, по ходу поезда, ближе к Рио…

Но поезд набирал обороты сильнее, чем я в своей невольной попытке ему в этом помешать, но мне никак не удавалось затормозить его могучий ход от Рио…

Тогда я наклонился против его скорости еще больше и еще сильнее стал сопротивляться силе локомотива, увозящего меня назад…

Но все было бесполезно, я удалялся от лучшего из городов все дальше и дальше…

И тогда я заплакал, осознавая, что для этой борьбы у меня уже никогда не будет необходимых сил, и не будет вместе со мной тех, кто встанет рядом и остановит это неправильное движение назад от цели… От конечной станции «Копакабана»…

И я заплакал, не разжимая век…

— Дяденька! — раздался рядом со мной тоненький голосок.

— Дяденька, садитесь, пожалуйста!

Я вздрогнул и разлепил мокрые веки. Передо мной стояла прелестная девушка, та самая, с зеленой тетрадкой, с аккуратным каре вокруг смуглого лица, в коротенькой, в обтяжку, мини-юбке. Она протянула мне руку и помогла сесть на ее место.

— Следующая станция — «Павелецкая». Вы спрашивали…

— Спасибо… — тихо сказал я и посмотрел ей в глаза, — спасибо тебе, Лу-Лу…

Table of Contents

Григорий Ряжский Наркокурьер Лариосик

Предисловие

Повести

Апперкот

Искусство принадлежит народу

Наркокурьер Лариосик

Гутен морген, Аусвайс!

Рассказы

Апрель

Господин из Сан-Франциско

Загадка логарифма

Иванушка-дурачок

Мандель Штамп

Небольшой сюжет

Опоясывающий лишай

Ценный сосед

Эй!

Портмоне из элефанта

Следующая станция — «Копакабана»!