Annotation

Очаровательная девушка с удивительными янтарными глазами работает в театре гримером. Ее тонкие руки создают красоту для других. Собственная внешность ее уже не волнует - потерянное счастье не вернешь.

Или все же надежда есть?

Только одна встреча с давно забытым человеком вдруг переворачивает ее размеренную одинокую жизнь.

Как давно она не чувствовала этой нежности и заботы, они ей так необходимы. Может быть, стоит начать новые отношения?

Но только Катя должна перестать жить прошлым, а понять, что у нее есть будущее.

- Ольга Смецкая

- Пролог

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- Глава 27

- Глава 28

- Глава 29

- Глава 30

- Глава 31

- Глава 32

- Глава 33

- Глава 34

- Глава 35

- Глава 36

- Глава 37

- Глава 38

- Глава 39

- Глава 40

- Глава 41

- Глава 42

- Глава 43

- Глава 44

- Глава 45

- Глава 46

- Глава 47

- Глава 48

- Глава 49

- Четыре месяца спустя

Ольга Смецкая

Украденная память

Одиночество нельзя заполнить воспоминаниями, они только усугубляют его.

Гюстав Флобер

Пролог

– Я так тебе благодарна, – пробормотала молодая светловолосая женщина, и слезы выступили у нее на глазах. – Нет, правда. Ты очень мне помогла. Ты даже не представляешь, насколько... Буквально вытащила меня из болота...

– Брось, – улыбнулась в ответ ее собеседница, – ты сама все сделала, я просто подсказала тебе нужное направление. – Она налила мартини в широкий бокал, напоминающий по форме перевернутый зонт, наколола оливку на деревянную зубочистку, опустила в коктейль и протянула его блондинке. – На, выпей. Это поможет тебе расслабиться. Располагайся и чувствуй себя, как дома. А мне надо сделать важный звонок, я скоро вернусь.

С этими словами хозяйка вышла. Гостья огляделась. Огромная полукруглая гостиная была оформлена в североафриканском стиле. Преобладали теплые, солнечные тона. Четыре симметрично расположенные колонны поддерживали сводчатый потолок. Центральное место занимал низкий кожаный диван, заваленный раскрашенными вручную парусиновыми подушками. Сам диван и два кресла по его бокам окружали приземистый деревянный стол на тяжелых ножках. На нем громоздились массивные медные плошки, бронзовые божки и идолы, диковинные фигурки зверей, вырезанные из камня, стопка альбомов с семейными фотографиями. На плиточном полу развалился цветастый марокканский ковер. Слева царствовал выложенный необработанным известняком камин, в его пасти весело плескался огонь. Справа стоял древний сундук, выполненный из тисненой кожи и украшенный кованым навесным замком. С обеих его сторон застыли угрюмые, высотой в человеческий рост деревянные изваяния с железными копьями в руках – охранники. С неровных выбеленных стен пялилась пустыми глазницами коллекция погребальных масок. По периметру зала были расставлены старинные глиняные кувшины на чугунных подставках. Раньше в таких хранили вино и оливковое масло.

«Красиво», – подумала женщина и отхлебнула мартини. Задумчиво размешала оливкой коктейль, сунула ее в рот, разжевала. Внезапно у нее закружилась голова, перед глазами замелькал хоровод из черных точек. Женщина залпом допила вино и протянула руку, чтобы поставить бокал на стол. Но пальцы почему-то перестали слушаться, сами собой разжались, бокал с громким звоном ударился об пол и разлетелся на мельчайшие кусочки.

«Что это со мной?» – испугалась женщина и попыталась встать. Ничего не получилось. Странно, тело было словно чужое. Тяжелое и неудобное. Ей стало по-настоящему страшно.

– Помогите! – закричала она что было силы. Но вместо ожидаемого крика раздался лишь тихий, еле различимый шепот. В глаза будто какой-то шутник вставил шторки и принялся их потихоньку задергивать. Остатками ускользающего зрения она заметила, как африканские маски оскалились в зловещих ухмылках.

Неожиданно в сохранившемся узком просвете возникли две фигуры. Хозяйка дома и... И... Неужели?

– Рыба, которая не хочет быть такой, как все рыбы, выбрасывается на берег и там погибает, – насмешливо произнес знакомый голос.

– Ты??? – безмолвно прошептала женщина и потеряла сознание.

Глава 1

– Катенька, деточка, иди скорее, твоя очередь. – В дверях гримерного цеха, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, появилась Мабель Павловна Ржевская.

Катя Королева с трудом разогнула затекшую спину и послушно отложила в сторону белокурый парик. Мабель Павловна, отдуваясь, плюхнулась в колченогое кресло.

– Только ты, Катюша, ничего лишнего не говори. Помни, болтун – находка для шпиона, – произнесла Мабель шепотом, обмахиваясь газетой.

Катя молча кивнула. Могла бы и не предупреждать – Катя не слишком-то разговорчива. Она двинулась по бесконечному коридору, нашпигованному дверями, как батон брауншвейгской колбасы жиром. У двери под номером 206 остановилась. Фамилию Дроздовская еще не успели убрать с таблички, прикрученной под металлическими цифрами, и в полутьме коридора выпуклые буквы отливали зловещим, призрачным светом. Катя провела по ним указательным пальцем.

Сладкий, удушливый запах роз, вот что она почувствовала сначала. Лишь потом сильно закружилась голова. Яркая вспышка озарила помещение. Коридор исчез. Вместо него возникла тесная маленькая комнатка. Острый запах болезни и лекарств ударил в ноздри. Катя стала задыхаться, словно чьи-то стальные пальцы сжимали ее горло.

– Королева, что с тобой? Тебе плохо? – Лариса Бондаренко, подающая надежды молодая артистка, в недоумении уставилась на гримершу.

– Нет, нет. Все нормально, – судорожно сглотнув, выдавила Катя и прижалась раскаленным затылком к прохладной стене. Коридор вернулся на место.

– Чокнутая, – фыркнула Бондаренко и скрылась за дверью гримерки.

Катя стряхнула остатки наваждения и понуро поплелась вперед. Господи, опять... А она так надеялась, что больше это не повторится.

– Галлюцинации. Посттравматический синдром, – равнодушно заявил Кате врач тогда, несколько лет назад, и потер переносицу. Почему-то этот жест Катя отчетливо запомнила. – Результат сильнейшего эмоционального потрясения. Со временем все само пройдет, а пока попейте-ка, милочка, вот эти таблеточки.

«Таблеточки» с тягучим названием валиум действительно помогли – Катя впала в длительный сонный вакуум и забыла о галлюцинациях. Впрочем, она забыла тогда обо всем.

Помещение, гордо именуемое «Комнатой отдыха», изначально предназначалось для расслабления актеров после спектаклей. Изредка здесь проводили репетиции. Вот и сейчас на импровизированной сценической площадке высилась выгородка из стульев – мизансцена из принятой к постановке пьесы.

Стулья заменяли любой реквизит, поэтому в узкой вытянутой комнате их было великое множество. Поставленные друг на друга, они загромождали все пространство.

Мужчина, склонившийся над низким столиком, что-то усердно записывал в тетрадь и пропустил Катино появление. Она деликатно кашлянула.

– Проходите, – буркнул мужчина, не глядя. Поднял голову, взъерошил короткие темные волосы. И вдруг резко вскочил. Баррикада из стульев за его спиной с грохотом рухнула, опрокинув стол с тетрадью. Но мужчина, казалось, этого даже не заметил. – Катя? – неуверенно спросил он.

– Да, – удивленно кивнула она. Бьющий из окна свет мешал ей разглядеть потонувшее в тени лицо.

– Катька! Катюша! – он в два счета оказался рядом и сгреб ее в охапку.

Вот теперь она его узнала.

– Антон, – обрадовалась Катя и рассмеялась.

– Ну да. Я. А что ты тут делаешь? Постой, – он озадаченно почесал в затылке, – ты что, и есть та самая подруга этой Юлии Дроздовой?

– Дроздовской, – машинально поправила Катя. – Это тебе Мабель сказала, что я Юлина подруга?

– Она. Чудная тетка. – Антон пожал плечами и поднял с пола тетрадь. Поправил стол, убрал рухнувшие стулья, сел. – Да, дела.

– А ты, значит, следователь, да? Из милиции...

– Выходит так, – вздохнул он. – Не поверишь, сотни раз прокручивал в голове нашу встречу, но никогда не думал, что может получиться так. Сколько же лет мы не виделись?

– Много...

– Ну, и как ты живешь? Как Король?

– Его больше нет, – прошептала Катя – спазм сдавил горло. Она ждала этого вопроса, но он все равно застал ее врасплох. Как удар хлыста, как выстрел в спину.

– Как нет? – растерялся Антон. – А где он?

– Костя погиб...

– Господи! – Антон сильно побледнел. Хрипло выдохнул: – Когда?

– Четыре года назад... – Катя вдруг ужасно замерзла, зубы застучали друг о друга, мешая говорить. Но она упрямо повторила: – Четыре года назад...

Антон Молчанов и Костя Королев дружили с детства. Учились в одном классе, сидели за одной партой. Гоняли мяч во дворе, ходили в походы, ездили на рыбалку. Всегда вместе. Их даже прозвали в школе «неразлучниками». Вместе поступили в университет на юридический факультет. Учились легко, особо не напрягаясь. Прогуливали лекции, не спали ночами, просиживая часами на прокуренных кухнях. Спорили до хрипоты на любые темы, ругались до драки, а потом заливали глупые обиды дешевым портвейном.

В революционном девяносто первом строили баррикады, в первых рядах защищали демократию. Всегда вместе.

С симпатичной студенткой историко-архивного института Катей Назаровой они познакомились тоже вместе. В один из выходных дней холодного лета девяносто третьего друзья в поисках приключений отправились в Парк Горького, там их настиг колючий, хлесткий дождь, и они завернули в ближайшее кафе. Устроились за грязным пластмассовым столиком, укрытым заляпанной бумажной салфеткой, заказали по кружке пива. Взмыленная официантка носилась по залу, как заведенная. Все места оказались заняты – народ пережидал непогоду. Сквозь пыльные динамики прорывался странный, надтреснутый голос Виктора Цоя. Словно привет с того света.

Антона душила тоска, кислое пиво с привкусом стирального порошка мыльным комком встало поперек горла.

– Скучно, – мрачно изрек он и закурил. – Дождь достал.

– Брось, старичок, – усмехнулся Король в ответ. – Это Цой на тебя уныние нагнал.

– Может быть, – легко согласился Антон и с хрустом раздавил жирного таракана, деловито пробегавшего мимо.

– Ух ты, какая красотка! – присвистнул вдруг Костик. – Прямо Джулия Робертс!

Антон, сидевший спиной к дверям, повернулся. На пороге типовой двухэтажной «стекляшки», беспомощно озиралась хрупкая, насквозь промокшая девушка. Тонкой рукой она откинула со лба густые каштановые волосы и поплотнее закуталась в джинсовую куртку. Едва увидев ее, Антон понял, что пропал. Влюбился как мальчишка. Глупо, без памяти, без оглядки.

– Девушка! – махнул Король рукой. – Идите к нам, мы тут вам местечко припасли, – и улыбнулся своей фирменной, кривоватой улыбкой, от которой женщины сходили с ума.

Картинки из прошлого промелькнули, как в калейдоскопе. Антон горестно вздохнул. Вот, значит, как. Король умер. Его больше нет. Почему-то Антон не нашел в себе сил спросить у Кати, как именно погиб Костя Королев.

– Прости, я не знал... – пробормотал Антон и, заглянув в Катины глаза, утонул в них, как в омуте.

– Ничего...

– Ты сможешь сейчас ответить на мои вопросы? По поводу Дроздовской? – Чтобы восстановить нарушенное душевное равновесие, необходимо вернуться к работе. Окунуться в нее с головой.

– Попробую. – Катя, со своей стороны, тоже ухватилась за его предложение, как за спасательный круг.

Лишь бы не думать, лишь бы не вспоминать. – Только вряд ли я смогу тебе чем-то помочь. Я сама ничего не понимаю.

– Но вы же общались... Судя по тому, что мне сказала эта Модель...

– Мабель, – то ли всхлипнула, то ли засмеялась Катя, – ее Мабель зовут.

– Один черт. Так вот, по ее словам выходит, что ты – единственная, с кем Дроздовская поддерживала отношения. Характер вроде у нее скверный был. Так?

– Не знаю... По-моему, наоборот. Она была добрая, милая. Остроумная, ироничная... И очень одинокая. Как и я. Мы потому и сошлись. – Катя быстро посмотрела на Антона и тут же опустила глаза. Уперлась взглядом в исцарапанную поверхность стола.

– Ясно, – протянул Антон, хотя на самом деле ничего ему ясно не было. – А родные? Родственники были у нее? – спросил он после небольшой паузы, старательно выводя треугольники и квадраты в своем блокноте.

– Сестра. Старшая. Племянник еще, сын сестры. Но он еще маленький... Мать умерла несколько лет назад. Об отце Юля никогда не говорила.

– А с сестрой они ладили?

– Не особенно.

– Мужчины? Мужья, любовники?

– Когда-то был муж. Но они разошлись. А Юля очень его любила. – Катя закусила губу и на секунду отвернулась к окну – слишком давно не произносила вслух слово «любить»... – Но что там у них произошло, она не рассказывала. А я не лезла...

– Ясно, – снова повторил Антон. – Значит, все ее имущество сестре достанется?...

– В каком смысле? – не поняла Катя.

– В прямом. Других-то наследников нет.

– Ну, наверное... Только какое это имеет отношение к Юлиной смерти? Ты что же, думаешь... – прошептала Катя и осеклась.

– Я пока ничего не знаю. Так, догадки какие-то. Просто, согласись, довольно странно. Молодая, красивая, в общем-то преуспевающая актриса и вдруг кончает жизнь самоубийством. Да таким диким способом.

– Чужая душа – потемки...

– А она вообще нормальная была? Психически уравновешенная?

– Я когда-то где-то вычитала, что нормальны лишь те люди, которых мы не очень хорошо знаем, – задумчиво проговорила Катя, – но, на мой взгляд, она была вполне уравновешенная. Я не понимаю, Антон, к чему ты клонишь?

– Ох-ох-ох... Что же такое должно произойти с нормальным, как ты говоришь, уравновешенным человеком, чтобы он облил себя бензином и чиркнул спичкой? Акт самосожжения, – произнес Антон, задумчиво крутя в руках карандаш. – Смахивает на какой-то ритуал...

– Ты хочешь сказать, что она не сама?... Что кто-то ей помог?

Полные боли и ужаса янтарные глаза в упор уставились на Антона. «Боже, за что мне это, опять?» – в отчаянии подумал он. Ему страшно захотелось прижать ее к себе и не отпускать. Никогда. Чтобы скрыть накатившее смятение, Антон резко поднялся со своего места, и нагромождение из ножек и спинок снова рухнуло на пол.

– Черт, что тут у вас за идиотизм? – Антон пнул ногой один из стульев. – Кстати, – он вдруг остановился и внимательно посмотрел на Катю, – а ты что, здесь работаешь?

– Ну да. Гримером...

– Гримером? С таким образованием – гримером? Ты шутишь?

– Ничуть. Послушай, Антон. Это долгая история, и я сейчас не готова говорить на эту тему. Давай, продолжай свой допрос. Скоро начнется спектакль, я должна идти...

– Это не допрос, – обиделся Антон, – это просто беседа. А на твой вопрос...

Он не успел закончить начатую фразу. Внезапно заскрипела дверь. Головы Антона и Кати, как по команде, повернулись в сторону входа. На пороге, подбоченившись, стояла артистка Бондаренко. За ее спиной маячила знакомая миллионам российских зрителей седая шевелюра великого, народного, обожаемого Михаила Порогова.

– О, господин следователь! Вы еще здесь? – пророкотал Порогов своим знаменитым баском и расплылся в не менее знаменитой улыбке. Улыбке Чеширского Кота. – Простите великодушно, что помешали. А мы тут с Ларочкой, – он многозначительно кашлянул и приобнял Бондаренко за плечи, – порепетировать надумали. Сценку одну до ума довести.

– Мы уже закончили, – неожиданно для себя произнес Антон Молчанов, а сам подумал, откуда Порогов знает, что он следователь. Хотя... Слухи в театре подобны эпидемии. Распространяются с невероятной скоростью.

Спустя два часа Антон Молчанов вышел наконец из театра. На улице накрапывал ленивый дождик. Антон сжал в руке записку с Катиным телефоном и подставил разгоряченное лицо под мелкие холодные капли.

Все вернулось на круги своя... Все вернулось. Встреча с Катей выбила Антона из колеи. Раздавила, расплющила, словно дорожный каток. Прошлое обрушилось на него, как цунами. Он-то думал, что давно переболел, перестрадал. А оказалось, что минувшие годы нисколько не притупили чувство, лишь обострили его, отточили, что ли. В душе взметнулась знакомая волна – смесь надежды и отчаяния, нежности и горечи.

Труднее всего исцелиться от любви, которая вспыхнула с первого взгляда, – сказал кто-то из великих. Антон не помнил точно кто, но полностью разделял это мнение. На собственной шкуре, как говорится, убедился.

Катя изменилась... Похудела, повзрослела, черты ее облика оформились, утончились. Словно неведомый художник добавил пару недостающих штрихов – сделал образ законченным и в то же время более желанным... На бледном, почти прозрачном лице лихорадочным блеском горели янтарные глаза с золотистыми крапинками. Их взгляд прожигал насквозь... Совсем чужие глаза. А губы – волнующие, манящие – остались прежними. И поворот головы...

Катя... Его наказание, его проклятие... Любовь его жизни...

Антон вдруг понял, что эта, новая Катя нравится ему гораздо больше. И что поговорка «время лечит» не имеет к нему никакого отношения. Сердце болезненно сжалось...

– Давай, давай, цепляй. Цепляй, тебе говорю, – услышал Молчанов и очнулся от грез.

Два тощих мужичка в оранжевых униформах деловито пристраивали трос с крюком на конце к бамперу его, Антона, автомобиля. Рядом стоял ярко-желтый эвакуатор, возле которого топтался важный толстомордый гаишник. Молчанов хмыкнул, нащупал в кармане удостоверение и направился к самодовольному блюстителю закона.

Глава 2

Три недели пролетели, как во сне. Театр рожал премьеру. Первую в новом сезоне.

В сумасшедшей рабочей гонке Катя даже не заметила, что наступила настоящая осень. Деревья сбросили пожухлую листву, почернели, словно от горя. И теперь, жалкие, беззащитные, тянули в немой мольбе голые ветви вверх к серому, безрадостному небу. Скукоженная трава покрылась стылым, седым налетом. Земля напряглась и замерла в ожидании.

На свой первый за долгое время выходной день Катя запланировала кучу дел: убраться в квартире, постирать, съездить к маме, наконец. Но сил не было никаких – голова раскалывалась от ноющей боли, ноги словно кто-то заковал в неподъемные кандалы. Она так и просидела бездумно на крошечной кухонке до самых сумерек, зябко кутаясь в старую шерстяную шаль.

Катя вздрогнула, когда зазвонил телефон, и с трудом удержала в руках ставшую вдруг очень тяжелой трубку.

– Ты что же, Катерина, до сих пор не выехала? – строго спросила Елена Анатольевна, Катина мать. Мать всегда называла ее Катериной, когда сердилась.

– Я что-то неважно себя чувствую, – еле слышно ответила Катя. Громко говорить тоже оказалось трудно.

– Я так и знала, – удовлетворенно констатировала Елена Анатольевна, – довела себя со своей работой! Боже правый! Я проклинаю тот день, когда предложила устроить тебя в этот бессовестный театр! Я же думала, что это временно, что ты там больше одного сезона не выдержишь, – постепенно распалялась мать. – Мало того что платят гроши, помыкают тобой, но еще и отдыхать не дают. Где это видано такое, чтобы человек с утра до ночи, не покладая рук, трудился на чужого дядю? И ни благодарности, ни материального удовлетворения, ничего! Бросай ты этот театр к чертовой матери, прости меня, господи! Сколько раз я предлагала тебе работать у нас. Сейчас и вакансии подходящие имеются. Могу замолвить за тебя словечко. Да и Николай Николаевич...

– Мам, мам, подожди, не тарахти, – взмолилась Катя, – у меня голова очень болит.

– Температуру мерила? – сбавила обороты Елена Анатольевна.

– Нет еще.

– Немедленно марш в постель! Градусник поставь. А мы с Ник Ником сейчас приедем. У тебя наверняка пустой холодильник, лекарств – никаких.

– Не надо! – простонала Катя и закрыла саднящие глаза. – У меня все есть, не беспокойся.

– Хорошо, – на удивление легко согласилась мать. – Ложись, а я тебе позже перезвоню.

Николай Николаевич Венгер – новый мамин муж – трудился главным администратором Московской государственной филармонии, где в репертуарном отделе много лет работала Елена Анатольевна. Маленький, суетливый, лысоватый. Катя его не любила.

Чувствуя себя девяностолетней старухой, она поднялась. Сунула градусник под мышку. Такой холодный, прямо ледяной, что Катя сразу же замерзла. Включила умеющий думать чайник «Тефаль». Вернулась на насиженное место.

Через минуту чайник возмущенно забулькал, забормотал что-то на своем языке и умолк. Пришлось снова вставать. Катя растворила в чашке пакетик «Фервекса», добавила кипяток. Все словно в тумане, словно и не с ней это происходило. Посмотрела на градусник. Ого! 39,5! От жалости к себе Катя всплакнула и отправилась в кровать, под теплое одеяло. «Я не могу, не имею права сейчас болеть», – успела подумать она и провалилась в беспокойный, лихорадочный сон.

Во сне она снова была счастлива. Рядом с ней был любимый Костя. Король. Вокруг бушевал в цветении яблоневый сад. Неподалеку, на изумрудной лужайке играла маленькая девочка с золотистыми волосами и яркими синими глазами. Их не рожденная дочь Косточка.

Неожиданно налетел, хохоча, сильный ветер. Сдул с деревьев нежные белоснежные лепестки, нагнал черные рваные тучи. Подхватил маленькую девочку, как пушинку, и умчал высоко, в грязную вату облаков.

Катя в отчаянии повернулась к любимому, но с ужасом увидела, что и он уходит. «Нет!» – крикнула она и бросилась вдогонку, спотыкаясь. Но расстояние между ними все увеличивалось.

Катя открыла глаза и уперлась взглядом в фотографию мужа, стоявшую на прикроватной тумбочке. Сердце защемило привычной болью. Она посмотрела на часы и поняла, что проспала не больше часа. Однако в голове заметно прояснилось. Видимо, снизилась температура.

Удивительно, за эти долгие годы Катя ни разу не видела Костю во сне. Тем более такого живого, реального. На кончиках пальцев до сих пор ощущалось легкое покалывание – воспоминание о прикосновении к мягким светлым волосам.

Катя откинулась на подушку и зажмурилась в надежде сохранить ускользающее чувство близости с родным человеком. Но нет, все ушло. Действительность тяжелым камнем повисла на шее. «Счастье, как стекло, очень легко бьется», – часто повторяла Катина бабушка.

Внезапно включился телевизор. Катя испугалась, а потом поняла, что сама, махнув рукой, случайно нажала кнопку на пульте.

– А теперь дадим слово студии, – улыбнулась ведущая программы «Жди меня». – Кого вы ищете?

– Я ищу сына, Александра Морозова, – заплаканная пожилая женщина показала фотографию. Молодой светловолосый мужчина радостно улыбался в объектив. – Четыре года назад он уехал из Белоруссии в Москву на заработки и пропал.

«Чем-то на Костю похож!» – больно уколола мысль. Катя с трудом поднялась и прошлепала на кухню. Вскипятила воду, налила себе чашку обжигающего чая и вернулась в кровать.

– Мы уже не раз рассказывали в нашей передаче о подобных случаях, – проникновенно вещал тем временем с экрана известный актер, – и вот еще одна такая история. Посмотрите, пожалуйста...

Камера проехалась по бледно-зеленым стенам, скользнула по грязному окну, явив на секунду унылый осенний пейзаж, и остановилась на растерянном мужчине с опрокинутым лицом.

– Не может быть... – прошептала Катя и закрыла рот ладонью.

– Этот человек обнаружил себя две недели назад на железнодорожном вокзале города Самары, – повествовал тем временем голос за кадром, – он долго брел по рельсам, прежде чем понял, что совершенно ничего не помнит о себе. Кто он, откуда, как оказался в Самаре? Если вы узнали этого человека, позвоните на передачу. Наш телефон...

Конечно, Катя его узнала.

Глава 3

Боль... Вязкая, липкая, как конфета-тянучка, склеившая зубы. Обволакивающая и топкая, как стоячая вода в болоте.

– Она очнулась! Быстро зовите Владимира Алексеевича. Да, и позвоните ее мужу. Сергею, пусть едет!

«Что же они так кричат? – подумала женщина и открыла глаза. Яркий свет миллионами острых игл вонзился в иссохшую роговицу. Она тут же зажмурилась. – Я так устала, мне надо поспать, просто поспать, а они так кричат...»

– Таня, вы меня слышите? – Кто-то холодной рукой коснулся ее лба.

«Таня? – кольнула мысль. – Какая Таня? Кто это – Таня?» Раздался скрип двери, торопливые шаги...

– Ты не ошиблась, Нина? Она действительно пришла в себя? – требовательно спросил мужской голос. Твердые пальцы уверенно забегали по ее телу, как по клавиатуре: прощупали запястье, оттянули веки, пошарили по шее, похлопали по щекам. – Таня, моргните, если вы меня слышите.

«Отстаньте, – хотелось крикнуть женщине, – оставьте меня в покое. Никакая я не Таня. Я... А кто я?» – От накатившего ужаса она распахнула глаза и увидела склоненные над ней расплывчатые тени.

– Я не знаю, кто я, – попыталась сказать, но распухший язык не желал повиноваться.

– Что? Что вы говорите? – воскликнул мужчина и стальным браслетом сдавил ее руку. – Черт, у нее пульс зашкаливает. Быстро, Нина. Мы можем снова ее потерять... Да быстрее же!

В вену влили тепло. Оно заструилось, потекло речным потоком. Вены-реки, реки-вены-руки... Голоса, поначалу очень громкие, оглушающие, звучали все дальше, все тише, пока не исчезли вовсе.

Женщина глубоко вздохнула и закашлялась.

– Пить... – прошептала она. Ей дали воды. А почудилось, что эликсир жизни.

– Танечка, милая, – горячие влажные руки вцепились в ее ладони, – ты проснулась? Боже, как же ты нас напугала, родная!

Незнакомый мужчина с тревогой вглядывался в ее лицо.

– Вы кто? – спросила она.

– Как кто? – отшатнулся он. – Ты что, меня не узнаешь?

– Отойдите, прошу вас. – Рядом возник другой незнакомый мужчина. – С возвращением, Таня. Меня зовут Владимир Алексеевич Кречетов. Я ваш лечащий врач.

– Здравствуйте, – попыталась она кивнуть головой, – только я не Таня.

– Да? – скептически отреагировал Владимир Алексеевич. – А как вас зовут?

– Я не знаю, – пробормотала она, – я не помню... Я очень устала...

– Хорошо, хорошо. Вам непременно надо поспать. А мы пока побеседуем с вашим супругом.

Супругом? Чушь какая-то. Нет у нее никакого супруга... И никакая она не Таня. Они все перепутали.

– Вы все перепутали, – заплетающимся языком пробормотала Таня-не-Таня, но ее никто не услышал.

– Вонючий ублюдок! Мразь! Гнида! – выругалась женщина и со всей силы ударила ладонью по рулю. Рука отозвалась резкой болью.

– Интеллигентные девочки не употребляют в своей речи такие нехорошие слова, – произнес кто-то в ее голове голосом отца. Ласково так произнес.

– Нельзя так выражаться, милая, – укоризненно добавил этот же кто-то голосом матери.

– Замолчите! – закричала женщина и замотала головой. Дрожащими пальцами прикурила сигарету, глубоко затянулась. – Молчите, – попросила она, немного успокоившись, – я сама знаю, что курить нехорошо. И что интеллигентные девочки из приличных семей никогда не курят.

Как же так получилось, а? Что этот вонючий ублюдок возомнил о себе? Жалкое ничтожество! Ведь все шло так хорошо, она придумала все гениально. Ни с какой стороны не подкопаешься... И вот, на тебе! Из-за какого-то тупого кретина они оказались на волосок от гибели.

К счастью, ничего страшного не произошло. Она вовремя позаботилась и устранила досадное недоразумение. Но осадок в душе остался. Вдруг он успел поделиться с кем-нибудь своим знанием?

«Черт возьми! Так даже интереснее!» – усмехнулась женщина, нагло подрезала серебристый «Мерседес» и умчалась прочь.

Глава 4

Катя прикрыла на секунду глаза и решительно нажала на кнопку звонка. Дверь сразу же распахнулась.

– Ты-ы? – хрипло выдохнула женщина, возникшая на пороге.

– Здравствуй, Марина, – усмехнулась Катя. – Не очень-то приветливо ты встречаешь бывшую родственницу.

– Извини, просто никак не ожидала увидеть тебя. Проходи, – шаркающей походкой Марина прошуршала на кухню.

Катю бил озноб. Видимо, опять поднялась температура.

– Чай будешь? – устало спросила Марина.

– Угу, с удовольствием. – Катя устроилась на краешке стула и внимательно посмотрела на хозяйку. Она вряд ли узнала бы ее на улице – так Марина изменилась за прошедшие годы. Постарела, потускнела, утратила жизнерадостность и внутреннюю силу. Только глаза остались прежние: синие, яркие, такие же, как у Катиного любимого.

– По телевизору видела? – прошептала Марина и закурила. Катя молча кивнула. Отхлебнула горячего чаю. Чтобы унять дрожь. То ли нервную, то ли лихорадочную. – Что же они с моим Савельевым сделали, сволочи?

– Кто, Мариша? Кто сделал?

– Не знаю, – всхлипнула Марина. Уколола взглядом и тут же отвернулась. – Он пропал месяц назад. Ушел из дома вечером. Сказал, что у него встреча. И пропал. Исчез, растворился... Я думала, что уже все... Похоронила его, понимаешь? И вдруг Варька прибегает на кухню. Я у окна как раз стояла. Я теперь, знаешь, все время у окна провожу. И тут Варька: «Мама, папу по телевизору показывают!» Так я в обморок грохнулась, поверишь?

– Поверю...

– Вчера целый день в институте Сербского проторчала.

– И что? – затаила дыхание Катя.

– Ничего! Он ничего не помнит. Никого не узнает. Ни меня, ни Варьку, ни собственную мать. Чужой, абсолютно чужой человек. Настороженный, колючий, как еж. Господи, иногда мне кажется – лучше бы он умер! – зло произнесла Марина.

– Боже, что ты такое говоришь! Не смей так говорить! – в ужасе замотала Катя головой. – Ты не знаешь, что такое смерть!

– Я не знаю? Я? – вскричала Марина. – Можно подумать, Костя – не мой брат! Можно подумать, ты одна его любила, одна страдала, а всех остальных его гибель стороной обошла! А мы с Костиком, между прочим, близнецы! Представляешь, какая связь у близнецов? А? Ну что молчишь, святоша? Тоже мне, Царевна-несмеяна!

– Прекрати, прекрати, прошу тебя, – забормотала Катя, – не надо, Мариша...

Снова приторный цветочный запах. Яркая вспышка. Роскошная кухня, отделанная по последнему слову техники, исчезла, уступив место комнате, тонувшей в полумраке мерцающих свечей. На низком мягком диване – двое. Он и она. Голова к голове. Причудливые дрожащие тени отражаются на стенах. Лиц не видно, только затылки. Они тихо перешептываются о чем-то. Катя не может разобрать слов, мешает музыка. Стинг слишком громко поет.

– Эй, что с тобой? – Катя моргнула и снова оказалась на просторной светлой кухне. – Ты в порядке? Слава богу! – Марина быстро подошла к Кате и порывисто ее обняла. – Ты прости меня. У меня нервы ни к черту. Прости, хорошо?

– Да ладно, ерунда. – Катя махнула рукой. – Марин, а что все-таки ты имела в виду, когда сказала «они сделали»?

Марина поджала губы, помолчала, горько вздохнула.

– Что-то произошло накануне, перед тем как Лешка пропал. Не могу сказать что. Он вернулся домой взволнованный, на грани паники. Метался по квартире, как загнанный зверь. Я пыталась выяснить у него, что случилось. Но он так странно на меня посмотрел, глаза у него пустые такие были, словно он привидение увидел. Так ничего и не сказал. Мы даже поссорились. А потом ему позвонили, он ушел и все...

Позже, в вагоне метро, Катя пыталась осмыслить сказанное Мариной. Ей почему-то казалось, что Марина скрыла что-то важное. Они не договорили – вернулась из школы Варя, и Катя засобиралась домой. Да и чувствовала она себя паршиво. Слабость, головная боль, тяжесть в мышцах. Одним словом, все прелести сезонной вирусной инфекции.

Марина и Костя действительно были близнецы. Разнояйцевые, то есть двойняшки. Они и похожи-то были мало, только глаза одинаковые. Марина была старше на целых пятнадцать минут, поэтому постоянно пыталась руководить братом. И он ее слушался, во всем. Кроме одного. Марина не хотела, чтобы Костя женился на Кате, а он взял и женился. Сестра даже и не скрывала свою неприязнь к избраннице брата. Почему? Катя думала, что всему виной обычная ревность.

Марина сменила гнев на милость, лишь узнав о Катиной беременности. Ее собственной дочери на тот момент исполнилось шесть лет, и Марина страшно обрадовалась будущей племяннице – Косточке, как ее ласково прозвал Константин. Она вообще очень трепетно относилась к материнству. Их с Костей мать сбежала с любовником, оставив детей на попечение отца. Двойняшкам едва стукнуло к тому моменту по пять лет.

Поэтому Марина с таким рвением взялась за Катю. С удовольствием возила ее по врачам, когда Костя был занят на работе. Покупала Косточке приданое, убиралась и стирала у Кати дома.

– Тебе нельзя! – отгоняла она Катю, когда та, исполненная благодарности, пыталась в чем-то помочь. Порой Катя даже обижалась, ощущая себя инкубатором, жалким коконом для взращивания прекрасной бабочки.

Маринин муж, Алексей Савельев, возглавлял знаменитое на всю Москву агентство недвижимости, а Константин Королев занимался всеми юридическими вопросами, неизбежно возникающими на этом тернистом пути. Они были компаньонами. И в тот страшный день, сломавший Катину жизнь, компаньоны должны были быть в проклятой машине вместе. Но в последнюю минуту Алексей не поехал...

Потом, когда все закончилось – Костю похоронили, а крошечная Косточка умерла, так и не успев родиться, – выяснилось, что Катин муж не оставил после себя ничего, кроме долгов. Многотысячные долларовые счета, о которых он без устали твердил, оказались фикцией, миражом, растаявшим как дым. Алексей Савельев помог Кате продать новую четырехкомнатную квартиру, выходившую окнами на Чистые пруды, и переехать на окраину, в район Речного вокзала. Вырученные деньги почти все ушли на погашение Костиных долгов, Кате едва хватило на косметический ремонт и дешевую мебель Шатурской фабрики.

– Обобрали тебя как липку, – ворчала Елена Анатольевна.

Но Кате было все равно. Ведь она тоже умерла в тот страшный день. Вместе со своей семьей.

Глава 5

Антон Молчанов вернулся домой около семи, прихватил Браунинга, шоколадного добермана, и отправился на ежевечернюю пробежку.

Удерживая Брауна на поводке, перешел дорогу и спустился по пологому склону вниз, к реке. В сгущающихся сумерках в покрытой мелкой рябью черной воде, как в зеркале, отражались светящиеся окна. Антон отстегнул поводок от ошейника и устремился вперед по давно проторенному маршруту.

Появление Браунинга в жизни Антона было связано с неприятными воспоминаниями. Около пяти лет назад Молчанов в составе опергруппы выехал на тройное убийство. В окрестностях Москвы, прямо на обочине МКАДа, был расстрелян преступный авторитет по кличке Лексус, прозванный так за неуемную страсть к автомобилям данной марки. Вместе с ним погибли и два его охранника. По салону шикарной, изрешеченной автоматными очередями иномарки метался обезумевший от ужаса и страха маленький щенок. Как он остался жив, а главное, невредим в той мясорубке – тайна, покрытая мраком.

– Вот это да! – почесал затылок Борька Варламов, друг и коллега Молчанова. – Чего с ним делать-то? Куда девать? Антонио, может, ты возьмешь, а? Я не могу, у моего мелкого аллергия на животных.

– Я? – растерялся Антон. – Меня же целыми днями дома не бывает. Он загнется от голода и скуки.

– Да на время хотя бы, потом отдашь кому-нибудь, – канючил Варламов. – Глянь, какой красавец! Породистый небось, зараза. Аристократ, мать его за ногу. Голубых кровей, не то что мы с тобой. Уйму денег небось стоит.

Так Браун поселился у Молчанова. Поначалу Антон честно пытался пристроить щенка в хорошие руки, но постепенно привык, прикипел душой к маленькому созданию. Да и такой бескорыстной любви и безоговорочной преданности он прежде не встречал.

Антон бежал по берегу, вдоль реки. Стремительно темнело, при дыхании изо рта вырывались клубы пара. Лето пролетело мимо, как скоростной поезд. Да и лета толком не было, сплошные дожди. Трава от постоянной влаги вымахала выше человеческого роста. Сейчас она пожелтела, пожухла, но все равно выглядела непроходимой чащей. Внезапно Браунинг остановился и угрожающе зарычал. Шерсть на холке вздыбилась, ноздри заходили ходуном. В зарослях блеснули два зеленых глаза, следом раздалось дразнящее «мяу». Пес пригнулся и, крадучись, скрылся среди буйной растительности.

– Браун, ко мне! – тихо позвал Антон. На тропинке показалась удивленная длинная морда. Браун забавно склонил голову набок и в недоумении уставился на хозяина. – Ко мне, я сказал! – повторил Антон и побежал дальше.

Браун обиженно взвизгнул и устремился следом.

Антона не оставляли в покое мысли о Дроздовской. Слишком много неувязок. Все вокруг твердили о ее неуравновешенности, нервозности, склонности к истерикам и депрессиям. Все, кроме Кати... А верил Антон почему-то именно Кате. Получалось, все остальные лгали.

Ну ладно, театр... В театре Дроздовскую не любили. Черт ее знает почему. Там свои законы – волчьи. Место под солнцем там выгрызают зубами, забыв о совести и принципах, с легкостью переступают через тела поверженных друзей.

Но родная сестра! Антон прокрутил в голове свой утренний визит к ней.

Элитный жилой комплекс, состоящий из трех высоких, стройных, как кипарисы, башен, в котором обосновалась старшая Дроздовская, располагался в живописном уголке Москвы. Но все равно смотрелся, как гнойный прыщ на безупречно чистой коже.

Антон заранее договорился о встрече по телефону. И был удивлен тому факту, что Наталья Андреевна пригласила его к себе домой, а не на работу, что, по идее, логичнее.

Преисполненный собственной значимости охранник на въезде в подземный гараж долго и придирчиво рассматривал удостоверение Антона, подозрительно сверял фотографию с оригиналом, связывался с кем-то по рации, даже зачем-то проверил багажник. Молчанов все стерпел, хотя в какой-то момент еле сдержался, чтобы не двинуть по наглой физиономии. Наконец охранник со вздохом сожаления поднял шлагбаум.

Дверь Молчанову открыла горничная и проводила в гостиную – обставленную по минимуму просторную комнату округлой формы. Серая замшевая мебель, домашний кинотеатр, треугольный камин из белого камня. Изогнутая стальная лестница в стиле хайтек вела наверх, на второй этаж. Сплошной металл и стекло. Дорого и со вкусом. Но Антон почувствовал себя неуютно, словно в царстве снежной королевы. Ему вспомнилась скромная однокомнатная квартира на окраине Москвы, в которой жила Юлия Дроздовская. Наверное, по контрасту.

По сверкающим начищенным ступенькам спустилась хозяйка. Холеная голубоглазая блондинка выглядела никак не старше 30–35 лет, хотя ей уже стукнуло 45. Волосы были собраны в тяжелый узел. Элегантный деловой костюм мышиного цвета выгодно подчеркивал достоинства безупречной фигуры.

– Здравствуйте, – радушно улыбнулась она и протянула твердую руку с коротко подстриженными ногтями. Никаких украшений. Только тоненькая цепочка из белого золота на шее.

– Извините за беспокойство, но мне просто необходимо задать вам пару-тройку вопросов.

– Ничего страшного. У меня есть несколько свободных минут. Садитесь. – Она царственным жестом указала на мягкое кресло. Антон отказался и выбрал высокий металлический стул с неудобной спинкой. Уютная, обволакивающая мебель расслабляла и притупляла бдительность. – Выпьете что-нибудь? Чай, кофе?

– Спасибо, нет.

– Итак, чем могу быть полезной?

– Расскажите мне о вашей сестре.

– О Юлечке? – Голос Дроздовской дрогнул. Или Антону показалось? – Бедная девочка... Она с детства была странной. Витала в облаках, жила в своем вымышленном мире. Поверьте, достучаться до нее было очень сложно.

– Поэтому вы с ней не общались?

– Кто вам сказал такую глупость? – Голубые глаза сузились, плеснули льдом. – У нас были прекрасные отношения. К сожалению, моя работа не позволяла нам видеться так часто, как мы того хотели. Я, знаете ли, врач, анестезиолог. Приходится много времени отдавать больным.

– Ясно, – протянул Антон.

Наталья Андреевна Дроздовская на самом деле когда-то, на заре туманной юности, работала анестезиологом. Сейчас же она заведовала частной клиникой неврозов и депрессивных состояний под многообещающим названием «Путь к счастью». Клиника располагалась сразу за Кольцевой дорогой, за постом ГАИ. В густом лесу на несколько гектаров раскинулись угодья, ранее принадлежавшие 4-му главному управлению Минздрава СССР, ныне же выкупленные неким законспирированным лицом. Помимо клиники неврозов на этой территории, скрывавшейся за высоким кирпичным забором, размещались роскошный парк с реликтовыми деревьями, элитный фитнес-клуб и коттеджный поселок. Непосвященный российский гражданин никогда не догадался бы, что за хилыми березками прячется настоящий оазис империализма.

– Скажите, Наталья Андреевна, что могло толкнуть Юлию на такой страшный шаг?

– Все, что угодно. Любая мелочь. Я ведь уже говорила, что Юля страдала нервным расстройством. А у людей с подобным диагнозом в анамнезе могут присутствовать любые отклонения от нормы.

– И все-таки. Что?

– Ее профессия, например. Вернее, ее невостребованность в профессии. Актеры вообще – люди неуравновешенные по большей части.

– Но у Юли вроде все складывалось удачно.

– Вы так думаете? – Дроздовская скептически приподняла идеально выщипанную бровь. – Юлечка мечтала о трагических ролях. И ей это было по силам, поверьте мне. У нее был огромный потенциал. Тонкое психическое строение, на грани срыва. Трогательная душевная надломленность чеховских героинь. Ей не нужно было это играть, она была такая, понимаете? Подлинная. А что она имела? Роль Зайчика в детской постановке?

– Ну, насколько я знаю, не все так ужасно, как вы расписываете. В новой пьесе у Юлии была большая роль. К тому же она должна была сниматься в кино. Известный режиссер утвердил ее без проб в свою новую картину.

– Повторяю, – холодно улыбнулась Дроздовская, как бритвой полоснула, – люди с расстроенной психикой – непредсказуемы. Простите, – Дроздовская поднялась с места, показывая тем самым, что аудиенция окончена, – но время поджимает.

Глава 6

Таня проснулась, разбуженная звенящей тишиной. Прошло уже несколько дней, как она обрела себя. Или, наоборот, потеряла.

Незнакомый мужчина, назвавший себя ее мужем Сергеем, грустно рассказал, что она, Таня, споткнулась, ударилась головой и впала в кому. Вот так, прозаично и буднично. Никакой романтики, никакого полета фантазии. Ни тебе пиратов, ни благородных разбойников... Таня попросила у него зеркало. Бледное худое лицо с запавшими глазами. Абсолютно чужое. Короткий ежик темных волос, потрескавшиеся губы. Таня никогда прежде не видела эту женщину.

Обычный человек на протяжении жизни сохраняет ощущение целостности окружающего пространства. Обычный человек знает наверняка, кто он такой, знает, что на самом деле он нечто большее, чем набор сенсорных восприятий, импульсов и инстинктов. А все потому, что его чувства, поступки и способности пропитаны воспоминаниями, как торт «Наполеон» – заварным кремом. Обычный человек не забивает себе голову подобными философскими сентенциями, его голова наполнена до отказа милыми сердцу всполохами прошлого.

Тане же приходилось закупоривать зияющую пустоту в мозгу глупыми мыслями, чтобы изолировать себя от себя. «Я – чистый лист бумаги с незапятнанной репутацией», – усмехнулась она и перевернулась на другой бок. Тут ей на глаза попалась распахнутая книга. Книга лежала на прикроватной тумбочке и притягивала взгляд подчеркнутыми зеленым маркером строками.

«Библия» – прочла Таня и вернулась на раскрытую страницу.

«Свидетельство Иоанна и Писаний (гл. 31–47)

31. Если Я свидетельствую Сам о Себе, то Мое свидетельство не истинно.

32. Есть другой, свидетельствующий обо Мне, и Я знаю, что истинно то свидетельство, которым он свидетельствует обо Мне».

– Что это? – пробормотала Таня. Сердце отчего-то забилось чаще, ладони покрылись холодным потом.

В дверь деликатно поскреблись.

– Проснулась? Умница! – Доктор Владимир Алексеевич Кречетов бодро шагнул в палату.

– Что это? – спросила Таня, указывая на книгу.

– Это? – растерялся доктор. – Библия, по-моему.

– Вижу, что Библия. Откуда она здесь?

– Не знаю, может, муж ваш принес или свекровь...

– Ну да, свекровь, – кивнула Таня. Полная женщина, представившаяся Таниной свекровью, вызывала в ее душе смутную тревогу. – Когда ко мне вернется память?

– Трудно сказать, – развел руками Кречетов. – Иногда для этого требуются годы, десятилетия. Порой память возвращается частями, порой – сразу и полностью, в самый неожиданный момент. Диссоциативной амнезии, или по-другому – амнезическому синдрому, нет, к сожалению, медицинского объяснения. Дело в том, что...

– Скажите честно, доктор, – перебила его Таня, – у меня есть шанс?

– Честно? – Владимир Алексеевич пристально на нее посмотрел. – Не знаю.

– Ясно, – рассмеялась Таня-не-Таня. – «Где видано, чтоб девушки рассудок был ненадежней жизни старика?»

– Что?

– Это Шекспир. Из «Гамлета», – она вдруг осеклась. – А... кто я по профессии?

– Это вам лучше узнать у ваших родных, – пожал плечами доктор. – Вот придут, и спросите...

«Не верь дневному свету,
Не верь звезде ночей,
Не верь, что правда где-то...»

– черная дыра памяти выплюнула вдруг еще одни шекспировские строки.

«Как странно и страшно, – подумала Таня и поежилась, – я помню Шекспира, а себя – нет...»

Глава 7

Катя пришла на работу пораньше. В коридорах – ни души. Утренняя репетиция закончилась, до вечернего спектакля еще далеко. Катя любила театр таким – притихшим, опустевшим. Обычно она спускалась на сцену, садилась в темный уголок, среди нагромождения декораций, и вдыхала пыльный запах кулис. Она ощущала себя в каком-то другом измерении, вне времени, вне пространства. Словно ближе к Косте.

Вот и сегодня она первым делом отправилась вниз. Задержалась на секунду у таблички «Тихо! Идет спектакль!», отворила массивную железную дверь и скользнула в пропахшее гримом и потом царство теней. На ощупь – дежурный свет за кулисами не горел – пробралась к своему заветному стульчику.

Но в этот раз что-то было не так. Вместо родного, почти забытого лица в памяти всплывало другое... Антон Молчанов. Вот кто не давал Кате покоя последние несколько недель. Зачем он снова появился в ее жизни? Катя свыклась со своим существованием, приспособилась, смирилась. И не хотела никаких перемен. Боялась их.

Сколько же лет она не видела Антона?... Восемь. Из них четыре коротких года счастья, и четыре бесконечных, беспросветных...

Катя всегда знала, что Антон к ней неравнодушен. Чувствовала, да и Костя постоянно подтрунивал над ней по этому поводу. А потом между неразлучными друзьями что-то произошло. Что? Катя никогда не спрашивала, считала, что не имеет на это права. Просто однажды Костя вернулся домой и запретил произносить имя Антона. Она и не произносила. Забыла, выкинула Молчанова из головы. Это оказалось совсем несложно. Ведь все клеточки ее тела были заполнены одним человеком – Костей. Она надеялась сберечь это состояние навсегда. И до встречи с Антоном ей это с легкостью удавалось.

Внезапно зажглась рампа. Замигали, заморгали софиты. Значит, на работу пришли осветители. Театр просыпался.

В гримерном цеху пока было пусто. Катя включила электрическую плитку, уложила на конфорку железные щипцы для завивки волос. Каламио – так называли древние египтяне стержни для закручивания локонов. А специально обученные рабы, создававшие замысловатые прически своим господам, получили имя – каламистры. Кате очень нравилось слово «ка-ламистр». Созвучно с магистром.

– Уф, ну и погодка сегодня, прости меня, господи! Дождь со снегом так и хлещет! – В дверях, сильно хромая и опираясь на трость, появилась Ржевская. Она стряхнула с вязаного берета капли воды. Резко запахло мокрой шерстью.

– Так ведь конец октября, Мабель Павловна, что ж вы хотите, – резонно заметила Катя.

– Да уж, ждать милостей от природы не приходится... Нога сильно болит, – пожаловалась Ржевская.

В молодости Мабель Ржевская была балериной. По окончании хореографического училища ее приняли в труппу Большого театра, и спустя пару сезонов она выбилась в примы. Говорили, что у нее очень хорошие перспективы, сама Гельцер – царица московской сцены – прочила юной Мабель большое будущее. Но однажды, во время генерального прогона балета Адана «Жизель», в котором Ржевская исполняла ведущую партию, Ма-бель упала. То ли оступилась, то ли кто-то толкнул. Ржевская настаивала на версии «толкнул», намекая на причастность к этому событию своей соперницы – ныне прославленной народной артистки. Упала Ржевская так неудачно, что сломала правую ногу в пяти местах. На карьере балерины пришлось поставить крест, а нога так полностью и не восстановилась.

– Сегодня, Катюша, за двоих работаешь. Агафонова с подоконника грохнулась. Хорошо, не на улицу. Ну, скажи, нормальный человек? В такую погоду окна мыть? – развела руками Мабель Павловна.

– «А Ленин вдруг в окно заглянет? А все вопросы решены?» – расхохоталась Катя. Вспомнились вызубренные в детстве строки из стихотворения Леонида Мартынова.

Света Агафонова в театре получила прозвище «33 несчастья». С ней вечно что-нибудь случалось. Она постоянно падала с лестниц, проваливалась в канализационные люки, застревала в лифтах. Один раз на нее даже напал сексуальный маньяк. Очевидно, не разглядел в темноте – Агафонова была фантастически, катастрофически косая. Как однажды пошутил Фоменко: «Ее прекрасные глаза с нежностью смотрели друг на друга».

К началу спектакля Катя еле держалась на ногах – видимо, не до конца еще оправилась после болезни. Да и работать пришлось не за двоих, а за троих – Ма-бель явно была не в форме.

Без десяти семь она без сил рухнула на стул. Но не успела глотнуть чаю, как из коридора донесся истошный визг:

– Гримеры! Кто-нибудь наклеит мне ресницы?

– Бондаренко... Беги скорее, – перепугалась Ржевская. Она заведовала гримерным цехом, и вся ответственность лежала на ней. – Потом чай допьешь.

Глава 8

Антон водрузил нарезанный хлеб на стол и с облегчением вздохнул. Вроде бы все... Через полчаса начиналась прямая трансляция футбольного матча на первенство России. По этому поводу Молчанов закупил ящик «Клинского», нажарил картошки, толстыми ломтями накромсал докторскую колбасу.

Он ждал в гости Бориса Варламова.

Браун вертелся под ногами и нетерпеливо повизгивал.

– Уйди! – проворчал Антон.

Зверски хотелось есть. Молчанов с тоской посмотрел на горку дымящейся, с золотистой корочкой, картошки, на розовые куски колбасы, покрывшиеся томной испариной, на блестящие бока пузатых помидоров. Избыток пищи мешает тонкости ума, – напомнил он сам себе и сглотнул слюну. Откупорил пиво, выпил сразу полбутылки. В голове стремительно зашумело.

Наконец явился Варламов. Извлек из-за пазухи запотевший сосуд кристалловской водки.

– Да я целый ящик пива взял, – растерянно пробормотал Антон.

– Отлично! Большой живот не от пива, а для пива! – загоготал Варламов и хлопнул себя по выпирающему пузу. – Алкоголь в малых дозах безвреден в любых количествах, запомни это, друг мой.

Спустя час стало ясно, что матч не удался.

– Ну же, ну! Давайте, ребятки! – Борька в отчаянии стучал кулаком по столу, в надежде растормошить футболистов. Но «ребятки» неторопливо перемещались по полю, с трудом скрывая зевоту. Водка незаметно подошла к концу. И хотя Антон старался пропускать, пить через одну, все равно изрядно набрался.

– Вот уроды ленивые! – воскликнул Варламов. Он выглядел трезвым, как стекло. – Скука сплошная, смотреть противно. Зато картошечка – пальчики оближешь. Раз мы осуждены на то, чтобы есть, есть надо хорошо! – многозначительно изрек он. Как истинный работник правоохранительных органов, слово «осуждены» он произнес с ударением на букву «у».

На предпоследней минуте неожиданно забили гол. Один из игроков случайно коснулся ногой мяча. Мяч, провожаемый удивленными взглядами футболистов и вратаря, не встретив на своем пути сопротивления, беспрепятственно вкатился в ворота. Итог: 1:0.

– Да-а, сильная игра! – протянул Варламов, когда прозвучал финальный свисток, и откинулся на спинку стула. – Эх, хорошо у тебя, Антонио. Тихо, спокойно. Никто не пилит, не зудит, как комар, над ухом. А у меня – вечный крик, гам...

На самом деле Антон с превеликим удовольствием променял бы пресловутые тишину и спокойствие на шумное семейство. Только, к сожалению, единственная женщина, которую он хотел бы видеть хозяйкой в своем доме, никогда не будет принадлежать ему.

– Вообще, Антоха, меня мои бабы достали. Прикинь, приходит тут ко мне бывшая будущая жена. Ну, честно говоря, я перед ней в долгу, – самодовольно хмыкнул Варламов, – бросил ее и с Надькой расписался.

Антон слушал друга вполуха. В его мозгу мелькали идиллические картинки, подмоченные изрядным количеством спиртного. Вот они с Катей на берегу Средиземного моря. Закат, пустынный пляж. Огромное багровое солнце тонет в темной морской пучине, окрашивая воду в кроваво-красный цвет...

– Ну вот. Заявляется Ирка ко мне, – продолжал тем временем Варламов, – и с порога давай меня грузить – у меня, у нее то есть, пропала подруга. А я Ирку шесть лет не видел. Работы – завал. Две кражи со взломом, – принялся он загибать пальцы, – три ограбления, одно разбойное нападение. Сплошь – висяки.

– Что за подруга? – почему-то заинтересовался Антон.

– Некая Виктория Свиридова. Я ее тоже знаю. Они с Иркой со школьной скамьи – не разлей вода. Мы с Тамарой ходим парой. Девица, надо признать, видная. Блондинка, ноги – от ушей, фигура, как у Клаудии Шиффер. Дай пивка. – Антон достал из холодильника ледяное «Клинское» и протянул другу.

Борис ловко, двумя пальцами, откупорил бутылку и налил в бокал. – А ты чего? – удивленно спросил, заметив, как Антон заваривает крепкий чай.

– Не хочу больше. Не лезет. Так что там с Клаудией Шиффер?

– Вика эта – дама хваткая, ушлая. Далеко не бедная. Бизнес-леди. На Тушинском рынке несколько точек в собственности имела. Плюс бутик на Тверской. Прикидываешь? Торговала итальянской одеждой, по несколько раз в году в Милан моталась за товаром. А тут, Ирка говорит, с год назад у нее странности начались. Скрытная стала, таинственная, куда-то исчезала периодически. Ирка пыталась выяснить, но Вика отбояривалась непонятными делами. А несколько месяцев назад пропала. Как в воду канула. Позавчера Ирка проходила мимо ее дома, они рядом живут, и увидела, как в Викин подъезд грузчики мебель новую вносят. Что-то у нее внутри кольнуло. Она поднялась на Викин этаж. Так и есть. Дверь квартиры – настежь. Народ незнакомый там толчется. Ирка спросила, где Вика. А ей в ответ: не знаем, мол, мы эту квартиру купили.

– А с родственниками побеседовать? – Антон глотнул обжигающего чая. Горячая жидкость тоненькими ручейками разлилась по телу: по груди, рукам, ногам. Добралась до головы и потеснила алкогольные пары.

– Да в том-то и дело, что нет их, родственников, – вздохнул Варламов. – Свиридова – сирота. Ее бабка воспитывала, да давным-давно померла. Такие дела, Антоха... Во, глянь. – Борис вытащил из заднего кармана бумажник и извлек из него фотографию.

– Красивая, – протянул Молчанов, рассматривая изображение на цветном снимке.

В объектив фотокамеры радостно улыбалась молодая женщина, кормящая голубей на знаменитой площади Сан-Марко в Венеции. Ее длинные светлые волосы водопадом струились по плечам. На секунду что-то неуловимо знакомое мелькнуло в ее облике. Мелькнуло и улетучилось.

Глава 9

Она бежала по выжженному солнцем полю. Торчащие из земли острые, как копья, стебли, в кровь ранили босые ноги. Бежать было трудно. Воздух застыл, загустел, как кисель. Обезумевшие солнечные лучи испепеляли кожу. Легкие заполнились пылью, забились насекомыми и иссохшим сеном и, казалось, могли лопнуть в любой момент. Но бежать было необходимо – впереди, за горизонтом, скрывалось спасение. Там, послушная благодатному ветру, колыхалась зеленая трава, пели птицы, журчал ручей. Сзади же – сплошь мертвая пустыня. И хотя женщина ни разу не обернулась, она знала это точно. Еще она знала, что люди без лиц, люди-трещины преследовали ее по пятам. Они хохотали, свистели и шептали искаженными голосами:

– Ана, деус, рики, паки,

Дормы кормы констутаки,

Деус, деус, канадеус – бац!

– и в спину ей впилось шарообразное колючее существо. Перекати-поле.

Эне-бене рики-таки

Буль-буль-буль караки шмаки,

Эус деус краснодеус – бац!

– перекати-поле вцепилось в длинные светлые волосы. Принялось раскачиваться на спутанных прядях, как на качелях. Все выше, все дальше, вот оно впечаталось в нежную плоть, вспороло ее, словно плеть палача. Причмокивая, проникло внутрь.

Бежать еще быстрее, вот все, что ей оставалось. Но силы на исходе, «перекати-поле» отлично делало свою работу, пожирало ее, высасывало жизненные соки. Люди-трещины с обтянутыми щелястой кожей овалами вместо лиц становились все ближе. Вот уже скрюченные пальцы с кривыми когтями вонзились ей в шею...

– Нет! Нет! – крикнула она, схватившись за горло, и рывком села в постели. И тут же рухнула обратно – сильно закружилась голова.

За больничным окном покачивалось серое предрассветное марево. Длинные зловещие тени нависали со всех сторон. Таня протянула дрожащую руку, чтобы включить ночник. Игла, торчащая из вены, потревоженная резким движением, выскочила. Виниловая трубка, естественное продолжение иглы, по которой в кровь поступала неведомая жидкость, подпрыгнула и закружилась в воздухе, как живая. Над изголовьем кровати замигала, зашлась писком красная лампочка. «Капельница? – испугалась Таня. – Зачем? Мне хуже?» В коридоре раздались торопливые шаги, с шипением вспыхнули яркие лампы, и в распахнутой двери возникла медсестра Нина.

– Что случилось? – раздраженно спросила она.

– Все нормально, – еще больше испугалась Таня, щурясь от бьющего в глаза света.

– Зачем вы капельницу выдернули? – строго поинтересовалась Нина, проворно пристраивая иглу на место.

– Это не я... – залепетала Таня. – Она сама... Сама выдернулась. Я только хотела воды попить, – зачем-то соврала она, – я же не знала ничего про капельницу. Вечером ее не было. Мне что, стало хуже? Зачем она нужна?

– Здесь витамины. – Нина достала из кармана халата пузырек, умело выкачала шприцом мутное содержимое и добавила в склянку, прикрепленную к треноге. – Для поддержания организма. Вам же нужно восстанавливаться, правда? Вы же хотите скорее попасть домой?

– Да, да, конечно, – успокоилась Таня.

– Ну вот и чудненько. А теперь – спать. – Медсестра направилась к выходу.

– Постойте, Нина.

– Что еще?

– У меня очень кружится голова... Я не могу понять отчего. А вы не знаете?

– Завтра у доктора спросите. Закрывайте глазки... Сон – лучшее лекарство.

Нина ушла, захлопнув за собой дверь, оставив в воздухе шлейф аромата «Джангл» от Кензо. Свет погас, и вместе с гнетущим безмолвием вернулись давешние страхи. Плотный свинцовый туман возвещал о приходе очередного хмурого дня. Таня зажмурилась, но заснуть так и не удалось. Что-то мешало, что-то важное. Но что? Она мучительно пыталась понять причину тревожной маеты, не дающей спать. Тщетно. Периодически Таня впадала в беспокойную поверхностную дрему, но тут же буквально подпрыгивала в постели. «Боже, что со мной? – в отчаянии думала она. – Кто я? Что за мрачные тайны скрывает мое несчастное больное сознание?»

Внезапно из коридора донеслись приглушенные голоса. Женские. Таня вся обратилась в слух.

– Как это могло произойти? – ледяным тоном спросила первая женщина.

– Я не понимаю... Я даже предположить не могу... – оправдывалась вторая. – Но я вам обещаю, что сегодня...

– Мне не нужно сегодня. Мне нужно было вчера! Постарайтесь, чтобы подобное не повторилось. Уж кому как не вам знать, что незаменимых людей не бывает.

Раздался громкий стук каблуков, и снова воцарилась тишина. Таня почувствовала себя неловко оттого, что стала невольной свидетельницей неприятной сцены, разыгравшейся в коридоре. Она узнала голос Нины. Второй голос тоже показался знакомым, но где и когда она его слышала?

Неожиданно отворилась дверь. Совершенно бесшумно. На пороге возникла тень. Таня отчего-то очень испугалась. Притворилась спящей. Старалась дышать глубоко и ровно, хотя сердце колотилось о грудную клетку в ритме африканского барабана джемби. Сердце-предатель.

Тень беззвучно пересекла палату и остановилась рядом. Удушающий запах «Джангл» ударил в ноздри. Снова Нина! Что ей надо? Захрустела накрахмаленная ткань халата, раздался чавкающий звук высасываемой жидкости, виниловая трубка всхлипнула радостно и пустила внутрь себя новые потоки лекарства. Таня так и не успела додумать мысль. Ноги-руки отяжелели, в ушах появился странный звон, язык отчего-то распух и больше не помещался во рту. А потом мир исчез...

Глава 10

– Господи! На кого ты похожа, девочка моя? – воскликнула вместо приветствия Елена Анатольевна, открыв дверь.

– Я тоже рада тебя видеть, мама, – усмехнулась Катя в ответ и пошла следом за матерью на кухню.

– Давай хоть поешь... Ты, Катерина, совсем перестала за собой следить. Ты же молодая, красивая женщина, разве можно так? Бледная, глаза тусклые, щеки ввалились, – ворчала Елена Анатольевна, накладывая дочери овощного рагу с тушеным мясом. – Я понимаю, у тебя в жизни случилось страшное горе. Но прошло ведь уже столько времени! Ты же не вдова племени марибу, где принято заживо хоронить жен рядом с умершими мужьями.

– Хватит, мам. – Катя отложила вилку, не попробовав предложенного блюда.

– Ну, прости, прости. У меня сердце кровью обливается, когда я смотрю на тебя. Одета черт знает во что, ходишь как бомж какой-то, прости господи... А ведь у тебя шкафы ломятся от вещей!

– Мне нравится такой стиль, – вяло парировала Катя.

– Стиль! Не смеши меня... Какая ты была раньше! Веселая, с горящим взглядом! А теперь? Я даже вспомнить не могу, когда ты улыбалась последний раз. А ведь у тебя потрясающая улыбка!

– Мама, о чем ты говоришь? Какая улыбка? Я потеряла мужа и дочь! Забыла?

– Дочь? Катюша, опомнись, какую дочь? – Мать всплеснула руками. – У тебя была пятимесячная беременность. Да, ты знала, что пол ребенка – женский. И все! Какая же это дочь?

– Все, мама, с меня довольно. Я ухожу, сил никаких нет выслушивать этот бред! – Еле сдерживая слезы, Катя выскочила из-за стола и устремилась к выходу из квартиры.

Мать ринулась за ней.

– Подожди, – взмолилась она, вцепившись в Катин рукав, – обещаю, что не скажу больше ни слова. Просто... Я так тебя люблю, мне так жаль тебя, милая. Я так хочу, чтобы ты стала прежней.

– Это невозможно... – Катя застыла перед зеркалом. Она словно впервые увидела себя... И пришла в ужас. Действительно, мать права. Она похожа на живой труп! Катя порывисто обняла мать и прошептала: – Все нормально, успокойся...

– Не запирай перед будущим дверь... – всхлипнула Елена Анатольевна.

– Знаешь, мам, а я тут недавно Молчанова видела, – сообщила Катя спустя двадцать минут, отправив в рот последний кусочек мяса.

– Антона Молчанова? – обрадовалась мать. – Такой хороший мальчик! А как он в тебя влюблен был!

– Да ладно! – смущенно рассмеялась Катя. Почему-то ей были приятны материны слова.

– Вот именно, что влюблен! Кстати, – Елена Анатольевна поставила на стол перед дочерью чашку ароматного чая, – я так и не поняла, что же у них произошло тогда с Константином? Поссорились?

– Мам, я не знаю. Никогда не интересовалась.

– Странные отношения у вас с мужем были, – снова заворчала Елена Анатольевна. Она всегда открыто недолюбливала зятя. – У близких людей не должно быть секретов друг от друга. Недосказанность разрушает хрупкую скорлупу счастья и доверия в семье. Ну что ты так на меня смотришь? Я жизнь прожила. Знаю, что говорю... Кстати, наша арфистка, Тамара, да ты ее знаешь прекрасно, привезла с гастролей из Канады очень симпатичную курточку, главное, что теплую. Как раз твой размер, а ей она мала. Примеришь?

– Да нет, мам, – отмахнулась Катя, но Елена Анатольевна уже выпорхнула из кухни и спустя мгновение вернулась с объемным пакетом в руках. Катя почувствовала нарастающее раздражение. – Я же сказала, мне не нужно.

– Да ты только посмотри! – Елена Анатольевна, не слушая дочь, достала куртку из пакета и развернула.

Катя скользнула равнодушно глазами по темно-рыжей замше, отороченной чернобуркой, и замерла.

– Правда, красивая, – согласилась она, пытаясь скрыть охватившее ее волнение. Куртка была просто роскошной.

– А я тебе о чем? – оживилась мать. – И цвет твой, к волосам подходит. Ну, примерь.

Катя пожала плечами и как бы нехотя поднялась. Признаваться в том, что вещь ей очень понравилась, она не спешила. Провела пальцами по нежной, бархатистой замше, по мягкому, пушистому меху. Накинула на плечи. Куртка казалась невесомой. Катя всунула руки в рукава, застегнула молнию...

– Катька! – ахнула Елена Анатольевна и хлопнула в ладоши. – Шикарно! Сто процентов твоя вещь!

– Да зачем она мне? – продолжала капризничать Катя, хотя уже решила для себя, что обязательно купит ее.

– Опять двадцать пять! Ну, не хочешь – не надо. – Мать принялась стаскивать с Кати куртку.

– Мам, перестань, – рассмеялась Катя. – Я же просто так. Мне очень нравится.

– Ну и прекрасно! У тебя ведь скоро день рождения. Это наш с Ник Ником подарок.

Без десяти четыре Катя вошла в театр. Визит к матери оставил в душе неприятный осадок. Впервые за долгие годы она всерьез задумалась, а правда ли так безоблачен был ее брак, как нашептывала память? Может быть, мать в чем-то и права. Ведь со стороны всегда виднее. И Костя на самом деле что-то скрывал от нее или ей так только казалось? И вдруг, если бы она прямо спросила, то узнала бы, где он пропадал ночами, где проводил выходные? Почему раньше, когда он был жив, Катю это не волновало? Неужели его смерть стерла без следа все недомолвки и оговорки, телефонные разговоры вполголоса за закрытой дверью, запах чужих духов в салоне автомобиля. Теперь эти вопросы навсегда, навечно – боже, какое страшное слово! – останутся без ответа. Катя даже задохнулась от собственных мыслей, кровь бросилась в голову. Господи, как она смеет!

Да еще эта куртка. Зачем согласилась ее взять? Теперь Катя чувствовала себя ужасно неудобно перед матерью. Такой дорогой подарок!

Она снова внимательно изучила свое отражение в зеркале. Тусклые волосы стянуты на затылке в тугой узел, бледное, землистого оттенка лицо с застывшей скорбной маской. Бесформенный растянутый свитер, вытертые до дыр джинсы. Да-а, она вряд ли украсит собою новую вещь...

Когда в дверях появилась Ржевская, Катя тупо сидела у зеркала.

– Ты чего, Катюша, заболела? – заботливо поинтересовалась Мабель, снимая тяжелое, промокшее под дождем пальто.

– Нет, все нормально, – усмехнулась та, – просто вдруг увидела себя и поняла, какая я страшная стала.

Ржевская удивленно покосилась на молодую женщину. Катя Королева на работе никому, кроме Юли Дроздовской, не рассказывала свою историю.

– Да нет... – осторожно произнесла Ржевская, пораженная Катиной фразой, – по-моему, ты выглядишь нормально, то есть как обычно.

Катя быстро стянула резинку с волос, и они рассыпались по плечам. Намотала спутанную прядь на кулак, дернула со всей силой.

– Мабель Павловна, постригите меня, пожалуйста.

– Подстричь? – растерялась Ржевская. Она часто думала, что если бы Королева носила прическу покороче, ей очень пошло бы. Но Катя никогда не интересовалась своей внешностью, а Мабель Павловна, прошедшая суровую школу жизни, предпочитала не лезть к людям с советами. – Можно попробовать.

Спустя час преображенная Катя с удовольствием разглядывала собственное отражение.

– А ты у нас, оказывается, красавица! – Любуясь своей работой, Ржевская удовлетворенно пыхнула «Явой». На протяжении долгих лет она курила только эту марку сигарет. Никакие «Мальборо» и «Кенты» не могли заставить ее свернуть с избранного пути. – Если еще чуток реснички подкрасить, губки...

Подхватив свой рабочий инструмент, обновленная Катя отправилась «рисовать лица» к выходу на сцену.

Покончив с «народными» и «заслуженными», Катя застыла на секунду у гримерки под номером 206. До сих пор она входила сюда с внутренним трепетом. Казалось, что там, за дверью, все еще витает дух Юли Дроздовской. Перед мысленным взором возник туманный образ: голова вполоборота, искрящиеся смехом глаза, ироничная улыбка, длинные гладкие волосы собраны в высокий «конский» хвост. Именно за ироничность и независимость Юлю не любили в театре. Считали надменной и заносчивой...

Вздохнув, Катя толкнула спиной дверь. Руки были заняты: в одной – коробка с гримом, в другой – соломенная шляпка с дурацкими пластмассовыми цветами. Почему-то эти цветы напоминали Кате о кладбище.

Бондаренко болтала по телефону. Как всегда. На сей раз со служебным входом.

– Зинаидочка Васильна, – щебетала она, – передайте, пожалуйста, Михал Михалычу, что я задержусь после спектакля. Буквально на несколько минуточек. Пусть дождется, ладненько? Он должен за мной заехать. – Увидев Катю, Бондаренко распахнула глаза, хихикнула и подняла вверх большой палец. – Королева! Классно выглядишь! Прямо Джулия Робертс! Чего ты раньше-то не стриглась? Ходила, как тетя Мотя...

– Спасибо, – улыбнулась Катя, подивившись про себя Ларисиной благосклонности.

Лариса Бондаренко пребывала в отличном настроении. Причиной тому был набирающий силу ее роман со знаменитым Михаилом Пороговым. Михаил Михайлович давно подбивал к Ларочке клинья, со дня ее появления в театре. Осторожная Лара долго отклоняла его ухаживания, но Порогов был удивительно настойчив. Тот факт, что Порогов старше самой Ларисы почти втрое, ничуть ее не смущал. Бондаренко питала слабость ко взрослым, состоявшимся и состоятельным мужчинам. На недавней премьере, в которой сам Порогов не был занят, он вынес на сцену умопомрачительный букет и на глазах всей труппы вручил его Ларисе. И она сдалась.

– Ты сядь, сядь. Я тебе сейчас кое-что расскажу... – Ларисе не терпелось поделиться своей победой. Она похлопала по спинке стула, на котором раньше сидела Юля Дроздовская, и подвинула его ближе.

Катя послушно села, отложив в сторону дурацкую соломенную шляпку. Внезапно запахло розами, перед глазами поплыли черные круги, гримерка закачалась, затряслась и растаяла в плотном тумане. Что-то скользкое коснулось щеки, проползло по шее, сомкнулось кольцом... Всплеск? Всхлип? Вздох?

И гримерка вернулась на место.

Бондаренко так ничего и не заметила.

Глава 11

Наталья Андреевна Дроздовская была рабом собственных привычек. Каждое утро на протяжении вот уже двадцати пяти лет она ела одно и то же – французский салат красоты. Полчашки овсянки запаривала кипятком, терла яблоко и добавляла ложку меда.

Наталья Андреевна очень за собой следила. Она страшилась старости. На ее глазах мать, некогда удивительно красивая женщина, превратилась в высохшую мумию. Наташа содрогнулась. В памяти всплыло материнское лицо, цветом и фактурой напоминавшее сосиску, месяц пролежавшую в холодильнике. Она машинально дотронулась до скулы. Вроде нормально. Кожа упругая, гладкая на ощупь. Но каких усилий это стоило!

Наталья Андреевна обожала чай. Сладкий, ароматный, заваренный до черноты. В молодости она могла выпить двадцать, да что там, тридцать кружек в день. Теперь приходилось ограничиваться тремя-четырьмя чашками. Если больше – утром она с трудом узнавала себя в зеркале. О спиртном тоже пришлось забыть. А она так любила крепкие напитки. Иногда по субботам, в загрузочные дни, как она их называла, Наталья позволяла себе выпить сто граммов виски или коньяка. Естественно, дорогого, выдержанного. Но в последнее время это случалось все реже.

Трижды в неделю Наталья посещала тренажерный зал. Тренажеры она ненавидела и после занятий чувствовала себя ужасно. Словно по ней проехался каток. Но все равно до изнеможения качала пресс и плавала в бассейне. А после парилась в сауне. К слову сказать, сауну она тоже ненавидела.

Наталья Андреевна приготовила стакан свежевыжатого апельсинового сока, налила кофе без кофеина. Уселась за стол, выложенный морской галькой, собранной ею собственноручно в различных уголках планеты. Но кусок в горло не лез. Овсянка показалась безвкусной, кофе горьким, а сок кислым. Она понимала, что виной тому нервы. И тем не менее ничего не могла с собой поделать.

Сегодня, во второй половине дня будут готовы результаты анализов. И станет ясно, напрасной была чудовищная жертва или нет...

Дроздовская все чаще и чаще жалела, что позволила втянуть себя в такую страшную авантюру. Поначалу идея ей понравилась. Возможность заработать хорошие деньги, жить, ни в чем себе не отказывая, манила, притягивала, как магнит. Ездить по миру, останавливаться в лучших отелях, покупать роскошные вещи, пользоваться услугами элитных косметологов, массажистов. Денег не бывает много...

К тому же ей давно хотелось обнародовать свой талант – амбициозность была одной из главных черт ее характера. Но она никогда не думала, что все зайдет так далеко. И боялась, что совершила непоправимую ошибку. Вторую в своей жизни.

Наталья решительно отодвинула изысканную тарелку в форме морской звезды – подарок модного московского художника, ее пациента. Закурила. Сигареты – ее единственная слабость. Глоток свободы от себя самой.

– Дымишь с утра пораньше? – с укоризной спросил муж, появившийся в дверях. Свежий, чисто выбритый, с влажными после душа волосами. Белоснежное полотенце, обернутое вокруг бедер, капли воды на загорелой груди.

– Да нервничаю что-то, Владушка, – вздохнула Дроздовская и залпом допила кофе. – На сердце неспокойно.

– Не волнуйся, все будет хорошо. – Муж наклонился и поцеловал ее в висок. – Кстати, как он?

– Павлуша? Спит еще... – рассеянно пробормотала Наталья. «Тебе ведь все равно, – ужалила мысль, – он ведь не твой сын». Поспешно щелкнула золотой зажигалкой, прикуривая очередную «Житан».

– Ты слишком много куришь, Туся, – бросил он и скрылся в своей спальне. У них с женой были разные спальни, площадь позволяла.

Наталья Андреевна посмотрела на часы. Половина девятого утра. Еще несколько часов неведения. Как же их пережить?

Глава 12

Антон Молчанов никак не мог сосредоточиться на показаниях свидетельницы по делу об угоне. Ему не давала покоя пропавшая Виктория Свиридова. Он все смотрел и смотрел на фотографию, как бы невзначай забытую Варламовым, и никак не мог понять, что же его беспокоит? То ли Свиридова на кого-то похожа, то ли он когда-то уже видел эту женщину.

Антон сразу раскусил Борькин маневр, Варламов никогда ничего не делал просто так. Просто так, любил повторять он, даже птички не летают, все за чем-нибудь. Если бы не ощущение дежавю, Молчанов и внимания не обратил бы на исчезнувшую женщину. Вернул бы Варламову снимок, сохранив правила игры. Мол, ты забыл, старик. Но... Вот это «но» и засело занозой в мозгу, ныло, свербило.

Проводив свидетельницу, он решительно набрал по внутренней связи кабинет Варламова. Тот поднял трубку сразу. Как показалось Антону, даже не дождавшись гудка.

– Борь, ты у меня кое-что вчера забыл... – начал он.

– Сейчас зайду, – коротко бросил Варламов и спустя минуту появился на пороге. – Ну что, Ниро Вульф, просек небось, что я специально фотку оставил?

– Не без этого, – усмехнулся Молчанов. – Только не пойму, зачем тебе я? Ты что, сам не в состоянии разобраться?

– Ох, старичок, – Варламов озадаченно почесал затылок, – тут дело такое... Как бы это сказать... Деликатное. Боюсь, Надька моя пронюхает. Тогда мне точно головы не сносить. Ты ж ее знаешь, настоящий Пинкертон в юбке. Я давно ей говорю: бросай ты свой музей к чертовой бабушке и открывай частное детективное агентство. Озолотимся!

Антон расхохотался. Надежда, Борина жена, была болезненно ревнива и до крайности подозрительна. Ее преследовала мысль, что муж ей изменяет. Она устанавливала на домашний телефон купленные на радиорынке подслушивающие «жучки», устраивала слежку за Борисом. Его карманы, бумажник, мобильник постоянно подвергались ревизии. Антон застрелился бы на третий день, будь у него такая жена. А Борьке нравилось. Более того, он своей Надькой гордился.

– Помоги, а, Антонио? Ты ж понимаешь, мне и Ирку обижать не хочется. Мало ли, пригодится воды напиться, – хмыкнул Варламов и подмигнул. – К тому же я вижу, что зацепила тебя белокурая Викуля. Ну, скажи, скажи, что я не прав...

– Прав, – признался Антон и прикурил сигарету. Затянулся дымом глубоко, так, что даже голова закружилась. – Но, честно говоря...

– Ну, старик, – не отставал Варламов, – я же никому, кроме тебя, довериться не могу. У Надюхи везде осведомители. Сразу, без промедления стукнут. И тогда... – Борис провел ребром ладони по горлу.

– Вот черт! – Молчанов закатил глаза и откинулся на спинку стула. – Ты мертвого уговоришь!

– Спасибо, друг! Я сейчас Ирке позвоню, – засуетился Борька.

Побеседовав с бывшей будущей женой, он нацарапал на клочке бумаги ее адрес, протянул Молчанову и еще раз горячо поблагодарил.

Ирина оказалась крупной полногрудой блондинкой. От таких женщин невысокий коренастый Варламов буквально распадался на куски. Ирина кокетливо хихикнула и пригласила Антона на кухню.

– Выпьете что-нибудь? – улыбнулась хозяйка и облизнула губы. – Коньячку?

– Благодарю, – сухо ответил Молчанов, – я за рулем.

– Ну, как хотите, – обиженно протянула Ирина и скрылась в полумраке коридора. Через минуту вернулась, в накинутом на плечи широком голубом шарфе, теребя в руках бокал, наполненный янтарной жидкостью.

– Скажите, а как давно у вашей подруги начались странности? – спросил Антон.

– Как давно? – Ирина закурила, глубоко затянулась. Задумчиво посмотрела на тонкую струйку дыма, убегающую к потолку. – Примерно с год. Да, точно. Как раз перед новогодними праздниками.

– И как это проявлялось?

– Мы же с ней как сестры были. Вика – сирота. Отец ее трагически погиб еще до Викиного рождения, мать умерла, когда Вика в первом классе училась. Так что ближе меня у нее и не было никого. Дня не могла прожить, чтобы не увидеться или хотя бы не созвониться. А тут она вдруг исчезать куда-то стала. Я сначала подумала, что у нее роман, порадовалась за нее. Муж-то ее бросил, девицу молодую нашел. Ну, не муж, сожитель. Но потом чувствую, нет. Она обычно одевалась всегда ярко, нарядно. Ну типа как я. А тут юбку не пойми какую напялила, кофту не пойми какую. И не вылезала из них.

– А дальше?

– А дальше вообще ужас. У нее зависания начались...

– Что началось? – удивился Антон.

– Зависания. Ну, как у компьютера. Она, например, что-то рассказывает. Потом бац, зависла, застыла посередине фразы. В одну точку уставится, ничего не видит, ничего не слышит. И так минут пять. Поначалу редко такое случалось, а перед тем как она окончательно пропала, по три-четыре раза на день.

Все остальное, о чем поведала Ирина, Антону было уже известно. Варламов ввел его в курс дела, а он был настоящим мастером деталей, умудрялся выудить из свидетелей такие факты, о которых те и не подозревали. После Борьки делать было нечего.

Антон пытался поподробнее выяснить у Ирины о Викином сожителе, по совместительству являвшемся ее компаньоном в бизнесе. Но то ли она не хотела углубляться в эту тему, то ли действительно мало чего знала.

Уже прощаясь, Антон попросил Ирину показать другие Викины фотографии. Вдруг только в том ракурсе Свиридова на кого-то похожа? Тогда он сможет с чистой совестью послать Варламова куда подальше. Пусть тот сам разбирается со своей похотливой подружкой. Ирина принесла альбом.

Увы... Надеждам Антона не суждено было сбыться. После просмотра альбома ощущение дежавю только усилилось.

Глава 13

Бесполезное осеннее солнце раздвинуло голые ветви деревьев и робко заглянуло в окно.

Таня с момента своего воскрешения не помнила ни одного ясного дня. Почти все время тяжелая масса облаков нависала над городом, изрыгая колючие струи дождя вперемежку со снегом.

Неожиданно распахнулась дверь, и на пороге возник доктор Кречетов. Как всегда, бодрый, элегантный и благоухающий другой, свободной жизнью, которую Таня не знала.

– Доброе утро, – поприветствовал Кречетов Таню и водрузил на прикроватную тумбочку поднос с завтраком. – Ну, как мы сегодня себя чувствуем?

– Спасибо, намного лучше... – пробормотала Таня. У нее екнуло сердце. С некоторых пор в присутствии Владимира Алексеевича она испытывала непонятное, смутное волнение. – А где Нина? – спросила Таня севшим голосом, пытаясь скрыть свое смущение.

– Нинуля-то? Нинуля выходная. – Кречетов намазал хлеб маслом, положил сверху кусок сыра и протянул Тане. Улыбнулся. – Вы ешьте, ешьте. Вам сил набираться надо.

Таня вежливо поблагодарила и впилась зубами в предложенный бутерброд. Доев и выпив чай, на Танин вкус излишне сладкий, она принялась украдкой разглядывать Кречетова. Доктор с головой погрузился в какие-то свои записи и, казалось, забыл обо всем на свете.

Блестящие темные волосы, чистый высокий лоб, насмешливые глаза, четко очерченный рот, волевой подбородок с трогательной ямочкой посередине.

Таня перевела взгляд на его руки. Тонкие длинные пальцы, аккуратно подстриженные ногти, узкие ладони. На правом безымянном – изящный перстень из белого золота с агатом – истинно мужским камнем. Обручальное кольцо? Или дань моде? На левом запястье – неброские, но явно дорогие часы. Руки артиста или музыканта. Таня вдруг представила, как эти руки касаются ее губ, бедер, груди... Кожа моментально покрылась мурашками... Таня поспешно отвела взгляд.

«Господи! О чем я думаю!» – Кровь бросилась в голову, она почувствовала, как заполыхали щеки.

– Вы напоминаете доктора Росса из «Скорой помощи», – сглотнув, проговорила Таня. Просто чтобы что-то сказать. – Из моего любимого сериала...

– Ну-ка, ну-ка... – оживился Кречетов, отрываясь от блокнота. – С этого места, пожалуйста, поподробнее.

– Что поподробнее? – не поняла Таня и еще больше покраснела. – Про... Дага Росса?

– Про него мне, конечно, тоже очень интересно, – расхохотался Владимир Алексеевич, – но сейчас меня волнует другое. Вы уже знаете, что память человеческая – плохо поддающаяся изучению, а уж тем более лечению область. Наука не в силах объяснить, почему блокируется доступ сознания к определенным участкам мозга. Патологий памяти – великое множество. Я не собираюсь утомлять вас специальной терминологией, остановлюсь лишь на психогенной амнезии, при которой внезапно утрачивается память на события, как правило, личностного характера. Объем забытого материала варьируется в широких пределах, иногда он незначителен, а иногда, как в вашем случае – случае глубокой амнезии, – охватывает всю жизнь человека. Неизвестно, стирается ли информация из памяти полностью или же, говоря компьютерным языком, отправляется на время в «корзину» и впоследствии подлежит восстановлению. Так вот. – Кречетов внимательно, без тени улыбки посмотрел на Таню. – Только что на наших с вами глазах произошло маленькое чудо. Вы кое-что вспомнили. Причем это кое-что относится конкретно к вам, к вашей прежней личности.

– Вы думаете... – прошептала Таня. – Думаете, что память ко мне вернулась?

– Конечно, пока нет. Но уже наметились кое-какие сдвиги, налицо – положительная динамика. Главное, чтобы не произошло рефрейминга, то есть переформирования личности. – Кречетов кинул взгляд на часы и присвистнул: – Ого, сколько натикало! Увы, пора бежать. – Он провел рукой по Таниным волосам, пожал ее влажную ладонь и подмигнул: – Кстати, Танечка, вы прелестно выглядите. Похорошели, так держать!

– Похорошела! – счастливо рассмеялась Таня, когда Кречетов, подхватив опустевший поднос, удалился. Дотронулась до заметно отросшего ежика на голове, коснулась пальцами губ. Похорошела! Боже, какое чудесное слово. Тане захотелось поскорее посмотреть на себя, но в маленькой, тесной комнате не нашлось места для зеркала. Не было его и в примыкающем к палате туалете с крошечной душевой кабиной. «Надо будет попросить Сергея или Валентину Васильевну принести», – подумала Таня. При мысли о «родственниках» на душе стало неуютно.

Она легко поднялась с кровати. Таня действительно чувствовала себя значительно лучше. Да что там! Просто отлично. Ее переполняла энергия, мышцы требовали движения, нагрузки. Она встала на цыпочки и, подняв руки, потянулась вверх. Прекрасное упражнение для позвоночника. Потом плавно опустила корпус вниз, округлив спину. С радостью отметила, что ставшая уже привычной слабость отступила. Покружилась по комнате, насколько позволяло помещение, и застыла. Наволочка на подушке была покрыта странными черными разводами. Таня послюнявила кончик пальца и потерла въевшееся в ткань пятно. Без толку. Удивительно. Таня готова была поклясться, что вчера этих пятен не было. Белье ей не меняли. Откуда же они взялись?

Открылась дверь, и вместе с потоком прохладного свежего воздуха – видимо, в коридоре было открыто окно – в палату ввалился муж Сергей.

– Привет, малыш, – ткнулся он сухими шершавыми губами в ухо. Наверное, хотел попасть в щеку, но Таня вовремя отклонилась. – Как дела?

– Нормально, – пожала она плечами. Замолчала. Говорить было совершенно не о чем.

Сергей тоже не находил общей темы для разговора. Он пристроился на стуле, на котором недавно сидел Кречетов. Тане стало неприятно. Она встала и подошла к окну.

– Ты зачем вскочила? – буркнул Сергей. – Ложись давай.

– Не хочу. Надоело. Вообще думаю, меня скоро выпишут, – зачем-то сказала Таня.

– С чего это ты решила? – насторожился муж.

– А ко мне память возвращается! – выпалила она и осеклась. Сергей заметно побледнел, в глубоко посаженных глазах мелькнул страх. Интересно, чего он так испугался?

Глава 14

Катя застегнула молнию на сумке и еще раз горячо поблагодарила коллег.

– Спасибо большое за поздравления. Я, правда, очень тронута. – На глаза навернулись слезы.

Придя утром на работу, Катя обнаружила на своем столе большой букет белоснежных хризантем и красиво упакованный торт. Ржевская с Агафоновой, взявшись за руки, проскандировали хором: «Хэппи бездэй ту ю, хэппи бездэй ту ю» – и кинулись целоваться.

Катя была потрясена. Откуда? Откуда они могли знать про ее день рождения? А потом вспомнила, как когда-то давно, еще весной, говорила Мабель о том, что родилась в канун 55-летия Великой Октябрьской Социалистической революции – 6 ноября 1972 года.

Потом пили чай с вкуснейшим тортом и мясной кулебякой – Ржевская испекла ее специально для Кати.

Катя давно не чувствовала себя так хорошо. Она вдруг отчетливо поняла, что в ее жизни наступил переломный момент. Как будто зная о его приближении, утром Катя решительно отбросила в сторону бесформенный свитер и вылинявшие джинсы. Достала стильный брючный костюм, без дела провисевший в шкафу все эти годы. Костюм был совершенно новый, Катя так и не успела его ни разу надеть. Вымыла голову и уложила волосы. Сделала легкий макияж...

Подумала и натянула материнский подарок – темно-рыжую канадскую красавицу.

Ее усилия не пропали даром. Зинаида Васильевна – вахтерша на служебном входе – строго спросила:

– А вы, девушка, к кому? – Не узнала...

– Ты, Катюша, беги домой, беги, – засуетилась Ржевская, посмотрев на часы. – К тебе же гости придут, не успеешь приготовить.

«Гости», – усмехнулась про себя Катя. Когда-то, в прошлой жизни, в их с Костей просторной квартире часто собирались шумные компании. Но все это осталось в прошлом. Сегодня же она ждала только мать с Ник Ником. Настоящих друзей у Кати никогда не было, а приятели как-то сами собой исчезли с горизонта после того, как не стало Кости.

Катя заранее отпросилась у Ржевской с вечернего спектакля. Она вышла на улицу и поежилась. Холодные лучи осеннего солнца больно ударили по глазам. Ледяной ветер вцепился в лицо. Катя бросилась к метро. Бежать было трудно. Она отвыкла от высоких каблуков и теперь проклинала себя за то, что именно сегодня решила изменить имидж.

Наконец Катя спустилась в подземку. Поток теплого воздуха окатил ее с головы до ног, кожу защипало, словно Катя столкнулась с ежом. Поезда давно не было, и на платформе скопилось изрядное количество народа. Потирая обветренные щеки, Катя протиснулась сквозь толпу. Где-то вдали, в пасти тоннеля утробно загудел приближающийся состав. Катя продвинулась ближе к краю платформы, в надежде попасть в вагон одной из первых. Она много лет ездила этим маршрутом и остановилась как раз напротив предполагаемой двери в предпоследний вагон. Из черного провала тоннеля вырвался мощный сноп света, и в этот момент Катя вдруг почувствовала непреодолимое желание нырнуть вниз, на рельсы, тускло блестевшие в полумраке. Как будто кто-то шепнул ей: иди, не бойся, и легонько подтолкнул в спину. Еще чуть-чуть, бормотал этот кто-то, и все бессмысленные земные мучения закончатся, ты встретишься с Костей, с Косточкой и обретешь наконец покой. Катя качнулась, выбросив вперед правую руку. Букет белых хризантем, заботливо укутанный Мабель Павловной в полиэтиленовый пакет, выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком шлепнулся на шпалы.

– Стой! – заорали сзади и схватили ее за шиворот. – Одурела?

– Что? – хрипло выдохнула Катя, вся еще во власти наваждения.

– Психическая! Куда лезешь? Жить надоело?

– Простите, голова закружилась. – Катя с трудом сфокусировала взгляд на побледневшем мужике в камуфляжной форме, крепко ухватившем ее за локоть. Все вокруг было словно в тумане, но она успела разглядеть испуг, плескавшийся в его глазах. Раздался скрежет тормозов и поезд, словно гигантский сказочный змей, вспорол застывший воздух и выполз из подземелья. Нежные лепестки раздавленных хризантем взметнулись вверх, двери остановившегося вагона со скрипом разъехались, и людской поток втолкнул Катю внутрь.

Только войдя в лифт, Катя осознала, что была на волосок от смерти. Едва не погибла. Весь путь до дома она пребывала в каком-то вязком ступоре, будто под гипнозом. До конца она так и не поняла, что же с ней произошло. «Господи! – с ужасом думала Катя, кусая губы. – Что же со мной?» Странные видения, а теперь еще и слуховые галлюцинации. До сих пор голос, подталкивавший ее к роковому шагу, звучал в ушах. Где-то Катя читала, что именно такие симптомы бывают при страшных, неизлечимых заболеваниях мозга. Неужели опухоль?

Катя прижалась затылком к грязной, исписанной скабрезностями стене и застыла. Сколько она так простояла?

– Что, лифт не работает? – испуганно спросила соседка Лидия Петровна, возникшая на пороге подъезда. Согнувшись под тяжестью сумок, она с трудом передвигала ноги.

– Нет, нет, работает. Просто я задумалась что-то. Вспоминала, куда ключи засунула, – смутилась Катя.

– Ну, слава богу, нажимай тогда кнопку, – отдуваясь, Лидия Петровна, протиснулась в тесную кабину, – сумки не хочу ставить. Боюсь, уже тогда не подниму. Фу-у-у...

– Давайте, я вам помогу. – Катя взяла несколько пакетов из рук Лидии Петровны.

– Спасибо, дочка. Кстати, тут письмо тебе. Видать, ящики почтовые перепутали и к нам бросили. – Соседка покопалась в бездонной торбе, выудила стандартный белый конверт и протянула Кате. – Давно уж, месяца два как. Хотела сразу тебе отдать, да, честно говоря, запамятовала. Ты уж зла не держи.

– Да что вы, Лидия Петровна, я не держу, – поспешила заверить соседку Катя. Поблагодарила, отпирая дверь в квартиру. Не успела раздеться, как зазвонил телефон. Катя бросила конверт вместе с ключами на журнальный столик, стоящий в прихожей, и ответила.

– Привет, – раздался в трубке знакомый голос.

– Антон? – Сердце сбилось с ритма, в горле пересохло.

– Точно, – усмехнулся Молчанов, – узнала... Значит, не быть мне богатым.

– Ох, надо было сделать вид, что не узнала, – хихикнула Катя. Ощущение счастья, посетившее ее в театре, вернулось.

– Вот, решил тебя поздравить, – выпалил Антон, – я ведь не ошибся? У тебя действительно сегодня день рождения?

– Не ошибся, – лукаво произнесла именинница. – Здорово, что ты помнишь.

– Ну вот, поздравляю... Желаю всего самого наилучшего...

– Спасибо... – повисла пауза. Все слова вдруг разом исчезли. Казалось, прошла вечность, прежде чем Молчанов сказал:

– Знаешь, Катюша. Рад тебя слышать.

– Я тоже... Очень. – Катя судорожно пыталась найти тему, чтобы только не заканчивать разговор. – А как у тебя дела?

– Потихоньку. Работаю...

– А что там с Юлиным делом?

– Дроздовской-то? Закрыли. За отсутствием состава преступления. Слушай, – выдохнул Антон, – может, сходим куда-нибудь, отметим, а?

– С удовольствием бы. Но, к сожалению, не получится.

– Ясно, – хрипло протянул Молчанов, – жаль... Может, в другой раз...

– Может быть...

Катя положила трубку. Руки немного дрожали. Робкая надежда тонкой травинкой проросла в душе. А вдруг? Вдруг судьба дарит мне еще один шанс? Вдруг я еще смогу быть счастливой? – Катя подошла к зеркалу и посмотрела на себя – глаза лихорадочно блестели, на скулах выступил яркий румянец. «Нет! – шепнула она своему отражению. – Ты не имеешь права! Не имеешь права предать... Твое счастье – в прошлом»...

Катя посмотрела на часы и ахнула. Батюшки! Через час придут гости, а у нее ничего не готово. Слава богу, она успела накануне отварить овощи для оливье. Катя переместилась на кухню, сунула замаринованное мясо в духовку, почистила картошку, морковь нарезала аккуратными кубиками.

Катя любила готовить. Кулинарному искусству ее обучил Костя. Когда они только поженились, единственным блюдом, доступным Кате, был омлет. Раз в неделю муж устраивал праздники: День супа, День котлеты, День блина. Притаскивал необходимые продукты, раскладывал в ряд, как на параде. Объявлял открытие праздника и начинал колдовать. А Катя смотрела и училась. Костя все умел, за что бы он ни брался, у него все легко получалось.

Так и не достигнув зенита, закатное солнце блеснуло косыми лучами и упало вниз. На город опустилась тьма.

Мать, как всегда, опоздала. Когда раздался долгожданный звонок, Катя умирала от голода. Елена Анатольевна шагнула в прихожую и всплеснула руками.

– Боже мой, Катюша! Ты прекрасно выглядишь! – радостно воскликнула она. Сзади топтался НикНик с букетом белых хризантем.

«Опять хризантемы», – мрачно усмехнулась Катя про себя.

– Вот! Это тебе, доченька. – Елена Анатольевна протянула Кате красиво оформленный сверток, оказавшийся при ближайшем рассмотрении мобильным телефоном. – Мы с НикНиком поздравляем тебя от всей души.

– Да вы же уже подарили мне куртку, – растерянно пробормотала Катя и почувствовала, как слезы благодарности выступили на глазах.

– Куртка – это куртка. А телефон тебе необходим. Ты поздно домой возвращаешься, мало ли что, не дай бог! Мне так спокойней.

Мать прошлепала за Катей на кухню, пока Ник-Ник в коридоре стягивал ботинки.

– Да этот мобильник НикНику даром достался, в качестве взятки. Так что не переживай, – шепнула Елена Анатольевна.

Мать не закрывала рта весь вечер. Когда наконец дверь за гостями захлопнулась, Катя вздохнула с облегчением. Она ужасно устала. День выдался длинным и богатым на события.

Неужели она действительно так сильно изменилась? Катя подошла к зеркалу, и в этот момент взгляд ее упал на конверт, лежащий на столике. Катя совершенно о нем забыла. Она быстро вскрыла конверт. На обычном белом листе крупными печатными буквами было написано всего три слова: «ТВОЙ МУЖ ЖИВ!»

Глава 15

Молчанов закурил и открыл окно. Холодный промозглый воздух ворвался в жарко натопленный салон автомобиля. Антон с неприязнью покосился на роскошный букет бордовых роз, лежащий на пассажирском сиденье. Как немой укор. Как доказательство его, Антона, невезучести. Он так много надежд возлагал на этот день, так долго готовился к нему. Репетировал телефонный звонок. «Привет! – должен был сказать он беззаботным тоном. – Я тут проезжал мимо, вспомнил про твой день рождения и решил поздравить». Он бы поднялся к ней, она бы обрадовалась, смутилась и потом... Что потом, Антон так и не придумал. Вернее, боялся дать волю собственной фантазии.

Но все пошло не так. В 9 утра он подъехал к Катиному дому, позвонил, но ее не оказалось дома. Может, она и не ночевала, – кольнула предательская мысль. Он стал ждать – к томительному ожиданию ему было не привыкать. В три часа дня, очумевший от сигаретного дыма, голода и зла на самого себя, Антон врубил первую скорость и уже собрался было уехать, как вдруг увидел ее. Она спешила от автобусной остановки, не замечая ничего вокруг. Красивая, в стильной замшевой куртке, которая ей очень шла. И такая далекая. Как никогда... Антон даже отвернулся, так сильно защемило сердце. Досчитав до ста, он позвонил...

– Привет! – прозвучало сдавленно и совсем не так, как хотелось. Да и весь разговор получился скомканным, натянутым. Катя отвечала вежливым и прохладным тоном, не выразила ни радости, ни удивления.

Докуренная до фильтра сигарета обожгла пальцы.

– Черт! – с досадой воскликнул Молчанов, выкинул окурок, закрыл окно и с визгом сорвался с места, провожаемый недоуменными взглядами прохожих. Затормозил у помойки и решительно сунул розы в мусорный бак. Все, хватит.

Дом, в котором проживал Альберт Михайлович Кудрявцев, бывший гражданский муж Виктории Свиридовой, ничем не отличался от стоявших по соседству собратьев. Более того, он был точной копией дома, в котором жила Катя. У Антона возникло ощущение, что он прокатился по кругу и вернулся в исходную точку.

Дверь ему открыла молодая беременная девица в модном спортивном костюме и с внешностью фотомодели.

– Ну? – протяжно спросила она и зевнула.

– Альберт Михайлович Кудрявцев здесь проживает? – вопросом на вопрос ответил Молчанов.

– Ну, – кивнула она и отвернулась. «Да, многословием девушка явно не страдает», – с усмешкой подумал Антон.

– Кто там, малыш? – раздалось из глубины квартиры, и в коридоре появился высокий широкоплечий мужчина с голым торсом. Под гладкой смуглой кожей бугрились мышцы, на лбу блестели бисеринки пота. – Простите, я там тренировался, не слышал звонка. Вы ко мне? – широко улыбнулся он, сверкнув белоснежными зубами.

– Если вы – Кудрявцев, то к вам. Моя фамилия Молчанов. Я из милиции, – представился Антон и протянул свое удостоверение. Кудрявцев заметно побледнел, но тут же взял себя в руки.

– Лапуль, – обратился он к девице, внимательно наблюдавшей за развитием событий, – кофейку нам сообрази, а? – попросил он и нежно погладил торчащий живот. – Аленушке вредно волноваться, она на восьмом месяце, – доверительно пояснил Кудрявцев, ухватил Антона под локоть и пригласил в гостиную: – Пойдемте туда, там нам удобно будет беседовать.

Он указал на низкий комфортабельный диван, а сам, извинившись, вышел. Молчанов осмотрелся. Комната, словно сошедшая со страниц рекламного каталога магазина «Икеа», сияла чистотой. Синяя мягкая мебель, синий ковер, белые стены. Очень много цветов. Насколько Антон мог судить, преобладали экзотические растения со сложными названиями. У широкого окна стояло резное чугунное дерево, с прищепками вместо листьев. Среди кривых железных веток торчали многочисленные цветные фотографии. Антон пригляделся. Со всех снимков улыбался хозяин квартиры, обнимавший свою юную жену. Вики на фотографиях не было.

– Не скучаете? – Кудрявцев возник на пороге, натягивая майку.

– Да не успел. У вас тут столько зелени!

– Это все Аленка, – гордо сообщил хозяин, – она у меня настоящий флорист! Вы присаживайтесь.

– Да нет, благодарю. Насиделся в машине. У меня к вам несколько вопросов по поводу исчезновения Виктории Владимировны Свиридовой.

– Но... – Кудрявцев вскочил и прикрыл дверь в комнату. – Не хочу, чтобы Аленка слышала, – пояснил он и сел на синий кожаный пуфик. – Я вроде бы все уже рассказал вашим коллегам, добавить нечего.

– И тем не менее. Альберт Михайлович...

– Умоляю, – сморщился Кудрявцев, – зовите меня Алик. Я терпеть не могу собственное имя. До сих пор не понимаю, чем провинился перед родителями, что они меня так обозвали.

– Хорошо, – пожал плечами Антон. – Алик так Алик. Скажите, когда вы видели Свиридову в последний раз?

– Лично я – полгода назад, – с готовностью сообщил Кудрявцев, – в конце апреля. Помню, был страшный дождь. Она приехала на работу вся мокрая и сказала, что хочет забрать свою долю и уйти из бизнеса.

– Уйти? А она не объяснила почему?

– Нет. Она очень изменилась, странная стала, молчаливая. Прервала всяческое общение с друзьями, перестала интересоваться делами.

– А с чем это связано, как вы считаете?

– Не знаю... – Кудрявцев напрягся, как натянутая гитарная струна. Быстро посмотрел на Антона и тут же опустил взгляд. Но Антон успел заметить мелькнувший в его глазах испуг. – Правда, я ничего не знаю. Я сам был удивлен не меньше вашего.

– Вы конфликтовали?

– В каком смысле? – сипло спросил Алик и сцепил пальцы так, что костяшки побелели.

– В прямом. Вы же раньше жили вместе, насколько мне известно. Да, собственно, это не было тайной.

– Да, да, конечно, – с облегчением рассмеялся Кудрявцев. – Нет, мы не конфликтовали. У нас были прекрасные отношения. Мы не ругались, не ссорились. Викуля избегала острых углов. Она увлекалась восточной философией, знаете ли.

– Ясно. Значит, никаких проблем между вами не было. Что же, по-вашему, произошло?

– Думаю, у нее крыша съехала от всех этих дао, мао, янь с инями. – Кудрявцев уже полностью оправился от минутного смятения. Лицо разгладилось, в глазах появилась уверенность. – А может, в секту какую подалась... Как-то незадолго до своего исчезновения она бросила странную фразу. Сейчас, секундочку. Постараюсь воспроизвести дословно: «Благодаря пустоте превращения могут свершаться без конца».

– Интересно... А почему вы расстались?

– Как почему? – снова растерялся Алик. – Почему люди расходятся? Разлюбили, устали друг от друга...

– Давно это произошло?

– Что? – Кудрявцев словно специально тянул время. – Расстались когда? Да с год...

– А деньги она все-таки забрала?

– Что? – Еще один быстрый взгляд. И лед в глазах. – Деньги?

– Вы же говорили, что она хотела взять свою долю.

– Ну да, почти... Совсем немного в товаре осталось.

– Понятно. Ну что же, спасибо за откровенность, если вспомните что-то новое, звоните. – Антон протянул хозяину свою визитку и направился к выходу.

– Послушайте, – хрипло начал Кудрявцев. Молчанов обернулся. – Вы же не думаете, что это я?

– Что вы – что? – усмехнулся Антон.

– Что я ее... убил, – выдохнул Алик.

– А с чего вы решили, что Викторию Свиридову убили?

– Да нет, я не решил... Я не знаю. Я просто хочу сказать, что мне Вика самому очень нужна. С работой у меня теперь проблемы. Ведь в Италию в основном она ездила. Язык знала, связи у нее там. Скидки хорошие, вещи качественные и недорогие. Ну, вы понимаете. Я без нее как без рук.

– Кофе-то будете пить? – Белокурая Алена приоткрыла дверь и просунула голову в образовавшуюся щель. На ее лице было написано, что она слышала весь разговор. От первого слова до последнего.

– Спасибо, но мне уже пора.

Выйдя из подъезда, Антон закурил. Затянулся жадно. «Благодаря пустоте превращения могут свершаться без конца...»

Глава 16

Ей снился странный и страшный сон. Она шла по бесконечному коридору, с обеих сторон которого располагались бесчисленные двери с красивыми золотистыми ручками в форме елочных шариков. Она бессмысленно дергала за все эти ручки, но двери были заперты. И шла дальше. Шла, шла, пока не поняла, что коридор начинает сужаться, а стены – сближаться, словно Сцилла с Харибдой. Значит, надо идти быстрее, чтобы успеть найти выход. Она почти бежала, но коридор становился все уже, а призрачного спасения в виде открывающейся двери – все не было. Наконец ей пришлось повернуться боком – пространство катастрофически уменьшалось. «Господи», – всхлипнула она и застряла, не имея возможности продвинуться вперед. Она чувствовала, как ее кости расплющиваются, дробятся под натиском холодных, равнодушных стен, и ничего не могла сделать. Красивые металлические ручки больно впивались в нежную кожу, поворачивались, накручивая и выдирая с корнем длинные волосы. Вот один из шариков вторгся ей в рот, достиг горла, перекрыв доступ воздуха. Она знала, что нужно нажать языком на маленькую кнопочку в самом центре шарика. Тогда дверь отворится. Просто нужно нажать на кнопку. Просто нужно...

Она проснулась от собственного крика. Горло саднило, ломило зубы. Сердце колотилось где-то в виске.

«Боже, – подумала Таня, – ведь это обычный ночной кошмар».

За окном висела идеально круглая луна. Казалось, она специально спустилась вниз, приблизилась вплотную к дому и приникла к окну, заслонив собой небо.

Раздался еле различимый щелчок, а вслед за ним едва ощутимое колебание воздуха. Таня вздрогнула. Что это? Звук явно шел со стороны коридора, но рассмотреть что-либо не представлялось возможным. Крошечный тамбур перед дверью был погружен в непроглядную тьму. Мертвенно-бледный лунный свет туда не доходил, он расползался по полу, а перед дверью спотыкался.

Таня протянула дрожащую руку и включила ночник. Ничего. Никого. Она встала и прошлась по палате, заглянула под кровать, в ванную... Стараясь производить как можно меньше шума, выскользнула из комнаты. И очутилась в душном, тесном холле, из которого вели четыре двери. Над одной из них мигала тусклая красная лампа, озаряя помещение зловещим светом. Таня на цыпочках обошла холл по периметру, поочередно прикладывая ухо к каждой из дверей. Везде было тихо, кроме последней, соседней с ее палатой. Оттуда доносились какие-то странные звуки: то ли стоны, то ли всхлипы. Таня отчего-то испугалась и предпочла поскорее вернуться к себе. «К себе?» – горько усмехнулась она и нырнула в кровать. Натянула одеяло до подбородка, свернулась клубком. И внезапно почувствовала озноб. «Так уже было, – осенило ее, – давно, когда я была подростком. Я вот так же лежала в постели, укрытая почти с головой, и мерзла».

– У меня тогда была... пневмония! – вдруг громко произнесла она. В вязкой ночной тишине звонкое «пневмония» прозвучало неожиданно громко. Как выстрел из пистолета без глушителя. – Черт! Я вспомнила! Вспомнила! – Таня даже подпрыгнула. – Я тяжело болела, чуть не умерла. Крупозное воспаление легких, вот как это называлось. Я потеряла тогда голос, полгода молчала. А рядом со мной все время была мама... Мама гладила меня по голове, поила вкусным чаем с лимоном... И кормила куриным бульоном.

Тогда, во время болезни, она переела этого самого куриного бульона и потом всю жизнь терпеть его не могла. И именно тогда у нее появился такой необычно низкий, хриплый тембр голоса. Таня заплакала.

– Неужели? – прошептала она. – Неужели память возвращается? – Сон как рукой сняло. Она выскользнула из постели и подошла к окну.

Луна покинула свой пост, и стало черным-черно. Таня прижалась лбом к прохладному стеклу и посмотрела вниз. Скованная морозом земля серебрилась в темноте. Голые беззащитные деревья сплелись ветвями. Может быть, они так греются? Вдали, среди черных стволов, мотался на ветру фонарный столб, заплевывая окрестности слабым светом. Рваный кленовый лист оторвался от земли, испуганно взметнулся вверх, покружился в воздухе и прилип к стеклу. Прямо напротив Таниного лица.

Томительные предрассветные часы она просидела у окна, бездумно созерцая застывшую в предсмертной муке природу. Когда серое утро проникло в палату, Таня распахнула створки маленького шкафчика, расположенного рядом со входом. Здесь на вешалке висели голубая блузка с кружевным воротничком и темно-серые шерстяные брюки. Именно так, по словам родных, Таня была одета перед тем, как упасть. Она зарылась лицом в холодный шелк – вдруг знакомый запах или соприкосновение с гладкой тканью дадут новый толчок ее несчастной памяти – и тут же отшатнулась. «Это не мои вещи!» – внезапно поняла она.

В этот момент открылась дверь, больно ударив Таню в плечо.

– Господи! – воскликнула медсестра Нина, с трудом удержав в руках металлический поднос с завтраком. – Что вы тут делаете? Почему вы не в постели?

– Вы что, живете в больнице? – весело спросила Таня, возвращаясь на кровать. Она вдруг ощутила уверенность в себе. Точно после долгого балансирования над пропастью обрела наконец твердую почву под ногами.

– С чего это вы решили? – зло пробормотала Нина, наливая кофе в чашку. Рука ее дрогнула, и обжигающие капли брызнули Тане на кожу.

– Да вы постоянно здесь. И днем, и ночью, – усмехнулась Таня, вытираясь салфеткой. Нина ей не нравилась...

– Это моя работа. Надеюсь, что хотя бы этот факт вы помните, – ледяным тоном заметила медсестра, подхватила опустевший поднос и направилась к двери.

– Я теперь много чего помню... – загадочно произнесла Таня и отправила в рот кусок ветчины.

– Что? – Нина резко обернулась, выронив поднос. С чудовищным грохотом он упал, поплясал немного по полу и откатился под тумбочку. Нина, казалось, этого даже не заметила. – Что вы сказали?

– Да не пугайтесь так. Я пошутила.

– Глупая шутка! – прошипела медсестра и вышла, хлопнув дверью.

– Браво! – расхохоталась Таня ей вслед. – Наша любовь взаимна, и это прекрасно.

Покончив с едой, Таня умылась, посетовав, что ей так и не принесли зеркало. Заправила постель, прошлась тряпкой по тумбочке. Она испытывала небывалый прилив активности, буквально не находила себе места. Необходимо было что-то делать, куда-то двигаться. Чтобы занять себя, взяла в руки Библию – свекровь сказала, что это любимая Танина книга, что раньше она с ней буквально не расставалась. Рассеянно полистала... А вдруг? Нет, никаких ассоциаций. Знакомая звенящая пустота.

Наконец, спустя вечность, появился доктор Кречетов. Он бодро шагнул в палату и улыбнулся. Боже, как хорош! Не отдавая себе отчета, Таня бросилась ему на шею и уткнулась в душистую щеку. И напоролась взглядом на перекошенное лицо стоявшей на пороге медсестры. Обычно бледное, сейчас оно покрылось пунцовыми пятнами. «Батюшки, да она ревнует!» – развеселилась Таня.

– Что случилось? – нежно прошептал Владимир Алексеевич, погладив Таню по голове.

– Мы можем поговорить без свидетелей? – спросила она, насмешливо глядя на красную как рак Нину.

– Ниночка, – обернулся Кречетов, – вы не оставите нас?

Еле сдерживаясь, Нина вышла. Таня с воодушевлением поведала Кречетову о ночном озарении, упустив лишь некоторые детали. Владимир Алексеевич выслушал ее с неподдельным интересом. Когда Таня закончила, он внимательно на нее посмотрел, взял ее руку в свои ладони и осторожно сказал:

– Это хорошо... Очень хорошо... Но, видите ли, Та-нюша. Дело в том, что вы сирота. У вас никогда не было матери.

– Как это – не было? – возмутилась Таня. – У каждого человека есть мать.

– Да, да, конечно. Я просто не так выразился. Я имел в виду, что вы с младенчества воспитывались в детском доме.

– Вы считаете, что я все придумала? Или мне это приснилось?

– Ни в коем случае! Просто ваш мозг пытается выбраться из ловушки, в которую загнала его амнезия. Ваше подсознание не переносит пустоты, впадает в панику и начинает выдумывать. Это состояние называется конфабуляцией. То есть ложные воспоминания, замещающие провалы в памяти. Воспоминания по большей части яркие, образные, с патологической убежденностью в их истинности. Понимаете, о чем я говорю?

– Отлично! – мрачно рассмеялась Таня. – А сны? Почему я вижу себя во сне совершенно другой? С длинными светлыми волосами?

– Аналогично, – грустно улыбнулся доктор и развел руками. – Вымыслы, галлюцинации памяти... Мой вам совет, не цепляйтесь за миражи. Увы, они ровным счетом ничего не значат.

– Ясно, – пробормотала вконец расстроенная Таня. – Последний вопрос. Как вы можете объяснить тот факт, что общение с родными мне неприятно? Сегодняшняя я никогда не связала бы свою жизнь с таким человеком, как Сергей. Я не хочу его видеть, каждый его визит вгоняет меня в смертную тоску. – Таня все больше распалялась, она уже была близка к истерике. – Нынешней ночью я поняла, что вещи, которые мне приписывают, не имеют ко мне никакого отношения. Они не мои, понимаете? Они безликие, безвкусные! Я никогда не купила бы такую пошлую блузку, такие скучные брюки! Никогда! Слышите? – выкрикнула Таня и разрыдалась.

– Тихо, тихо! Успокойтесь, Танечка, – растерялся Владимир Алексеевич. Взял с тумбочки бутылку «Святого источника», налил в стакан воды и протянул Тане: – Выпейте и успокойтесь. Вот так, хорошо, милая. – Кречетов сел рядом с Таней на кровать, нежно ее обнял и поцеловал в висок. Таня всхлипнула и прошептала:

– Скажите мне, почему так?

– Парадокс... – так же шепотом ответил Кречетов. – Часто человек, утратив память, приобретает взамен совершенно новые личностные черты. Природа не терпит пустоты: там, где люди не знают правды, они заполняют пробелы домыслом.

Глава 17

Катя ужасно замерзла. Она уже два часа сидела на продуваемой со всех сторон детской площадке. Перед домом бывшей родственницы.

Катя не спала всю ночь. «Твой муж жив! Твой муж жив!» – пульсировало в висках. Какая страшная, чудовищная шутка! Катя была абсолютно уверена, что это дело рук Марины – Костиной сестры. Кроме нее, никто больше не знал Катиного нового адреса.

Едва забрезжил рассвет, Катя пулей выскочила из квартиры и бросилась навстречу первому автобусу. Она слишком быстро добралась до места и только тут осознала, что на дворе – половина седьмого утра воскресного, праздничного дня. Марина наверняка спит сладким сном.

Катя сидела на скамейке и дрожала от холода. Когда-то давно она видела по телевизору, как у замерзшего человека отвалился отмороженный мизинец. «Еще чуть-чуть, – думала она, – и я так же развалюсь на куски».

Неожиданно дверь подъезда распахнулась, и на пороге появилась Марина. Собственной персоной.

Она поежилась, натянула перчатки, подняла воротник элегантного кожаного пальто и решительно направилась к серебристой «Шкоде», припаркованной у тротуара. Катя кинулась ей наперерез.

– Господи! – оторопела Марина. – Что случилось? Что ты тут делаешь? Боже мой, да ты вконец околела, Катька! Быстро пошли домой. – Она схватила Катю за окаменевшую руку и потащила в подъезд, в благословенное тепло. – Ну вот, так-то лучше. Хоть на человека стала похожа, – удовлетворенно заявила она спустя полчаса, глядя, как Катя, закутанная в шерстяной плед, допивает вторую чашку обжигающего чая. – А то вся синюшная была, как прошлогодняя курица. Давай теперь, рассказывай! У меня мало времени.

– Нет уж, это ты рассказывай, – хрипло выдохнула Катя и протянула родственнице конверт с посланием. – Зачем ты это сделала?

– Сделала что? – усмехнулась Марина, вытаскивая лист бумаги. Прочла написанное и страшно побледнела. – Так вот почему... – пробормотала она и осеклась. – Нет, не может быть. Не может быть...

– Говори! – потребовала Катя. – Говори, что все это значит.

– Я не понимаю, о чем ты, – холодно произнесла Марина. Она уже успела взять себя в руки и надеть привычную непробиваемую броню.

– Все ты прекрасно понимаешь! – крикнула Катя и закашлялась. – Я хочу знать, зачем ты так жестоко пошутила, послав мне это письмо?

– Так ты решила, что это я? – отчего-то обрадовалась Марина и с облегчением рассмеялась: – Нет, клянусь, я этого не делала. Зачем мне?

– Но кто, кроме тебя? Никто не знает моего адреса. Там, где я живу, никто не в курсе моей истории. Круг замкнулся, не находишь?

– Ах, бедненькая, несчастненькая. Вечная жертва, – вдруг заорала Марина. – Ты что же, думаешь, что у меня проблем в жизни других нет? Забыла, что муж мой память потерял? Лечение знаешь какое дорогое? Знаешь, сколько все эти долбаные лекарства, которые ни черта не помогают, стоят? Все эти психиатры непробиваемые? Не знаешь? И слава богу! – Марина неожиданно успокоилась. Закурила и глубоко затянулась. – Катя, поверь, я тут совершенно ни при чем. Более того, я никогда не стала бы так глупо шутить. Ведь речь идет о моем брате, помнишь?

– Помню, – затравленно пробормотала Катя и вскинула на родственницу полные боли глаза. – Тогда я совсем ничего не понимаю. Кому нужно издеваться надо мной таким диким образом? Ведь это чудовищно...

– Не обращай внимания, вот что я тебе скажу. Плюнь. Кто бы это ни был, он достиг своей цели – выбил тебя из колеи. А ты назло ему вернись обратно в колею, как ни в чем не бывало. Забудь, как страшный сон. Знаешь что? Отдай мне это дурацкое письмо, чтобы оно не мозолило тебе глаза, – Марина сложила вчетверо листок бумаги и засунула обратно в конверт. Руки ее при этом слегка подрагивали. Или Кате так только показалось? – А я на досуге мозгами пораскину, кто это у нас такой шутник. Может, вспомню, кому давала твой новый адрес.

– Спасибо, – прошептала Катя. Спазм сдавил ей горло, слезы закипели на ресницах. – Спасибо. Прости, я просто запуталась.

– Ладно, не парься по этому поводу. Уже простила. – Марина старалась выглядеть беззаботной, но удавалось ей это с трудом. Катя видела, что она здорово напряжена. Почему?

– Как там Леша? – спросила Катя.

– Лешка-то? – Марина отвернулась к окну и уставилась на улицу. – Того Лешки, которого ты знала, уже нет. Как будто оболочку оставили, а нутро заменили. Я не могу так больше! – всхлипнула Марина. – Не могу...

– Что это ты не можешь, мать? – заспанная Варвара появилась на кухне и включила чайник. – И вообще, что вы так орете? С дуба рухнули? Поспать ребенку на заслуженном отдыхе не даете. У меня каникулы, между прочим. Привет, Кать. – Варя чмокнула Катю в щеку. У Кати защемило сердце – так девочка была похожа на Костю.

– Мне пора, – заявила Марина, обращаясь к дочери, – завтрак в холодильнике, разогрей в микроволновке. Пошли, Катя, я тебя подброшу до метро. Кстати... Тебе очень идет эта прическа.

– Что это ты, Королева, на работу опаздываешь? – проворчала вахтерша на служебном входе, когда запыхавшаяся Катя влетела в театр. – Спектакль уже сорок минут как начался.

– Я предупредила Мабель Павловну, что приду попозже, – пробормотала Катя, снимая куртку.

– А, ну тогда смотри. – Зинаида Васильевна отхлебнула чаю из щербатой кружки, вытащила из-под древнего телефонного аппарата сложенный вдвое тетрадный листок и протянула Кате: – Слышь, Королева. Тут вчера парень какой-то заходил, тебя искал. Я говорю – не работает она вечером. Он телефон твой просил, так я не дала. Хошь, говорю, свой оставь, а я передам.

– Какой парень? – растерялась Катя.

– А я почем знаю? Он мне не представился. Ничего такой, видный, – расплылась в улыбке вахтерша и подмигнула: – Ну, чего застыла, как памятник? Будешь брать или нет?

– Спасибо, – поблагодарила Катя и отправилась по лестнице пешком на третий этаж, где располагались женские гримуборные. По пути развернула листок и прочла: Богданов Андрей и номер телефона. Ни имя, ни фамилия ни о чем ей не говорили. Она сунула бумажку в карман джинсов и тут же о ней забыла, потому что из коридора донесся истошный крик Бондаренко:

– Да как вы посмели так со мной поступить? Я это дело так не оставлю. Учтите, я всех на ноги подниму! Я вам устрою «райскую жизнь»! – визжала она.

Катя взбежала вверх по ступенькам и застала следующую картину. Пунцовый Яков Борисович Пескарь, зав. труппой театра, стоял напротив разъяренной Ларисы и тихо бубнил:

– Ларочка, вы не так поняли. Ничего страшного не произошло...

– Ах, не произошло? Да кто вам позволил решать за меня? Что страшно, а что нет? Вы уже довели Дроздовскую до могилы, теперь за меня взялись? Но предупреждаю, у вас этот номер не пройдет! Я прессу подключу, телевидение. Я на вас управу найду! Да я вас в порошок сотру. Вы забудете сюда дорогу, ясно?

Чтобы не попасться под горячую руку, Катя поскорее прошмыгнула в гримерный цех и поплотнее закрыла за собой дверь.

– Что это с ней? – шепотом спросила Катя, кивнув в сторону коридора.

– Ой, – махнула в ответ Ржевская, – ужас прямо. Артистку новую на ее роль вводят, вторым составом, вот и скандалит.

– Бред какой-то, – пробормотала Катя, пожав плечами.

– Ох, не говори, – покачала головой Мабель Павловна, – чтоб у нее другого горя в жизни не было, прости меня господи! Молодая она еще, глупая!

– Да наглая она! – скривилась Агафонова. – Слишком легко ей все достается.

В антракте Катя понеслась в буфет. Есть хотелось нестерпимо. Выстояв длинную очередь, она взяла винегрет, компот и куриную котлету. Все столики были заняты, и, подхватив поднос с едой, Катя отправилась в гримерный цех. Благополучно миновав лестничный пролет, на повороте она неожиданно врезалась в Бон-даренко. Поднос дернулся, и стакан с компотом опрокинулся. Бондаренко едва успела отпрыгнуть в сторону.

– Не театр, а сборище уродов какое-то! Дура безрукая, смотри, куда идешь! – прошипела она и вдруг преобразилась. Место разъяренной фурии заняла милая, застенчивая девушка. – Катенька, с тобой все нормально?

– Да... – пробормотала Катя и в недоумении обернулась. Из лифта, попыхивая сигарой, выплывал Порогов. «Так вот отчего такая метаморфоза», – усмехнулась Катя про себя и быстренько ретировалась.

Глава 18

Наталья Андреевна Дроздовская решительно отложила в сторону новый роман популярной писательницы.

– Чушь какая, – пробормотала она, вылезая из-под теплого одеяла, – сплошные вздыбленные копья и влажные расщелины.

В спальне было прохладно – для полноценного сна необходим свежий воздух. Наталья накинула уютный стеганый халат и спустилась вниз, на кухню. Заварила себе травяной чай, добавила ложку меда и забралась с ногами на диван. Прошло уже два дня с тех пор, как равнодушный доктор в клинике устало сообщил ей о том, что результат в принципе положительный. Он так и сказал – в принципе положительный. Что это значит, Наталья, окрыленная надеждой, не спросила. А теперь вот мучилась. Почему – в принципе? А если без принципа? Как любой врач, когда дело касалось близких ей людей, она терялась и была не в состоянии объективно воспринимать факты. С самого начала она была готова к длительной, изнуряющей борьбе. И вот, когда уже столько пройдено, какой-то дурацкий принцип не дает ей существовать.

Наталья тряхнула головой и с досадой обрушила чашку с недопитым чаем на ни в чем не повинный стеклянный столик. Чай расплескался, оставив на отполированной поверхности неровные пятна.

Наталья тихонько отворила дверь в детскую и застыла у кровати сына. Мальчик разметался во сне, на щеках играл лихорадочный румянец, светлые волосы закрутились в тугие локоны.

– Ангелочек, – глотая слезы, прошептала она. В комнате было душно – отопление работало на полную мощность. Наталья придвинула кресло и села. – Господи, за что? – беззвучно взмолилась она. – За что? – Хотя она уже давно не верила в Бога. Бог перестал для нее существовать в тот день, когда отнял у нее единственного любимого человека. А теперь вот хочет забрать его ребенка.

Наталья мысленно перенеслась в то счастливое время, когда Он был рядом. Улыбнулась собственным воспоминаниям. Воспоминания – это единственный рай, из которого мы не можем быть изгнаны.

Они познакомились в больнице. Он поступил ночью по «скорой» в ее дежурство с острым приступом аппендицита. Бледный, потный от боли и страха. Она тогда не обратила на него никакого внимания. Просто делала свою работу – спасала человеческую жизнь. Даже не узнала его спустя две недели, когда он пришел в ординаторскую перед выпиской. С огромным букетом роз и коробкой швейцарского шоколада – неслыханной роскошью для далекого 1993 года.

– Самому красивому анестезиологу постсоветского пространства, – торжественно заявил он и упал на одно колено. И тут же сморщился – шов после операции еще не до конца зажил.

Его звали Владимир. Владеющий миром – в переводе со старославянского. У него была редкая, романтическая профессия – вулканолог. Он работал в институте физики Земли, занимался разработкой методов предсказания извержений вулканов. Он обожал их – этих подземных драконов, мнил их живыми разумными существами, способными обижаться и жестоко мстить. Он мог часами о них рассказывать: Котопахи, Гекла, Этна, Килауэа, Кракатау, камчатские Коряка и Ключевская сопка. Наталья слушала его, затаив дыхание. Хотя сама к вулканам относилась настороженно, если не сказать – с опаской. Как истинный медик, она и воспринимала их с медицинской точки зрения – как гнойные нарывы на теле земли.

И впоследствии выяснилось, что предчувствия Наталью не обманули. В марте 1999 года гражданский вертолет МИ-8, перевозивший на своем борту группу ученых из сейсмической лаборатории, в условиях плохой видимости врезался в камчатскую сопку и взорвался. Среди пассажиров был и ее любимый. Вулканы не захотели делить его с ней, Натальей, и забрали к себе. Павлуше как раз тогда исполнился год.

Наталья Андреевна вздохнула, посмотрела на забавные часы в форме динозаврика. Час ночи! Она поцеловала сына в лоб, поправила соскользнувшее на пол одеяло и вышла из комнаты. Остановилась около спальни мужа, приложила ухо к двери. Оттуда доносились громкая веселая музыка и смех. Наталья постучала. Звук сразу стал тише.

– Заходи. – Муж восседал в кровати, обложившись мисками с сухофруктами и орехами. На столике стоял стакан с кефиром. С экрана телевизора корчил рожи Эдди Мерфи. Какая-то древняя комедия. Наталья почувствовала раздражение.

– Чего не спишь? Поздно уже...

– Да вот кино досмотрю... Садись... – Он постучал рукой по покрывалу, приглашая присоединиться. Наталья взяла подушку, подоткнула под спину и устроилась рядом с мужем. – Смотри, смотри, – захохотал он, сделав громче. – Сейчас он ка-ак свалится.

Наталья уставилась на экран, на котором непобедимый герой в одиночку расправлялся с дюжиной врагов. Ей вдруг до слез захотелось тепла, обычного, человеческого тепла. Она так устала быть сильной, непробиваемой «железной леди». Захотелось прижаться к мужу, чтобы он погладил ее по голове, как маленькую девочку, и утешил. Чтобы обнял нежно, поцеловал... Наталья осторожно положила голову ему на плечо, но он отстранился со словами:

– Подожди, подожди, сейчас самая развязка. Вот это да! – гоготнул он и отправил в рот мясистую масляную черносливину.

– Спокойной ночи, Владушка. – Еле сдерживаясь, Наталья Андреевна поднялась и вышла из комнаты.

– Тусенька, ты чего? – раздался ей вслед удивленный возглас.

Глава 19

В понедельник в конце рабочего дня Борька Варламов ворвался в кабинет Молчанова и сунул в нос Антону какие-то протоколы.

– Нет, ты только глянь, Антонио! «Рядом с повесившимся трупом мертвого человека сидела жена трупа и плакала». Или вот: «У трупа имеется наличие отсутствия зубов». – Варламов поднял вверх указательный палец. – «Наличие отсутствия», надо же, а? А вот это: «На лбу – множественные ссадины лица».

– Это кто же так пишет? – сквозь смех спросил Антон.

– Греков. Его в мае из главка перевели, помнишь?

– Достойный работник, ничего не скажешь! Кофе будешь? – Антон поднялся со стула, растер затекшую от долгого сидения поясницу и включил чайник. – Меня в четыре утра из теплой постельки выдернули, – пожаловался он приятелю. – Два пьяных кавалера даму не поделили. Один – в морге, другой – в реанимации.

– Бедняга. А у нас мелкий заболел, тоже полночи не спали. Ну так что там с нашим делом? – осторожно поинтересовался Борис.

– С нашим? – усмехнулся Антон, но ответить не успел – в этот момент затренькал Борькин мобильник.

– О, супруга моя ненаглядная, – прошептал Варламов и заискивающе произнес в трубку: – Да, да, малыш, уже бегу, через полчаса буду.

«И чего он так свою Надьку боится? – подумал Молчанов, когда Борис, не допив кофе, поспешно выскочил из кабинета. – Бьет она его, что ли?»

Как ни странно, Антон, несмотря на час пик, довольно быстро добрался до дома. И спустя сорок минут, подхватив Брауна на поводок, отправился на ежевечернюю пробежку.

После бессонной ночи желания заниматься спортом не было никакого, голова раскалывалась от бесчисленного количества чашечек кофе и сигарет. Поначалу ноги передвигались с трудом, каждый шаг отдавался в мозгу резкой болью. Но постепенно свежий морозный воздух сделал свое дело. Словно отворились некие потайные шлюзы. Антон почувствовал, как его тело наполнилось энергией, сердце заработало в заданном ритме, а напряженная пружина, занозой засевшая внутри с самого утра, потихоньку распрямилась.

Теперь он вполне мог подумать о событиях минувшего дня, раньше просто не было возможности.

Едва Молчанов вернулся в кабинет после осмотра места преступления, как раздался телефонный звонок.

– Здравствуйте, Антон, это Алена, – послышался в трубке незнакомый женский голос.

– Здравствуйте, – машинально ответил Антон, силясь вспомнить, кто же такая эта самая Алена.

– Вы меня не узнали, – с усмешкой констатировал голос. – Я жена Алика, Альберта Кудрявцева.

– Почему же, – раздражился Молчанов, – узнал.

– Мне необходимо вас увидеть, – после продолжительной паузы пояснила она.

Они встретились в маленьком кафе с дивным названием «Чаровница» неподалеку от ее дома. На этом настояла Алена.

В небольшом помещении царил полумрак. Шторы на окнах оказались задернуты. Когда глаза привыкли к темноте, Антон огляделся. Зал был пуст. У входной двери пылились две пластмассовые пальмы. Заляпанные стены с репродукциями подмосковных пейзажей, покосившиеся столы, укрытые зелеными скатертями в жирных кляксах. Вся обстановка буквально кричала о бедности и упадке. Странный выбор, пожал плечами Молчанов и в этот момент в самом дальнем углу заметил Алену. Она усиленно махала рукой, пытаясь привлечь внимание Антона.

– Здесь очень неплохо кормят, – хмыкнула Кудрявцева, заметив брезгливый взгляд, которым Молчанов окинул окружающее пространство. – К тому же здесь невозможно встретить знакомых. Если Алик узнает о нашем свидании, будет плохо.

– Почему? – задал резонный вопрос Молчанов, рассматривая свою собеседницу.

Длинные волосы золотистой волной рассыпались по плечам. Свежее юное лицо, насмешливые глаза. Розовый свитерок под горло, джинсовый комбинезон для беременных. В руках она вертела стакан с минеральной водой. На столе стояла миска с фруктовым салатом. Картинка из журнала «Материнство».

– Вы сначала поешьте, – рассмеялась Алена, показав великолепные зубы. – С голодным мужчиной разговаривать бессмысленно.

– А с чего вы решили, что я голодный? – неожиданно разозлился Антон.

– У вас на лбу написано...

Антон вспомнил, что со вчерашнего вечера не ел. Несчастный желудок отозвался предательским урчанием. Он заказал себе антрекот с жареной картошкой.

«А эта Кудрявцева не такая уж на самом деле и дура», – думал Антон, пока сонная официантка с отекшим лицом расставляла на столе тарелки. Как ни странно, еда оказалась вкусной. Насытившись, он отложил в сторону вилку и закурил.

– Теперь я готов к восприятию информации. – Молчанов удовлетворенно откинулся на спинку стула, выдохнул сизый дым и наткнулся взглядом на выпирающий живот своей визави. – Простите, – смущенно пробормотал он и поспешно затушил сигарету.

– Ничего, – махнула рукой Алена, – можете смело курить. Я обожаю запах табака, – она помолчала. – Знаете, когда я вам звонила, была уверена, что сумею доходчиво все объяснить. А теперь не знаю, с чего начать...

– Начните с самого начала...

– Попробую. Я выросла в городе Чухлома Костромской области. Вы, наверное, о таком и не слышали, – ухмыльнулась Алена, кинув на Молчанова быстрый взгляд. – В многодетной семье. У меня шесть братьев и сестер. Младших... Можете себе представить, каково мне было? Родители горбатились с утра до ночи, чтобы прокормить такую ораву. А весь дом был на мне. Однажды к нам в гости из Москвы приехала материна троюродная тетка. Вот тогда я для себя и решила: ни за что не останусь в родном городе. И махнула вслед за тетей Валей. Тетка моя работала у Вики помощницей по хозяйству. Всю неделю у Вики жила, к себе только на выходные наведывалась. Цветы полить да пыль вытереть. У нее квартирка крошечная в Химках, и я стала там жить. Вика взяла меня к себе на работу продавщицей. Как же я была счастлива! – Алена улыбнулась собственным воспоминаниям и замолчала.

– Давно это было? – вклинился Антон в Аленин монолог.

– Что?

– Сколько времени вы уже в Москве?

– Три года. Я так благодарна Вике за все, что она для меня сделала... Она ко мне очень хорошо относилась. Я сначала на рынке стояла, а потом она меня в бутик на Тверской перевела. Вообще она хорошая... – Алена помолчала и добавила. – Была. Честная. У нее, наверное, у одной настоящий итальянский товар был. Об этом в Москве знали, у нее знаете клиентура какая? Артистки знаменитые, телеведущие, жены олигархов... Вещи-то качественные. Однажды, я тогда уже почти год в бутике отработала, Вика приболела и за выручкой приехал Кудрявцев. До этого момента я его не видела, Вика предпочитала сама вести все денежные дела. Вы не поверите, я на него глянула, и меня будто молнией ударило! – Алена судорожно вздохнула, взяла в руки бумажную салфетку и принялась рвать ее на мелкие кусочки. – Восемь месяцев мы прятались, скрывали наши отношения. А потом я сказала – хватит! Мне – двадцать три, у меня впереди долгая жизнь, я хочу, имею право быть счастливой. Я это заслужила. – Она с вызовом посмотрела на Антона. – Каждый человек сам кузнечик своей судьбы, знаете ли... Я Вике так прямо и заявила.

– А что Кудрявцев?

– Мой Алик – большой ребенок. Творческая личность. Все будничное мало его интересует. Так что он тут ни при чем. Он действительно ни разу не виделся с Викторией за последние полгода. Все переговоры вела с ней я, деньги тоже возвращала я. Не трогайте его, – жестко произнесла Алена.

Антону послышалось или действительно в ее голосе прозвучала угроза? Тигрица, учуявшая на своей территории чужой запах.

– Дайте сигарету, – попросила Алена.

– Вам же нельзя... – растерялся Антон.

– Да ладно, одну можно, – рассмеялась в ответ Алена, прикурила и жадно затянулась. – Так что Алик ровным счетом ничего не знает про Вику. Он страшно переживал из-за их разрыва, чувствовал себя свиньей. Хотя у них и без меня все к тому шло...

Кудрявцева с силой раздавила окурок в пепельнице, расстегнула маленький элегантный рюкзачок, достала изящный блокнот и ручку. Быстро написала что-то на листке бумаги и протянула Антону.

– Вот, – сказала она, – это адрес тети Вали, Валентины Васильевны. Думаю, что она больше знает о Вике и сможет вам помочь. Спросите ее.

– А вы?

– Что я? – ощетинилась Алена.

– Что же вы сами не спросили?

– А она перестала со мной общаться в тот самый момент, когда наши отношения с Аликом стали достоянием общественности.

Прощаясь, Антон все-таки задал вопрос, терзавший его на протяжении всей беседы:

– Почему вы сказали, что будет плохо, если Кудрявцев узнает о нашей встрече?

– Потому что он ужасно расстроится, – ответила Алена, сверкнув белоснежными зубами.

Она первая покинула кафе – таково было ее условие. Молчанов стоял в дверях и смотрел сквозь грязное стекло, как она пересекла улицу и направилась к шикарной маленькой машинке «Опель-Тигра» лимонного цвета. Очень символично. «Тигра» для тигрицы.

Антон бежал по берегу вдоль реки. Верный Браун семенил рядом, уткнув длинный нос в заиндевелую траву. Над водой поднимался легкий пар, сухие ветки хрустели под ногами, ледяной воздух обжигал легкие.

Прокручивая в мозгу сцену в кафе «Чаровница», Молчанов понимал, что ему открылась только видимая часть айсберга. Он невольно втянулся в эту странную человеческую историю. И Вика Свиридова уже не представлялась ему размытой фигурой с фотографии, отдаленно напоминавшей кого-то. Теперь она стала живой субстанцией. Дышащей, страдающей, растерянной. Как там сказала Алена? Человек сам кузнечик своего счастья?

– Ну конечно! – громко воскликнул Антон и устремился в сторону дома. Алена Кудрявцева, сама того не желая, указала ему единственно верный путь.

Он бежал слишком быстро и в результате из последних сил вскарабкался по лестнице на пятый этаж. Наскоро принял душ, насыпал Брауну корма, схватил ключи от машины и ринулся вниз. Он придет к Кате и честно ей скажет, что не может без нее, что жизнь его превратилась в ад. Пусть она расставит все точки над «и». Даже если Катя ответит «нет», все равно будет лучше... Неведение – худшее из состояний.

На часах натикало 10 часов вечера, и путь от Строгино до Речного вокзала занял ровно двенадцать минут. Сердце колотилось как сумасшедшее, табачный дым, заполнивший салон машины, резал глаза.

В окнах ее квартиры не было света. «Странно, – подумал Антон, – ведь сегодня понедельник, в театре выходной». Это он четко запомнил со времен расследования дела о самоубийстве Юлии Дроздовской. Антон с трудом втиснул машину на свободное место и стал ждать. Спустя полчаса у подъезда остановилась новенькая «Ауди». Высокий темноволосый мужчина с хвостиком на затылке выбрался с водительского места, обошел машину, распахнул пассажирскую дверь и протянул руку. Из недр седана вылезла Катя. Красивая, как никогда. Серебристо-черный мех на воротнике замшевой куртки оттенял каштановые волосы.

– Вот, значит, как... – хрипло выдохнул Антон и сорвался с места, едва не задев соседние машины.

Глава 20

Ее ведут на казнь. Руки стиснуты за спиной, на ногах – тяжеленные кандалы. В центре огромной площади, запруженной людьми без лиц, людьми-трещинами, возвышается эшафот. Покосившаяся виселица, гильотина, плаха, обагренная и пропитанная кровью.

Но помни, что придет пора,
И шею брей для топора...

– скандирует возбужденная толпа.

Сзади ее подталкивает заплечных дел мастер, он что-то нетерпеливо бормочет, но шипение и улюлюкание озверевших зрителей мешают разобрать слова.

Пять стертых временем ступенек, и вот она на коленях на заплеванном дощатом полу. Палач в пурпурном плаще – чтобы не было заметно брызг крови жертв, в капюшоне, скрывающем лицо. Он грубо хватает ее за длинные волосы и пригвождает к липкой, скользкой поверхности плахи. В нос ударяет чудовищная вонь, смесь разложения и человеческих страданий.

В красной рубахе,
С лицом как вымя,
Голову срезал палач и мне...

– неистовствуют люди-трещины.

Ржавый топор с зазубренным лезвием нежно прогуливается по ее шее, со свистом взлетает в воздух, вздох восхищения волной прокатывается по толпе. Люди-трещины замирают в предвкушении...

– Нет! – раздается властный окрик. Палач удивленно опускает топор и поворачивается на голос.

Воспользовавшись отсрочкой приговора, она поднимает голову. Светлая прядь намертво застревает в глубокой щели и вырывается с корнем.

Среди серой безликой толпы она видит лицо... Такое родное, такое любимое...

– Наконец-то, – шепчет она. Таня проснулась.

– Что за бред? – пробормотала она, стряхивая с себя остатки сна. С трудом разлепила тяжелые веки. Долго не могла сориентироваться в пространстве. Сон был таким реальным, что она до сих пор ощущала прикосновение холодного металла к коже, в носу по-прежнему гнездилось зловоние лобного места.

Чахоточный день угасал за окном. «Однако я не хило поспала», – усмехнулась Таня, откинула одеяло и рывком села в постели. Поясница отозвалась ноющей болью.

На тумбочке одиноко стоял поднос с заветренным завтраком, а сразу за ним... О чудо! Зеркало! Круглое, в желтой пластмассовой оправе, с изогнутой металлической треногой? подставкой? Таня не знала, как называется приспособление, способное держать зеркало в вертикальном положении. Таня бережно взяла его в руки и зажмурилась. Нужно было набраться мужества, чтобы посмотреть на себя.

Наконец она открыла глаза. На нее глядела странная, словно загримированная для неведомого спектакля женщина. Короткие иссиня-черные волосы резко контрастировали со светлыми бровями и ресницами, почти прозрачной кожей с голубоватыми прожилками, зелеными глазами, бледными губами. Мраморно-белый лоб пересекала поперечная морщинка. Значит, женщина часто хмурится. Почему?

Таня так долго всматривалась в собственное отражение, что у нее защипало веки.

– Кто ты? – шепотом спросила она. На миг ей показалось, что чужое лицо ухмыльнулось. Таня моргнула, и наваждение исчезло. Но чувство, что та, другая, из зазеркалья знает правду, что ей подвластны тайны памяти, осталось.

Ей внезапно стало страшно, почудилось, что с помощью зеркала отворились врата в потусторонний мир. Даже послышался скрип...

Она занервничала и обернулась. В дверях застыла медсестра и сверлила ее тяжелым взглядом. Таня от неожиданности чуть не выронила зеркало. «Зеркало отражает негативную энергию, защищая того, кто его держит», – вдруг сказал кто-то в голове, и она еще сильнее вцепилась в пластмассовую оправу.

– Черт! Вы меня напугали, – зло произнесла она.

Медсестра не удостоила ее ответом, молча прошествовала к кровати, забрала завтрак и водрузила на его место поднос с обедом. Выглядела она из рук вон плохо. Нина и раньше-то не блистала красотой. Бесцветные тусклые волосы, серое, похожее на блин, лицо. Ей было не больше тридцати лет, но казалось, что она никогда не была молодой. Сейчас же Нина производила впечатление смертельно уставшего человека. Тане стало ее жаль.

– Я сегодня что-то необычно долго спала, – попыталась она завязать разговор. – Непонятно почему...

– Магнитные бури, наверное, – буркнула Нина и направилась к выходу.

– А где Владимир Алексеевич?

– Он уже ушел. Был утром, – то ли всхлипнула, то ли шмыгнула носом медсестра.

– Обидно, – разочарованно протянула Таня. – Кстати, спасибо за зеркало.

– Зеркало? Какое зеркало? – встрепенулась Нина. Из глаз исчезло затравленное выражение, рот превратился в узкую щель.

– Да никакое, – поспешила Таня сменить тему. Минутная слабость прошла, медсестра снова стала ей отвратительна.

– Понятно, – усмехнулась Нина и вышла. Через секунду ее землисто-серый блин вновь показался в дверном проеме. – Учтите, чем дольше мы разглядываем свое отражение, тем больше теряем сил.

– Какая трогательная забота! – язвительно пробормотала Таня, скатала из бумажной салфетки шарик и запустила им в закрывшуюся дверь.

Запахи еды притягивали. Таня быстро расправилась с обедом – куриным бульоном и тефтелями с картофельным пюре. Вполне сносное диетическое питание. Составила опустошенные тарелки на поднос и улыбнулась. Снова посмотрела на себя в зеркало. Преображенное улыбкой лицо выглядело иначе. «Невероятно! – восхитилась Таня. – Теперь я могу точно сказать, что видела себя раньше». Окрыленная узнаванием, она пересекла палату и приблизилась к крошечной раковине, над которой торчал одинокий гвоздь. Прямо на уровне головы. Таня не стала задумываться, для каких целей предназначен гвоздь. Подхватила зеркало за изогнутую металлическую подставку и повесила на стену. Получилось низковато.

– Ничего страшного, – прошептала она, – буду чаще приседать. Это полезно.

Таня набрала в ладони пригоршню холодной воды и плеснула себе в лицо. Потом почистила зубы, еще раз улыбнулась своему обретенному «я» и вернулась на кровать. Спина ныла все сильнее. Таня приподняла пижамную майку и потерла саднящую поясницу. Стоп! Это еще что такое? В районе копчика – самом болезненном месте – был приклеен пластырь. Откуда он? Завтра спрошу у Владимира Алексеевича, решила Таня и скользнула под одеяло.

Она закрыла глаза. Перед мысленным взором, как в калейдоскопе, замелькали образы. Смутные, расплывчатые и странно знакомые.

Это были люди из той, другой жизни. Таня не сомневалась ни на секунду. Но назвать их имена пока не могла. Так же как и имя человека из сна.

– Господи! – взмолилась она. – Подскажи, как же разорвать этот замкнутый круг? Как мне пролезть в собственный мозг и отдернуть занавеску, скрывающую память?

Внезапно заскрипела дверь. Таня повернула голову на звук и увидела Валентину Васильевну. Та стояла на пороге, глупо улыбаясь.

– Здравствуй, деточка, – елейным тоном произнесла свекровь.

– Здравствуйте, мама, – усмехнулась Таня и отметила, как под толстым слоем пудры побледнела пожилая женщина. Она была очень сильно накрашена, неумело и нарочито.

– Как приятно, что ты меня так назвала... – пробормотала Валентина Васильевна, справившись наконец с растерянностью, вызванной Таниной «мамой». Но глаз так и не подняла, делала вид, что разгружает сумки, наполненные продуктами.

– Зачем вы столько жратвы мне таскаете? Словно на убой... – разозлилась Таня. – Лучше бы книги принесли, журналы. А еще лучше – семейные альбомы. Чтобы мне было, чем питать мозг, а не живот.

– Фотографии? – окончательно сникла свекровь.

– Ну да, да, фотографии! Хоть что-то, что могло бы мне напомнить о прошлой жизни. Ведь наша общая задача – вернуть мне память. Разве не так?

– Так... Конечно, так. Но доктор говорит, что пока еще очень рано... Что нужно время...

– Кому? – медленно спросила Таня, глядя прямо в глаза Валентине Васильевне. – Кому нужно и зачем?

– Как – кому? Тебе... – Свекровь отшатнулась, отступила назад и задела горку крупных красных яблок. Они рассыпались и, словно кровяные сгустки, покатились по полу.

– Ясно, – отрезала Таня и отвернулась.

– Я постараюсь, – прошептала вдруг Валентина Васильевна с мукой в голосе и погладила Таню по голове натруженной, в пигментных пятнах, рукой.

Глава 21

Во вторник, последний день школьных каникул, Катя проспала. Накануне она очень долго не могла заснуть. Лежала в темноте и слушала гипертрофированные звуки ночи, проникавшие через приоткрытую форточку: оглушительный шелест шин по асфальту, гулкий стук каблуков припозднившихся прохожих, утробный рев двигателей пролетавших высоко в небе самолетов. В итоге открыла глаза в половине десятого, хотя в это время должна была бы быть на подходе к театру.

Кое-как умывшись и причесавшись, она вылетела из квартиры. Даже кофе не успела выпить.

На остановке скопилась изрядная куча народа. Сквозь рваные клочья облаков, подгоняемых пронизывающим северным ветром, пробивались куцые солнечные лучи и озаряли серые лица неестественным светом. Автобуса не предвиделось.

В это время на противоположной стороне дороги показалось маршрутное такси. Катин дом располагался странным образом. Чтобы попасть к метро, можно было двигаться в обоих направлениях. Недолго думая Катя рванула вперед. Но не успела она ступить на проезжую часть, как раздался скрип тормозов и в миллиметре от нее остановился шикарный внедорожник цвета бургундского. От ужаса ноги у Кати подкосились, она попятилась, оступилась, каблук зацепился за сливную решетку. Катя плашмя рухнула на землю.

– Господи, боже мой! С вами все в порядке? Вы не пострадали? – Молодая темноволосая женщина в солнечных очках буквально скатилась с водительского места и устремилась к Кате.

– Нет, нет, все нормально, – пробормотала Катя, поднимаясь и потирая ушибленную коленку. Джинсовая ткань разорвалась, и из образовавшейся на коже ссадины сочилась кровь. Катя чуть не расплакалась – брюки были безнадежно испорчены. Хорошо, хоть куртку новую не надела!

– Садитесь в машину! – приказала незнакомка, схватила Катю за руку и потащила к автомобилю. – Необходимо обработать рану, иначе она может инфицироваться, и начнется воспаление.

– Но я не могу. Я и так уже на работу опоздала...

– Ничего, – хмыкнула брюнетка, – работа не волк, в лес не убежит. Давайте, давайте, залезайте. – Она затолкала Катю в машину, захлопнула дверцу, плюхнулась за руль. К остановке как раз подошел автобус, и на узкой дороге образовалась пробка. Стоящие за автобусом машины нетерпеливо сигналили.

Женщина нажала на газ и резко сорвалась с места.

– Не самое лучшее начало дня – бросаться под колеса, – заметила она, прикуривая сигарету – длинную коричневую «More».

– Простите, – принялась оправдываться Катя, – просто я...

– Да перестаньте, ей-богу. Я же не милиция, просто воздух сотрясаю. Признаться, сама испугалась. Сейчас заедем ко мне, я тут недалеко живу, на Войковской. Кстати, меня зовут Ангелина Ковальская. Но для друзей я просто Люка. Но только, умоляю, не Геля, – добавила Ангелина, передернув плечами. – Не люблю.

– А я Катя Королева, – улыбнулась Катя и принялась украдкой рассматривать свою невольную попутчицу.

«Яркая, эффектная... Женщина-вамп... Волосы цвета вороного крыла, до плеч. Прямые и очень блестящие. Смуглая матовая кожа, алая помада. Глаза скрыты за дорогими стильными очками. Черная замшевая куртка, узкая юбка с боковым разрезом, остроносые сапоги на высоченных шпильках... Как можно на таких каблуках машину вести?!» – с легкой тенью зависти восхитилась Катя.

Спустя десять минут джип «Тойота РАВ-4» остановился во дворе кирпичного дома сталинской постройки. Несмотря на близость Ленинградского шоссе, двор был тихим и выглядел ухоженным. Ангелина щелкнула пультом сигнализации и потащила Катю в подъезд.

Просторная трехкомнатная квартира с высокими потолками, увенчанными лепниной, навевала ассоциации со старыми советскими фильмами 40-х годов, когда еще весь реквизит был подлинным, а не сделанным из папье-маше.

Необъятный коридор, по которому запросто можно было гонять на велосипеде, терялся где-то вдали.

На стене, напротив потускневшего зеркала в тяжелой бронзовой раме, висел древний телефонный аппарат с ручкой вместо привычного диска. Под ним – резная чугунная консоль с отбитым краем.

– Проходите в столовую, – пригласила Ангелина, – я сейчас.

– Но я действительно очень тороплюсь, – промямлила Катя, осознав вдруг всю глупость своего положения.

– Послушайте. Пятнадцать-двадцать минут не сыграют роли. Вы все равно уже опоздали. Примите это как данность и берегите нервные клетки. Это я вам как психолог говорю.

Катя шагнула в квадратный зал, обставленный старомодной, громоздкой мебелью. Рассохшийся дубовый паркет жалобно скрипнул под ногами. Рояль «Беккер» в углу, кадка с чахлой пальмой, потрескавшийся кожаный диван с прямой деревянной спинкой. В центре – массивный овальный стол на изогнутых звериных лапах вместо ножек. Вокруг стола стулья, обитые потертым вишневым плюшем. Напротив – горка палисандрового дерева, инкрустированная перламутром, со стеклянной витриной, заставленной всевозможными фарфоровыми статуэтками. Одна полка полностью отдана во власть нэцкэ – фигурок из слоновой кости, приносящих, как говорят, удачу и счастье. Коллекция безделушек пребывала в запущенном состоянии – сколы, царапины, толстый слой пыли. Создавалось ощущение, что владелице раритетов было абсолютно наплевать на их ценность и стоимость, впрочем, как и на все остальные предметы, находящиеся в этой комнате.

На крышке рояля стояла необыкновенной красоты ваза. Катя подошла поближе, осторожно взяла в руки антикварную вещь. Два перекрещенных меча в клейме и дата – 1756 г. Мейсен, Германия. От дна до самого верха змеилась глубокая трещина, как безобразный шрам на прекрасном лице. Катя глубоко вздохнула и поставила вазу на место.

Пыльный запах прошлого отбросил ее на много лет назад. В детстве мать часто водила маленькую Катю в гости к своей лучшей подруге Фаечке Островской. Она жила в похожей квартире. Ее отец – Илья Натанович Островский – был знаменитым хирургом, академиком. Он оперировал и лечил министров, членов Верховного Совета, Политбюро и их семьи, пользовался громадным авторитетом, но тем не менее попал под печально известное «дело врачей» и был репрессирован. Но квартиру почему-то не отобрали.

Маленькая Катя обожала бывать у Фаечки, ей разрешали играть с дивными фарфоровыми куклами, рассматривать старинные книги с красивыми иллюстрациями, переложенными для сохранности специальной, прозрачной бумагой, брать в руки золоченого китайского болванчика с болтающейся из стороны в сторону головой.

Внезапно комната поплыла перед глазами. Катя присела на краешек дивана. И, словно по мановению волшебной палочки, окружающая действительность исчезла, уступив место кромешной темноте. «Как страшно... страшно... страшно...» – проскрипел вкрадчивый тихий голос. «Темно... темно... темно...» – поддакнул ему другой. Катя закрыла уши руками и замотала головой. Видение пропало так же внезапно, как и появилось.

Катя попала в театр только к началу второго акта.

Прихрамывая, она вошла в гримерный цех и втянула ноздрями привычный запах пудры. На нее тут же накинулись с расспросами – Катя предварительно позвонила на работу и предупредила об уважительной причине своего опоздания. Неподдельная тревога на лицах коллег явилась для нее приятной неожиданностью. В последнее время она настолько замкнулась в себе, что поразилась искренней заинтересованности чужих людей в ее судьбе.

Ржевская тут же отложила в сторону деревянную болванку, сделанную специально под голову народного артиста Порогова. Близился его юбилей, и Мабель Павловна мастерила новые усы для грядущего бенефиса – вырезала из бумаги нужную мерку, клеила ее на болванку, сверху – тюль, а потом волосы. Натуральные, а не искусственные. Почти все работники театра стриглись у Ржевской, и она старательно сохраняла срезанные волосы, а потом аккуратно раскладывала их в специальные холщовые кулечки.

– Ну, что случилось? – воскликнула Мабель, закусив губу. – Ты не пострадала?

– Ерунда, – улыбнулась Катя в ответ. – Колено ушибла, и все.

– Может, ты зря на работу приехала? – спросила Светка Агафонова. – Может, тебе лучше дома отлежаться?

– Да все нормально, не беспокойтесь.

– Ну и денек сегодня выдался! – вздохнула Ржевская, возвращаясь к прерванной работе. – Бондаренко с утра в истерике бьется, то рыдает, то рычит. Что с ней творится, не пойму. Запустила туфлей в сапожника, костюмерше в лицо швырнула колготки. Они, видите ли, рваные... Да кто там увидит-то, под длинным платьем?!

– Да она просто развлекается, – презрительно фыркнула Светка. – Тоже мне, принцесса! Королева подземного перехода! Хамка она провинциальная, вот она кто!

– Перестань, Света, – укоризненно заметила Мабель Павловна. – Зачем ты так? Мало ли, может быть, у девочки проблемы.

– Скажете тоже, у девочки! – зло ухмыльнулась Агафонова. – Нашли девочку! Как любовь с женатыми мужчинами крутить, это она взрослая, а хамить направо и налево – девочка! Просто Порогов в отставку ее отправил, вот и все! – понизив голос, авторитетно сообщила Светка. – А она теперь злится на весь белый свет.

– А ты откуда знаешь? – ахнула Ржевская.

– Слышала случайно их разговор.

Катя притулилась в уголке и не принимала участия в обсуждении личной жизни артистки Бондаренко. Впрочем, в театре привыкли к тому, что она по обыкновению молчит, и не пытались втянуть ее в беседу. Катя погрузилась в размышления о странных событиях, заполнивших ее нехитрые будни в последнее время. Ее пугали необъяснимые с точки зрения здравого смысла видения. Что это? Неизлечимая болезнь? Необратимое расстройство психики? Первые симптомы погружения в пучину безумия?

«Ангелина! Люка! – вдруг осенило ее. – Вот кто может помочь! Ведь она говорила, что работает психологом». От этой мысли Кате стало значительно легче. Словно она уже переложила часть ответственности за себя на чужие плечи...

В перерыве между спектаклями Катя никуда не поехала. Обещала навестить мать, но позвонила и отказалась, сославшись на травмированную ногу. Впрочем, ей совсем и не хотелось никуда ехать.

Театр опустел, и потекли любимые Катины минуты. Она спустилась на сцену, устроилась на своем заветном местечке. Откинувшись на спинку стула, прикрыла глаза.

Поразительно, ее жизнь в корне поменялась. Если еще три недели назад самым значительным событием она считала поход в книжный магазин для приобретения очередной издательской новинки, то нынче у нее даже не было времени на чтение. Взять хотя бы вчерашний выходной день.

Утром, позавтракав, она прибралась в квартире и как раз собиралась поваляться на диване с книжкой, как вдруг зазвонил телефон.

– Позовите, пожалуйста, Екатерину Королеву, – раздался в трубке совершенно незнакомый мужской голос. Очень вежливый и очень приятный.

– Я вас слушаю...

– Здравствуйте, Катя. Надеюсь, вы позволите так вас величать?

– Да, конечно, – растерялась Катя. – Но...

– Меня зовут Андрей Богданов. Я оставлял для вас мой телефон на проходной театра. Вам, наверно, не передали. Забыли...

– Наверное, – смутилась Катя. Она вспомнила про скомканный кусочек бумаги в кармане джинсов и почувствовала себя неловко.

– Мне необходимо вас увидеть, вот... – выдохнул невидимый собеседник и замолчал.

– Пожалуйста. Но я, честно говоря, не понимаю... – пробормотала Катя, судорожно думая, зачем она могла понадобиться незнакомцу.

– Значит, она вам не говорила обо мне? – сник неведомый Богданов.

– Кто? Кто не говорил? – разозлилась Катя. – И кто вы такой, в конце концов? Что вам от меня надо?

– Извините меня. Я должен был сразу расставить все точки над «и». Просто почему-то подумал, что Юля рассказывала вам обо мне.

– Юля? – ахнула Катя. – Дроздовская Юля?

– Ну да... Я Юлин муж. Бывший...

Глава 22

Андрей оказался милым и обаятельным. Высокий, худощавый, со смеющимися глазами и длинными темными волосами, собранными в забавный хвостик. Кате он понравился.

Затерянный в кривых арбатских переулках ресторан, куда Богданов пригласил Катю, назывался «Папарацци».

Под прицелом фото-, видео – и телекамер, расставленных по периметру маленького уютного зала, они прошли к накрытому столику. Со стен улыбались, хмурились, злились всевозможные знаменитости, запечатленные в неожиданных ракурсах.

Катю рассмешили названия блюд. Салат «желтая пресса», мясной рулет «бульварное чтиво», коктейль «газетная утка», свиная отбивная «жареные факты»...

– Это ресторан моего друга, – пояснил Андрей, делая заказ. – Когда-то мы вместе работали на телевидении.

– Да? – Катя удивленно вскинула глаза на своего собеседника. Лицо Богданова ей сразу показалось знакомым, теперь она вспомнила, где видела его раньше – в репортажах из разных горячих точек...

– Он ушел в бизнес, а я остался верен альма-матер.

Невозмутимый официант, облаченный в защитного цвета безрукавку с множеством карманов и увешанный фотоаппаратами, прикатил заполненную тарелками тележку. Расставил все на столе, разлил вино по бокалам, направил объектив камеры на Катю, щелкнул и удалился.

– Фото будет, – сообщил Богданов, принимаясь за еду. – Фирменный знак заведения. Бренд, можно сказать...

– Так зачем вы хотели меня видеть? – спросила Катя спустя полчаса, покончив с десертом – шоколадным тортом «Компромат». Несмотря на то что они с Андреем выпили на брудершафт, язык не поворачивался сказать малознакомому человеку «ты».

– Катюш, мы же договорились, – с притворной укоризной покачал головой Андрей. – Когда я слышу «вы» в свой адрес, начинаю чувствовать себя глубоким стариком.

– Извини. И все-таки... Зачем?

– Вы ведь действительно дружили с Юлькой? – наконец спросил он.

– Пожалуй, что да... – подумав, кивнула Катя.

– Не понимаю, почему она обо мне ничего не сказала! – с болью воскликнул Богданов. Закурил, глубоко затянулся. – Ну да ладно, значит, не хотела. Да, так вот... – Он внимательно посмотрел на Катю и хрипло выдохнул. – Я не верю, что она сама... То есть я точно знаю.

– Что? – похолодела Катя.

– Я уверен, что ее убили, – твердо повторил Андрей.

– Нет! – Катя судорожно сглотнула подступивший к горлу комок. – Нет, не может быть! Я...

– Послушай! – с досадой перебил Богданов. – Юлька не могла так поступить. Ни с собой. Ни со мной... Она хотела жить, хотела начать все сначала. Да, случилось так, что мы разошлись. Поссорились по глупости и разбежались. Кто-то что-то Юльке сказал про меня, а она поверила. Я тогда психанул и уехал. Мотался по горячим точкам. Чечня, Афганистан, Ирак. Думал, забуду. Но не смог. Знаешь, расставание – это как... – Андрей пощелкал пальцами, подбирая слово, – как ампутация. Ноги уже нет давно, а она продолжает ныть, дергать. Фантомные боли.

– Ампутация... – сглотнув, чтобы перевести дыхание, пробормотала Катя. – Какое точное ты нашел определение...

– Дай Бог тебе этого не знать никогда.

– Дай Бог... – печально улыбнулась Катя. Тряхнула головой, отгоняя воспоминания. – Но с чего ты решил, что ее убили?

Богданов достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо потертый лист бумаги. Бережно развернул, погладил пальцами отпечатанные бесстрастным принтером строки. Протянул Кате.

– Прочти. Это Юлькино письмо. Я получил его за несколько дней до... – голос дрогнул, он так и не закончил начатую фразу.

– Как? – растерялась Катя. – Я не могу. Не могу читать чужие письма.

– Прошу тебя, – начал Богданов, но в этот момент к их столику нетвердой походкой подошел какой-то человек.

– Елы-палы! Андрюха! – воскликнул он, икнул и треснул Андрея по плечу. – Богданов, старик! Ты ли это? А я смотрю, смотрю... Вроде ты, а вроде – нет. Здорово, родной! – Мужчина полез обниматься.

– Здорово, здорово, – поморщился Богданов и поднялся со своего места. Заметив, что нетрезвый приятель собирается сесть за их столик, засмеялся. – Давай отойдем.

– И с дамой не познакомишь? – снова икнул приятель.

– Познакомлю, попозже, – хмыкнул Андрей, ухватил товарища за локоть и увел в сторону.

Катя налила вина, выпила залпом и развернула письмо. «Прости!

Я так долго боролась с собой, что борьба потеряла всяческий смысл. Не нужна она, эта борьба. Главное – это ты и я! Это мы!

Вчера я смотрела телевизор. Я редко его смотрю, ты знаешь. То есть, если ты еще не забыл. Так вот. Я смотрела новости из Багдада. На фоне разрушенных домов, развороченных автомобилей, на фоне окровавленных кусков человеческого мяса я увидела тебя. Сквозь неумолчный, нескончаемый женский вой я услышала твой голос. И вот тогда я все поняла!

Как глупо, как нелепо я поступила. Прости! Если ты еще можешь, если ты еще хочешь, если ты еще помнишь, прости!

Раньше я думала, что наша разлука – это мое наказание за чужие грехи, за горе, которое поселилось в моей семье с моим рождением. Думала, что не заслуживаю счастья, терзала себя, истязала.

Невольная вина не виновата, подсказал мне Сенека.

Раньше я думала, что наша разлука – во благо. Ведь верность для мужчины – как клетка для тигра. Думала, тебе будет лучше, проще, спокойнее без меня.

И что я смогу безмятежно жить дальше, жить воспоминаниями о тебе, о нашей любви. Смогу забыть о своем проклятии.

Всякое препятствие любви только усиливает ее, шепнул мне Шекспир.

И вчера, увидев тебя, я поняла, что ничего не забыла.

Как тренировать память, чтобы уметь забывать? – спросил меня Станислав Ежи Лец.

Нельзя забывать! – кричу я ему в ответ. Всем в ответ. – Преступно – забывать!

Спасибо мудрецам. Я поняла, что судьба дает мне еще один шанс. И я должна, обязана им воспользоваться. Что я и делаю.

Прости меня, любимый! Я хочу быть вместе с тобой. Хочу все начать сначала. Возвращайся! Я люблю тебя... Я очень люблю тебя!»

Катя так и застыла с письмом в руках. Слезы катились по щекам, шлепались некрасивыми кляксами на бумагу, оставляя неровные, мокрые пятна. В ушах звучал Юлин голос. Низкий, словно простуженный.

– Прочла? – оказалось, что Богданов давно стоял за Катиной спиной и беззвучно проговаривал текст письма.

– Прочла, – кивнула Катя. – А как вы... ты узнал про меня? В письме обо мне – ни слова.

– Я звонил ей... Чтобы сообщить, что приеду через неделю. Я не мог вот так все бросить... – словно оправдываясь, пояснил Андрей. – Нужно было дождаться сменщика, передать ему дела. Обычная процедура. Юлька сказала, что с нетерпением ждет и что очень хочет познакомить меня с подругой Катей. То есть – с тобой. Что вы вместе работаете, что у вас много общего. И что именно благодаря тебе она поняла, как нуждается во мне.

– Правда? – искренне удивилась Катя. Вообще Юлина исповедь, а никак иначе Юлино письмо назвать было нельзя, буквально потрясла Катю. Получалось, что она совсем не знала Юлю. Дроздовская так и не открылась до конца, не пустила Катю в свою душу. Может быть, если бы пустила, Катя смогла бы предотвратить трагедию... Она по-прежнему не в силах была поверить в версию об убийстве.

– Ты знаешь, Юлька всегда мечтала иметь настоящую подругу. Она тяжело сходилась с людьми. Мне кажется, это заслуга в кавычках ее семьи. Единственными Юлькиными друзьями были книги.

– Кстати, о семье... – Катя задумчиво посмотрела на Богданова. – А что это за тайна рождения?

– Не представляю, – растерянно развел руками Богданов. – Юлька избегала этой темы, всегда неохотно говорила о родителях, сестре. А Наталью, так ту просто не выносила... Ну, теперь ты понимаешь, что я имел в виду? Что Юлька не могла сама. Понимаешь? Да, и еще одна странность меня насторожила, – озабоченно произнес Андрей. – Я, когда вернулся, сразу поехал к ней домой. Хотел найти ее дневники, думал, что они помогут мне понять, почему она так поступила. Ну, ты, наверное, знаешь, что у нее была привычка все всегда записывать. Вся квартира была завалена ее тетрадками, мы даже ссорились из-за этого.

– Да, – кивнула Катя. В памяти всплыл образ Юли. Она действительно повсюду ходила с блокнотом и ручкой.

– Так вот. Я не нашел ничего, относящегося к последним месяцам ее жизни.

Катя настолько погрузилась в воспоминания о давешнем вечере, что не сразу вернулась в реальность. Ее терзала мысль о страшной тайне, связанной с рождением Юли. Как же ее узнать? И тут она вспомнила о Фаечке, материной подруге. Фаина Ильинична работала главным врачом одного из московских роддомов и вполне могла помочь в этом вопросе. Внезапно раздался странный звук, всхлип или сдавленные рыдания. Катя напряглась... Нет, вроде показалось... Она вздохнула, поднялась со стула, и в этот момент до нее донесся еще один судорожный всхлип. Катя осторожно, на цыпочках, двинулась на звук и застыла, пораженная до глубины души. На щелястом дощатом полу, завернувшись в пыльный театральный задник, сидела Лариса Бондаренко и горько плакала.

– Ларочка, что случилось? – бросилась к ней Катя.

Не подходите к ней с вопросами,
Вам все равно, а ей довольно,
Любовью, грязью иль колесами
Она раздавлена – все больно!

– раскачиваясь из стороны в сторону, продекламировала Бондаренко, подняла на Катю затуманенные слезами глаза и простонала:

– Уйди!

– Господи! Да что стряслось? – не на шутку встревожилась Катя. – Тебе плохо? Врача вызвать?

– Убирайся! – прорычала Лариса. – Оставь меня в покое! Что вы все ко мне лезете? Я вас ненавижу! – громко крикнула она. – Я всех ненавижу! Ненавижу!

У Бондаренко началась настоящая истерика. Катя перепугалась. Метнулась к скудно освещенному пульту помощника режиссера, расположенному за кулисой, сразу у выхода со сцены. По пути задела травмированным коленом железную конструкцию, поддерживающую колосники. От боли искры посыпались из глаз.

– Черт! Черт, черт, – пробормотала Катя.

На облупившемся столике среди кучи необходимых для артистов вещей – склянки с клеем, рассыпчатой пудры, лигнина – стоял и графин с водой, закупоренный притертой стеклянной пробкой.

Еле справившись дрожащими руками с пробкой, Катя схватила стакан и налила в него желтоватой, дурно пахнущей жидкости. Видимо, воду в графине не меняли сто лет. А может быть, это реквизит? И пить ЭТО ни в коем случае нельзя? Она посмотрела на стакан с мутным содержимым.

Тусклая дежурная лампочка, забранная для сохранности ржавой решеткой, мигнула. Или Кате только так показалось? Внезапно все вокруг закачалось, покрылось белесым туманом. И теперь в стакане вместо вонючей зацветшей воды плескалась... кровь! Самая настоящая кровь. Густая, тягучая, с приторным цветочным запахом.

– Что за шум, а драки нет?

Произнесенная фраза вывела Катю из оцепенения. Она повернула голову. На нее в недоумении смотрела Светка Агафонова.

– Я мимо проходила и услышала крик, – пояснила Светка, внимательно разглядывая кончик собственного носа. – Репетируют, что ли?

– С Бондаренко неладно, – растерянно сообщила Катя. Она боялась посмотреть на стакан. – Я вот воды ей налила, а вода какая-то странная...

– Дай-ка. – Агафонова вырвала из Катиных рук стакан, взболтала содержимое, понюхала и сморщилась. – Да уж, пованивает. Ну, ничего. Для Бондарен-ко – в самый раз!

Бондаренко по-прежнему сидела на полу. Рыдать она перестала, вперилась отсутствующим взглядом в одну точку и судорожно вздыхала. Громко, со свистом.

– Лариса, в чем дело? – строго спросила ее Агафонова. Словно учительница математики нерадивую ученицу. Как ни удивительно, но именно такое обращение привело Бондаренко в чувство. Она протянула к Светке ладони с торчащими из них занозами и попросила:

– Больно, вытащи.

– Темно здесь, – авторитетно заявила Агафонова. – Пошли в гримерку.

Катя еле дождалась окончания рабочего дня. Весь вечер Бондаренко разводила капризы, скандалила, грозилась развернуться и уйти – сорвать спектакль. Весь театр суетился вокруг нее. Ржевская вливала в нее валокордин, Агафонова, сменившая гнев на милость, таскала из буфета зеленый чай и апельсиновый сок. Бледный директор, покинув свой уютный кабинет, долго убеждал в чем-то артистку Бондаренко за закрытой дверью гримерки. Яков Борисович Пескарь, красный как рак, хватался за сердце и горстями глотал валерьянку.

К концу сыгранного с грехом пополам первого акта Бондаренко угомонилась. Все вздохнули с облегчением. Директор порозовел, а зав. труппой, наоборот, приобрел нормальный цвет лица.

Как вдруг... В антракте на женском этаже появилась законная супруга Михал Михалыча Порогова, скрипачка из оркестра театра, и принялась с торжествующей улыбочкой прогуливаться по длинному, как кишка, коридору. Это вызвало новый приступ истерики у Бондаренко. Все началось сначала. Суета пошла по второму кругу. Ржевская – с валокордином, Агафонова – с чаем, директор – со скорбным ликом, Яков Борисович – с валерьянкой... Короче говоря, сумасшедший дом!

Поэтому, едва закончился злополучный спектакль, Катя, как ошпаренная, выскочила из театра.

Дома, лежа в постели, она вернулась мыслями к Юле Дроздовской.

Они подружились около двух лет назад. В тот день давали «Чайку». У Кати все валилось из рук – бывают такие дни. Сначала она, когда клеила усы, попала клеем народному артисту прямо в нос. Потом испачкала гримом белоснежное платье актрисы, игравшей Нину Заречную. И наконец, криво приколола шиньон Бондаренко, выступавшей в роли Маши. Приплетенная коса слетела с нее во время действия.

Окончательно расстроившись, Катя уселась на диван в «зеркалке» – комнате, примыкающей к сцене, предназначенной для концентрации артистов перед выходом к зрителю, – закрыла глаза и попыталась отключиться.

– Неудача – это тоже удача, но не твоя, – раздался над ухом низкий ироничный голос.

– Что? – встрепенулась Катя. На соседнем кресле примостилась Юля Дроздовская. Она была занята в массовых сценах, и костюм у нее был соответствующий – нелепая, некогда белая шляпка с огромными полями и длинное платье в застарелых пятнах. В руках, затянутых в штопанные сетчатые перчатки, Юля вертела потрепанный кружевной зонтик.

– А мне сегодня тридцатник стукнуло, – вдруг улыбнулась Юля.

– Поздравляю...

– Спасибо. Шикарный возраст для актрисы. – Дроздовская закурила сигарету и глубоко затянулась.

Подвинула поближе старую консервную банку, служившую пепельницей. – Еще молода и полна сил. И в то же время накоплен жизненный опыт. Полный шкаф скелетов, – принялась Юля загибать сетчатые пальцы, – пара чемоданов разочарований, сундук расколотых надежд, целый ящик предательств и крохотный мешочек счастья. Чем не арсенал для дальнейшего развития творческого потенциала? Представляешь, с какой неожиданной стороны я смогу теперь раскрыть образ зайчика из детского утренника? А? Или какое двойное, тройное дно вложить в знаменитую фразу «Кушать подано»?

– Да уж, – расхохоталась Катя.

– Я целый день об этом думаю... У меня вредная привычка подводить под любое событие базу, пытаться все объяснить с точки зрения логики. Что ты смеешься? Правда, вредная, совершенно бесполезная привычка. Знаешь, чем старше я становлюсь, тем яснее понимаю, что выбрала не ту профессию. Ну, не умею, не хочу я прогибаться, подстраиваться. Не мое это. А с другой стороны, засосало уже по самое... Не улыбайся! – Юля устроилась поудобнее, закинула ногу на спинку кресла. Тупоносый туфель на каблуке-обрубке скатился на пол.

– Зря ты так, – покачала головой Катя, – ты очень талантливая. Честно, я искренне говорю. Я уверена, что у тебя все еще впереди. Все получится. И твой бесценный жизненный опыт обязательно пригодится для работы над какой-нибудь грандиозной ролью. Да вот хотя бы Нины Заречной... Уж у тебя-то как раз эта несчастная дамочка откроется с невиданной стороны, заблестит новыми гранями. У тебя...

– Друг мой Аркадий, не говори красиво, – перебила Дроздовская. В ее зеленых глазах плясали насмешливые искорки. – Видишь, уже классиков цитирую. Возраст! Погоди-ка... – Юля прислушалась к происходящему на сцене. – Ух ты, черт, чуть свой эпохальный выход не пропустила!

После спектакля они поехали к Юле. Проболтали всю ночь, будто знали друг друга тысячу лет. Пили текилу. Тягучую, обжигающую. Словно лава великих мексиканских вулканов – Попокатепетля и Икстасихуатля. Наливали текилу в специальные стопки с толстым донышком – caballito. Потом капали сок лимона на тыльную сторону ладони, сверху посыпали солью и слизывали языком. Так началась их странная дружба...

Глава 23

Она прошмыгнула в подъезд, предварительно убедившись, что ее никто не видел. Бесшумно поднялась по лестнице.

– Здравствуй, деточка! – воскликнула хозяйка, пожилая женщина, отворившая дверь. – Как я рада тебя видеть.

– Я тоже, – улыбнулась «деточка» и поскорее проскользнула в квартиру.

– Проходи, проходи. Разуйся только, я полы мыла.

Скривившись, гостья скинула сапоги. Потом подумала, что так только лучше. Соседи снизу не услышат. Прошла на кухню.

– Борщ будешь? Свеженький, наваристый...

– Нет, нет, я ненадолго.

– Зря, милая. Тогда чайку? – подмигнула хозяйка.

– Это можно...

– Знаешь, я вот что думаю, – пожилая женщина выставила на стол домашнее печенье, розетку с вишневым вареньем и села напротив, – я вот думаю, что надо бы этой девочке правду рассказать. У меня прямо сердце не на месте. Смотрю на нее, и так жалко бедняжку. Как ты считаешь?

– Не знаю, – гостья неопределенно пожала плечами. – Как хотите.

– А я уже решила все, – хозяйка подперла круглое лицо натруженными ладонями. – Да ты кушай, кушай. У меня вареньице вкусное, сама варила.

– Руки у вас золотые, – усмехнулась гостья и отправила в рот ложку варенья. – Вкусно очень.

– Я уже решила, – повторила хозяйка, удовлетворенно кивнув. – А то не нравится мне все это. Странно как-то. Нехорошим пахнет.

– Можно, я покурю?

– Кури, кури. – Хозяйка достала пепельницу. – Так что я поговорю с девочкой. Она поймет, зла держать не станет. Она добрая, рассудительная...

– А что это у вас шумит? – сменила тему гостья. Она уже услышала все, что хотела.

– Ох, батюшки! – пожилая женщина вскочила и устремилась в ванну. – Вода. Через край перельется. А я и думать забыла.

– Постирушки? – хохотнула гостья. – Давайте я вам помогу белье повесить.

– Спасибо, деточка. – Хозяйка сунула таз с отжатым бельем в раковину, взгромоздилась на табуретку. – Ты мне подавай, а я тут разберусь. Я... – Она не успела договорить. Табуретка почему-то закачалась, старушка не удержалась и рухнула вниз.

Глава 24

– Вот это движение – прокатывание валика – дает поразительные результаты, – восторженно щебетала косметолог Вероника. – Оно способствует выведению токсинов и лишней жидкости из тканей, разрыхляет фиброзы. Усиливает лифтинговый эффект. Метаболический массаж – будущее косметологии. Профессор Паскаль Кош, придумавший это чудо, просто гений! Женщины на него молиться должны, памятник при жизни поставить. Ну вот, Наталья Андреевна, двадцать минут, и вы себя в зеркале не узнаете, – удовлетворенно улыбнулась Вероника, накладывая питательную маску на кожу Натальи.

Наталья Дроздовская лежала на массажной кушетке и вполуха слушала Веронику. Перед мысленным взором застыло бледное осунувшееся личико сына за стеклом стерильного больничного бокса. Его огромные страдающие глаза. Глаза олененка Бэмби, угодившего в капкан...

– Мой бедный малыш, – прошептала Наталья, с силой сжав кулаки. – Все будет хорошо, все обязательно будет хорошо.

– Простите, Наталья Андреевна, вы что-то сказали? – встрепенулась услужливая Вероника.

«Еще бы, за такие деньги будешь услужливой. Одна процедура – несколько минимальных зарплат, никак не меньше», – усмехнулась про себя Дроздовская, а вслух буркнула:

– Нет, ничего.

– Вот и чудненько. Потому что вам сейчас не нужно разговаривать. Вы должны расслабиться и отдыхать. – Вероника включила радио. Судя по всему, «Радио Классик». В машине у Натальи всегда работала именно эта радиостанция. Из динамиков полился волшебный голос Сары Брайтман. Ария Кристины из «Призрака Оперы».

– Все получится, – успокаивала себя Дроздовская, убаюканная чарующими звуками музыки. – По-другому и быть не может. Ведь тест на совместимость дал положительный результат.

Неожиданно зазвонил телефон.

– Аллоу, – пропела Вероника, но телефон продолжал звонить.

– Это, наверное, мой мобильный, – с трудом произнесла Наталья – кожу лица стянуло так, словно ее намазали клеем. – Достаньте, пожалуйста, из сумки. – Дроздовская терпеть не могла все эти новомодные полифонии, поэтому установила на своем аппарате обычный звонок.

Раздался щелчок, и спустя мгновение в ее руке оказался телефон.

– Слушаю вас, – раздраженно произнесла Наталья, нажав кнопку на миниатюрной трубке. – Что? Что вы такое говорите? Я перезвоню, – коротко бросила она и рывком поднялась с кушетки, повернулась к Веронике. – Немедленно смойте маску.

– Но ведь прошло всего пять минут... – растерялась косметолог. – Активные компоненты еще не успели проникнуть в дерму. Нужно время, чтобы они начали работать...

– Я сказала – смойте! – зло крикнула Дроздовская. Вероника испуганно уставилась на Наталью. – Простите, – пробормотала та. – Просто это очень важный звонок, а с этой дурацкой маской я не могу разговаривать.

– Зря вы так, Наталья Андреевна, – обиделась Вероника, – это очень великолепная, качественная косметика.

– Это неправильно – очень великолепная, – машинально поправила Наталья.

– Что неправильно? – не поняла косметолог.

– Великолепная – и так превосходная степень. Ах, ладно, боже мой! Какая разница? Это не принципиально. Смывайте скорее.

Вылетев в коридор, Наталья быстро нажала повтор номера, отпечатавшегося в окошке умного аппарата.

– Это я. Теперь объясните все по порядку, – приглушенно попросила она. – Но как такое могло произойти? Хорошо, попробую... – Дроздовская с размаху захлопнула трубку, глубоко вздохнула и прислонилась затылком к прохладной стене, облицованной белоснежным сверкающим кафелем.

– Значит, все откладывается... Опять ожидание, опять неизвестность. Господи, я сойду с ума! – простонала Наталья. Хотя при чем здесь Бог? Бог давно отвернулся от нее.

Наталья сгорбилась. Неожиданно все ее годы тяжелым грузом обрушились на плечи. Медленно, старушечьим шагом, она прошла в фито-бар. Села за столик, закурила. Тут же подлетела сияющая официантка.

– Здравствуйте, Наталья Андреевна, – по-пионерски отчеканила она. Дроздовскую здесь уважали. Запах больших денег притягивает людей, как пчел мед. – Что будем заказывать?

– Заказывать будем удачу, – усмехнулась Наталья.

– Что? – удивленно улыбнулась вышколенная официантка. Неприлично юная, со свежей кожей, упругим телом, без капли косметики. Зачем ей косметика? Даже «очень великолепная».

– Шучу... Зеленый чай с лимоном.

В ожидании заказа Наталья снова вытащила телефон, пролистала записную книжку, нашла нужный номер и нажала на кнопку.

– Слушаю, – отозвалась трубка.

– Они разбили пробирку, – выдохнула Наталья и почувствовала, как колючий комок застрял в горле. Нет, скорее в пищеводе. Короче говоря, где-то в районе средостения.

– Ничего страшного. Мы еще добудем.

– Сволочи, гады. Ну скажи, ну что за безответственность, а? Ну как так можно?

– Прекрати истерику. Ничего непоправимого не произошло. Решение проблемы отодвинулось, только и всего...

– Решение проблемы? Естественно, для тебя это просто решение проблемы. Для всех вас. А что делать мне?! – с болью выкрикнула Наталья и осеклась.

Немногочисленные посетители, вернее, посетительницы фито-бара как по команде оторвались от своих кислородных коктейлей и соков-фреш, повернули головы с силиконовыми губами и с недоумением воззрились на нее. Здесь, в святая святых, в самых что ни на есть сливочных сливках, было совершенно не принято демонстрировать свои эмоции.

– Возьми себя в руки! Что ты нюни распустила? Ему от твоих соплей легче не станет, ясно?

– Ясно, – всхлипнула Наталья. – Это все нервы. Я понимаю. Я все прекрасно понимаю разумом, но сердцем, душой... Ладно, проехали. Какие у тебя планы на вечер? Мы с Владом приглашены сегодня на юбилей Порогова. Ты там будешь?

– Это где же? – усмехнулась трубка. – В том самом театре, где в поте лица своего трудилась твоя незабвенная сестрица? Вряд ли... Ни к чему мне светиться...

– Я так не хочу туда идти...

– Это необходимо для нашего общего дела. Ты обязана, – жестко оборвала ее трубка и отключилась.

– Запишите на мой счет, – хмуро бросила Дроздовская, когда официантка принесла заказанный чай.

– Ага, – пролепетала девица и поспешила скрыться с глаз долой, уловив настроение важной клиентки.

«Тебе бы в кино сниматься, а не разносить витаминизированные напитки ленивым богатым сукам», – равнодушно подумала Наталья. Просто чтобы о чем-то думать. Посмотрела на часы. Времени оставалось в обрез.

Дома, сидя перед зеркалом в своей спальне, Дроздовская с удовлетворением отметила поразительные результаты чудо-массажа. Кожа на скулах подтянулась, порозовела, куда-то исчезли безобразные мешки, набрякшие под глазами. И это несмотря на то, что «активные компоненты маски не успели проникнуть в дерму». Да вы и впрямь кудесник, мсье Паскаль Кош, улыбнулась своему отражению Наталья.

Она нанесла легкий макияж. Чуть тронула тушью ресницы, мазнула бледно-розовой помадой по губам. Брызнула за ушами любимыми «Черутти». «У женщины, которая не пользуется духами, нет будущего», – сказала однажды королева моды Коко Шанель.

Наталья облачилась в стильный брючный костюм антрацитового цвета, накинула на плечи невесомый жакет из серебристой норки.

Они с мужем одновременно вышли из своих комнат. Наталья окинула Влада пристальным взглядом. Хорош! Упакованный в безупречный смокинг, он походил на лондонского аристократа. Тщательно уложенные волосы, свежий цвет лица и идеальные зубы лишь усиливали сходство.

– Тусенька, ты потрясающе выглядишь! – радостно воскликнул муж. У него всегда было отличное настроение. Раньше Наталье это обстоятельство безумно нравилось, добавляло энергии и вкуса к жизни. Теперь раздражало.

У входа в празднично освещенный театр выстроилась, будто в очередь, вереница шикарных лимузинов, полностью парализовав движение по улице. Машины останавливались, лениво выплевывали драгоценных пассажиров – сплошь известных людей – и неторопливо отъезжали.

Толпа зевак, привлеченная повышенным скоплением знаменитостей в одном отдельно взятом месте, застыла, разинув рты. Кругом мелькали вспышки фотокамер.

Гостей встречал сам юбиляр.

– Порогов на пороге... – выдавал он заготовленный заранее каламбур и склонялся в шутливом поклоне.

В фойе установили накрытые столы с шампанским и легкими закусками. Смех, шум, блеск бриллиантов, часов «Ролекс» и силиконовых декольте. Обрывки ничего не значащих фраз.

– А вы не пробовали талассотерапию?

– Прелестная лампа от Тиффани. Дивная... И стоит копейки. Три, что ли, тысячи долларов или четыре, не помню...

– Говорят, приедет сам президент!

– Такого роста курса акций на бирже давно не было...

У Дроздовской закружилась голова. Она сжала пальцами виски. Олененок Бэмби там, в стеклянном стерильном боксе. Ему страшно, одиноко. А она здесь, в этом никчемном мире мишуры и напяленных масок...

– Дорогая, не хочешь бокальчик шампанского? – ласково спросил муж. Он явно наслаждался светской вечеринкой, купался в откровенных женских взглядах. С удовольствием позировал перед телекамерами. Ноги на ширине плеч, одна рука в кармане брюк, в другой – бокал с искрящимся шампанским, чисто выбритый волевой подбородок с очаровательной ямочкой поднят вверх... «Джеймс Бонд, ей-богу! Секс-символ! Кто бы мог подумать», – усмехнулась про себя Наталья. Кто бы мог подумать, что нищий аспирант из Нижневартовска, которого Дроздовская подобрала несколько лет назад, превратится в эдакого денди.

Наталья с трудом улавливала смысл происходящего на сцене. Видимо, действо было талантливым, остроумным. Зал ревел от восторга. Муж хохотал, как безумный. Периодически доставал белоснежный платок и утирал им выступившие от смеха слезы.

«В антракте поеду домой», – решила Наталья. Она еле дождалась окончания первого акта.

– Как домой? – растерялся муж, теребя в руках норковый жакет жены. – Зачем домой?

– Хочешь – оставайся, – раздраженно бросила Наталья, влезая в рукава.

– Наталья Андреевна, голубушка! – услышала сквозь зрительский гвалт Дроздовская. Повернулась на зов. К ним, продираясь через толпу и вытирая на ходу лысину, приближался Яков Борисович Пескарь, зав. труппой театра. Когда-то он приводил к Наталье на консультацию своего якобы племянника. Белокурого женоподобного юношу с нежной розовой кожей, с симптомами депрессии и бессонницы. Наталья сильно сомневалась в их с Пескарем родстве. – Куда вы? – одышливо прокашлял Яков Борисович.

– Неважно себя чувствую, – грустно улыбнулась Дроздовская и протянула Пескарю ледяную ладонь в знак приветствия. – Очевидно, грипп. В такое время года всегда эпидемия.

– Но как же так? – сморщился Пескарь, на всякий случай отходя подальше. – Михал Михалыч очень хочет вас видеть! Прошу вас, умоляю! Зайдите к нему хоть на пять минут! Пожалуйста! – Он в отчаянии затряс толстым подбородком, покоившимся на ярком шелковом шарфике.

– Ну, хорошо, – милостиво согласилась Наталья и двинулась за Пескарем. «Интересно, зачем я Порогову? – думала она по пути. – Если бы не нужда, он вряд ли узнал бы меня при встрече. А уж имя мое точно не вспомнил бы...»

Муж угрюмо плелся следом. Яков Борисович скользнул в неприметную дверь, и разом стих гомон голосов.

– Пойдемте, нам туда, к лифту, – пригласил Пескарь. – Мужские гримуборные располагаются на втором этаже.

Они дружно шагнули в тесную кабину. Настолько тесную, что Наталья на секунду испытала приступ клаустрофобии. Но буквально на секунду, так как лифт, не успев отъехать, тут же остановился. В ноздри шибануло общепитом.

– У нас тут актерский буфет, – пояснил Пескарь. – Здравствуйте, Катя, – поздоровался он с тоненькой изящной девушкой. Ее лицо, обрамленное каштановым каре, показалось Наталье знакомым. Она просто похожа на Джулию Робертс, поняла Дроздовская. Девушка, в свою очередь, тоже пристально посмотрела на Наталью. В ее глазах мелькнуло удивление. – Нам сюда, – указал Пескарь, увлекая Влада с Натальей в узкий коридор. Они уже почти достигли цели, как вдруг Наталья вспомнила.

– Господи, да ведь это она! – пробормотала потрясенная узнаванием Дроздовская и резко остановилась. Наталья обернулась, но девушка, похожая на Джулию Робертс, куда-то исчезла.

– Наталья Андреевна, голубушка, душечка... Пойдемте скорее, – взмолился Пескарь. – Скоро антракт закончится.

Они остановились у двери под номером 125. «Странно, – подумала Наталья, – по идее, нумерация здесь должна начинаться с двойки».

– У нас все не как у людей, – хохотнул Пескарь, словно прочитав ее мысли. – На втором этаже – сотые гримерки, на третьем – двухсотые. – Он деликатно постучал, став внезапно ниже ростом. – Михал Михалыч, дорогой. Можно? Я тут к вам Наталью Андреевну привел...

Крошечная комната была вся заставлена цветами. Яркие букеты в шуршащих упаковках и удушающий сладкий запах навеяли почему-то ассоциации с ритуальным залом прощания. Многочисленные зеркала отражали знаменитую голову, украшенную благородной сединой. Герой вечера вальяжно восседал за гримировальным столиком и потягивал кофе.

– Царица! – громогласно воскликнул Порогов и, вскочив со стула, кинулся целоваться. – Душа моя! Рад! Очень рад видеть! Яша, налей даме шампанского, – кивнул он Пескарю, почтительно застывшему в дверях.

– Ни к чему это, право, – улыбнулась Наталья, мечтая поскорее оказаться в одиночестве. – Я за рулем, а нынче сами знаете какие штрафы за управление автомобилем в нетрезвом виде.

– Так уж и в нетрезвом! – пророкотал Порогов. – От двух-то глотков... Может быть, в коридор выйдем? Душно тут. – Порогов подхватил Наталью под локоток и увлек за собой. Склонился к самому уху, прошептал, чтобы никто не слышал: – Мне с вами конфиденциально надо поговорить. Так сказать, тет-а-тет. Понимаете, царица, я тут попал в щекотливейшую ситуацию, – смущенно пробормотал Михал Михалыч, открывая дверь соседней, пустой, гримерки, – как кур в ощип... Присаживайтесь на стульчик.

– Да ничего, я постою, – устало произнесла Наталья.

– Не волнуйтесь, я надолго вас не задержу. К тому же антракт уже на исходе. Пора на поле боя. Так вот. Понимаете, Наталья Андреевна. Замутил я на старости лет роман. Старый осел! – кокетливо хохотнул Порогов, глаза его похотливо блеснули. – Артисточка наша, прелестная, молодая, талантливая... Как тут устоять?! Но все зашло слишком далеко. Слишком! Она влюбилась в меня как кошка! – Он покачал головой, театральным жестом откинул с высокого лба белоснежную прядь. – Как дикая кошка! А у меня супруга... У девочки от любви помутился рассудок. Сплошные истерики, нервные срывы... Что теперь делать, ума не приложу...

– Приводите ее к нам, какие проблемы, – усмехнулась Дроздовская. – Мы ей обязательно поможем...

– Вот! Именно на вас вся надежда. Именно на вас, царица вы наша! – Порогов подался как-то вперед, и Наталья испугалась, что он плюхнется перед ней на колени. Только этого не хватало, передернула она плечами. Но тут, на счастье, ожила трансляция, и скрипучий голос оповестил о начале второго акта. – Ох ты, боже мой, надобно бежать... – Порогов засуетился, прижал пальцем отклеивающийся ус, вскочил и вцепился Дроздовской в руку. – Наталья Андреевна, душа моя, помогите, а? Пропадает ведь девчонка. Такой талант, такой талант!

– Ну мы же договорились, Михал Михалыч.

– Постойте секунду... Не волнуйтесь вы за зрителей, подождут, – хмыкнул Порогов, заметив, что Наталья нетерпеливо дернулась к выходу. – Вы мне скажите, лечение... отразится на ее характере?

– Не думаю, – Наталья с тоской посмотрела на дверь, – мы проведем щадящую терапию. Вряд ли могут возникнуть побочные эффекты в виде личностных изменений.

– То есть на наши с ней отношения все эти ваши барбитураты не повлияют? – понизив голос, доверительно спросил Порогов. – Ну, вы понимаете, что я имею в виду?

– Вполне. – Легкая улыбка скользнула по лицу Дроздовской. – Кстати, может статься, что медикаменты и не понадобятся и мы ограничимся сеансами групповой терапии. В любом случае, для начала мне необходимо с ней побеседовать. Не переживайте, все будет нормально. Я вам обещаю.

– Спасибо, царица, спасибо! – обрадовался юбиляр и ткнулся колючими усами в Натальину щеку.

Еле сдерживая раздражение, Дроздовская отвернулась. «И что за манера у этих артистов целоваться по любому поводу?!»

Покинув гримерку, Наталья с облегчением вздохнула и рванула к выходу.

Глава 25

Удивительна способность живых существ к регенерации. Сегодня ты чувствуешь себя древней развалиной, буквально умираешь. Ни сил, ни желаний никаких, только смутная потребность принять горизонтальное положение. Но после нескольких часов полноценного глубокого сна возрождаешься!

Так думал Антон. Накануне на работе отмечали профессиональный праздник – День милиции. Отметили на славу. Молчанов всегда плохо переносил спиртное, особенно в больших количествах. В его организме явно не хватало какого-то особого фермента, перерабатывающего алкоголь. Отравленная кровь с удвоенной силой струилась по жилам, делая жизнь невыносимой.

Антон медленно тащился в потоке машин по Ленинградскому шоссе в сторону подмосковных Химок. Справа, за постом ГАИ, высилась вычурная громада торгового центра с кинозалом, в котором запросто мог уместиться Годзилла. Впереди, как придорожная проститутка, зазывно подмигивал яркими огнями мебельный монстр. Сразу за одним монстром – другой. И так до бесконечности. Гигантские узаконенные лохотроны, в которых, как в мясорубке, перемалывались человеческие судьбы и состояния.

«Тьфу ты, ну что за идиотизм в голову лезет! – одернул себя Антон. – Это все проклятый фермент. Вернее, его отсутствие».

За этими невеселыми мыслями он незаметно приблизился к съезду с Ленинградки. Миновал центральный химкинский проспект и, сверившись с картой, свернул на искомую улицу. По-черепашьи медленно двинулся вперед, огибая глубокие рытвины, похожие на воронки от бомб времен Второй мировой войны. Выискивал нужный дом. Внезапно раздался визг шин, и со двора серой пятиэтажной «хрущобы» на огромной скорости вылетел «Опель-Тигра» желтого цвета. С трудом вписался в поворот, ударился колесом о бордюр, выровнялся и умчался прочь.

Алена Кудрявцева? Не отдавая себе отчета, Антон стал разворачиваться, чтобы поехать следом за «Опелем». Сработал инстинкт охотника. Но тут, откуда ни возьмись, на пустынной до этого дороге выстроилась целая вереница машин. И когда у Антона появилась наконец возможность развернуться, лимонного «Тигры» уже и след простыл.

Молчанов разозлился, момент был упущен.

«Забудь!» – сказал себе Антон и повернул в тот самый двор, откуда вылетел желтый автомобильчик. Глянул на табличку... Номер пятиэтажки совпадал с адресом, записанным Алениной рукой на клочке бумаги. Что и требовалось доказать.

Дорога вдоль дома была настолько узкой, что Антону пришлось буквально красться, чтобы не задеть стоящие на тротуаре машины, которые в ответ возмущенно крякали сигнализациями. Напротив нужного ему подъезда оказалось свободное место. Антон начал парковаться, как вдруг раздался оглушительный рев сирены. Как показалось Антону, прямо у него в мозгу. Он вздрогнул и оглянулся. Сзади нетерпеливо напирала «скорая помощь» с включенными проблесковыми маячками.

Антон чертыхнулся и проехал вперед. Больше свободных мест не было. Обогнув пятиэтажку с другой стороны, Молчанов понял, что ничего другого, кроме как бросить машину прямо на проезжей части, ему не остается. Он вылез из машины.

Внезапно налетела огромная черная туча, и повалил густой снег. Большими белыми хлопьями. Антон запрокинул голову, поймал губами несколько снежинок. А ведь скоро Новый год, – равнодушно подумал он, стряхнул снег и медленно двинулся в сторону дома.

Из подъезда два дюжих санитара – здоровенных мордоворота вытаскивали носилки. Антон придержал дверь и посторонился, пропуская их. Один из санитаров на пороге споткнулся и чуть не упал. Носилки дернулись, из-под протертого ватного одеяла, которым был укрыт лежащий на них человек, выпросталась рука и ткнулась в ногу Антону.

– Осторожнее! – пробормотал Молчанов. Отступил назад и провалился по щиколотку в глубокую яму, наполненную колючей ледяной кашей. – Вот черт, а!

– Извини, мужик. – Санитары крякнули и, деловито погрузив носилки с неподвижным телом в карету «Скорой помощи», залезли следом. Машина взвизгнула сиреной и умчалась.

Антон вздохнул, промокший ботинок жалобно хлюпнул в ответ.

В подъезде было темно и сильно пахло кошками. «Видимо, сегодня не мой день», – мрачно подумал Антон, отыскивая ногой ступеньку. Откуда-то доносились приглушенные женские голоса. Антон двинулся по лестнице вверх. Буквально на ощупь миновал два пролета и замер, услышав вдруг знакомое имя:

– Вот ужас-то. Бедная Валентина...

– Я пошла мусор выносить. Дверь свою притворила, а сквозняком откудова-то тянет и тянет. Я ведро-то поставила, гляжу, а дверь тети Валина приоткрыта. Думаю, что за ерунда? Зову ее: «Теть Валь, теть Валь». Тихо. Ну, я и зашла.

Антон, стараясь производить как можно меньше шума, поднялся еще на один этаж. С этой позиции ему открылась квадратная лестничная площадка с выходящими на нее четырьмя квартирами. Пространство освещала тусклая пыльная лампочка на длинном шнуре. В центре стояли две толстые тетки, очевидно, соседки. Та, что помоложе, в накинутом поверх ситцевого халата пальто, периодически всхлипывала, передергивала полными плечами и отчаянно мяла в руках носовой платок. Вторая, тоже в ситцевом халате, кусала губы и качала из стороны в сторону нелепой мохеровой шапкой с начесом, нахлобученной по самые брови.

– Зашла в комнату, никого... – продолжала тем временем молодая. – На кухне тоже. Заглянула в ванну. Батюшки святы! Тетя Валя лежит на полу, рядом таз перевернутый. И белье кругом валяется.

– Это как же так, Рая? – ахнула мохеровая шапка.

– Да белье, видать, вешала. Поскользнулась и упала, бедная. Об раковину головой и ударилась.

– Вот страсть господня! – пробормотала шапка и мелко перекрестилась. – Живая хоть?

– Да вроде, теть Маш. Пока живая.

Антон громко кашлянул и бодро двинулся вверх по ступенькам. Пришло время вступить в игру. Дело принимало скверный оборот, и Антон решил во что бы то ни стало произвести осмотр места происшествия. Слабо ему верилось, что Аленина тетка сама, без посторонней помощи, упала и ударилась головой.

– Здравствуйте, девушки! – широко улыбнулся он.

– А вам кого, мужчина? – подозрительно спросила Раиса.

– Мне? Мне тетю Валю. Я племянник ее, из Чух-ломы. Вот приехал навестить тетушку.

– Больно много у ей племянников, – язвительно проговорила тетя Маша.

– Да что вы? – притворно удивился Антон. – Я вроде, кроме Аленки, никого больше и не припомню.

– Не знаю я ничего, – огрызнулась тетка в шапке.

– А тетю Валю в больницу забрали, – вступила в беседу Раиса. Она запахнула пальто и кокетливо посмотрела на Антона.

– А что случилось?

– Сердце, – зачем-то соврала Раиса и быстро переглянулась с «мохеровой шапкой».

– И что же мне теперь делать? – «расстроился» Антон. – Я проездом, буквально на один день. Хотел у нее перекантоваться. А у вас ключей от ее квартиры случайно нет?

– Ишь чего удумал! – возмутилась старшая, поджав губы. – Кто тебя знает, кто ты такой? Может, вор! А Валентина потом с больницы вернется... – начала она и осеклась.

– А куда, кстати, ее отвезли? В какую больницу?

– Без понятия, – развела руками молодая и повернулась к «мохеровой шапке». – А ты, теть Маш, перестань. Человек вон издалека приехал. А тут такое... А вы заходите, там открыто. Мало ли что вам там нужно, вы ж все-таки после дальней дороги, – смутилась Раиса. – Надо, кстати, теть Маш, ключи поискать. Про ключи-то я и забыла совсем, а то нехорошо дверь нараспашку оставлять...

Антон шагнул в тесную прихожую, и в ноздри ударил приторный цветочный запах. Молчанов чихнул. Герань, удовлетворенно констатировал он. Единственное домашнее растение, на которое у него была сильная аллергия. Из коридора было видно, что весь подоконник на кухне заставлен горшками с геранью. Сочные, мощные кусты с белыми, розовыми и красными цветами вымахали буквально до потолка.

За окном стремительно темнело. Антон на ощупь поискал выключатель. Если бы русские любили работать, то не назвали бы включатель – выключателем, выплюнула память чью-то мудрую мысль.

Наконец Антон наткнулся рукой на длинную веревку с пластмассовой пимпочкой на конце. Дернул. Крошечный коридор залился тусклым светом. Видимо, хозяйка отчаянно экономила электроэнергию и покупала совсем слабые лампочки.

Антон заглянул в комнату, до того заставленную мебелью, что негде повернуться. Даже дышать было трудно. Громоздкая полированная стенка, на противоположной стене – пестрый ковер с восточным орнаментом, под ним – массивный раскладной диван. Чуть в стороне – два кресла, древний телевизор «Темп» на деревянной тумбе, прикрытый для сохранности кружевной салфеткой. У окна, перекрывая доступ на балкон, – обеденный стол с шестью стульями в придачу. На столе – хрустальная ваза с пластмассовыми ромашками.

– Пылесборник, – хмыкнул Молчанов.

За стеклом одной из секций стенки были расставлены книги, безделушки и фотографии в рамках. Антон подошел поближе, распахнул створку шкафа. Фотографии были разных времен. Совсем старые – черно-белые, потрескавшиеся. На них была изображена полная молодая женщина с непримечательным лицом. Очевидно, сама хозяйка в юности. На более новых снимках – цветных, глянцевых – Антон узнал Алену. И Вику.

Он взял фотографию в руки.

Раннее лето, ласковое солнце, безоблачное небо, изумрудная трава. Улыбающаяся Виктория раскачивалась в гамаке, натянутом между цветущими плодовыми деревьями. Широкая длинная юбка ярким облаком взметнулась вверх, да так и замерла навеки в кадре. На заднем плане застыла какая-то женщина в большой соломенной шляпе, скрывающей лицо. Она как-то очень знакомо склонила голову набок. Слишком знакомо...

Антон воровато оглянулся. В коридоре никого не было. Быстро сунул фотографию за пазуху, во внутренний карман куртки, и захлопнул дверцы шкафа. Переместился на кухню. Две чашки из-под чая в мойке, вытряхнутая, но не вымытая пепельница. Антон заглянул под раковину, где по идее должно было стоять помойное ведро. Оно и стояло, только пустое. Никаких тебе окурков. В малюсенькой ванне все было, как и описывала Раиса. Перевернутый таз, разбросанное белье, капли крови на голубом кафеле.

«Как же выяснить, выжила ли она?» – с досадой подумал Антон. Мало того что он не представлял себе, в какую больницу ее увезли. Он даже не знал ее фамилии! И у соседок спросить не мог – все-таки «племянник».

Антон бесшумно вернулся в коридор. Прислушался. До него донеслись приглушенные голоса. Значит, соседки стояли прямо у двери Валентины.

Он быстро вернулся в ванну, на полную мощность открыл краны. Трубы оглушительно загудели.

Потом метнулся к телефону, набрал номер своего мобильника. Когда заиграла мелодия из фильма «Крестный отец», подошел вплотную к двери. Тишина. Тетки замерли в ожидании.

– Алло! – громко сказал Антон в молчащую трубку. – Неужели? Конечно, конечно. Сейчас выезжаю!

– Как хорошо, девушки, что вы еще не ушли, – объявил он, выходя на лестничную клетку. «Мохеровая шапка» подозрительно уставилась на его руки – не спер ли чего? – А то мне с работы позвонили. Надо срочно ехать... Эх, жаль, с тетушкой не пообщался. Вы уж ей от меня поклоны передайте, когда она из больницы выпишется. Спасибо! – крикнул он, сбегая вниз по лестнице.

Ну вот и все. Спектакль окончен. На все про все ему понадобилось от силы пять минут.

Антон вышел из подъезда и закурил. На улице уже совсем стемнело, а на часах натикало всего половина пятого. Ноябрь – самый темный месяц в году. И на сердце у Антона было так же темно.

Перепрыгивая через ледяные лужи, Молчанов бегом устремился к машине. Плюхнулся на сиденье, повернул ключ зажигания. Пока прогревался мотор, извлек из кармана фотографию. Включил в салоне свет.

Счастливая, беззаботная улыбка, горящие глаза. Именно такой запечатлел Вику Свиридову фотоаппарат. А ведь снимок был сделан в конце июня нынешнего года, о чем свидетельствовала дата в правом нижнем углу. Весна и начало лета выдались холодными, поэтому сбитые с толку деревья зацвели позже обычного.

В конце июня... То есть почти три месяца спустя после Викиного исчезновения из жизни друзей и знакомых. Где-то ведь она была все эти три месяца! Может быть, прав Альберт Кудрявцев и она действительно добровольно скрылась и живет себе поживает в свое удовольствие? Даже не подозревая о том, что ее усиленно ищут.

Но где она может быть? Антон пристально вгляделся в ландшафт на фотографии. Что это? Чья-то дача? Идеально подстриженный газон, геометрически ровный ряд деревьев. На дачный участок не похоже. Тогда что это? Парк? Сад?

Но если Вика Свиридова жива и здорова, к чему тогда было убивать несчастную Валентину?

И еще эта женщина в соломенной шляпе. Опять дежавю?

Антон тряхнул головой и включил радио.

«... И ее изумрудные брови колосятся под знаком луны...» – донеслось из динамиков. Антон даже подпрыгнул. Вот это да! Вот это текст!

Неожиданно поднялось настроение. Молчанов усмехнулся и нажал на акселератор.

Глава 26

Ночью выпал снег.

Таня стояла у окна. Удивительно, как преобразилась природа. Выяснилось, что территория больничного парка гораздо больше, чем казалась. Потому что раньше черная земля сливалась с темными силуэтами деревьев в одно сплошное серое пятно и оценить размеры парка не представлялось возможным. Теперь же белоснежный ковер расстилался далеко-далеко, за горизонт.

Снег продолжал валить плотной стеной. Внезапно в мозгу возникла картинка: две расплывчатые фигуры в зыбкой снежной пелене. Мужчина и женщина, взявшись за руки, бредут по зимнему лесу. Таня видела их со спины, но себя узнала сразу же. По куртке. Яркой, красно-синей.

Она отчетливо вспомнила, как покупала эту куртку на распродаже в магазине «Reebok».

– Вам очень идет, – сказала продавщица. – Блондинкам вообще яркие цвета идут. Берите, не пожалеете...

Всполохи прошлого, все чаще и чаще посещавшие Таню, радовали и одновременно пугали. Благодаря этим кратким, обрывочным воспоминаниям, она потихоньку обретала себя. Словно создавала заново. Как в детской игре, когда на пластмассовый стержень нанизывают кольца. Одно за другим, одно за другим. Пока стержень не превратится в пирамиду.

Танина пирамида была выстроена неправильно. Ее собственные кольца воспоминаний совершенно не совпадали с теми, которые ей навязывали окружающие ее люди. Ни по размеру, ни по содержанию...

Сколько вопросов, господи, и ни одного ответа.

Она зажмурилась, пытаясь воспроизвести ускользнувшее видение.

Кто тот мужчина рядом с ней? Друг? Враг? «Повернись! – взмолилась Таня. – Пожалуйста, повернись!»

Словно вняв ее мольбам, он повернулся. Улыбка, озарившая его лицо, была до боли родной. Он улыбался ей, Тане. «Кто ты?» – спросила она. Но черная дыра памяти хранила упорное молчание.

Из коридора послышались бодрые шаги, в замке звякнул ключ, распахнулась дверь.

– Доброе утро! – радостно воскликнул Кречетов.

– Зачем вы меня запираете? – вместо приветствия спросила Таня. – Я что, представляю угрозу для окружающих?

– Да Господь с вами, Танюша! – улыбнулся Владимир Алексеевич. – Это для вашего же блага. Вам противопоказано волноваться, нужно больше отдыхать, спать. Набираться сил.

– Для чего? – усмехнулась Таня.

– Что для чего? – не понял доктор.

– Сил набираться для чего?

– Для возвращения к полноценной жизни! Не забывайте о том, что вы долго пробыли в коме. Последствия ее весьма разнообразны и чрезвычайно коварны. На самом деле выход из комы – чудесное, редкое событие, на восстановление уходят по большей части годы. Это только в кино герои, провалявшись на больничной койке без сознания, вскакивают и бегут разбираться с врагами. В реальности, увы, все сложнее. – Владимир Алексеевич сцепил руки за спиной и принялся вышагивать по палате. – Степень полноты восстановления психической деятельности и соответствующей социальной адаптации целиком зависят от длительности и глубины комы. Обычно у пациентов, перенесших кому, неадекватная реакция на окружающее, неверная оценка собственного состояния. Что мы и наблюдаем в вашем конкретном случае.

– И в чем же это, по-вашему, проявляется? – Таня снова отвернулась к окну.

– Во всем, буквально во всем. Помимо амнезии – в вашем недоверии, в ваших страхах, в ложных воспоминаниях.

– В ложных? – вздрогнула Таня и обняла себя обеими руками.

– Безусловно. – Владимир Алексеевич неслышно подошел сзади, уткнулся в Танину шею и прошептал: – Вы руководствуетесь абстрактными знаниями о том, чего никогда непосредственно ни видеть, ни слышать, ни осязать не могли. – Кречетов обхватил Таню за плечи, нежным, настойчивым жестом повернул лицом к себе. – Вам необходимо терпение. Нам необходимо терпение... – добавил он, сделав ударение на слове «нам», и коснулся губами ее губ.

У Тани закружилась голова, сердце сбилось с ритма. Она забыла обо всем: о снежной пелене, о красно-синей куртке, о своих подозрениях.

– Боже! – хрипло выдохнул Кречетов и жадно впился в ее рот.

Его сильные, ласковые руки были повсюду. Таня втянула ноздрями терпкий аромат одеколона с легкой примесью табака, исходящие от его волос. «Какой приятный запах!» – успела подумать она уголком угасающего сознания и провалилась в пучину новых для нее ощущений. Вся вселенная сузилась до размеров одного конкретного человека.

Вдруг что-то произошло. Кречетов резко отстранился, буквально оттолкнул Таню. Тряхнул головой, словно сбрасывая с себя наваждение.

– Простите, – пробормотал он, взъерошив короткие темные волосы. – Не понимаю, что на меня нашло.

Таня в растерянности посмотрела на него. В его глазах отразилась целая гамма чувств. Желание, испуг и что-то еще. Торжество? Насмешка?

«Ты окончательно спятила», – подумала Таня и, чтобы скрыть разочарование, отвернулась к окну.

За окном по улице, увязая в снегу, торопливо шла какая-то женщина. Одной рукой она поддерживала длинную дубленку, другой прижимала к уху мобильный телефон.

– Простите, – еще раз буркнул Кречетов и поспешно покинул палату. В замочной скважине звякнул ключ.

«Запереть меня он не забыл», – усмехнулась Таня и уперлась лбом в холодное стекло. Щеки полыхали огнем. То ли от стыда, то ли от незаслуженной обиды. От еще не пришедшего в норму учащенного дыхания стекло тут же затуманилось. Таня быстро протерла его рукавом. В этот момент женщина, проходившая под окном, зачем-то посмотрела наверх и столкнулась взглядом с Таней. От этого взгляда, больше похожего на выстрел, Тане стало неуютно. Видимо, женщину тоже что-то поразило, так как она споткнулась, оступилась в сугроб и чуть не выронила трубку из рук.

Таня отшатнулась в глубину комнаты. Внезапное озарение повергло ее в шок. Сердце забилось, как сумасшедшее, виски сжало стальными тисками. Она знает эту женщину! Очень хорошо знает! Перед мысленным взором крупным планом высветилось лицо. Как будто объектив фотокамеры настроили на увеличение кадра. Но как Таня ни силилась, имени этой женщины она так и не вспомнила.

Наверное, прав доктор Кречетов, и все ее «воспоминания» не более чем обман, ловушка измученного сознания. Ложные воспоминания, или, говоря научным языком, конфабуляция...

– Я схожу с ума, – простонала Таня, рухнула на кровать и свернулась калачиком. Ужасно захотелось курить. Она закрыла глаза, вдохнула воображаемый табачный дым и задумалась. Происходящее в больничных стенах представлялось ей все более и более странным.

Все началось с исчезновения свекрови. Валентина Васильевна перестала вдруг приходить, хотя до этого регулярно, ежедневно посещала Таню. Обещала принести фотографии, и с тех пор – все. Как в воду канула. Таня спросила Сергея. Он растерялся, стушевался и буркнул что-то насчет материной болезни. Потом пропала медсестра Нина, чему предшествовала загадочная сцена. Это случилось пару дней назад. Таня закрыла глаза и попыталась зрительно, шаг за шагом, восстановить в памяти это событие.

Вот она, очумевшая от сидения в крошечной палате, больше похожей на тюремную камеру, вышла в коридор. Не коридор, а скорее тамбур. При дневном свете он выглядел еще меньше, чем показалось во время ее ночной вылазки. У окна – кадка с экзотическим растением. Его листья, глянцевые и дырявые, похожи на пластмассовые. Таня потрогала их. Нет, настоящие. Прохладные и гладкие. Затем подошла к окну, узкому и высокому, как бойница. Посмотрела в него. Поняла, что внизу, очевидно, главный вход в клинику. Широкая подъездная дорога вела от здания к массивным железным воротам, переходящим в высокий каменный забор. За забором маячил торец дома, увенчанный черепичной крышей. Она увидела у ворот вооруженного охранника и утвердилась в мысли, что лежит в психиатрической клинике. Вряд ли обычную городскую больницу будут так сторожить.

Собралась уже вернуться в палату, как вдруг услышала сдавленный крик. Кричала женщина:

– Я больше так не могу! Это невыносимо, пойми! Если ты не хочешь, я сама пойду к ней и все расскажу! У меня больше нет сил, я не железная, в конце концов. Я живая, слышишь? Живая!

Таня подкралась к двери, за которой разыгрался спектакль. Но тут раздались стук, треск, и дверь распахнулась. Таня еле успела отскочить в сторону. Увидела заплаканную Нину с опухшим красным лицом, растрепанными волосами. Из-под ее расстегнутого халата мелькнуло голое тело. Сгорая от стыда, Таня отступила в сторону. Нина, заметив ее, побледнела. Запахнула халат, захлопнула дверь, загородила ее собой. Тихо произнесла:

– Что вы здесь делаете? Подслушиваете?

– Просто вышла прогуляться, – пролепетала Таня. – А тут вы так закричали. Я подумала, может, помощь нужна?

– Все в порядке. Идите в палату и ложитесь.

Таня тряхнула головой. Вроде бы все так и происходило. Она ничего не упустила. Таня вернулась тогда к себе с твердым намерением любой ценой добиться от Нины правды. Ей почему-то казалось, что там, за дверью, говорили о ней. И именно ей, Тане, Нина стремилась что-то рассказать.

Но Нина с того самого дня пропала. А ее, Таню, вдруг стали запирать на ключ.

Чем меньше мы знаем, тем больше подозреваем.

Глава 27

– Ну наконец-то, Катюник! Сподобилась навестить старую мать! – воскликнула Елена Анатольевна, открыв дверь.

– Прекрати, мам, – рассмеялась Катя, стаскивая промокшие сапоги. – Нашла старуху. Да ты у меня молодая, красивая женщина! – Она ткнулась в материну щеку. От нее, как всегда, пахло кремом «Люкс» и еще чем-то очень родным. На кухонном диванчике места для Кати не нашлось. Все пространство занял Шаляпин – огромный дымчатый кот, прозванный так за чрезвычайно громкий бас. Катя устроилась на самом краешке. Она предпочитала не вступать в полемику с «Федором Иванычем». Кот был удивительно вредным созданием, садиться рядом с ним было просто опасно. Если ему что-то не нравилось, он без объявления войны наносил противнику точечные удары острыми, как бритва, когтями. Единственным человеком, которого он допускал до себя, была Елена Анатольевна.

– Ты чего это, как бедная родственница, в углу притулилась? – Мать, хлопотавшая у плиты, повернулась к Кате. – Ах, вот в чем дело. Ну-ка, Шляп, давай шлепай отсюда, шлепай! – Котяра возмущенно мяукнул и остался лежать на месте. Елена Анатольевна взяла газету и легонько подтолкнула своего любимца. – Марш в комнату! Вот паршивец, а? Упрямый эгоист, – проворчала она и водрузила на стол тарелку с целой горой дымящихся, масляных блинов.

– Стопроцентный мужчина! – усмехнулась Катя и попробовала угощение. – Очень вкусно, мамулик, спасибо, но так много!

– Ешь без разговоров! – отрезала Елена Анатольевна. – Небось голодом себя моришь, не жрешь ни черта. Знаю я тебя. Худющая стала, страх смотреть.

– А вот и нет! – возмутилась Катя. – Нормально я ем. К тому же меня сегодня на обед пригласили. Мне место нужно оставить.

– В ресторан? – заинтересовалась мать.

– Угу, – кивнула Катя с набитым ртом.

– И кто же, если не секрет? Антон Молчанов? – В глазах Елены Анатольевны блеснул лукавый огонек.

Катя в ответ покачала головой.

– Приятельница. Ангелина. – Она вкратце поведала историю своего знакомства с Люкой, опустив подробности несостоявшегося наезда.

– Понятно, – разочарованно протянула Елена Анатольевна. – А с Антоном ты так и не виделась?

– Нет. – Катя вдруг почувствовала, что краснеет. – С тех пор – ни разу.

– И он не звонил? – удивилась мать.

– Нет, мам, не звонил. Да ну его! А как там Фаечка? – спросила Катя. На самом деле именно с целью узнать про Фаину Ильиничну Катя и приехала к матери.

– В Америку укатила, к детям. Ее же повысили, ты знаешь? Она у нас теперь главный гинеколог страны.

– И когда возвращается?

– Через два дня, во вторник вроде бы... Или в понедельник... А она тебе зачем? – насторожилась Елена Анатольевна. – У тебя что-то не так? – выдохнула дрогнувшим голосом.

Кате вдруг захотелось подойти к маме, обнять ее, прижаться крепко, как в детстве, успокоить. Но вместо этого она уклончиво ответила:

– Все так. Просто хотела ее кое о чем спросить.

– Не хочешь говорить, не говори, – обиделась Елена Анатольевна.

Хлопнула входная дверь, и в кухню ввалился Ник-Ник, нагруженный сумками. Елена Анатольевна отвлеклась. А Кате только это и нужно было. Воспользовавшись образовавшейся суетой, она распрощалась.

Люка ждала Катю в небольшом ресторанчике, которых в Москве развелось в последние годы великое множество. Ресторанчик с традиционной русской кухней назывался «Погребок» и располагался в подвале жилого дома неподалеку от Катиного театра.

На деревянном столе громоздились закуски: маринованные грибы, квашеная капуста, винегрет, селедка под шубой.

– И мы должны все это съесть? – ахнула Катя, усевшись на твердую, неудобную скамью. Ей было ужасно неуютно в узкой короткой юбке. Ноги, не привыкшие к каблукам, отчаянно гудели.

– Что сможем – съедим, остальное понадкусываем, – хохотнула Ангелина, – а вообще колхоз – дело добровольное. Но я тебе настоятельно советую хотя бы попробовать. Ой, – смутилась она, – ничего, что я сразу так тыкаю?

– Господи, конечно!

– Вот и чудненько. Хотя мы виделись-то всего один раз, да при таких обстоятельствах, у меня ощущение, что я знаю тебя сто лет.

– Честно говоря, у меня тоже. – Катя улыбнулась, положила в тарелку немного капусты. Неужели судьба дарит ей шанс и зияющая дыра от страшных потерь может затянуться? Эту дыру Катя сравнивала с каверной – полостью, возникающей в органах тела при омертвении тканей.

– У тебя глаза кошачьи, знаешь? – вторглась Люка в Катины мысли. – Такие же желтые и недоверчивые. Есть на то причина?

Катя кивнула.

– Хочешь поговорить на эту тему? – тоном психоаналитика из голливудского блокбастера поинтересовалась Ангелина.

– Пожалуй, что нет, – покачала головой Катя. Она представила себя лежащей на кушетке в полумраке врачебного кабинета и хмыкнула.

– Ну, на нет и суда нет. Попробуй вот блинчики с языком. Фантастика!

– Ой нет! Только не блинчики, – расхохоталась Катя и в ответ на недоуменный взгляд, которым наградила ее подруга, поведала о своем визите к матери.

– Зря отказываешься. Такая вкуснятина!

– Я с этим-то не знаю как справиться? – Катя указала на тарелку с закусками, и в следующую секунду горка квашеной капусты превратилась в отвратительный клубок копошащихся червей. Вилка выпала из ослабевших рук и с оглушительным звоном покатилась по выложенному плиткой полу. Катя схватила салфетку и судорожно прижала ее ко рту.

– Ты чего? – удивленно спросила Ангелина, оторвавшись от еды.

– Ничего... – Катя стряхнула остатки наваждения и решительно выдохнула: – Я передумала. Я хочу поделиться с тобой своей историей.

Начало получилось скомканным, Катя постоянно сбивалась. Она боялась, что живущий внутри нее водопад скорби прорвет защитную оболочку и вырвется наружу постыдным потоком. Но, как ни странно, этого не произошло. Привычная боль утраты отступила, не сжимала больше сердце ледяными тисками. Раньше, рассказывая о муже, Катя постоянно ощущала его незримое присутствие, теперь это чувство ушло. Словно смерть наконец забрала его. О своих загадочных видениях Катя решила пока умолчать. Вдруг Люка сочтет ее сумасшедшей истеричкой, испугается и перестанет с ней общаться?

Ангелина очень внимательно выслушала Катю. Не спеша допила квас, отодвинула опустевшую тарелку, закурила. Длинная коричневая сигарета слегка подрагивала в тонких, ухоженных пальцах.

– Знаешь, – сказала она после продолжительной паузы, – мои родители были необыкновенными людьми. Я была их единственным ребенком. Поздним и долгожданным. Они обожали меня. Естественно, их сокровище, их любимая принцесса не могла появиться на свет традиционным способом. И они придумали себе красивую легенду. Якобы, когда они отдыхали на курорте, несколько дней бушевал ужасный шторм. И когда море в конце концов успокоилось, на закате к берегу прибило лодку с младенцем. Младенцем, как ты справедливо догадалась, была я. «Ангел!», – всплеснула руками мама. Так я обрела имя.

Так вот... К чему это я? Рядом с ребенком на дне лодки лежала тетрадь. Старинная, в плюшевом переплете и с резной застежкой на боку, аграфом.

На титульном листе было аккуратно выведено: «Журнал девочки-ангела». Когда я выросла, я конечно же узнала ровный мамин почерк.

В той тетради были заповеди счастья. Сначала – детские, наивные. Что-то вроде «слушайся родителей», «веди себя хорошо». Потом заповеди взрослели вместе со мной.

«Будь умной, свободной, имей свою точку зрения, никогда не спеши.

Не жалей себя, не позволяй чужому сочувствию подрывать уверенность в своих силах. Будь твердой.

В самом себе имей где пребывать. Живи в ладу с собой.

Одна искра может спалить сто тысяч вещей. Будь прозорливой, просчитывай свои поступки.

Дорога в десять тысяч миль начинается с одного шага, поэтому, выбрав цель, разбей ее на множество небольших задач. Будь предусмотрительной.

Хватаясь за меч руками, помни, что нанесешь себе рану. Будь осторожной и благоразумной».

Видишь, все наизусть помню... – задумчиво произнесла Ангелина, откинувшись на спинку стула. – Эти заповеди много раз помогали мне. В самые страшные, критические моменты в жизни. А их у меня было немало...

– Расскажи, – попросила Катя.

– Не сегодня. В другой раз. Это длинные истории, с корнями, толстым стволом и пышной кроной. Ты дальше слушай. Тетрадка была поделена на две половины. В первой я должна была записывать свои удачи, радости и победы, во второй части – разочарования, падения и проступки. Тебе, конечно, поначалу будет тяжело сформулировать свои мысли, отделить, как говорится, зерна от плевел. Я-то привыкла, для меня это естественный процесс, как воды попить... Но ты должна научиться. Это единственный способ справиться с демонами, раздирающими тебя на части. Зато, когда ты выплеснешь свое глубинное, сокровенное на бумагу, тебе станет значительно легче. Попробуй.

Катя пришла на работу на полчаса позже. Влетела в вестибюль служебного входа и тут же удостоилась презрительного взгляда вахтерши.

– Опять, Королева, опаздываешь, трудовую дисциплину нарушаешь. Мабель Павловна уже интересовалась, пришла ли ты...

– Я на такси добиралась, – соврала Катя, – пробки чудовищные.

– На такси... – поджала губы Зинаида Васильевна. – Ишь ты!.. Ну ладно, беги.

Катя пешком поднялась на третий этаж. По узкому проходу, соединяющему лестницу с холлом, величаво вышагивал Порогов. Заложив руки за спину, он попыхивал сигарой. Рядом, сгорбившись в почтительном поклоне, семенил Яков Борисович Пескарь.

– Поймите, Михал Михалыч, голубчик, – приговаривал Яков Борисович, – ну не могу я так просто взять, снять одну артистку и ввести на ее роль другую. Здравствуй, Королева, – бросил он Кате.

– Здравствуйте, – кивнула она в ответ.

Порогов остановился, осмотрел Катю с ног до головы, задержался на беззащитно-голых коленях, многозначительно прищурился и пророкотал:

– Откуда вы, прелестное дитя? – Глазки его стали масляными, брызнули нехорошим блеском.

– Да это же Королева, – удивленно произнес Пескарь, – гример наша.

– Да? Странно, как это я раньше такую красоту не видел, – кокетливо хмыкнул Порогов и выпустил Кате в лицо струю вонючего дыма.

– Бог с вами, Михал Михалыч, – зашелся в дребезжащем смехе Яков Борисович. – Она у нас уже четыре года работает.

– Да? Странно... – повторил Порогов. – А почему же меня гримирует эта... Как ее?... – Он выразительно скосил глаза к носу.

– Агафонова, – с готовностью подсказал Пескарь. – Не волнуйтесь, я поговорю с Ржевской, мы попробуем заменить Агафонову. А ты, Королева, иди работай, – прошипел он в Катину сторону.

Катю дважды просить не пришлось.

В гримерном цеху было непривычно тихо. Мабель Павловна накручивала раскаленными щипцами парики, а Светка расчесывала накладные бороды.

– Извините, – начала Катя, – я в жуткую пробку попала, – решила она придерживаться придуманной версии.

– Ничего страшного, – улыбнулась Ржевская.

– Слышь, Королева, – попросила Агафонова, – сгоняй в буфет, принеси поесть что-нибудь. А то я не успела.

– Без проблем.

Катя пулей слетела по лестнице на второй этаж и толкнула тяжелую дверь. Буфет открылся буквально несколько минут назад, поэтому внутри было пусто и прохладно. Катя проскользнула к стойке, заказала блинчики – о Господи, опять блинчики! – с мясом. Больше ничего транспортабельного не было.

– На свидании была? – услышала Катя и повернулась на голос. В самом углу, за крайним столиком притулилась Лариса Бондаренко. Перед ней стояла чашка черного кофе, в руке дымилась сигарета.

– С чего ты взяла? – растерялась Катя.

– Нарядная такая, вся из себя, – усмехнулась Бондаренко и глубоко затянулась. – А ничего, тебе идет. Не каждая женщина в твоем возрасте может себе позволить носить короткие юбки.

– Думаешь? – улыбнулась Катя, проглотив колкость.

– Посиди со мной, а? – жалобно попросила Бондаренко.

– Я не могу. Меня там Светка ждет.

– Ничего, подождет, – икнула Лариса, и Катя вдруг поняла, что та абсолютно пьяна.

– Боже, Лара! Как ты спектакль будешь играть в таком состоянии? – ужаснулась Королева и, водрузив на стол тарелку с блинами, уселась напротив. Надо было что-то делать. Как-то приводить Бондаренко в чувство. К счастью, у Ларисы была небольшая роль и она появлялась на сцене только к концу первого акта. Так что время было.

– Не волнуйся. Сыграю прекрасно, великолепно, – мрачно хмыкнула Бондаренко. – Я же девушка талантливая. Не то что некоторые, – она неопределенно махнула рукой.

– Ларочка, милая, пойдем в гримерку, а? – взмолилась Катя. – Сейчас народ набежит. Не нужно, чтобы тебя такой видели.

– Да наплевать! Мне теперь на все наплевать, ясно? После того как он меня так подставил. В психушку сдал, козел. Словно я какая-то свихнувшаяся шизофреничка!

– Кто? Кто тебя подставил?

– «Кто-кто»... Дед Пихто! Слушай, а точно! – расхохоталась Бондаренко. – Точно ведь дед! Это они вдвоем меня – старик со старухой. Па де де из балета «Идеальная советская семья». – Она залпом допила кофе, сморщилась и прикурила новую сигарету. – Хреново мне, Королева.

Кате стоило большого труда уговорить Ларису подняться наверх, в гримуборную. Провожаемые многочисленными ироническими взглядами, они оказались наконец перед вожделенной дверью под номером 206.

Катя призвала на помощь Светку Агафонову, и весь первый акт они «реанимировали» Бондаренко. Кофе, массаж, холодные примочки. Кофе, холодные примочки, массаж. Массаж, кофе, далее по списку.

В антракте Катю вызвал Пескарь. Схватил под локоток и, нервно оглядываясь, увлек в темный узкий «аппендикс», непонятно зачем сооруженный.

– Учти, Королева, – наклонился он к Кате, обдав ее чесночными миазмами, пробивавшимися даже сквозь резкий аромат туалетной воды. Яков Борисович постоянно жевал чеснок, ужасно боялся вирусов. – Порогов требует тебя к себе, но я ему сказал, что Ржевская тебя не отпускает. Усекла?

– Усекла, – кивнула Катя, пытаясь дышать через раз.

– Что у тебя нет специального образования и что в принципе ты – ученик гримера. И не имеешь допуска к народным артистам. И вообще, – скривился Яков Борисович, – чего это ты вдруг так вырядилась, а? Во избежание дальнейших проблем прошу тебя больше так не одеваться. Поняла? Уф! – Он извлек из кармана белоснежный носовой платок и вытер лоб, покрывшийся бисеринками пота. – Все, Королева, свободна... – добавил он. Поправил неизменный шелковый шарфик, развернулся и торопливо ушел странной походкой: подбородок устремлен вперед, плечи и поясница, наоборот, оттянуты назад, пальцы растопырены, словно намазаны лаком для ногтей.

Катя вернулась в цех и устроилась в продавленном кресле, стоявшем здесь с незапамятных времен и помнившем, по слухам, юность «гения» – худрука театра, когда тот еще был начинающим артистом.

Скинула надоевшие сапоги, забросила ноги на потрескавшуюся деревянную ручку и закрыла глаза. Все уже было сделано, оставалось только собрать гримерные причиндалы и разложить по коробкам. Но это после спектакля. Ржевская чем-то убаюкивающе шуршала, и под этот уютный шелест Катя провалилась в дрему. Она балансировала на грани сна и реальности. Как вдруг зазвучала музыка. Катя даже подпрыгнула от неожиданности.

– Что это? – удивленно спросила Ржевская, сдвинув очки на нос.

– Не знаю, – хрипло пробормотала Катя. Потом наконец поняла и хлопнула себя по лбу: – Ох, ты, Господи, это же мой мобильник!

Она вскочила с кресла, на цыпочках – пол был холодный – скользнула к сумке, висевшей на «рогатой» вешалке. Извлекла надрывающуюся трубку.

– Алло! – крикнула Катя, но телефон продолжал звонить. – Вот черт, как же это включается? – Нашла нужную кнопку. – Алло...

– Катя?

– Да.

– Это Андрей Богданов. Привет. Не отвлекаю?

– Добрый вечер. Нет, не отвлекаете. То есть не отвлекаешь...

– Я вот по какому вопросу. Я тут кое-что выяснил. Насчет Юльки. Кое-что важное. Алло, ты слушаешь?

– Да, да, я слушаю, – затаив дыхание, ответила Катя.

– Понимаешь, о чем я?

– Ага, – тупо произнесла Катя и кивнула, как будто Андрей мог ее видеть.

– Я сейчас в командировку уезжаю, на пару-тройку дней. Просто позвонил, чтобы ты знала. Вернусь, расскажу. Хорошо?

– Хорошо. – Катя отключилась.

– Это, случайно, не тот симпатичный следователь звонил? – лукаво прищурилась Ржевская, глядя на Катю поверх очков. Совсем как Елена Анатольевна.

– Нет, не он.

– Жаль, – мечтательно протянула Мабель Павловна, – такой приятный молодой человек, совсем как во времена моей молодости. Какие тогда мужчины были! Сейчас таких днем с огнем не сыщешь, – вздохнула она и махнула рукой. – А этот милый, интеллигентный, все про тебя выспрашивал. И красавец! Я так обрадовалась тогда. Решила, что вот наконец-то подходящий кавалер для нашей Катюши. Так точно не он?

– Точно, Мабель Павловна, – устало улыбнулась Катя.

Тут ожила трансляция и трескучим голосом оповестила об окончании спектакля.

На улице заметно похолодало, с неба валила снежная крупа вперемежку с острыми струями дождя. Лужи покрылись ледяной коркой, тротуары превратились в каток.

Проклиная высокие каблуки, Катя скользила от автобусной остановки к дому. Она устала, продрогла и страшно хотела есть. Мамины блинчики, единственное блюдо, побывавшее в желудке за длинный день, казались верхом кулинарного искусства.

У подъезда толпилась стайка подростков. В расстегнутых куртках, с синими от холода лицами. Скрюченные пальцы намертво примерзли к пивным бутылкам.

В лифте некуда было ступить из-за кучи мусора. Катя брезгливо раздвинула его ногами, нажала кнопку. Открыв дверь квартиры, она скинула дубленку, ненавистные сапоги и... застыла. Что-то было не так...

В воздухе витал болезненно знакомый, но уже почти забытый запах. Смесь мужского одеколона и табака. Сердце забилось, как безумное, в висках застучало.

– Что это? – прошептала Катя сдавленным голосом и, не зажигая света, босиком прокралась в комнату. Никого... Так же, на цыпочках, прошла на кухню. Здесь запах ощущался сильнее. Костин запах...

Катя присмотрелась. Пусто... Дрожащей рукой нажала на выключатель. На столе стояла ваза с белыми розами – любимыми Костиными цветами, початая бутылка виски – любимого Костиного напитка и пепельница, полная окурков из-под «Кэмела» – любимых Костиных сигарет.

У Кати закружилась голова, и она прислонилась к дверному косяку. Постояла так несколько секунд. Потом ринулась к окну, распахнула его. Морозный ветер ворвался в помещение, ударил в лицо, растрепал волосы, поднял и закружил в танце сигаретный пепел. А главное, привел Катю в чувство. Она схватила большой пакет, сунула туда бутылку виски, окурки прямо с пепельницей, цветы прямо с вазой. Укололась об острый розовый шип. Слизнув каплю крови, завязала потуже ручки. Метнулась к входной двери. На мгновение остановилась, охваченная первобытным ужасом. Потом справилась с собой и выбросила пакет вместе с содержимым в мусоропровод.

«Не думай, не думай, – уговаривала она себя, остановившись на пороге квартиры, – нельзя думать. Можно сойти с ума. Это просто шутка, чья-то глупая шутка. Как в случае с запиской».

– Я жду... Я соскучился... – вдруг послышалось Кате. Или не послышалось? И родной голос прошептал это на самом деле, а поток воздуха услужливо донес до Катиных ушей?

Она стояла на самом сквозняке, но не ощущала холода. Внезапно сильный порыв ветра чуть не сбил Катю с ног, провыл в ухо радостное «у-у-у!», с грохотом захлопнул дверь. Стало тихо. Катя заперла все замки, принесла с кухни стул и подперла им дверь. Хотя зачем? Призракам двери не помеха. На ватных ногах Катя добрела до дивана, рухнула на него. Уткнулась лицом в подушку.

И тут зазвонил телефон.

Глава 28

Это знакомо многим. Вы чем-то озабочены, взбудоражены или напуганы. Подушка становится каменной, мышцы напрягаются, шея затекает. Пересчитаны все овцы и бараны, передуманы все мысли, вплоть до того, какая же цифра идет после миллиарда – триллион или биллион?

Лишь под утро вы впадаете в беспокойный, прерывистый сон на час или два. Если повезет. Бессонница, инсомния. Наталье Дроздовской больше нравилось название инсомния. Бесчисленное количество раз Наталья объясняла этот термин своим пациентам. Шестьдесят процентов больных обращались к доктору Дроздовской именно с этой проблемой. С различными формами нарушения сна. Поэтому она прекрасно знала, что, если не удается заснуть в течение часа, надо непременно встать и заняться каким-нибудь простым, монотонным делом. Не требующим физических усилий и эмоциональных затрат. Лежать – неправильно, бесполезно, необходимо перебить этот неверный настрой организма, и тогда все восстановится.

Но Наталья все равно лежала. Которую ночь подряд...

Она посмотрела на светящийся призрачным светом циферблат будильника. 5.25. Засыпать не имело смысла.

На понедельник была назначена операция. На понедельник, то есть на сегодня. Весь предыдущий день Наталья провела в клинике. Правда, к Павлуше ее пустили всего на десять минут. Нарядили в белые одежды. Простерилизованные и обеззараженные. В плотной маске было трудно дышать, кожа под специальным синтетическим материалом прела и отчаянно чесалась. А Павлуша плакал: «Мамочка, забери меня отсюда! Пожалуйста, мамочка!»

Это было невыносимо! Невыносимо. Словно в сердце всадили остро отточенный кинжал и медленно его поворачивали. Молодой самоуверенный профессор, слишком молодой для профессора и слишком самоуверенный для настоящего профессионала, подхватил Наталью под руку и проводил в свой кабинет, где угостил кофе.

– Не волнуйтесь, – беспечно улыбнулся он, – случай ваш, безусловно, серьезный, но решаемый. – Он так и сказал: решаемый, словно речь шла не о жизни ребенка, а о банковской ссуде или беспроцентном кредите. – Самое главное, что мы прояснили ситуацию с совместимостью, а остальное – дело техники и молодого, сильного организма.

Наталья тупо кивала ему в ответ и страшно злилась на себя за это. Сколько раз она сама, еще в бытность анестезиологом, говорила подобные утешительные слова пациентам и их родственникам. И они так же тупо кивали. «Хватит! – одернула себя Наталья. – Хватит об этом думать».

Где-то внизу сработала сигнализация. Раздался вой сирены, и вместе с ним ярко замигали фары, озаряя все вокруг рассеянным светом и разбрасывая зловещие тени. Тени змеями расползались по потолку и стенам спальни. И шипели. Нет, это не шипение, это дворник скребет лопатой по снегу, поняла Наталья, вскочила с кровати и затворила окно. Звуки исчезли.

Она моментально замерзла и улеглась под теплое одеяло. Закрыла глаза и попыталась представить какую-нибудь радужную картинку. Но перед мысленным взором почему-то всплыло лицо Андрея Богданова, бывшего Юлькиного мужа.

Позавчера утром он нагло ворвался к ней домой и с порога стал атаковать. Наталья, как назло, была одна. Влад отправился на ежедневную тренировку в спортклуб, а горничная по субботам выходная.

– За что ты убила ее? – спросил Богданов тихо и спокойно.

– Что ты имеешь в виду? – Наталья растерялась. Он застал ее врасплох.

– А ты не догадываешься? – мрачно усмехнулся Андрей.

– Представь себе, нет. Не догадываюсь. – Дроздов-ская повернулась к незваному гостю спиной и шагнула в глубь квартиры.

– Не морочь мне голову! И отвечай на поставленный вопрос. – Андрей схватил Наталью за плечи и развернул к себе лицом. – Отвечай!

– Кого я убила?

– Юльку. Свою сестру.

– Послушай! – Дроздовская брезгливо стряхнула его руки. – Как ты смеешь обвинять меня! Какие у тебя для этого основания?

– Я не сомневаюсь, что это сделала ты! Ты ненавидела ее всю жизнь!

– Да что ты говоришь! – насмешливо произнесла Наталья, глядя в упор на Андрея. – Я ее ненавидела? Прямо шекспировские страсти. Ты, милый, или пьян, или болен...

– Я все знаю... – угрожающе прошептал Андрей и подошел к Наталье вплотную.

– Что ты знаешь? Что? – холодно улыбнулась Дроздовская. – Насколько мне известно, твоя жена, с которой ты, между прочим, не виделся несколько лет, последнее время страдала психическим расстройством. Это знают все, кроме тебя.

– Тебя видели в тот день около ее квартиры.

– Меня? – искренне удивилась Дроздовская. – Да я никогда в жизни не была у нее в той квартире. Это правда, поверь мне.

– Мне соседка сказала, что в то утро к Юле приходила сестра.

– Но это мог быть кто угодно. Почему ты решил, что это именно я?

– Она сказала, что та женщина была очень похожа на Юлю. Ты ведь не станешь отрицать, что вы с Юлькой поразительно похожи?

– Не стану. Но, уверяю тебя, что соседка ошиблась, любая блондинка показалась бы ей похожей на Юлю. После подобной трагедии люди часто додумывают факты. – Наталья взяла руку Андрея в свои ладони и грустно вздохнула: – Смирись, Андрюша, смирись. Она сама это сделала.

– А что это за загадочная драма, связанная с Юлькиным появлением на свет? – Богданов вырвал руку и тряхнул головой.

– Откуда ты... – пробормотала Наталья и осеклась. – О чем ты говоришь? Я не понимаю...

– Все ты прекрасно понимаешь. Но учти, я докопаюсь до истины. И тогда... – Богданов больно ткнул Наталью в плечо, развернулся на сто восемьдесят градусов и выскочил из квартиры.

– Докопается он... – усмехнулась Наталья, кутаясь в одеяло. – Пусть попробует. Все действующие лица той давней истории либо мертвы, либо почти мертвы. Так что спрашивать, собственно, не у кого.

Наталье вдруг стало обидно. Богданов нравился ей, напоминал отца. Задорной улыбкой, что ли? Голосом? Манерой говорить?

Наталья мысленно перенеслась в далекое детство.

Каждое лето отец снимал на пару недель дом в богом забытой деревне в Самарской области. Целыми днями Наташа с отцом бродили по лесу. Отец вечно таскал с собой древнее охотничье ружье, оставшееся ему в наследство от деда. Но так ни разу и не выстрелил. Иногда их уединение нарушал ближайший отцовский друг Крымов. Его все почему-то называли по фамилии, хотя у него было хорошее русское имя – Владимир.

Удивительно, воспоминания оставили Наталью равнодушной. По эмоциональной насыщенности их можно было сравнить разве что с ежемесячным заполнением счетов на оплату квартиры.

В то время Наталья обожала отца. А сейчас не могла мысленно восстановить его черты. Лишь размытый, зыбкий образ. Зато Крымова помнила прекрасно. Четко и ясно.

Дроздовская решительно откинула одеяло и отправилась в душ.

Потом высушила волосы и уложила их в тяжелый узел. Тщательно накрасилась. Натянула шелковую блузку бледно-розового оттенка и бордовый костюм из тонкой шерсти – узкая юбка по колено и короткий стильный жакет, расшитый декоративными пуговицами.

Когда Наталья, спустя час, выходила из дома, на пороге спальни возник заспанный муж.

– Уже убегаешь? – удивленно зевнул он. – Что в такую рань?

– У меня пациент в девять, – на ходу придумала Наталья.

– Катастрофа! Совсем себя не бережешь, кисуля.

– Сколько раз я просила тебя так меня не называть, – скривилась Дроздовская, – прибереги эти «сладкие словечки» для своих подружек.

– Каких подружек? – возмутился муж и покраснел.

– Да ладно, не бери в голову, – хохотнула Наталья, – все, я пошла.

Внизу ждала машина.

– Доброе утро, Наталья Андреевна, – подобострастно улыбнулся шофер и распахнул заднюю дверцу «БМВ». Наталья скользнула в комфортабельный салон и буквально утонула в объятиях мягкого кожаного сиденья. Откинулась на спинку, прикрыла глаза, сделав вид, что дремлет.

Водитель попытался задать какой-то вопрос, но Наталья буркнула в ответ нечто невразумительное, и он отстал. Он ей не нравился.

Неприятный тип. Хитрый, подлый и жадный. За деньги готов на многое. Собственно, по этой причине его и держали.

Дроздовская открыла кабинет и вошла. Вдохнула привычный запах антисептиков, к которому примешивался легкий аромат «Черутти» и «Житан», повесила дубленку в шкаф, включила чайник и села за стол.

Просторная светлая комната с высоким окном совсем не походила на кабинет модного преуспевающего психотерапевта. Белые крашеные стены, дешевая корпусная мебель. На широком подоконнике – аспарагус, декоративная березка, пара кактусов. Стандартный больничный набор. Шкаф с медикаментами, стеллаж с медицинскими справочниками, картотека с историями болезней. Письменный стол с древним компьютером, рядом фотография в рамке – Наталья в обнимку с Павлушей под пальмами. Снимок был сделан прошлой весной во время майских каникул в Испании, в прелестном приморском городке с красивым названием Лоррет-де-Мар.

Чайник натужно крякнул и отключился. Наталья налила себе кофе и устроилась на кожаном диване.

8.03. – отсчитали стрелки на циферблате настенных часов. Господи! Еще только восемь! В коридоре стояла непривычная тишина. Наталья никогда не приходила на работу так рано. Она отхлебнула кофе, откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза.

Внезапно со скрипом приоткрылась дверь. Наталья вздрогнула.

– Кто там? – хрипло пробормотала она. В образовавшейся щели нарисовалась кудрявая головка секретарши Оленьки.

– Ой, Наталья Андреевна, извините, – испуганно пролепетала она. – Я не знала, что вы уже пришли. Там просто пациентка приехала, а я ей сказала, что вас еще нет.

– Пациентка? – удивленно переспросила Наталья и посмотрела на часы. Батюшки святы! Одиннадцать! Она, оказывается, заснула!

Сознание медленно возвращалось. Вспомнились хмурая бессонная ночь, досрочное прибытие на работу, а вслед за ними – Порогов со своей артисткой. Кажется, ее фамилия Бондаренко... Именно ей Наталья назначила сеанс предварительного собеседования на понедельник, на одиннадцать утра. Зачем? Ведь прекрасно знала, что именно на это время запланирована Павлушина операция и что она будет не в состоянии заниматься чужими проблемами.

– Запускайте, – распорядилась Дроздовская, залпом допила остывший кофе, метнулась в крошечную ванную. Поправила макияж, пригладила растрепавшиеся волосы. Спустя минуту она уже разглядывала посетительницу. Ничего особенного. Классическая субретка. Фигурка, правда, неплохая. Одета дорого, но безвкусно. Кружевная кофточка, мини-юбка цвета хаки, мушкетерские сапоги-ботфорты. Может, она действительно очень талантливая актриса?

– Здравствуйте, – гостеприимно улыбнулась Наталья и протянула руку.

Посетительница проигнорировала жест приветствия. Покачала головой и презрительно закатила глаза. Секретарша Оленька за ее спиной поджала губы, всем своим видом олицетворяя немой укор.

– Учтите, – воинственно произнесла Бондаренко, – я здесь нахожусь исключительно из уважения к Михал Михалычу. Потому что он меня попросил. На самом деле вся эта история выеденного яйца не стоит и никакое лечение мне не требуется. Ясно вам? Я совершенно здорова. Здоровее вас всех вместе взятых.

– Нисколько не сомневаюсь, – мягко улыбнулась Наталья, – и уверяю вас, я не имею намерения записывать вас в пациенты нашей клиники. Боже упаси! Я только хочу с вами поговорить.

– Говорите, – тряхнула мелированными прядями Бондаренко, – я вся внимание.

– Давайте для начала присядем. – Наталья указала Ларисе на диван. Бондаренко хмыкнула, швырнула на сиденье стильную сумочку от Луи Виттона и плюхнулась рядом.

– Прекрасно, – заключила Дроздовская. – Теперь я попрошу вас закрыть глаза и расслабиться.

– Это еще зачем? – взвилась Бондаренко. – Что вы собираетесь со мной сделать? Зомбировать?

– Ни в коем случае! Я просто хочу, чтобы вы сбросили лишнее напряжение.

– Не морочьте мне голову! Я же чувствую, вы пытаетесь меня загипнотизировать! Предупреждаю, у вас ни черта не получится. Я не поддаюсь гипнозу!

– Никто и не сможет это сделать против вашей воли, – спокойно пояснила Наталья, пристально глядя в глаза Ларисе. – Но, честно говоря, я не понимаю, чего вы так боитесь? Ничего страшного в этом нет. Все, что делает гипноз, – это повторяет естественный сценарий засыпания, но таким образом, что вы не засыпаете и поэтому в состоянии давать своему подсознанию директивы. Работа гипноза сводится к тому, чтобы успокоить мозг...

– Мне совсем ни к чему успокаивать мой мозг, – вяло парировала Бондаренко. – Он у меня в порядке.

– Конечно, в порядке, – монотонным голосом продолжала Дроздовская. – Я просто рассказываю вам о гипнозе. Пожалуй, ни о чем не существует больше мифов и недостоверной информации. Это происходит из-за огромного количества фильмов и романов, спекулирующих на этом явлении...

Наталья равнодушно наблюдала, как ее пациентка постепенно впадала в прострацию. Исчезла агрессия, черты лица разгладились, в глазах появилось отсутствующее выражение.

– Ваша рука похожа на бревно. Тяжелое, неподвижное. Попробуйте поднять руку. – Наталья часто использовала этот маленький тест для определения степени вхождения в транс. Бондаренко не прореагировала. Значит, вошла в глубокий гипноз. Наталью давно перестали удивлять творимые ею «чудеса». Способность подчинять людей своей воле она обнаружила еще в подростковом возрасте. Как-то на уроке физики учительница вызвала Наташу к доске. Юная Наташа, переживавшая в тот момент серьезную душевную драму, была совершенно не готова отвечать. Она просто застыла, растерянно глядя учительнице в глаза. Прошло несколько томительных минут, как вдруг учительница сказала: «Молодец, Дроздовская. Садись, пять!» Класс был потрясен. Но больше всех поразилась сама Наташа. «Что это? – подумала она тогда. – Случайное совпадение или я действительно умею внушать людям свои мысли?»

Наташа взялась экспериментировать. Начала с урока литературы. Преподавательница мастерски, как настоящая актриса, читала наизусть отрывки из классиков. И ни разу не запнулась. «Ошибись, ошибись», – внушала ей Наташа. И случилось невероятное. Учительница забыла текст и, смутившись, убежала из класса. Потом Наташа научилась отгадывать, каким будет домашнее задание, кого из одноклассников вызовут к доске.

На экзаменах она учила один-единственный билет. Больше не требовалось – она всегда вытягивала нужный. И в итоге закончила школу с золотой медалью. Играючи поступила в медицинский институт в надежде разгадать удивительную тайну своих способностей.

А потом с ней произошел случай, еще больше усиливший ее дар.

Она тогда поддалась на уговоры любимого и отправилась вместе с ним в экспедицию на Камчатку. Володя предложил преодолеть пешком камчатские дебри. Путь был неблизкий. Сто километров без дорог, через болота, реки и топи. На пути у них было озеро Большой Колигер. Они шли по пояс в воде, отмахиваясь от озверевшей мошкары и раздвигая руками свисающие ветви ольховника. Стояла жаркая солнечная погода, вода в озере была неподвижная и теплая, как парное молоко. Наталья двигалась первой и первой же увидела пещеру в отвесной скале. Вход в пещеру был низкий и узкий, и ей пришлось нагнуться для того, чтобы попасть внутрь.

В пещере было полно воды, а в глубине виднелся каменистый островок, в центре которого разливался яркий бело-голубой свет. Наталья, как зачарованная, уставилась на странное сияние. Она не знала, сколько времени смотрела на него. Очнулась, лишь когда услышала сзади шаги Владимира. Обернулась и поняла, что ослепла. Наталья страшно испугалась. Упала на колени прямо в воду, закрыла лицо ладонями и закричала. Владимир подхватил ее на руки, поволок к выходу. Более километра, по пояс в воде, он нес ее на плече. Она по-прежнему ничего не видела. На сухом берегу, среди низкорослых берез, он бережно опустил Наталью на траву и лег рядом. Она долго плакала и в конце концов заснула. Проспала несколько часов, а проснувшись, стала различать стремительно прыгающие разноцветные пятна: зеленые, красные, белые, желтые. Роговая оболочка глаз покрылась плотной розовой пеленой. Лишь к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, она впервые за долгие часы тьмы увидела облака, верхушки берез и своего спасителя.

Удивительно, но Владимир не заметил в этой пещере никакого загадочного сияния...

Вскоре после этого случая Наталья убедилась, что ее дар усилился и засверкал новыми гранями. Она больше не стояла в очередях в магазине, ее всегда пропускали вперед. Продавщицы без слов доставали из-под прилавка лучшие куски, таксисты останавливались, не успевала она подумать о том, как хорошо было бы проехаться на машине.

А через девять месяцев после путешествия на Камчатку родился Павлуша.

Тем не менее мысль о загадочном свечении не давала Наталье покоя. Все специалисты, к которым она обращалась за разъяснениями, только разводили руками. Они склонялись к теории атмосферного электричества. «Разряды, – говорили они, – сопровождаемые электромагнитным излучением на некоторых длинах волн, способны воздействовать на сетчатку глаза, на остроту зрения и даже приводить к временной слепоте».

Но Наталья не верила специалистам. Она чувствовала, что это таинственные высшие силы поделились с ней своими знаниями. Впоследствии ее догадки подтвердил Аристарх Прах, основатель и владелец «Академии магии и гипноза», куда Наталья отправилась, чтобы отточить свое мастерство.

– Это отметина, – лаконично резюмировал Прах. В академии Наталья прошла специализированный курс по профессиональному глубокому гипнозу – технике замедления частоты активности мозга. В таком «пустом» состоянии подсознание человека открыто для программирования. Оно становится похоже на исполнительного слугу.

Манипулировать людьми оказалось приятно и легко. Наталье не требовались ни хрустальные шары, ни метрономы, ни магнитофонные записи морского прибоя – неизменные атрибуты любого психотерапевта, практикующего гипноз. Ей вполне хватало чужих глаз.

– Благодаря пустоте превращения могут совершаться бесконечно, – вслух пробормотала Наталья изречение китайского мыслителя Гуань Инь-Цзы.

Оглушительно зазвонил телефон, буквально вырвав Наталью из размышлений. Пребывающая в трансе Бондаренко даже не вздрогнула.

– Слушаю, – ответила Наталья, затаив дыхание в надежде на новости из клиники.

– Почему ты уменьшила воздействие? – зло спросила трубка.

– Я не могу сейчас говорить. У меня пациент.

– Да плевать мне на твоего пациента! Мне важно знать, почему ты не выполняешь свои обязанности?

– Перестань, – поморщилась Наталья, понизив голос. Отошла к окну, прикрыла телефон рукой. На всякий случай. – Я делаю все так, как мы и договаривались.

– Значит, твои хваленые способности дают сбой. Это плохо. Очень плохо.

– Просто у меня сейчас сложный период. Ты же все прекрасно знаешь.

– Ладно, – смягчилась трубка. – В следующий раз постарайся.

В динамике раздались короткие гудки. Наталья посмотрела на улицу. Нетрезвый санитар, пошатываясь, катил по заснеженной аллее тележку с грязным бельем, рядом трусила облезлая дворняга. Наталья горько вздохнула. Как она позволила загнать себя в такую кабалу? Каким образом ситуация вышла из-под ее контроля?

«Я слишком расслабилась, – прошептала Наталья, сжимая кулаки, – погрязла в собственных переживаниях».

Глаз, всматривающийся в себя, ничего не видит. Сознание, внимающее себе, ничего не осознает.

Глава 29

Он все-таки позвонил Кате. Долго готовился, набирался мужества. Придумал какой-то пустяшный повод и позвонил. А она вдруг сказала: «Приезжай».

И он растерялся. Испугался, как мальчишка перед первым в жизни свиданием. Заметался по квартире. Выудил из шкафа свежую рубашку, натянул почему-то наизнанку. Откупорил новый одеколон «Ferrari Black» – подарок тайно влюбленной в него эксперта-криминалиста. Вылил на себя полфлакона. Попытался причесаться, но мокрые волосы упорно не хотели укладываться и воинственно топорщились в разные стороны.

Из недр памяти вдруг выплыла фраза: чувство влюбленности сродни гипнотическому трансу. «А ведь и правда», – усмехнулся Антон.

Затренькал телефон. Он с трудом откопал в кармане куртки надрывавшуюся трубку.

– Молчанов.

– Здравствуйте, Антон. Это Алена Кудрявцева.

– Добрый вечер, – с трудом скрывая разочарование, буркнул Антон. В глубине души он ожидал услышать совсем другой голос.

– Извините за поздний звонок, – начала Алена и замолчала. Антон глянул на часы. Без десяти одиннадцать. Прошло всего десять минут с тех пор, как он звонил Кате. – Я просто хотела узнать, – продолжила Кудрявцева, – удалось ли вам состыковаться с тетей Валей?

– Не удалось, увы.

– Да-а, теперь уже и не удастся... – протянула Алена и всхлипнула. – Она умерла сегодня. Не приходя в сознание.

– Мне очень жаль, – выдохнул Антон и тут же разозлился на себя. Заимствованная из чужого языка фраза резанула слух. Не хватало только добавить «детка»: «Мне очень жаль, детка».

– Мне бы хотелось с вами встретиться.

– Я готов. – В памяти возник «Опель-Тигра», удирающий с места преступления.

– Похороны в понедельник, может быть, подъедете на кладбище?

На том и договорились, после чего Антон поспешно натянул куртку. Потрепал Брауна по холке – «Извини, старик!» – захлопнул дверь и, не дожидаясь лифта, пулей рванул вниз по лестнице.

На улице хлестал дождь вперемежку со снегом, было дико скользко. Как на катке. Антон поднял воротник, добежал до машины, по пути чуть не растянулся. Юркнул в сырой, выстуженный салон и повернул ключ зажигания. Движок натужно крякнул, чихнул и завелся.

На повороте к Катиному дому его тормознул гаишник. Вразвалочку подошел к машине, лениво козырнул. Антон протянул документы. Увидев удостоверение работника следственных органов, милиционер досадливо поморщился и брезгливо махнул рукой. Проезжай, мол, скорее, не мешай людям деньги зарабатывать.

Антон припарковался у Катиного подъезда, заглушил мотор и закурил. Салон тут же наполнился едким дымом. Пришлось открыть окно. Докурил сигарету до фильтра и тут же зажег новую. Когда он нажимал кнопку звонка, сердце колотилось, как безумное.

Дверь отворилась, и в полумраке коридора Молчанов разглядел очертания хрупкой фигуры.

– Привет, – глупо улыбнулся он.

– Ох, Господи, это ты... – выдохнула Катя. – Ну, проходи, коль пришел.

На Антона словно ушат холодной воды вылили.

– Прости, – хрипло сказал он и не узнал собственного голоса. – Я, видимо, не вовремя... Я пойду.

– Это ты меня прости, – вымученно рассмеялась Катя, схватила Антона за руку и втащила внутрь. – У меня был тяжелый день, так что уж не обессудь.

В квартире было очень холодно. И темно. Только на кухне горел свет.

– У тебя что, не топят? – прочистив горло, поинтересовался Антон.

– Просто проветривала, – пожала плечами Катя. – Ну что ты застыл, как истукан? Проходи...

На кухне было уютно. Абрикосовые стены, деревянная мебель, плетеные безделушки и куча комнатных растений придавали помещению вид веранды загородного дома. Еле ощутимо пахло свежесрезанными цветами.

– Чай будешь? Или кофе? – Катя повернулась к Антону. Восковая бледность и темные круги под запавшими глазами поразили его.

– У тебя что-то случилось? – осторожно спросил он.

– С чего это ты решил? – ощетинилась Катя и еще больше побледнела.

– Ты как-то странно выглядишь...

– Все нормально. – Она отвернулась к окну. – Так ты мне не ответил, что будешь пить?

Антон попросил кофе. Катя достала из стенного шкафчика банку «Нескафе», с трудом отвинтила крышку – руки дрожали, просыпала половину на пол, уронила ложку и разлила кипяток, плеснув себе на ногу.

– Черт! – в сердцах выкрикнула она.

– Сильно обожглась? – Антон вскочил со своего места и метнулся к Кате. Приблизился вплотную, затаив дыхание, коснулся ее плеча.

– Ерунда. – Она дернулась, как от удара.

Повисла пауза. Разговор явно не клеился. Катя была напряжена до предела. Казалось, дотронься до нее, и она зазвенит, как натянутая струна.

Антон подошел к окну, рывком распахнул створку. Набрал полные легкие сырого, холодного воздуха. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Решил про себя, что докурит и уйдет. Нечего ему здесь делать. Он не нужен Кате, он ей в тягость.

За окном болтался на ветру фонарь. Исходящий от него круг света, заштрихованный косыми струями дождя, летал следом. Прямо по Блоку: ночь, улица, фонарь... Даже аптека имелась в соседнем доме, только с шестого этажа ее не было видно.

«Тупик», – мрачно констатировал Антон и глубоко затянулся. Так глубоко, что закружилась голова. Тупик... А, как известно, выход из тупика там, где вход. Так что надо идти, бежать без оглядки и забыть. Забыть, как страшный сон. Выкинуть, вырвать с корнем эту проклятую любовь...

– Антош, – раздалось вдруг за спиной.

Он резко обернулся и уперся взглядом в огромные, горящие лихорадочным огнем желтые глаза. Сердце екнуло.

– Не уходи, пожалуйста, – жалобно попросила Катя, – не уходи. Мне страшно.

Эти слова вызвали в душе Антона целую бурю чувств.

– Что? Что такое? – Он сделал шаг навстречу и оказался совсем рядом – слишком маленькой и тесной была кухня. Взял в руки тонкую ладонь, влажную и холодную.

– Мне кажется, я схожу с ума, – прошептала Катя и уткнулась Антону в плечо. Он бережно, словно бесценную хрустальную вазу, обнял ее. Она была такая хрупкая, почти бестелесная... Прижал к себе, вдохнул аромат волос, коснулся щекой завитка на лбу. И вдруг почувствовал, что теряет над собой контроль.

– Господи, – простонал Антон и с силой притянул Катю к себе. – Я не могу, не могу...

Сначала Катя испуганно зажалась, но потом расслабилась, обвила шею Антона руками. Запрокинула голову и посмотрела на него. В ее глазах застыло странное выражение, смесь отчаяния и надежды. Антон забыл обо всем на свете. Его дыхание участилось, пальцы жадно исследовали узкую спину, тонкую талию, бедра, затянутые в потертые джинсы.

«Я люблю тебя», – готово было сорваться с его языка.

Как вдруг зазвонил телефон.

– Прости, – прошептала Катя и отстранилась. Подхватила трубку и выскользнула в коридор. Антон достал сигареты. Руки сильно дрожали, ему не сразу удалось прикурить.

– Андрей? Что случилось? – услышал он приглушенный Катин голос, и сердце сбилось с ритма. – Хорошо, Андрюшенька, – после небольшой паузы продолжила Катя. – Я буду тебя ждать.

Андрей... Вот, значит, как. Андрюшенька... Спустя секунду Катя возникла на пороге кухни. На ее скулах пламенели яркие пятна.

– Извини, – не глядя на Антона, смущенно пробормотала она. Она снова стала далекой и недоступной. – Еще кофе хочешь?

– Да нет, спасибо. Мне уже пора, – преувеличенно бодрым тоном ответил Антон и мрачно усмехнулся.

Он резко развернулся и направился в прихожую. Как во сне натянул кроссовки, куртку. Отворил дверь.

– Пока, – с облегчением, как показалось Антону, улыбнулась Катя. – Звони, не пропадай.

– Не пропаду, – выдохнул Антон.

Глава 30

Утром заявился Сергей. Муж. Таня еще спала, ее разбудило лязганье ключа в замочной скважине. Было совсем рано, казалось, рассвет еще и не начинался.

– Ну и холодрыга на улице! – буркнул Сергей вместо приветствия и прошагал к Таниной кровати. Водрузил поднос с завтраком на тумбочку, скинул дубленку и плюхнулся на стул. Стул жалобно скрипнул под его весом.

Таня быстро вскочила, влезла в махровый халат, лежащий в изголовье, и скользнула к раковине. Умылась, причесалась, мельком оглядела себя в зеркале. Опухшее со сна бледное лицо с трагическими складками вокруг рта. Красавица!

– Что, позавтракать не успел? – усмехнулась она, заметив, с какой тоской Сергей смотрит на тарелку с рисовой кашей и сосиской. – Бери, ешь. Я вполне обойдусь бутербродом.

– Спасибо. – Сергей накинулся на угощение.

Таня лениво жевала бутерброд и украдкой наблюдала за ранним гостем. Ел он жадно, причмокивая от удовольствия. Через две минуты тарелка опустела.

Сергей вытер рот тыльной стороной ладони и удовлетворенно откинулся на спинку стула.

– Эх, хорошо, сейчас бы сигаретку еще. – Сергей поднял руки вверх и с хрустом потянулся. – Я с детства привык к такой пище. У меня мать в больничной столовке работала.

– Валентина Васильевна?

– Что Валентина Васильевна? – насторожился Сергей.

– В столовой работала?

– А? – Он озадаченно поскреб могучий затылок. Узкий лоб сморщился от тяжести мыслей. Наконец просиял. – Ну да, а то кто же?...

– А ты-то сам, Сереженька, кем трудишься? Напомни своей жене убогой. – Таня насмешливо прищурилась.

– Я-то? – снова растерялся муж. – Бизнесменом... Слышь, Танька, пойду курну. – Он поспешно вышел.

Таня вскочила и лихорадочно заметалась по палате. Сердце колотилось где-то в горле. Надо что-то делать, надо что-то делать, молоточком стучало в мозгу. Она бросилась к двери, Сергей впопыхах забыл ее запереть. Выглянула в коридор. Никого. Стараясь не шуметь, выскользнула из палаты, на цыпочках прокралась к двери с надписью «Выход», взялась за ручку, повернула ее. Халат! – вдруг ударило в голову. Куда – в халате и тапочках, зимой? Ее остановят на первом же углу.

Надо переодеться! Таня рванула обратно. Вдруг из соседней палаты раздался стон. Таня резко остановилась. Послышалось? Стон повторился. Таня секунду подумала и решительно нажала на ручку. Дверь бесшумно отворилась. В нос ударил спертый воздух. В центре крошечной темной комнаты стояла кровать. Лежащий на ней человек был, подобно мумии, спеленут виниловыми трубками от капельниц. Над его головой мерцал зеленым светом монитор с загадочными геометрическими фигурами.

Таня шагнула внутрь, приблизилась. На кровати лежала Нина – пропавшая несколько дней назад медсестра. Ее мертвенно-бледное лицо сливалось по цвету с белой больничной наволочкой. Таня в ужасе отпрянула и пулей вылетела вон. Отдышалась лишь в своей конуре. Слава богу, Сергей еще не вернулся. Значит, прошло всего несколько минут. А Тане показалось – вечность. Она судорожно стянула халат, следом – пижамную майку. Бросила на пол. Повернулась к шкафу и наткнулась на тяжелый взгляд Сергея. В его глазах появился странный блеск. Таня инстинктивно прикрыла руками голую грудь.

– Моя малышка, – хрипло пробормотал Сергей и ухмыльнулся. – Иди ко мне, моя сладенькая.

Таня отшатнулась, отступила в глубь комнаты. Запуталась ногой в поясе от халата и чуть не упала. Сергей неумолимо приближался. Таня закрыла глаза, как вдруг внутренний голос шепнул: «Подыграй ему».

– Конечно, дорогой, конечно... Позволь только мне накинуть что-нибудь. Я ужасно замерзла. Хотела принять душ, не думала, что ты так быстро покуришь. – Таня обворожительно улыбнулась, хотя внутри у нее все клокотало. Нагнулась, чтобы поднять майку.

– А вот этого не нужно, – загоготал Сергей и сгреб Таню в охапку. – Я мигом тебя согрею. – Кинул на кровать и принялся трясущимися от нетерпения пальцами расстегивать на себе рубашку. В ожидании исполнения приговора Таня закуталась в одеяло. «Господи! – взмолилась она. – Если я не имею возможности изменить ситуацию, дай мне сил смириться, принять ее». Таню охватило безразличие.

Сергей уже приступил к брюкам, когда в коридоре раздался стук каблуков. Сергей вздрогнул и покрылся красными пятнами. Схватил дубленку, натянул ее, выронив что-то из кармана. Отпрыгнул к окну. Напряженно застыл, крупные капли пота выступили у него на лбу.

Таня изумленно наблюдала за ним. Шум шагов внезапно стих. Стало ясно, что опасность миновала.

– Уф, – Сергей покачал головой и вытер лоб рукой, – жарко чего-то стало... Пойду я, пора мне... Но я скоро вернусь, – хмыкнул он и подмигнул.

Через секунду в замке звякнул ключ. Таню начала бить мелкая дрожь, из нее словно выкачали воздух.

– Кошмар! Театр абсурда! – пробормотала она, стуча зубами. С трудом поднялась, влезла обратно в пижаму, в халат. Уселась на пол.

Действительно, театр абсурда. Хичкок облизнулся бы, заполучив такой сюжет. Таня вдруг подумала, что будь она актрисой, она мечтала бы сыграть роль главной героини. То есть саму себя. Но театр тем и отличается от реальной жизни, что там все известно наперед.

Неожиданно что-то привлекло Танино внимание. Что-то, валявшееся под кроватью. Очевидно, это что-то вывалилось из кармана дубленки Сергея. Преодолевая брезгливость, Таня протянула руку и выудила обернутый вокруг шариковой ручки лист бумаги. Стряхнув пыль, Таня освободила ручку, сунула ее в тумбочку, развернула бумагу.

«Институт крови. Отвезти пробирку», – прочла она. Дальше был нацарапан адрес. Таня пожала плечами, скрутила бумагу в тугой шарик и выбросила в корзину.

Глава 31

В понедельник ударил мороз. Белесая дымка паутиной окутала город. Голые ветви покрылись толстым слоем инея, будто кто-то обмотал их колючей проволокой. С бледного неба таращилось никчемное солнце, словно извиняясь за то, что не может помочь замерзающей природе.

Катя не выспалась. В воскресенье она работала с утра до позднего вечера, страшно устала. Мечтала добраться до подушки и уснуть. Но, увы... До рассвета провертелась с боку на бок.

Она решительно откинула одеяло, нащупала босыми ногами тапочки, влезла в них. Поежившись, прошлепала на кухню. В квартире по-прежнему господствовал могильный холод.

Катя включила чайник и посмотрела в окно. На пустынной улице завывал северный ветер. Под стать настроению.

Чайник заворчал и отключился. Катя вздохнула, откупорила банку кофе. Коричневые гранулы возродили в памяти ощущение собственной глупости. Все воскресенье Катя не разрешала себе думать об Антоне. Давалось ей это с трудом. Его образ так и маячил перед глазами. «Нет, – твердила она себе, – ты не имеешь права! Костя... А что Костя? Кости уже четыре года нет на этом свете. А Антон есть».

Катя вспомнила его руки на своем теле, его учащенное дыхание и почувствовала, как запылало лицо. Она тряхнула головой и забралась с ногами на кухонный диванчик. Отхлебнула кофе. Дрожащими руками отодвинула чашку. Ни пить, ни есть не хотелось.

Мысли снова вернули ее в субботний вечер. В ноздри ударил запах свежесрезанных цветов. Кто играет с ней в такие жестокие игры?

Катя не сомневалась, что где-то существуют ответы на эти вопросы. Ведь в жизни все взаимосвязано. Эффект бабочки, так кажется, называется это явление в психологии. Катя когда-то читала об этом в одной умной книге и даже запомнила наизусть основной тезис: «Сегодняшнее трепетание крыльев мотылька в Пекине через месяц может вызвать ураган в Нью-Йорке». Видимо, Катин мотылек давно махнул крылышками. Но сколько она ни силилась, так и не смогла отыскать в дебрях прошлого истинную причину своего погружения в душевный хаос.

«Марина?» – в который раз спросила себя Катя. Первая мысль, которая пришла в голову при виде сигарет, виски и цветов, была о Марине. И именно о ней Катя хотела поговорить с Антоном. Ведь он прекрасно знал Марину, учился с ней в одном классе...

А еще хотела спросить наконец, что же произошло между неразлучными друзьями? Почему вдруг Костя Король вычеркнул верного вассала из своей жизни? Или Антон был инициатором разрыва?

Столько вопросов... Но она забыла обо всем, едва увидев Молчанова.

– Привет, – широко улыбнулась Ангелина и чмокнула Катю в щеку. В салоне автомобиля было тепло и пахло сигаретным дымом – в Люкиных пальцах, унизанных кольцами, подрагивала неизменная «More».

Она позвонила накануне и предупредила, что заедет за Катей. Катя страшно обрадовалась. Перспектива провести выходной в мрачном одиночестве пугала ее.

– Едем ко мне, – заявила Люка, мастерски обогнув резко затормозившую перед носом «Газель». Катя даже зажмурилась, увидев быстро приближающийся брезентовый зад. – Я угощу тебя моей фирменной рождественской индейкой в соевом соусе.

– Вроде до Рождества еще целый месяц, – рассмеялась Катя.

– А мы устроим незапланированное Рождество, – подмигнула Люка и въехала во двор.

Квартира имела такой же запущенный и нежилой вид, как и в первый Катин визит. Тот же пыльный налет на мебели, тот же запах затхлости.

– Ты давай располагайся, а я мигом, у меня уже все готово. Только, бога ради, не снимай обувь. Ни в коем случае. У меня жуткий бардак. – Люка хохотнула, скинула норковую шубку и скрылась на кухне.

Катя прошла в знакомую комнату. Тяжелые портьеры были задернуты, в помещении царил полумрак. На накрытом на двоих овальном столе высился бронзовый подсвечник с зажженными свечами. Белоснежные тарелки Кузнецовского фарфора, вилки и ножи из фамильного серебра, бокалы из потускневшего хрусталя безжалостно мяли дивную льняную скатерть, отделанную по краям кружевом.

Неожиданно возникло ощущение перемещения в прошлое. Снова вспомнилась Фаечка Островская, фарфоровые куклы с отбитыми носами, старинные книги с фантастическими иллюстрациями.

«Интересно, когда Фаина Ильинична возвращается из отпуска?» – подумала Катя, и тут у нее в сумке зазвонил телефон.

– Где это ты шляешься? – послышался в трубке сердитый материн голос. – У тебя же сегодня выходной.

– Я, мам, в гостях.

– Ну конечно! Нет, чтобы отдохнуть, выспаться хорошенько. Что, у тебя дел нет никаких?

– Так я и отдыхаю. Я, между прочим, давно выросла и вправе распоряжаться своим досугом по собственному усмотрению.

– Ну, как знаешь... – обиженно протянула Елена Анатольевна. – Я просто хотела тебе сообщить, что Фаечка уже прилетела. Завтра мы с ней в обед встречаемся в нашей любимой кофейне. Если хочешь, присоединяйся. У тебя же к ней какие-то вопросы. Тайные, – ехидно добавила мать и, не попрощавшись, повесила трубку.

Катя пожала плечами и сунула телефон обратно в сумку.

– Катюш, не поможешь? – крикнула из кухни Ангелина.

– Конечно! – Катя с радостью откликнулась на зов.

Свет, заливающий большую кухню, по контрасту с полутемной столовой больно ударил по глазам. Катя на секунду даже ослепла.

– Держи. – Люка протянула ей фаянсовую плошку с салатом. Слизнула с пальцев капнувший соус, подхватила поднос с аппетитной индейкой, бутылку «Кампари» и простучала каблуками в столовую. – Вообще-то я здесь не живу, – сообщила Ангелина, когда с индейкой было покончено. Налила «Кампари», разбавила апельсиновым соком, бросила два кубика льда. Закурила и откинулась на спинку стула. – Это квартира родителей. Я сохранила ее в том виде, в каком она была при их жизни. Когда хочу пообщаться с ними, то приезжаю сюда и разговариваю, рассказываю, советуюсь... Я уверена, они меня слышат. Их души здесь, в этих стенах. – Люка вдруг улыбнулась. – Знаешь, я не хожу на кладбище. Не люблю. – Глубоко затянулась и яростно затушила окурок. Глаза ее странно блеснули. – Вот ты часто бываешь у мужа на могиле?

– Да, – растерянно ответила Катя.

– И что ты чувствуешь? – Люка закурила новую сигарету. Прищурилась.

– Трудно сказать... – Катя покачала головой. – Боль, горечь и в то же время облегчение. Словно прикоснулась к нему.

– Чушь, – фыркнула Ангелина.

– Почему чушь? – остолбенела Катя, поперхнувшись вином.

– Да потому что нет там ничего, в этой могиле. Все это пережитки язычества, никому не нужные символы. Наши мертвые с нами, они в наших сердцах, в наших телах, в наших домах. Верь мне, я знаю. Я умирала.

– Как это... умирала? – потрясенно пробормотала Катя.

Ангелина вновь наполнила бокал. Дым от сигареты подрагивал в неровном свете свечей.

– Помнишь, я обещала тебе свою историю? Слушай...

Святослав Юрьевич Ковальский, Люкин отец, всю свою жизнь прослужил в разведке. В 41-м, сразу после выпускного бала, добровольцем ушел на фронт, прошел всю войну без единого ранения. Повезло. Он вообще считал себя баловнем судьбы.

В 45-м познакомился с милой семнадцатилетней студенткой инженерно-строительного института. Через полгода женился и ни разу об этом не пожалел. Маргарита Ивановна, Ритатуся, оказалась ласковой и преданной супругой. Вскоре после свадьбы Святослава Ковальского отправили работать за границу, в Иран. Потом были Япония, Китай, Великобритания. Интересная, насыщенная жизнь. Музеи, театры, выставки.

Супруги обожали друг друга, единственное, что омрачало их безоблачный брак, – отсутствие детей. Ритатуся чудовищно страдала, ощущала себя неполноценной, впадала в депрессии, мучилась чувством вины. Святослав успокаивал жену, как мог, окружал любовью и заботой, задаривал подарками. Однажды он преподнес ей старинную вазу необычайной красоты. Из тончайшего китайского фарфора эпохи династии Мин. Так Ритатуся увлеклась коллекционированием антиквариата – все, что находилось сейчас в этом доме, было собрано ее руками. Она с головой окунулась в новое увлечение и на время забыла о собственных проблемах.

Жизнь текла себе и текла, заморские страны сменяли одна другую, а Маргарита Ивановна окончательно смирилась с тем, что детей у нее не будет никогда. Поэтому, когда перешагнувшая сорокалетний рубеж Ри-татуся вдруг стала плохо себя чувствовать, она подумала, что серьезно заболела. И конечно, испугалась, но не хотела расстраивать любимого мужа, упорно скрывала от него свое недомогание. К тому моменту семья Ковальских, объездив полмира, вернулась из загранкомандировки на родину, в Москву. Святославу Юрьевичу присвоили очередное звание – генерала и вручили ордер на отдельную трехкомнатную квартиру.

Все вроде было прекрасно, но Ритатусе становилось все хуже и хуже. Она не могла есть, ее постоянно тошнило, кружилась голова.

Как-то во время уборки она хлопнулась в обморок. Стирала пыль как раз с той самой вазы, положившей начало ее коллекции. Ритатуся упала, ваза выскользнула из рук и разбилась. Разлетелась на мельчайшие осколки. «Наверное, я умерла», – подумала Ритатуся и потеряла сознание.

– Вы, милочка, беременны. Поздравляю, – устало произнес пожилой доктор, моя руки под краном. – Срок приблизительно двадцать недель.

Появившаяся на свет в августе 1968 года крошечная девочка буквально перевернула жизнь Ковальских. Отныне все в их доме было подчинено желаниям младенца. Родители тряслись над своим чадом. Сколько Ангелина себя помнила, мама с папой всегда были рядом. Она росла в тепличных условиях, ее оберегали, словно какой-то диковинный цветок. Одета она была лучше всех в классе, первой получила в подарок кассетный магнитофон, всегда имела билеты на лучшие места на модные московские премьеры.

– В тот день, когда мне исполнилось восемнадцать, – с улыбкой рассказывала Люка, – я была абсолютно и безоговорочно счастлива. Я была убеждена, что весь мир у меня в кармане. Стоит мне чего-то захотеть, и это моментально будет исполнено, как по мановению волшебной палочки. Правда, я совершенно искренне считала себя избранной. У меня было все – любовь, верная подруга, я легко поступила в престижный МГИМО. Дальнейшее существование представлялось мне чередой бесконечных праздников.

Так вот, в тот августовский день 1986 года, когда Ангелине исполнилось восемнадцать лет, отец торжественно вручил ей конверт. В нем лежали три путевки на круиз по Черному морю на шикарном лайнере «Адмирал Нахимов».

– Господи! – ахнула Катя. – Неужели тот самый «Нахимов»?

– Именно, тот самый, – как-то равнодушно кивнула Ангелина. – Пароход отходил из Одесского порта 29 августа. Отец решил, что я вполне могу пропустить недельку занятий, учеба никуда от меня не убежит. Самое интересное, что мы опоздали на рейс в Одессу. Самолет улетел без нас. Теперь-то я уверена, что это был знак судьбы. – Ангелина закурила очередную сигарету. – А тогда ужасно расстроилась, еще бы, такой отдых сорвался! Если бы я знала, если бы только могла предположить... Но мой отец недаром дослужился до генерала. Мы вылетели в Новороссийск, и 31 августа спецкатер доставил нас на борт «Нахимова». Знаешь, помню все, до мельчайших подробностей, как будто это случилось вчера. Был чудный вечер, тепло, ни ветерка. Звезды огромные. Я таких звезд больше никогда нигде не видела. На палубе – толпа нарядных людей, громкая музыка, подсветка в бассейне. Я тогда еще не бывала за границей, и меня потряс этот кусочек капитализма, я глазела на все, разинув от изумления рот. Помню, отец, глядя на меня, посмеивался, он-то все это проходил не раз.

Мы переоделись и отправились в ресторан на ужин, а потом спустились в бар «Варна». На верхней палубе играл эстрадный оркестр. В баре было очень душно, все танцевали, курили, смеялись. Родители посидели немного со мной за столиком, попили сок и пошли наверх, подышать морским воздухом. Я посмотрела на часы, было десять минут двенадцатого. Детское время, подумала я и заказала себе «Маргариту». Тогда я впервые попробовала этот коктейль. У меня было пятьдесят рублей, я как раз подошла к стойке, чтобы расплатиться. Вдруг – толчок. Погас свет. Музыка смолкла. Стало жутко. Темно и тихо. – Ангелина поежилась и залпом допила «Кампари».

– А потом? – шепотом спросила Катя.

– Сначала никто ничего не понял. Все кинулись к иллюминаторам, посмотреть, что там такое случилось. Но тут зажегся свет, все расслабились. Все это длилось секунд 20–30, не больше. Я протянула купюру бармену, но он не успел ее взять. Снова – толчок, потом удар, потом – кромешная тьма. Началась паника, все ринулись наверх, люди бежали, спотыкались, падали. Толпа вынесла меня на палубу, в этот момент корабль стал крениться влево. Кто-то крикнул: «Прыгай!» – и сунул мне в руки оранжевый жилет, но я так и не надела его. Стояла, в ужасе оглядывалась, искала родителей. Но там было столько народу, море лиц! Испуганных, перекошенных. Но незнакомых. Меня толкали со всех сторон, напирали. Потом что-то громко хлюпнуло, и хлынула вода. Стало очень скользко, люди по наклонной поверхности скатывались вниз, и волны тут же их проглатывали. Я вцепилась в железный поручень, прижимая к себе спасательный жилет. Оранжевый. С тех пор ненавижу этот цвет... – Люка откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула. – Тут корабль как-то очень быстро, почти мгновенно окунулся в воду. Я не удержалась, меня оторвало от поручня. Поволокло вниз, по пути я сильно ударилась обо что-то головой. И все...

– Господи! – пробормотала Катя, затаив дыхание. – Кошмар!

– Очнулась я в воде. Вокруг бурлило живое море, столько людей плавало рядом. Много мертвых, очень много. Отдельно руки, ноги, их порубило винтом парохода. Над нами высился черный силуэт сухогруза, который протаранил наш корабль. Он шел прямо по людям, по головам. Абсолютно темный и безмолвный, как призрак. Летучий Голландец, вестник смерти...

Я смотрела на себя словно со стороны. На свое тело. Оно барахталось в воде, то поднималось, то опускалось на волнах. Я видела себя со спины и немного справа. Слушай, я даже не знала, что я так выгляжу. Привыкла к плоскому изображению в зеркале или на фотографиях. А тут мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать себя. Мое тело находилось в сотне метров от меня. Безвольное, обмякшее. Потом я увидела, опять же со стороны, как кто-то схватил меня за волосы и вытащил из воды.

– Как это – со стороны? Я не понимаю. Почему со стороны? – Катя в ужасе закрыла лицо ладонями.

– Потому что я умерла, – спокойно ответила Люка и прикурила сигарету. – Я вдруг очутилась в длинном узком тоннеле, совершенно темном, лишь в самом конце маячил свет. Я быстро двигалась вперед, к этому свету. Так быстро, будто катилась с ледяной горы. В ушах звучал мерзкий звук – оглушительный скрежет. Я уже неслась на предельной скорости, как вдруг услышала: «Оставьте ее, она умерла». Так сказал мужской голос, и тут я почувствовала чудовищную боль в груди. Пришла в себя, когда из меня выплеснулся фонтан зеленой воды.

– Зеленой? Почему?

– Там все были зеленые. Живые, мертвые. Потом выяснилось, что на пароходе везли бочки с краской. От столкновения они перевернулись.

– Боже! – воскликнула потрясенная рассказом Катя. – Бедная, что же тебе пришлось перенести! Это же настоящий ад!

– Не жалей себя. Не позволяй чужому сочувствию подрывать уверенность в собственных силах. Помнишь? – Люка вскинула глаза на Катю. – Одна из заповедей счастья из дневника девочки-ангела. Я не выжила бы без этих заповедей, погибла бы тогда. Так что не надо меня жалеть.

– Прости, – смутилась Катя. – А... родители?

– Я больше их никогда не видела. Их опознали другие люди, сослуживцы отца. Ну что, понравилась тебе моя индейка? Могу дать рецепт.

Позже пили чай с шоколадными конфетами. Но Катя не чувствовала вкуса. Она задумчиво водила пальцем по краю кобальтовой чашки, украшенному золотой каемкой, как вдруг Ангелина сказала:

– Это все из-за проклятия...

– Что? – Катя дернулась, и горячая жидкость выплеснулась ей на руку. – Какого проклятия?

– До сих пор непонятно, – не отвечая на вопрос, продолжила Люка, – почему при абсолютной видимости, при спокойном море, при исправных навигационных приборах и куче адекватного персонала произошло столкновение? Почему огромное судно длиной 174 метра за восемь минут скрылось под водой? Корабль стал жертвой проклятия, – прошептала Ангелина, – потому что назван был в честь русского адмирала Павла Нахимова. Он погиб на Малаховом кургане в 1855 году. Мистика... – При этих словах свеча, догоравшая на столе, с шипением погасла. У Кати волосы зашевелились на затылке. Люка, казалось, ничего не заметила. – Во время Севастопольской битвы Нахимов получил приказ затопить корабли русского флота, чтобы помешать французам и англичанам войти в порт. С тех пор над всеми судами, получившими его имя, повисло проклятие. В 1897 году, – стала перечислять Ангелина, – грузовой пароход «Нахимов» потерпел крушение у берегов Турции, в 1905 году, во время Цусимского сражения, японцы потопили броненосец «Адмирал Нахимов», в декабре 2003 года в Азовском море затонул буксир «Адмирал Нахимов». Странные совпадения, не находишь? Словно неведомая сила утащила их на дно.

– Невероятно, – пробормотала Катя. Внезапно появился удушающий запах роз. Предвестник... Виски стянуло стальным кольцом. Комната поплыла перед глазами. «Опять!» – в отчаянии подумала Катя. Люкино лицо приобрело зеленоватый оттенок, на голове змеились скользкие водоросли. Они извивались, копошились. Господи! Это не водоросли, это действительно змеи!

– Нет! – в ужасе закричала Катя.

– Эй, подружка! Ты чего? – Катя очнулась. Люка, нормальная, обычная, трясла ее за плечо. – Что с тобой?

– Не знаю... Я не знаю, что со мной.

Глава 32

Проводив притихшую и просветленную Бондаренко, Наталья занялась неотложными делами. Посетила стационарных больных. Депутата, проходившего курс лечения от затяжной депрессии, связанной с чрезмерным употреблением алкоголя. Сына известного предпринимателя, подсевшего на героин. Эстрадную звезду, желавшую сбросить лишний вес под воздействием гипноза. Дойных коров, одним словом. В глубине души Наталья была убеждена, что их проблемы выеденного яйца не стоят. Самоконтроль – вот единственный лекарь.

– Минус три килограмма, – радостно сообщила ей знаменитая певица. – Вы, Наталья Андреевна, волшебница!

– Чудесно, – рассеянно улыбнулась Наталья и сверилась с записями. – Завтра у вас сеанс групповой терапии. Думаю, что после него результаты улучшатся.

Проходя по широкому стерильному коридору, Наталья ощутила прилив гордости. Эта клиника, отделанная и оборудованная по последнему слову техники, исключительно ее заслуга. Ее детище. Вышколенный медперсонал склонялся перед ней в почтительном поклоне. Другого человека, может быть, и покоробили бы неискренние подобострастные улыбки, но только не Наталью. Она знала, что здесь она на своем месте. На заслуженном.

Да, она действительно волшебница, Богиня, если хотите. Ее дар тому подтверждение. Она вспомнила всемогущего министра, который разрыдался и упал перед ней на колени после того, как она раз и навсегда, всего за один сеанс избавила его чадо от лудомании – зависимости от азартных игр. Лудомания – тяжкое психическое заболевание, лечится сложнее даже, чем алкоголизм и наркомания. А последствия ее не менее губительны.

Наталья вернулась в свой кабинет. Устало плюхнулась во вращающееся кресло. Включила компьютер, подключилась к Интернету. Пока он загружался, пару раз крутанулась вокруг своей оси. Спустя несколько секунд на мониторе высветилось: «Панмиелопатия Фалкони, или, по-другому, чахотка костного мозга, – резкое уменьшение объема кроветворной ткани в костном мозге с замещением ее жировой или фиброзной тканью. Редкая генетическая болезнь, передающаяся по наследству».

И этой страшной болезнью с чарующим названием заболел ее сын. Наталья вытащила сигарету из пачки, закурила и продолжила чтение статьи. Ничего нового она не узнала, да и не смогла бы узнать. Услышав чудовищный диагноз, она проштудировала всю доступную и недоступную литературу на эту тему. Едва ли профессору-гематологу было известно больше. Наталья вдруг подумала, не является ли Павлушина болезнь следствием странного происшествия на камчатском озере Большой Колигер.

Но тут зазвонил телефон. Наталья вздрогнула. И хотя ждала этого звонка весь день, помедлила, прежде чем снять трубку.

– Наталья Андреевна? – услышала она бодрый голос врача-гематолога. – Спешу вас успокоить. Все вроде прошло успешно. Правда, о результатах, как вы понимаете, говорить рано. И тем не менее наблюдается положительная динамика. Анализы улучшились, – прокашлявшись, добавил он.

– Спасибо, – прошептала Наталья. Сильно задрожали руки, сигарета выпала из ослабевших пальцев.

Все-таки жертва не была напрасной... И этот звонок – долгожданная плата за все те страдания, которые выпали на Натальину долю.

Внезапно что-то горячее капнуло на ладонь.

– Господи, я плачу, – пробормотала Наталья. Плакать нельзя, она не доставит своим служащим такого удовольствия. В клинике никто не знал о ее проблемах.

Дроздовская вскочила, бросилась в ванную. Посмотрела на себя в зеркало. Она выглядела измотанной. Быстро привела себя в порядок. Причесалась, подкрасилась. Вернулась к компьютеру и с удовлетворением отключила статью о панмиелопатии.

Ей ужасно захотелось поделиться с кем-нибудь радостной новостью. Она схватила мобильник и отыскала нужный телефон. «Абонент временно недоступен», – проскрипело в ухо.

Вот черт! Она же обещала той, Другой, усилить воздействие и совершенно об этом забыла. Хороша бы она была, если бы дозвонилась! Наверняка это был бы первый вопрос, который та задала бы!

Вздохнув, Наталья принялась за дело. Настроилась на сеанс. Закрыла глаза, вытянула руки перед собой, сжала кулаки. Она почувствовала, как в груди зародилась привычная волна жара, превратилась в обжигающий комок. Когда стало нестерпимо горячо, Наталья раскрыла ладони. По рукам, как по электрическим проводам, прокатился заряд энергии и вырвался на свободу.

Наталья на секунду обмякла в кресле и тут же ощутила зверский голод. Так бывало всегда после сеанса. Она решительно поднялась. Надо попросить секретаршу Олю принести что-нибудь поесть. Бесшумно отворила дверь и тут же отпрянула. Секретарша Оленька и ее, Натальин, муж Влад самозабвенно целовались. Влад с упоением шарил у Оленьки под юбкой.

Да как они смеют! Прямо у нее под носом! Наталья задохнулась от ярости. Слава богу, они были настолько поглощены своим занятием, что не заметили ее.

«Мог получиться конфуз», – мрачно ухмыльнулась Наталья. С другой стороны, она сама виновата. Для чего существует селекторная связь? Стоило нажать кнопку, и она не оказалась бы в унизительном положении.

Собственно, сам факт измены ее ничуть не тронул. Она не раз заставала своего блудливого супруга в чужих объятиях. Но чтобы вот так, под боком, да еще с ее же личной секретаршей. Такое случилось впервые.

– Обнаглел! – буркнула Наталья. Тем не менее она решила, что пока ничего ему не скажет. Вот Павлуша поправится, и тогда она устроит зарвавшемуся ловеласу райскую жизнь. Жаль, Оленьку придется уволить. Она хороший работник, исполнительный.

– Оленька, – Наталья включила громкую связь.

– Слушаю, Наталья Андреевна, – раздался через секундную паузу слегка запыхавшийся голос секретарши.

– Сделайте мне зеленый чай и принесите фрукты.

– Сейчас, – пискнула Оленька и хихикнула. Без стука распахнулась дверь, и вошел Влад.

– Как ты? – спросил он, чмокнул Наталью в щеку, скинул хрустящий белый халат и развалился на диване. От него пахло женскими духами.

– Нормально. – Наталья отвернулась к окну.

– Что с тобой, дорогая? Плохо себя чувствуешь? – озабоченно спросил Влад и состроил подобающую случаю встревоженную мину.

– Просто не выспалась, – протянула Дроздовская, а сама подумала, что муж даже не поинтересовался исходом операции.

– А я устал, – пожаловался муж, – групповая терапия выматывает похлеще, чем занятия в тренажерном зале. Боже, какие же они все тупые, эти пациенты.

– Брось, групповая терапия дает прекрасные результаты.

– Слушай, – Влад приподнялся на локте, – а зачем это все нужно, а? Ведь ты можешь их всех вылечить за один раз. Хоп, загипнотизировала, и все. Здоров. Следующий, пожалуйста.

– Не говори ерунду, – разозлилась Наталья. – Ты прекрасно знаешь, что мне это тяжело. Слишком много энергии приходится тратить.

Оленька принесла чай с фруктами. Смотрела она исключительно в пол, а щеки ее полыхали ярким пламенем. Влад кинул на секретаршу равнодушный взгляд и зевнул. Расставив чашки, Оленька застыла с подносом в руках.

– Вы что-то хотели, милая? – холодно улыбнулась Наталья.

– Н-нет, – испуганно пробормотала девушка и еще больше покраснела, – извините, Наталья Андреевна.

– Тогда можете идти, – милостиво разрешила Наталья.

Секретарша пулей вылетела из кабинета.

– Тусенька, – начал муж, когда за Ольгой захлопнулась дверь. Он почистил апельсин, разделил на дольки и положил в тарелку жены. – А как мы поступим с... – он многозначительно понизил голос. – Ну, ты понимаешь, о чем я.

– Поступим, Владушка. Как-нибудь поступим, – вздохнула Дроздовская. – Только я пока не знаю как...

Глава 33

К погребению Антон не успел. На рассвете его вызвали на происшествие. Гражданин Геворкян, коммерсант средней руки, выйдя рано утром из подъезда, обнаружил под днищем своего автомобиля предмет, похожий на взрывное устройство. Впоследствии предмет действительно оказался самодельной бомбой мощностью, эквивалентной двумстам граммам тротила. Собака-ищейка сразу же взяла след и привела сыщиков к соседней с квартирой Геворкяна двери. Подозреваемый и не собирался отпираться. Антону показалось, что он был даже рад, что все так закончилось. Бывший военный, ныне не работающий сосед задолжал коммерсанту крупную сумму. Но возвращать деньги не спешил. Всем известно, берешь чужие, а отдаешь-то свои. Жалко ведь. И вот он думал-думал и придумал. Из многочисленных сериалов и телерепортажей он хорошо усвоил – нет человека, нет проблемы. В подземном переходе метро капитан запаса приобрел сомнительного качества брошюру под многообещающим названием «Советы начинающему подрывнику». Строго следуя инструкции, соорудил бомбу. И был чрезвычайно потрясен, когда у него получилось. Вот такая история.

Раскаявшись в содеянном, отставной офицер написал чистосердечное признание и под конвоем был этапирован в СИЗО. Антон в глубине души порадовался. Редко когда выпадает такая удача, ему просто повезло. Еще парочку допросов, дело можно закрывать и передавать в суд. Но тем не менее бумажная канитель отняла немало времени. И на кладбище Антон приехал только в начале второго.

Антон не любил кладбищ, хотя к смерти относился философски. За долгую службу он видел слишком много смертей.

Молчанов припарковался у высоких железных ворот. Аккурат между знакомым «Опелем-Тигра» и замызганным автобусом с пугающей надписью «Ритуал». Вылез из машины, поперхнулся ледяным воздухом и устремился на поиски скорбной процессии. Алена Кудрявцева приблизительно объяснила ему местонахождение могилы, и теперь Антон злился на себя за то, что согласился приехать. Было очень холодно, а Антон еще у дома коммерсанта Геворкяна промерз до костей.

Навстречу Антону торопливо шла молодая женщина. Заметив его издалека, она на секунду замешкалась, потом резко развернулась и рванула обратно. Антон пожал плечами и ускорил шаг.

Кладбище было относительно новое, под его строительство был когда-то выделен огромный пустырь на окраине Москвы. Открытый всем ветрам, погост простирался в необозримую даль. В левой части, прямо подле ограды, переминалась с ноги на ногу небольшая группа людей. Антон понял, что ему именно туда и надо. Женщина тем временем свернула в противоположную сторону и остановилась у одной из могил.

– Я опоздал, – сказал Антон, приблизившись к провожающим в последний путь.

Алена Кудрявцева, закутанная в длинную дубленку, укладывала букет на свежий холмик. Она подняла заплаканное лицо, и губы ее предательски задрожали.

– Здравствуйте. Вы все-таки приехали. Спасибо. – Она протянула затянутую в перчатку руку и грустно улыбнулась.

– А вы разве знали Валентину? – подозрительно спросил стоявший рядом с женой Альберт Кудрявцев.

– Ах, Алик, перестань. Какая разница! Человек пришел почтить Валечкину память, а ты в такой момент... – Алена покачала головой, на ее веках снова заблестели слезы. Антон подумал, насколько они искренние.

– Да ладно, – буркнул Кудрявцев и поежился от холода.

Помимо четы Кудрявцевых на похоронах присутствовали знакомые Антону соседки и православный священник, облаченный поверх рясы в меховой тулуп. И все, больше никого.

– Солнышко, – нежно обратилась Алена к мужу, – ты иди, пожалуйста, машину прогрей, а то я озябла сильно.

Кудрявцев метнул в Антона уничтожающий взгляд, хмыкнул и не двинулся с места.

– Алик, ты не слышишь? – Алена удивленно приподняла брови. – Я попросила тебя, а ты стоишь столбом.

– Да иду я уже, иду, – раздраженно бросил Кудрявцев и поспешно ушел.

Немногочисленная процессия медленно двинулась к выходу. Тетки-соседки, к счастью, не узнали Антона. Они слушали батюшку, вещавшего поставленным голосом.

– Здесь прямо отпевали? – поинтересовался Антона, кивнув на священника.

– Валечка набожная очень была, церковь регулярно посещала, отец Дионисий ее духовник. Она ведь со мной общаться перестала, потому что считала, что я грех совершила. – Алена всхлипнула. – Представляете, мы нашли у нее завещание. Так она все, что имела, мне оставила. Она скромно жила, а зарабатывала прилично.

В памяти Антона всплыла крошечная, бедно обставленная квартирка. Да, покойная определенно не страдала расточительством.

Они брели по широкой заснеженной аллее. В царстве мертвых стояла звенящая тишина. Только карканье ворон да батюшкин бас напоминали о том, что они все еще находятся в мире живых.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить? – спросил Антон и втянул руки в рукава куртки.

– Не верю я в несчастный случай. Я ведь звонила тете Вале буквально накануне. Хотела предупредить о вашем приходе. Неудобно как-то было, дала адрес без разрешения. Она так обрадовалась! – Кудрявцева шмыгнула носом. – А когда услышала, что следователь придет, ну, в смысле, вы, аж загорелась. На ловца, говорит, и зверь бежит. Я ей: о чем ты, теть Валь? А она говорит, посоветоваться мне с ним надо. Я пыталась узнать насчет чего, но она упрямая такая. Это, говорит, не моя тайна. А потом сами знаете что случилось...

– То есть вы думаете... – Антон даже остановился.

– Не знаю я, – перебила Алена. – Ума не приложу. Но как-то все подозрительно. Вы не находите?

– Трудно сказать, – осторожно начал Антон. Ему очень хотелось спросить, а что сама Алена делала в тот день рядом с теткиным домом? Молчанов не сомневался, что видел именно ее «Опель». Уж очень машина приметная. – У пожилых людей иное видение, иное восприятие действительности. Где-то она что-то услышала или увидела. Ей показалось это важным, и захотелось поделиться с компетентным человеком.

– Толкается чего-то, – Алена обняла свой огромный живот и смущенно улыбнулась, – не нравится ему здесь. Не знаю, – повторила она через паузу, – может быть, вы и правы... Но мне почему-то кажется, что Валина смерть каким-то образом связана с Викой. С ее исчезновением.

Внезапно у Антона зачесалось между лопатками. Так бывало всегда, когда кто-то пристально смотрел ему в спину. Антон обернулся. Давешняя женщина провожала его взглядом. Издалека он не мог ее разглядеть, но что-то в ее облике показалось ему знакомым.

– О, опять она, – с неприязнью пробормотала Алена.

– Кто? – встрепенулся Молчанов.

– Психическая какая-то. Все терлась неподалеку от нас, когда батюшка молитву читал.

– Может, знакомая вашей тетушки?

– Если знакомая – подойди, поговори. Нет, она как-то в стороне застыла. В шарф все куталась, как будто лицо хотела спрятать. Неприятная особа.

– Не драматизируйте, – усмехнулся Антон. А у самого сердце забилось чаще.

– А еще... – еле слышно выдохнула Кудрявцева, – еще Алик какой-то странный стал.

– В каком смысле? Что вы имеете в виду?

– Скрывает он что-то. Уходит неизвестно куда из дома, по телефону звонит – плотно дверь прикрывает и разговаривает вполголоса, почти шепотом.

– Ну, с мужчинами такое случается... Не обижайтесь только, ради бога.

– Да нет, – Алена нервно передернула плечами, – это совсем не то, что вы думаете. Никаких любовниц. Если бы у него кто-то появился, он бы павлином вышагивал, перышки бы чистил. Нет, он наоборот, словно забыл о своей внешности, перестал бриться, причесываться. Может несколько дней подряд одну и ту же рубашку надевать. Это абсолютно на него не похоже...

– Скажите, а какая у вашего мужа машина? – неожиданно для самого себя вырвалось у Антона.

– «Хонда»... джип, – растерянно протянула Алена и насторожилась, – а почему вы спрашиваете?

– Да увидел ваш «Опель» у ворот и подумал, что в таком маленьком автомобиле вам в вашем положении не очень удобно, – нашелся Антон.

– Ах, вот вы о чем, – с облегчением, или Антону так только показалось, рассмеялась Кудрявцева. – Просто «Хонда» в ремонте. Алик разбил ее.

– Давно?

– Что давно?

– Разбил?

– Да неделю, наверное. А может, дней десять. Я со всеми этими треволнениями потеряла счет времени.

Так незаметно они добрались до выхода с кладбища. Соседки с батюшкой первыми покинули погост. В этот момент к воротам подъехал очередной ритуальный автобус, и Антон с Аленой не успели выйти. Им пришлось посторониться, чтобы пропустить санки с гробом, рыдающих родственников и друзей с печальными лицами. Проходившие мимо люди стыдливо прятали глаза, как будто в чужой смерти была частичка их вины.

Антон снова обернулся. Таинственная незнакомка исчезла. Куда она умудрилась подеваться на совершенно открытом пространстве? Ни кустика, ни деревца.

Вернувшись на работу, Антон налил большую чашку чая и задумался.

История Вики Свиридовой приобрела новые очертания. Появился еще один мотив. Теперь к желанию избавиться от соперницы присоединилась корысть. Квартиры нынче дорого стоят. Пусть в хрущевке, пусть в Химках... Плюс денежные накопления. Пожилая женщина много лет работала, не покладая рук, и почти ничего не тратила. Стало быть, набралась кругленькая сумма. Антон прикинул. Тысяч десять, а то и все двадцать. Долларов, конечно. И она все завещала племяннице. А что, если Алена Кудрявцева заранее была информирована о тетушкиных намерениях? Хотя и утверждала обратное...

Что, если Свиридова стала препятствием на пути к получению наследства? Тетя Валя любила Вику, как родную дочь, и вполне могла все свое имущество оставить ей. Конечно, не бог весть какие деньги... Но в нынешнее, суровое время убивают вообще за копейки. Молчанов сталкивался с подобными случаями неоднократно...

Антон допил чай и закурил. Башка была как чугунная, глаза щипало от недосыпа. В кабинете было довольно холодно, топили еле-еле, по-осеннему. Не учитывая, что пришла настоящая зима. Молчанов придвинул к себе телефонный аппарат, обмотанный синей изоляционной лентой – посетители постоянно спотыкались о длинный шнур, и телефон неизменно падал на пол.

Набрал Катин номер. Никого. Вчера он тоже не дозвонился. В душе проснулся и зашевелился червь беспокойства. Куда она подевалась?

Он затушил окурок и вернулся мыслями к делу Свиридовой. Все вроде вырисовывалось. Налицо мотив, преступный умысел. Но зачем тогда Алена рассказала все это ему, Антону? Получается, сама себя под монастырь подвела. Ведь без ее помощи Антон и не знал бы о существовании тети Вали.

– Черт, ерунда какая-то, – пробормотал Молчанов и резко поднялся. Стащил с вешалки куртку и выскочил в коридор. Влезая на ходу в рукава, спиной толкнул дверь варламовского кабинета.

Борька, погруженный в бумаги, удивленно поднял голову.

– Ты чего, как тайфун, врываешься? – спросил он. – Революция, что ли, произошла? Власть переменилась?

– Дай ключи от твоей «девятки», – не вдаваясь в подробности, потребовал Молчанов.

– Это еще зачем? – прищурился Варламов и усмехнулся. – Твоя иномарка накрылась медным тазом?

– Дай, говорю, – Антон протянул руку.

– Вот она, любовь ко всему заграничному. Сломался, видать, твой красавец, – удовлетворенно заворчал Борька, неторопливо поднимаясь с места. Он потянулся, громко хрустнул пальцами и, еле передвигая ноги, направился к шкафу. – Ты же наш, российский гражданин. Вот и не выпендривайся. Купи себе отечественный автомобиль и радуйся. Горя знать не будешь. Запчасти – копеечные, по сравнению с иностранными, конечно. Починить в любой дыре можно, бензин опять же дешевле.

– Борь, не томи, – простонал Молчанов, – давай быстрее.

– Да зачем тебе? – не выдержал Варламов.

– Вот пристал как банный лист к заднице! – в сердцах воскликнул Антон. – Фигурант у меня проклюнулся, надо за ним проследить. А он мою машину видел. Усек?

– Усек. – Борька довольно кивнул и протянул ключи. – Так бы сразу и сказал. А то устроил тут шоу «Угадай мелодию».

Золотистый «Фольксваген-пассат», гордость Антона, купленный на вырученные от продажи родительской квартиры деньги, был засвечен уже дважды. Первый раз – у кафе «Чаровница», второй – сегодня, на кладбище. Алена вполне могла его запомнить.

Спустя полчаса Антон подрулил к дому Кудрявцевых. Приткнулся на свободное место, через две машины от «Опеля-Тигра», заглушил двигатель, откинулся на спинку кресла и закурил. Он и сам не знал, зачем сюда приехал и что надеялся здесь увидеть. Но выработанное годами службы предчувствие подсказывало, что должно произойти нечто важное.

Салон быстро остыл, и стало холодно. Антон завел мотор, врубил печку на полную мощность и приготовился долго ждать. Ждать неизвестно чего.

Но, очевидно, в этот понедельник звезды были благосклонны к Антону Молчанову. Потому что не прошло и двадцати минут, как из подъезда выскочил Альберт Кудрявцев, нервно огляделся и быстро направился к «Опелю».

– Итак, представление начинается, – хмыкнул Молчанов и рванул вслед за «Тигрой».

Кудрявцев миновал Волоколамское шоссе и свернул на МКАД. Антон пристроился за «Газелью» в соседнем ряду, чтобы не выпускать желтый «Опель» из виду. Кольцо, как всегда в это время суток, было перегружено, и поток полз с черепашьей скоростью, а потом и вовсе замер. Желтый «Опель» уже прочно стоял, а ряд, в котором ехал Антон, еще какое-то время катился по инерции. Пока не поравнялся с «Тигрой».

– Черт, – пробормотал Антон и украдкой посмотрел на своего соседа. Тот вел себя так, словно страшно опаздывал. Нетерпеливо постукивал по рулю, нажимая периодически на клаксон. Вылез из машины, глянул вдаль. Перспектива его не обрадовала, и он с досадой ударил кулаком по крыше автомобиля. Затем рухнул обратно в салон.

Неожиданно повернулся и в упор уставился на Молчанова. Антон едва успел нырнуть вниз. Изловчился и сунул руку в карман на спинке пассажирского сидения. Варламов вечно терял шапки и перчатки, и заботливая Надежда укладывала туда запасной утеплительный набор, на случай сильных холодов. Антон пошарил и выудил искомый предмет. В скрюченном состоянии оказалось довольно сложно произвести подобный маневр, но Молчанов справился. С чем себя и поздравил, натягивая на голову трикотажную шапочку.

С облегчением разогнул спину и обнаружил, что автомобильный поток двинулся с места. Антон врубил первую передачу и медленно поехал вперед.

Он решил не рисковать и на сей раз не приближаться к «Опелю». Ладони от волнения до сих пор были влажными.

Пробка рассосалась так же внезапно, как и образовалась. Что послужило причиной затора, Антон так и не понял. Не было ни аварии, ни дорожных работ, ни сломанного грузовика.

Антон по-прежнему тащился за «Газелью», как вдруг заметил, что желтый «Опель» быстро метнулся вправо. Попытался перестроиться, но в соседнем ряду машины шли плотной стеной. Втиснуться не удалось. Антон разозлился. Он привык к тому, что его «Фольксваген» обычно почтительно пропускали, а бедную «девятку» словно в упор не видели.

Антон резко бросил автомобиль влево, подрезав при этом серебристый «Мерседес». Водитель иномарки возмущенно засигналил. Антон открыл окно, выпростал руку и жестом извинился. Нажал на газ, обошел «Газель», «Пежо» с девицей за рулем, еще несколько машин, нырнул в образовавшееся окно и оказался в крайней правой полосе. Как ни странно, самой свободной.

Тем временем «Опель-Тигра» исчез. «Где ты? Покажись, пожалуйста...» – мысленно взмолился Антон, пытаясь отыскать в серой безликой массе знакомый желтый бок. Стремительно темнело, и надежда догнать Кудрявцева так же стремительно таяла. Молчанов так пристально вглядывался в расстилавшееся перед ним море автомобилей, окутанное парами выхлопных газов, что заломило глаза. Ничего... Он почти остановился. Сзади отчаянно загудели, раздался скрип тормозов.

Антон прибавил скорости и тут в боковое зеркало заметил, как Кудрявцев сворачивает направо, к гигантскому гипермаркету. Молчанов каким-то непостижимым образом умудрился его обогнать! Недолго думая Антон врубил аварийные огни и задним ходом устремился к нужному повороту.

«Кретин, – ругал он себя, – чуть его не упустил». Неожиданно Молчанов насторожился. К его великому удивлению, Кудрявцев миновал съезд к торговому центру и продолжил путь прямо.

Дорога, покрытая плотным снежным настом, вела к черной стене худосочных деревьев и пряталась во мраке. Антон выключил фары и поехал дальше практически на ощупь, ориентируясь на габаритные огни «Опеля». Машину трясло и подбрасывало. Колеса периодически прокручивались на месте, попадая на укатанные ледяные участки. В какой-то момент в условиях нулевой видимости автомобиль подпрыгнул на ухабе, вылетел из колеи и застрял в сугробе.

– Ну же, ну! – воскликнул Антон и до отказа надавил на педаль газа. «Девятка» жалобно крякнула, взревела, накренилась, вильнула вбок и выскочила из ловушки. – Уф! – выдохнул Антон. – Варламов меня убьет.

Пролесок неожиданно закончился, а вместе с ним и темный участок дороги. Антон увидел ярко освещенный высокий забор. Вдоль него змеилась расчищенная от снега асфальтовая трасса, которая упиралась в массивные железные ворота. Они распахнулись и тут же закрылись, проглотив желтый «Опель».

Антон медленно двинулся вперед. В этот момент отворилась калитка, и из кирпичной будки неторопливо вышел вооруженный автоматом охранник. Он сладко зевнул, потянулся, достал из кармана сигареты и закурил. Антон притормозил. Вылез из машины и направился в сторону грозного стража. Тот напрягся, схватился за дуло автомата.

– Это что же это такое, а? – напялив маску любопытного обывателя, улыбнулся Молчанов. Охранник при ближайшем рассмотрении оказался совсем молодым парнем с круглым веснушчатым лицом. Антон сдвинул шапку на лоб и озадаченно почесал затылок. – Секретный объект?

– Проходи давай, – лениво буркнул охранник.

– Да ладно тебе, земляк, – не отставал Антон. Тоже достал сигареты, жестом попросил прикурить. Парень нехотя протянул спички.

– Заблудился я, – пояснил Молчанов, глубоко затянувшись. – Думал пробку обогнуть, через лес махнуть. Я часто так делаю. В других местах вполне можно проскочить, там, где эти торговые центры понастроили. Они ж делают объездные пути. Я за тем «Опельком» нырнул, думал, ему тоже стоять надоело. А тут, видишь, не вышло.

– Да уж, тут не выйдет, – хмыкнул секьюрити. На его лице было написано, что в душе у него происходит отчаянная борьба между профессионалом охранного дела и скучающим человеком. Наконец человеческое в нем победило. – Клиника тут частная, неврозов. – Парень указал рукой в меховой варежке на вывеску, на которой значилось «Путь к счастью».

– Вот это да! – протянул Антон. Внезапно он понял, где находится. Это же вотчина Натальи Андреевны Дроздовской! – Вот это да! – снова повторил он, пораженный своим открытием.

– Тут еще жилой коттеджный комплекс, – гордо сообщил охранник, воодушевленный произведенным впечатлением. – Так что тут все серьезно.

– И что же, та дамочка на «Опельке» тут проживает? – хитро прищурился Антон.

– Да там мужик за рулем, – усмехнулся веснушчатый. – Я тоже удивился, машина вроде женская такая. Не, он на прием к директрисе.

– Да ну? К директрисе? – протянул Молчанов. «Вот оно, вот оно», – застучало в висках.

– А ты думал! Тут директриса знаешь какая? Шикарная тетка! На таком «бумере» рассекает!

В этот момент с противоположной стороны ворот нетерпеливо засигналили.

– Извини, старик, побегу работать, – на ходу бросил охранник и метнулся в будку.

Антон быстрее лани рванул к машине. Забрался в салон, рухнул на сиденье и тупо уставился на высокие ворота. Точно как тот баран. Он даже не чувствовал холода, его буквально распирало от обрушившейся информации.

Каким образом связаны между собой две столь несхожие личности. Дроздовская и Кудрявцев? Кудрявцев и Дроздовская?

Вспомнилась Юля Дроздовская, ее загадочная смерть. Антон так и не поверил до конца, что молодая женщина добровольно ушла из жизни. У нее ведь тоже осталась квартира. А наследница сестра?

Да и у Вики Свиридовой была квартира. Причем роскошная. Не чета Юлиной и Валентининой. Может быть, в этом кроется разгадка?

Надо бы это выяснить, взял себе на заметку Молчанов. Вдруг в голове мелькнула мысль. Мелькнула и ускользнула, и как Антон ни старался, так и не смог ухватить ее за хвост.

Глава 34

– Нина? Вы говорите, Нина лежит в соседней палате? – удивленно переспросил Владимир Алексеевич Кречетов и рассмеялся. – Бог с вами, Танечка. Откуда такие странные фантазии?

– Это не фантазии! – чуть не плача, воскликнула Таня. – Я правда видела ее там, вчера утром.

– Ну, хорошо. Мы сейчас пойдем и вместе посмотрим. Ладно? – Кречетов протянул руку и крепко сжал Танину ледяную ладонь.

– Ладно, – пожала Таня плечами.

В соседней палате никого не было. Собственно, Таня в этом и не сомневалась. Кровать была аккуратно застелена, монитор с геометрическими фигурами исчез. Так же как и сама Нина. В воздухе пахло антисептиками и еще чем-то неуловимым.

– Ну что, убедились? – ласково улыбнулся Владимир Алексеевич и еще сильнее вцепился в Танины пальцы, словно она могла куда-то испариться.

– Да. Очевидно, мне действительно это приснилось, – покорно произнесла Таня.

– У вас слишком богатое воображение, дорогая моя. Оно мешает вашему восстановлению.

«Сукин ты сын, – в отчаянии подумала Таня, – что тебе от меня нужно?» Вся ее былая симпатия к доктору Кречетову растаяла, как прошлогодний снег.

– Меня вот какая мысль посетила, – продолжил Владимир Алексеевич, когда они вернулись в Танину конуру. – Может быть, вы в детстве перенесли психологическую травму, и именно из-за этого потрясения ваше сознание блокирует память? – Он заложил руки за спину и принялся расхаживать по комнате, как маятник. – Такое часто случается... – Кречетов остановился перед зеркалом. Присел – оно висело низко, пригладил непокорную темную прядь, выпятил идеально выбритый подбородок. Сковырнул с нижней губы невидимую чешуйку.

Тане стало неприятно, словно она порылась в чужом грязном белье. Она отвернулась, взяла в руки Библию, принялась рассеянно листать.

– Видите ли, Танечка, – вещал тем временем Владимир Алексеевич, – психологи называют человеческий мозг «черным ящиком». И это действительно так. Сколько скрытых возможностей таится под этой черепушкой! – Кречетов постучал себя по лбу. Подошел к Тане и коснулся ее головы. – И под этой. Любой компьютер позавидует! Мы используем наш мозг лишь на десять, а кто-то всего на пять процентов. А каковы его резервы на самом деле, неведомо никому! Но может быть, это и правильно. Создатель, – все больше распаляясь, доктор кивнул на Библию в Таниных руках, – не зря придумал нас такими. Представьте себе, что было бы, если бы мы научились извлекать всю информацию, заложенную в нас? Вселенская катастрофа! Так что я назвал бы мозг не «черным ящиком», а ящиком Пандоры... – заключил он с пафосом.

– И при чем здесь я? – мрачно усмехнулась Таня.

– Все, что с нами происходит или когда-либо происходило, записывается на подкорку, как на магнитофонную ленту. Но не всегда у нас есть возможность расшифровать эту запись. Часто сознание блокирует ту или иную область мозга, как бы запирает на ключ, для того чтобы оградить нас от излишних переживаний, от стрессов. Оно стирает неприятные воспоминания, давая возможность начать жизнь с чистого листа. Чтобы не было мучительно больно, как говаривал классик. Боюсь, что это как раз ваш случай. А ваши фантазии – отчаянная попытка мозга одурачить сознание, чтобы заставить его снять блок. Я ясно изъясняюсь?

– Более чем... – равнодушно отозвалась Таня и замолчала.

– Ну что ж, коли так, я, пожалуй, пойду. Меня ждут другие больные.

– Всего доброго. – Таня продолжала листать Библию и лишь в последний момент, когда уже скрипнула дверь, подняла глаза на Кречетова. Он так странно на нее смотрел! Насмешливо и в то же время с жалостью...

Звякнул ключ в замочной скважине. Ловушка захлопнулась.

– Скотина! – с яростью вскричала Таня и запустила Библией в закрывшуюся дверь. От удара книга развалилась. – Ох, Господи, прости меня, пожалуйста!

Таня вскочила, схватила книгу, прижала к себе. Потом осмотрела Библию и пришла к выводу, что повреждения не очень сильные. Частично отклеилась первая страница. Таня попыталась пригладить ее на место, но тут заметила, что это титульный лист и что его кто-то специально приклеил. К тому же там было что-то написано. Таня аккуратно потянула. Лист с готовностью отошел.

«Любимой В. от любящей В.», – прочла она. И подпись: латинская «V».

Кто такие эти В. и В.? Это явно подарок. Издание красивое, красный кожаный переплет с золотым тиснением. Зачем Валентина Васильевна принесла книгу Тане? Что она хотела этим сказать? Или передать?

Таня принялась судорожно листать Библию. И снова увидела строки, подчеркнутые зеленым маркером.

«Если я свидетельствую о себе, то мое свидетельство не истинно.

Есть другой, свидетельствующий обо мне, и истинно то свидетельство, которым он свидетельствует обо мне».

Таня похолодела. Прежде она не вдумывалась в смысл этих строк, теперь же догадка ярким всполохом взорвалась в мозгу.

Кому-то очень нужно было, чтобы она забыла. Видимо, она когда-то что-то знала. Что-то очень важное. И за это ее лишили памяти.

И если раньше, буквально вчера, Таня хотела вспомнить, просто чтобы обрести себя, то сейчас речь шла о ее жизни. Она вдруг это остро ощутила.

Валентина Васильевна принесла Библию, значит, она хотела предупредить Таню о том, что все не так просто.

Но куда она подевалась? А Нина? Неужели с ней поступили так же, как когда-то с ней, Таней? Стерли память? Но как? Каким образом это возможно?

Таня вскочила и нервно закружила по комнате. События выстраивались в ровную цепь. Она, Таня, являлась участницей, да что там, главной героиней зловещей пьесы. Плохо написанной, полной белых пятен и неувязок. Это было ясно даже ей, человеку, лишенному связи с внешним миром. Люди, окружавшие ее, играли роли. Причем играли неумело. Пожалуй, лишь доктор Кречетов преуспел на актерском поприще.

Таня метнулась к прикроватной тумбочке и выудила из ящика шариковую ручку. Уселась по-турецки на кровати, открыла Библию на последней, чистой странице. Мелким ровным почерком вывела имена всех действующих лиц: Кречетов, Нина, Сергей, Валентина Васильевна. И все, маленький актерский состав. Или просто мало посвященных? Причем двое выбыли из игры. Почему? Не справились с ролью или имеется другая, более веская и более серьезная причина?

Таня сунула ручку в рот, зажала зубами и поежилась. Как она умудрилась влипнуть в столь скверную историю? Господи! – вдруг пронзила мысль. Ведь никакая она не Таня... У нее наверняка другое имя. Ее наверняка ищут. Родные, друзья.

В коридоре раздались тихие, словно крадущиеся, шаги. Тане стало страшно. Неужели близится развязка пьесы? Трагический финал... И она сейчас умрет, так и не узнав правды?

– Черта с два! – прошептала Таня сухими губами. – Я выдержу этот экзамен!

Она быстро сунула Библию с заложенной в ней ручкой в ящик тумбочки.

Дверь бесшумно отворилась, Таня даже не слышала звона ключей.

Вместе с потоком холодного воздуха в палату ввалился Сергей. Исполнитель роли мужа. А может быть, режиссер? Нет, вряд ли, слишком уж он туп.

На его носу красовались солнечные очки, оранжевая бейсболка с надписью «Чикаго Булз» была надвинута на лоб. Весь этот маскарад совершенно не вязался с классической дубленкой, накинутой поверх строгого делового костюма. В руках он держал поднос с обедом.

– Сереженька! – радостно воскликнула Таня и бросилась ему на шею.

От изумления он чуть не выронил поднос.

– Тихо ты, чума, – с досадой пробормотал Сергей, отстраняясь, – пиджак запачкаешь. А он, между прочим, штуку баксов стоит.

Сергей снял очки, и Таня увидела под его левым глазом огромный синяк. Сам глаз заплыл и теперь представлял собой узкую щелочку.

– Боже! Что с тобой? – на сей раз совершенно искренне ахнула Таня.

– Ударился, – буркнул муж и осторожно стянул бейсболку. Глубокая ссадина, покрытая запекшейся кровью, змеей уползала от рассеченной брови к виску.

– Да как хорошо ударился! Ловко! – восхитилась Таня, не скрывая сарказма.

Но Сергей сарказма не уловил, очевидно, не подозревал о его существовании.

– Ох, блин, башка раскалывается, – пожаловался он. Вылез из дубленки, аккуратно повесил ее на спинку стула.

– На, поешь. – Таня протянула ему тарелку с макаронами по-флотски, а в голове с бешеной скоростью закрутились мысли. Как на экране компьютера мелькают загружаемые файлы.

Необходимо любой ценой выбраться отсюда. Любой ценой...

Надо притупить его бдительность, поняла Таня, глядя на жующего Сергея. Сделать что-то такое, чтобы он переметнулся на ее сторону. Но что? Попытаться соблазнить? От подобной перспективы к горлу подступила тошнота. Нет, это нереально, нужны радикальные меры... Снотворное! – вдруг озарило ее. Надо раздобыть снотворное и в следующий раз подсыпать ему в еду, или в чай, или в компот. Во что – не важно, главное – подсыпать. Вечно голодный Сергей на халяву выпьет даже цианистый калий.

Неожиданно она вспомнила, что первое время ее регулярно пичкали какими-то таблетками. От них она начинала себя странно чувствовать. Ноги становились ватными, веки наливались свинцом. Таня перестала их пить. Заворачивала в салфетку и складывала про запас в тумбочку.

Она разволновалась, сердце забилось с удвоенной силой. Черт возьми, как же она раньше до этого не додумалась?

Не в силах высидеть на месте, Таня вскочила. Подошла к окну. Сергей тем временем спокойно доедал ее обед.

– А как там Валентина Васильевна? – спросила Таня.

– Валентина-то? Так она же... Это... – криво осклабился Сергей, водрузил опустевшие тарелки на поднос, привычно вытер губы ладонью и осекся. Его здоровый глаз, как теннисный шарик, заметался от страха из стороны в сторону.

– Что «это»? – Таня резко повернулась, обхватила себя руками, чтобы не было заметно напавшей дрожи.

– Че ты пристала ко мне, а? – заорал вдруг Сергей. Вцепился в узел галстука и яростно оттянул его вниз, словно внезапно ему стало нечем дышать. – Я к тебе лезу с вопросами? Нет, ну скажи, лезу, а? Умная выискалась, деловая колбаса! – Сергей заводился все больше, причем было видно, что он нарочно себя накручивает.

– Что ты так кричишь? – Таня закрыла уши руками и сглотнула колючий комок, застрявший в горле. – Я не понимаю, что я такого ужасного сказала, чем тебя обидела?

– Ну ты, блин, тупая, – замотал головой Сергей и тут же сморщился. – Черт, довела, у меня башка сейчас вообще на фиг треснет.

– Я все равно ничего не понимаю...

– Вот докопалась, коза. Объясняю популярно. Мать болеет. Когда выздоровеет, я тебе сообщу. Дошло?

– Дошло, – хрипло пробормотала Таня. Она чувствовала себя так, будто провалилась в глубокий колодец с ледяной водой.

В этот момент затренькал мобильный телефон. Скривившись, Сергей буркнул в трубку: «Понял, скоро буду». Натянул дубленку, очки, сунул бейсболку в карман, подхватил поднос и ушел.

Только когда в замке звякнул ключ, Таня перевела дух. Отсрочка приговора... Дрожащими руками она раскрыла ящик, извлекла драгоценный сверток с таблетками, зажала его во влажном кулаке.

Ей вспомнился сон про казнь. Вещий сон. Она готова была поклясться, что именно Сергей в том сне скрывался под заляпанным кровью плащом палача.

В красной рубахе, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне.
Она лежала вместе с другими
В ящике скользком, на самом дне...

Глава 35

Проснулась Катя поздно. Всю ночь ее преследовал кошмар: тонущие люди, бушующее море, огромные волны.

Она открыла глаза и долго не могла сориентироваться в пространстве. Сквозь задернутые шторы с трудом пробивался бледный зимний свет.

Катя со вздохом поднялась, уж очень не хотелось вылезать из теплой постели. Но на часах натикало уже одиннадцать, а к часу ей надо было подъехать на Маяковку, в любимую материну кофейню. Чтобы встретиться там с Фаечкой.

Сквозь шум льющейся в душе воды она услышала настойчивый телефонный звонок. Схватила халат, накинула на мокрое тело и выскочила из ванны. Прошлепала босыми ногами на кухню, оставляя на полу неровные лужицы.

– Привет, – услышала она знакомый голос, и сердце ее учащенно забилось. – Слава богу, наконец застал тебя.

– Привет, Антон, – неожиданно хрипло ответила она.

– Я два дня пытаюсь до тебя дозвониться. Уже хотел группу захвата вызывать, – усмехнулся Антон.

– Ну, зачем же сразу группу захвата? – Она никак не могла справиться с собой, в горле застрял какой-то комок и мешал говорить.

– Эй, – произнес Молчанов, – у тебя все в порядке? Голос у тебя странный.

– Да, да, все хорошо. Просто не ожидала, что ты позвонишь.

– Вот как? – протянул Антон. – Ну, прости, если побеспокоил...

– Нет, нет! – поспешно воскликнула Катя. – Ты не так понял. Я очень рада тебя слышать. Правда.

Повисла пауза. Катя судорожно пыталась найти слова, но они все куда-то подевались. Выскочили из головы.

– Знаешь, – наконец продолжил Молчанов, – просто хотел узнать, как у тебя дела. Мы ведь в тот вечер толком и не поговорили. Мне показалось, что я приехал не вовремя.

– Господи, перестань. О чем ты? Это я вела себя, как последняя идиотка.

– Кать, я хотел тебе сказать... – выпалил Антон, но в этот момент запиликал Катин мобильник.

– Ой, Антош, у меня сотовый, подождешь?

Катя рванула в коридор, телефон лежал под зеркалом. Звонил Богданов. Он был чрезвычайно возбужден и требовал увидеться вечером.

– Андрей, я не могу! – крикнула Катя, была плохая связь, – я вечером работаю. Подъезжай к театру после спектакля. – Она вернулась к телефону. – Извини, Антон. Я уже здесь. Так что ты хотел сказать?

– Ничего, – сдавленно пробормотал он. – В следующий раз. Мне пора, Катя. Пока.

– Послушай... – начала она, но Молчанов уже повесил трубку.

Катя обескураженно уселась на стул, не в силах понять, почему Антон так резко прервал разговор. Рассеянно включила телевизор.

– Вчера вечером на 82-м километре МКАД был обнаружен труп молодой женщины, – радостно вещал в камеру ведущий программы «Криминал». – У погибшей найдены документы на имя Нины Безугловой, уроженки поселка Лесное Белгородской области. Нам удалось выяснить, что у себя на родине Безуглова трудилась медсестрой в сельской больнице. Если вам что-нибудь известно, звоните по телефону...

– Ужас какой, кошмар. – Катя передернула плечами и переключилась на другой канал. На какое-то время она увлеклась перипетиями судьбы героини очередного сериала, как вдруг случайно посмотрела на часы. Стрелки показывали половину первого дня. – Черт! – ахнула Катя и стала судорожно собираться.

Когда она влетела в забитое до отказа кафе, Елена Анатольевна и Фаина Ильинична доедали уже третью порцию пирожных.

– Ну ты, Катерина, даешь! – недовольно пробурчала мать. – Я тебе когда сказала приехать? У нас ведь обеденный перерыв.

– Лена, перестань, – строго оборвала ее Фаечка и, глянув на Катю, расплылась в улыбке. – Девочка моя, иди скорее, я тебя поцелую.

Маленькая, кругленькая Фаечка выкатилась из-за стола. Обхватила Катю короткими ручками, приподнялась на цыпочки и расцеловала в обе щеки. От нее приятно пахло шоколадом и ванилью.

– Какая же ты у нас красавица! – мило грассируя, воскликнула Фаина Ильинична. Так громко, что многие посетители обернулись и уставились на Катю. Она почувствовала себя неловко. – Что ты краснеешь? Это же правда, деточка!

– Да уж куда там красавица, – Елена Анатольевна скептически поджала губы, – извела себя совсем.

– Не слушай ее, Катенька. Просто она, как любая мать, хочет, чтобы ты была еще лучше, еще краше. Ругает, значит, любит, – доверительно сообщила Фаечка. – Ну-ка, иди ко мне поближе, расскажи, как ты живешь.

– Нормально, – пожала Катя плечами.

– Нормально – хорошо или нормально – плохо? – прищурилась Фаечка и погрозила пухлым пальчиком.

– Нормально хорошо! – рассмеялась Катя.

– Вот и чудесно! – Фаина, казалось, вполне удовлетворилась Катиным ответом. – А то тут Елена воду мутит... – Она стрельнула глазами в подругу. – Оставь ребенка в покое, она сама во всем разберется. Я вон Левку своего пилила, а он взял, да и уехал.

Фаечкин единственный сын Лев, талантливый ученый-физик, уже десять лет проживал в США. В середине девяностых его пригласили в Массачусетский технологический институт читать лекции, а потом предложили работу преподавателем. Так он и осел за океаном. Перетащил жену Сонечку, обзавелся потомством. Короче говоря, пустил корни.

Фаечка ужасно скучала и переживала. Но сегодня, побывав у сына в гостях и только что вернувшись, она была счастлива.

Фаина Ильинична подробно рассказала о Левином житье-бытье, показала фотографии.

– Боже мой! – вскричала она наконец, посмотрев на часы. – Я же страшно, преступно опоздала!

Катя смогла изложить свою просьбу, когда они топтались в очереди в гардероб.

– И когда тебе это нужно? – нахмурила брови Фая, глядя на Катю снизу вверх.

– Честно? Вчера, – улыбнулась Катя. – На самом деле, чем скорее, тем лучше...

Бондаренко словно подменили. Куда только подевалась наглая, горластая девица, заставлявшая театр ходить по струнке?

Кроткий взгляд, тихий голос, приветливая улыбка... Милая, интеллигентная барышня.

Яков Борисович Пескарь в себя не мог прийти от изумления.

– Кто бы мог подумать, кто бы мог подумать, – бормотал он, нервно теребя шелковый шейный платок.

Ржевская клятвенно обещала на следующее же утро отправиться в церковь и поставить свечку в честь чудесного превращения. Костюмеры, которым больше других доставалось от капризной артистки, чуть не плакали от счастья. Монтировщики сцены на радостях раздавили бутылочку. Короче говоря, театр ликовал!

В антракте на женский этаж поднялся Порогов. Он выхаживал по длинному коридору, попыхивая неизменной сигарой, и громко вопрошал каждого встречного:

– Нет, вы видели, как она сегодня играла? Как щемяще-пронзительно она играла? Сара Бернар! Комиссаржевская!

С ним трудно было не согласиться. Действительно, в Ларисином прочтении образа Лидии Чебоксаровой, героини пьесы Островского «Бешеные деньги», появилось нечто новое. Искреннее, трогательное и обезоруживающее.

Во втором акте Катя побежала смотреть на Бондаренко. Еле протиснулась в забитую до предела будку осветителей, столько было желающих стать свидетелями гениального исполнения роли Лидочки.

– Что вы нам работать мешаете?... – беззлобно ворчали осветители, не отрываясь от действия, происходящего на сцене.

– Неужели это результат психотерапии? – вслух пробормотала Катя, вернувшись в гримерный цех.

– Ой, не могу! – хмыкнула Агафонова. – Это результат очередной хитроумной акции, направленной на завоевание цели.

– Какая же ты злая, Света, – осуждающе покачала головой Ржевская. Она мастерила бусы, нанизывая стеклярус на прочную нитку.

– Я не злая, – парировала Светка, – я справедливая.

– Знаешь, Свет, – задумчиво произнесла Катя, – в чем-то я с тобой согласна. Но сейчас ты не права. Лариса действительно изменилась. И сегодня потрясающе играет. Прямо мороз по коже.

Катя так и сказала Бондаренко, когда после спектакля пришла забирать гримерные принадлежности: накладные ресницы, парик, коробку со шпильками.

– Спасибо, – радостно улыбнулась в ответ Лариса. – Я и сама почувствовала какой-то прорыв в роли. Раньше меня что-то сковывало, что-то мешало до конца понять Чебоксарову. А теперь, благодаря Наталье Андреевне, как будто глаза открылись.

– Подожди, – перебила Катя, – как ты говоришь? Наталья Андреевна? Кто это?

– Фантастическая женщина! – Бондаренко повернулась к Кате, лицо ее светилось от переполнявших эмоций. – Наталья Андреевна Дроздовская – настоящая волшебница.

– Дроздовская? – не веря своим ушам, повторила Катя. – Юлькина сестра?

– Ой, точно, она! – хихикнула Лариса. – А я и забыла. Слушай, Катя, она потрясающий, гениальный врач. Всего за один сеанс вернула мне веру в себя. Я ощущаю себя абсолютно счастливой.

– А как она это делает? – заинтересовалась Катя и присела на соседний, Юлин, стул. Она подумала, что, может быть, ей самой стоит обратиться к Дроздовской за консультацией по поводу галлюцинаций. – Гипнозом?

– Ты что? – возмутилась Бондаренко. – Каким гипнозом? Во-первых, я совершенно не поддаюсь гипнозу. Я это знаю точно. Во-вторых, мне это не нужно. Нет, мы просто с ней поговорили.

– Поговорили? О чем?

– О чем? – Лариса сморщила лоб и неопределенно махнула рукой. – Да обо всем. О жизни, о творчестве, о погоде...

В этот момент в кармане Катиного рабочего халата завибрировал мобильный телефон.

– Ну ты где, мать? – раздался в трубке голос Богданова. – Я уже внизу.

– Иду, – ответила Катя. Ее немного покоробило фамильярное «мать», но она быстро себя одернула. Мало ли, может быть, среди телевизионной богемы так принято.

– Вот черт, – пробормотал Андрей, когда спустя десять минут Катя захлопнула за собой дверцу машины. – Поехали скорее, а то мне так и кажется, что сейчас Юлька выйдет из служебного входа.

Кате было хорошо знакомо это странное чувство. Первое время после гибели мужа она постоянно видела Костю в толпе.

Богданов с визгом сорвался с места и покатил по Садовому кольцу.

– Ну, здорово! – Андрей наклонился и чмокнул Катю в щеку. – Как тут столица? Замерзает?

– Да уж, – кивнула Катя и поежилась. Они как раз миновали огромный термометр, столбик которого опустился до отметки -12, – что-то больно рано в этом году зима пришла...

– А я сегодня только из Тбилиси. В командировку мотался. Вот там красота, доложу я тебе, теплынь пятнадцать градусов, золотая осень. Голодная? – деловито осведомился Богданов.

– Честно говоря, да, – смущенно рассмеялась Катя.

– Тогда в «Папарацци».

Как и в прошлый раз, в ресторане было шумно, дымно и пьяно. Богданов заказал запеченную свиную ногу с картофелем и овощами под названием «Бомба».

– Целый день ничего не ел, – пояснил он свой выбор, – утром в самолете впихнул в себя какую-то муть, и все.

Катя ограничилась жареной на углях форелью «Рейтинг».

Официант прикатил тележку с тарелками и бутылкой белого «Шардонне», сфотографировал по традиции гостей и удалился. Катя поразилась размерам блюда, которому Андрей отдал предпочтение.

Она быстро насытилась и потом лениво ковырялась вилкой в форели, потягивая вино и наблюдая украдкой, как ловко Богданов разбирался с гигантским куском мяса.

– Ну, как «Бомба»? – улыбнулась Катя, когда Богданов отодвинул от себя опустевшую тарелку, и залпом допила вино.

– Отлично! Только больно быстро проскочила, не успел насладиться как следует, – прищурился Богданов, прикурив сигарету. – Ну, это-то ладно. Я тебе сейчас такую бомбу расскажу! Закачаешься!

Подскочил официант и снова наполнил Катин бокал. Поставил перед Андреем чашку с двойным «эспрессо». Богданов от спиртного отказался, так как был за рулем.

– Я так сопьюсь, – вздохнула Катя.

– Не боись. – Андрей неторопливо развернул сахар, бросил в кофе, медленно размешал.

– Андрей, не томи, – взмолилась Катя. Она уже слегка захмелела и расслабилась. – Рассказывай.

– Есть у меня дружок один, весь из себя засекреченный. Сколько лет его знаю, так до сих пор и не понял толком, чем он занимается. Вроде какой-то аналитический центр возглавляет, а я так думаю, он фэсбэшник. – Богданов выпустил кольца дыма. – Я попросил его справочки навести, по поводу Юлькиной семьи. Откровенно говоря, не надеялся, что он что-нибудь откопает. Вдруг звонит он в субботу и выкладывает совершенно фантастическую историю. Знаешь, Катюха, мне теперь кажется, что Юлька вполне могла сама... Наследственность у нее.

– Да что за история-то?

– Папаша Юлькин, прикинь, убил из ружья лучшего друга, некоего Крымова, а потом и сам застрелился.

– Как так? Почему? – Сердце Кати неистово забилось, по затылку побежали мурашки. «У меня мурашки от моей Наташки», – совершенно некстати вспомнилась дурацкая песенка.

– Почему? Хороший вопрос... Кто же их, психов, разберет. Умом, видать, тронулся. – Богданов придвинул к себе Катин бокал, налил вина и выпил одним глотком.

– Тогда все зря... – тихо пробормотала Катя. Но Богданов услышал.

– Что зря? – насторожился он.

– Понимаешь, – взволнованно начала Катя и вкратце поведала Богданову свой план, – Фаина Ильинична обещала поднять документацию по роддому, в котором Юля родилась. И теперь получается, если тайна открылась, напрасно я занятого человека побеспокоила. Она ведь искать будет и ничего не найдет, только время свое драгоценное потратит.

– Пусть ищет, – резонно заметил Андрей. – Ты ее поблагодаришь, таким образом избавишься от чувства вины, а она будет рада, что сделала полезное дело.

– Ну, может, ты и прав, – неуверенно протянула Катя.

Богданов доставил Катю до дома, посигналил на прощание и укатил.

В подъезде не горел свет. Кате вдруг стало жутко. Она вспомнила, как вчера вечером, когда Люка привезла ее, от входной двери метнулась какая-то темная тень. Тогда Катя не обратила на этот факт внимания, сейчас же испугалась вдвойне – за вчера и за сегодня.

Она набрала в легкие побольше воздуха и ступила в черную дыру парадного. Внезапно сзади раздались торопливые шаги. От страха ноги у Кати подкосились, она ухватилась рукой за косяк.

– Что, опять лампочку сперли? Слава богу, это был всего лишь сосед.

За дверью надрывался телефон. Катя долго не могла отыскать ключи, нащупала на самом дне сумки. Пока вытащила, пока отперла замки... Телефон все звонил. Влетела в квартиру, бросила сумку на пол, схватила трубку.

– Здравствуй, – услышала Катя и сразу узнала бывшую родственницу.

– Что тебе нужно, Марина?

– Мне нужно с тобой поговорить, – после небольшой паузы сообщила та.

– О чем? О чем нам с тобой разговаривать? О том маскараде, который ты мне устроила?

– Что ты несешь? Каком маскараде?

– Послушай, я только что пришла с работы, устала, – вздохнула Катя, присаживаясь на коридорный пуфик и стаскивая сапоги. – У меня куча проблем, и мне совершенно недосуг выяснять с тобой отношения.

– Ты должна меня выслушать!

– Никто никому ничего не должен. Помнишь эти слова? Ты сама сказала мне их однажды.

– Да забудь ты свои обиды! Тебе грозит опасность, понимаешь?

– С чего ты взяла? – оторопела Катя.

– Я знаю! – в отчаянии выкрикнула Марина и тут же продолжила приглушенно: – Черт, Варька проснулась. Я перезвоню...

Опасность... Она сказала – опасность. Катя выронила трубку и закрыла лицо руками.

Глава 36

– За что, Наталья Андреевна? Что я такого сделала? – вскричала секретарша Оленька. Из ее глаз фонтаном брызнули слезы. Как у персонажа из мультиков, которые Наталья с Павлушей так любили смотреть вместе.

– Я могла бы сказать, что вы – нерадивый работник. Но это была бы явная ложь, а я ненавижу ложь. Вы – исполнительная, трудолюбивая и неглупая.

– Но тогда почему? – Оленька всхлипнула, ее хорошенькое личико некрасиво сморщилось.

– Вы уже взрослая девочка и должны понимать почему... – Дроздовская равнодушно пожала плечами. – Адюльтер на рабочем месте наказуем.

– Ах, вот вы о чем! – Секретарша вскинула подбородок и прищурилась. – Ну, тогда все ясно. Вы просто ревнуете!

– Я? – расхохоталась Наталья. – Бог с вами, деточка...

– Да-да, банально ревнуете.

– Все! – отрезала Дроздовская. – Вы свободны. До свидания.

– Мы с Владом любим друг друга! – с пафосом воскликнула девушка. – И нас ничто и никто не разлучит! Отпустите его, зачем он вам нужен? У него вся жизнь впереди. Ему нужна молодая женщина, а не такая старуха...

– Да ты, милая, вконец обнаглела, – тихо произнесла Наталья, поднимаясь из-за стола и в упор глядя на Ольгу.

– Ведьма! – пробормотала Ольга и метнулась к выходу, в ее глазах отразился испуг.

Она уже коснулась дверной ручки, как вдруг, послушная чужой воле, повернулась, медленно пересекла комнату и села на диван. На ее лице застыло отсутствующее выражение, словно кто-то невидимый стер тряпкой все эмоции. Так и замерла с неестественно прямой спиной и вцепившимися в колени пальцами.

Наталья вздохнула и устроилась в кресле напротив, подогнув ноги под себя. Внезапно она почувствовала себя усталой, как будто из нее выкачали воздух. Последнее время такое случалось все чаще. «Неужели я теряю силу? – обеспокоенно подумала Дроздовская. – Нельзя так распыляться, нужно экономить энергию. Прав был Прах».

Наталья почему-то вспомнила, как долго она колебалась перед тем, как распахнуть тяжелую дубовую дверь с бронзовой ручкой. «Аристарх Прах. Магия, гипноз, телепатия» – значилось на табличке перед входом в роскошный двухэтажный особняк постройки середины девятнадцатого века.

Было это шесть, или нет, пять лет назад. В тот холодный июньский день она, проклиная все на свете, брела под дождем в поисках муниципального комитета здравоохранения. Ей нужно было подписать какие-то больничные бумаги. Она находилась в ужасающем душевном состоянии, была раздавлена обстоятельствами: гибелью любимого, тотальным безденежьем. И просто перепутала адреса...

– У вас определенный дар. Несомненный, – сказал тогда Прах скрипучим голосом, глядя сквозь Наталью прозрачными глазами. – Только вам нужно научиться управлять им. И я вам в этом помогу.

И не обманул. Он действительно научил ее всему, чем владел сам. Это оказалось совсем не трудно, Наталья была чрезвычайно способной ученицей. Поначалу Прах ее напугал. Он был похож на привидение. Редкие бесцветные волосы, тонкая щель вместо рта, кожа с голубоватым отливом. Да еще эта манера – смотреть сквозь собеседника. Постепенно Наталья привыкла к его, мягко говоря, необычной внешности и прониклась к нему глубоким уважением. Его мастер-классы поражали воображение и щекотали нервы.

Вообще-то академией его заведение можно было назвать с большой натяжкой, потому что в аудитории было всего два слушателя. Вернее, слушательницы. Сама Наталья и ее нынешняя компаньонка и соратница. «Другая», – как хлестко обозвал ее Аристарх Прах за парадоксальное отношение к людям. Остальных желающих сам Прах, проведя предварительное тестирование, безжалостно отсеял.

– На периферии мозга нет никаких пределов, – шелестел Прах, размахивая длинными тонкими руками. – Благодаря пустоте превращения могут совершаться бесконечно – помните об этом! Под воздействием суггестии – внушения – границы мозга расширяются до невероятных размеров и способны вместить столько измененной информации, сколько пожелает ваша фантазия. Милтон Эриксон открыл миру гипноз без введения пациента в состояние сна, то есть бесконтактный гипноз. Но можно пойти еще дальше. Можно манипулировать людьми на расстоянии, легким усилием мысли подчинять их своей воле. Причем делать это так, что у действующих в пьесе марионеток возникнет иллюзия самостоятельности принимаемых ими решений и выполняемых действий.

Дроздовской сегодня очень не хватало Праха.

Через год самолет, на котором Аристарх Прах летел в Канаду, исчез с радаров. Обломки его так и не нашли. Эксперты выдвинули версию, что авиалайнер попал в зону магнитной аномалии, а затем рухнул в океан. Но Наталье казалось, что она знает истинную причину... Просто Прах выполнил свою миссию в этом мире и вернулся в свой. Пепел к пеплу, прах к праху...

Дроздовская снова вздохнула и щелкнула пальцами. Секретарша встрепенулась, моргнула.

– Господи! – поморщилась она. – Я что, заснула? Голова-то как болит...

– У вас высокая температура. Очевидно, грипп. – Наталья поднялась с кресла и подошла к Ольге. Дотронулась рукой до ее лба: – Немедленно отправляйтесь домой и ложитесь в постель. Вы вся горите.

Оленька, пошатываясь, вышла из кабинета. Теперь ей точно не до Влада, к тому же она вряд ли о нем вспомнит. Плох тот кукольник, который не способен заставить зрителей забыть, что действующие в пьесе лица – всего лишь куклы-марионетки. Браво, Аристарх Прах!

Зазвонил телефон.

– Наталья Андреевна, голубушка, приветствую вас! – пророкотал в ухо раскатистый бас Михаила Порогова. – Спешу вас поблагодарить и выразить вам свое искреннее восхищение. Я обескуражен, просто потрясен! Нашу Лару словно подменили! Мистика! Честно говоря... – Порогов запнулся, кашлянул, – я вас побаиваюсь.

– Перестаньте, – усмехнулась Наталья. – Ничего мистического. Все в пределах нормы. Обычная реакция организма на соответствующую терапию.

– Но, знаете, уж слишком она стала покладистой. Это тоже нормально?

– Вполне. После курса групповых сеансов она постепенно вернется в свое прежнее состояние. Будет, правда, гораздо мягче. Ведь вся ее колкость – это наносное, как скорлупа. Попытка скрыться от жестокости окружающего мира. Сегодня она словно только что родившийся младенец, но по мере прохождения лечения снова обрастет защитной оболочкой. Я ясно объясняю?

Без стука распахнулась дверь, и на пороге появилась гостья. «Другая».

– Простите, – поспешно произнесла в трубку Дроздовская, не дождавшись ответа, – ко мне посетитель. До свидания.

Гостья проскользнула в глубь кабинета, плюхнулась за стол, на вращающееся кресло, оттолкнулась ногой и подкатилась к стеллажу с историями болезней. Наугад вытянула пластиковую папку.

– О-о-о! – расхохоталась она. – Интересно, интересно... Пациентка 42 лет, страдает психическим расстройством на сексуальной почве. И в чем же это проявляется?

– Прекрати паясничать! – Наталья вырвала папку из ее рук. – Это не для посторонних. Это конфиденциальная информация.

– Это я-то посторонняя? – притворно возмутилась гостья, вытащила сигареты и щелкнула золотой зажигалкой. – Дело есть. Собирайся.

– Да? – Дроздовская вскинула брови. – А ты не подумала о том, что у меня работа?

– Подождет твоя работа.

– И больные подождут?

– А куда они денутся? С ними твой муженек разберется. Особенно с этой, с сексуальным расстройством, – насмешливо бросила гостья.

– Так что тебе от меня надо? – зло спросила Наталья. Ее взбесило упоминание о муже. – У меня действительно нет времени.

– Ох, ты, боже мой, какие мы занятые! Времени на лучшую подругу не имеем. А подруге, между прочим, требуется помощь.

Наталья устало опустилась на диван, прикрыла глаза, сделала глубокий вдох и досчитала до десяти – лучший способ успокоиться.

– Мы же вместе с тобой, дорогая, правда ведь? – ласково продолжила гостья, стряхивая пепел от сигареты прямо на пол. – У нас и радости, и горести – пополам. Забыла, милая?

– Это что, шантаж?

– Так, предупреждение. – «Другая» рывком поднялась с кресла. Так, что оно откатилось в сторону и с грохотом врезалось в стену. Подошла к окну, выглянула на улицу и затушила окурок в горшке с аспарагусом.

– Предупреждение? – фыркнула Наталья. – Не слишком ли много ты на себя берешь?

– Ни в коем случае! Я-то кто? Меня никто не знает. Я хорошо усвоила уроки Праха. Помнишь, как он говорил? Находясь на свету, нельзя ничего разглядеть в темноте. Пребывая же в темноте, увидишь все, что находится на свету. Отличная мысль! А ты у нас особа, широко известная в узких кругах. Может получиться некрасиво, если в прессу, например, просочится информация о твоих подвигах. Знаешь ведь, чем громче звук – тем звонче эхо. И не смотри на меня так, – угрожающе усмехнулась она, – на меня твои чары не действуют. Собирайся лучше, надо, чтобы ты на клиента глянула.

С этими словами гостья распахнула створки шкафа, достала Натальину дубленку и бросила ей.

Подавив в себе нарастающее раздражение, Наталья уступила. Она знала, что сопротивляться бесполезно. «Другая» была начисто лишена эмпатии – способности к состраданию. Иногда Наталье казалось, что она вообще лишена человеческих чувств. И именно по этой причине совершенно не поддавалась гипнозу. Прах несколько раз пробовал ввести ее в транс, но в конце концов признал всю тщетность своих попыток и «умыл руки».

– На тебе поедем, – сообщила «Другая».

– Пожалуйста, – пожала Наталья плечами. – Сейчас позвоню водителю.

– Нет, нет. Никаких водителей! Нам лишние свидетели не нужны.

На город обрушились сумерки. Наступило то самое время суток, когда все вокруг становится зыбким и призрачным, как на старых потрескавшихся фотографиях. Наталья ощущала себя такой же старой и потрескавшейся.

Из окна машины она задумчиво наблюдала, как группа рабочих монтировала высоченную елку. В памяти всплыла встреча рокового 1972 года, последнего в жизни отца, последнего в жизни Крымова.

Крымов организовал тогда феерическое представление. Укутал тринадцатилетнюю Наташу в пыльную тюлевую штору, водрузил на голову вырезанную из бумаги корону. Усадил в укрытое медвежьей шкурой кресло. Распятая на стене шкура, дедов охотничий трофей, с незапамятных времен хранилась в их доме. Она являлась великолепным фоном для старинного двуствольного винчестера, любимого дедова ружья. Сколько Наталья себя помнила, мать постоянно грозилась выбросить шкуру вместе с ружьем. Лучше бы она выполнила свою угрозу.

Крымов вместе с отцом нарядились в рыцарские доспехи, склепанные из консервных банок. Взяли в руки картонные мечи и устроили рыцарский турнир, наградой победителю в котором был объявлен поцелуй Прекрасной Дамы. С этого поцелуя все и началось...

– Здесь направо, – вырвал Наталью из раздумий насмешливый голос.

Наталья подкатила к искомому дому и остановилась. Выключила фары, откинулась на спинку кресла. Меньше всего на свете Дроздовской хотелось сейчас разговаривать.

– А вот и клиент, – ухмыльнулась «Другая». Она кивнула на вышедшую из подъезда рыжеволосую женщину, закутанную в кожаное пальто, и закурила сигарету.

– Кто она? – равнодушно поинтересовалась Наталья.

– Допустим, ее зовут Марина.

– И чем она тебе не угодила?

– Боюсь, дорогая, что это совсем не твое дело. Твое дело – сделать так, чтобы она больше никогда не лезла куда не надо.

– Да ради бога, – фыркнула Наталья, вылезла из машины, подошла к женщине и пристально посмотрела ей в глаза. Все, программа заложена. Теперь нужно будет только набрать номер телефона и сказать ей два слова...

Глава 37

– Леха! Братан! – неслось откуда-то из-за стенки. – За тебя, Леха!

Молчанов с тоской посмотрел на часы. 3.46 утра.

Слышимость в доме была такая, что Антон, не напрягаясь, различал каждое слово. Он выяснил, например, что неведомый Леха только что демобилизовался из армии и тут же прикупил себе новую «тачку», по поводу которой, собственно, и гулял. Кто-то из соседей стал стучать молотком по батарее.

Вторая бессонная ночь подряд – это слишком. К тому же Молчанов чувствовал себя их рук вон плохо. Горло саднило, в носу щипало. Антон чертыхнулся и вылез из-под одеяла.

Злой и не выспавшийся, Молчанов явился на службу к половине десятого. Заснуть ему больше не удалось.

В коридоре его встретил Варламов.

– У тебя там телефон разрывается. А ты чего такой пришибленный?

– Болею, – коротко бросил Молчанов, отпирая кабинет. Варламов просочился следом и плюхнулся на стул для посетителей.

– Да уж, видок у тебя не самый лучший, – хмыкнул Борька.

В этот момент в дверь деликатно поскреблись.

– Войдите, – хрипло крикнул Антон и сморщился, схватившись за шею.

– Извините, пожалуйста, – пискнула молодая очкастая девица, просунувшая голову в образовавшуюся щель. – Подскажите, пожалуйста, где я могу найти... – прищурившись, она сверилась с повесткой, зажатой в потном кулачке, и залилась краской, – Варламова Бориса Семеновича?

– В соседнем кабинете, – грозно рявкнул Варламов.

– Простите, – растерялась она, еще больше покраснев, – я стучала, но там никого нет.

– Это он так шутит, – сжалился Антон над очкастой девицей, – Варламов – это он и есть.

Борька кинул на Антона уничтожающий взгляд, скривился и вышел из кабинета. Антон несколько минут тупо разглядывал стену. Сил не было никаких, а ведь надо еще рассортировать и довести до ума несколько уголовных дел, прежде чем часть их отправить в архив, а часть – передать в суд.

Оглушительно зазвонил телефон.

– Молчанов, – ответил он, схватив трубку. На противоположном конце линии послышались сдавленные рыдания. – Алло? Кто там?

– Это я. Алена Кудрявцева.

– Алена? Вы плачете? Что случилось?

– У меня случилась беда... – всхлипнула Алена. – Я не могу, не могу...

– Та-ак, – протянул Антон и сглотнул колючий комок. Боль в горле усилилась. – Значит, так. Постарайтесь успокоиться. Вы где? Дома? Я сейчас приеду.

Антон сдернул с вешалки куртку, на ходу просунул руки в рукава, захлопнул ногой дверь, кубарем слетел вниз и нырнул в машину.

Дверь ему открыла Алена. Бледная, растрепанная, в халате. У нее был странный, блуждающий взгляд, из чего Антон сделал вывод, что дело не обошлось без успокоительных таблеток.

– Извините, что оторвала вас от работы, но мне совершенно не к кому обратиться. Мне так плохо, – всхлипнула она.

– Так что произошло?

– Вчера пропал Алик, – с трудом выговорила она, кусая губы. – Не вернулся домой. Я не спала всю ночь, звонила повсюду. Всем знакомым, друзьям. Он нигде не появлялся, ни с кем не связывался. Утром стала обзванивать морги и больницы. По ночам ведь справочные не работают. Почему? – вдруг закричала она.

– Что – почему?

– Почему не работают? Ведь можно сойти с ума от неизвестности! Это неправильно!

– Согласен, – кивнул Антон. Ему ужасно захотелось курить. – Но таковы правила. Успокойтесь, пожалуйста, и расскажите, что было дальше.

– Дальше? Дальше я его наконец нашла. В реанимации районной Красногорской больницы. Алика без сознания обнаружили на обочине Волоколамского шоссе. Он был страшно избит и чуть не замерз насмерть! Повезло, что мимо проезжала «скорая». И ехала с вызова, а не наоборот. Иначе не остановилась бы. Вы ведь знаете, что они обычно не останавливаются?

– Не имеют права, – подтвердил Молчанов.

– Женщина в справочной сначала сказала, что в больницы и морги Москвы похожие по описанию мужчины не поступали. А потом сжалилась надо мной и предложила посмотреть по области. Вот так я его нашла. В Красногорской больнице даже не удосужились известить меня о том, что случилось. Ведь при нем были все документы. Неужели трудно набрать номер?

– А с врачом вы разговаривали?

– Конечно. Я вон даже записала все, – Алена вытащила из кармана халата блокнот. – Посмотрите. Тупая травма головы, травма печени, разрыв селезенки, переломы ребер, проткнутое сломанным ребром левое легкое. Внушительный список... Ему сделали операцию, удалили селезенку, заштопали легкое. Теперь он подключен к аппарату искусственного дыхания.

И когда придет в себя, одному Богу известно. – Алена закрыла лицо ладонями.

– Ну, тихо, тихо. – Молчанов коснулся рукой спутанных Алениных волос. – Он поправится.

– Прошу вас, – горячо зашептала Кудрявцева, – отвезите меня к нему. Я просто сама не смогу машину вести.

– Честно говоря, я не знаю... – растерялся Антон. Он никак не ожидал такого поворота событий.

– Пожалуйста, не отказывайте мне, – взмолилась Алена, и ее глаза угрожающе увлажнились.

– Ну, хорошо, хорошо, – поспешно согласился Антон.

Пока Кудрявцева спустилась на улицу, Антон успел выкурить две сигареты подряд. Как ни странно, горло практически не болело. Зато в голове прочно угнездилась пустота. Он ничего не понимал.

Ведь если Альберт Кудрявцев являлся, может, и не исполнителем, так, по крайней мере, соучастником преступления, в чем до последнего времени Антон не сомневался, то тогда кто же его так жестоко избил? И за что?

– Я не слишком долго? – спросила Алена, с трудом усаживаясь в машину.

Антону показалось, что за последние дни ее живот увеличился в два раза.

– Знаете, я уверена, что все это связано между собой, – задумчиво произнесла Кудрявцева, когда они вырулили на МКАД.

– Что связано? – Молчанов сделал вид, что не понимает, о чем идет речь.

– Викино исчезновение, смерть тети Вали, а теперь вот... О-ох, – вдруг застонала она.

– Что такое? – встревожился Молчанов. Он уже пожалел о том, что согласился отвезти Алену в Красногорск.

– Да что-то живот схватило. Ничего, сейчас отпустит.

– Может быть, вернемся?

– Нет, нет, все нормально.

Антон с беспокойством посмотрел на свою спутницу. Она заметно побледнела, на лбу выступили крупные капли пота.

Какое-то время они ехали в полной тишине. Миновали Волоколамское шоссе и двинулись в сторону области, как вдруг Алена выгнулась дугой и буквально взвыла от боли.

– Черт! Не вздумайте здесь рожать! – пробормотал Молчанов, врубил фары, развернулся через две сплошные и, мигая дальним светом, устремился в Москву.

– Вам повезло, папаша, – процедила сквозь зубы врач приемного покоя ближайшей больницы, осмотрев Алену, – еще чуть-чуть, и она разродилась бы в машине.

«Я вовсе не папаша», – хотелось ответить Антону, но он промолчал.

Ему почему-то вдруг вспомнилось, как однажды в выпуске новостей он видел репортаж из какого-то сибирского города. Там торжественно открывали новый роддом, и крупный чиновник местного розлива, разрезая ленточку, важно провозгласил:

– Мы должны заботиться о будущих матерях, создать им все условия. Ведь дети – это геноцид нации!

«Проклятие! – подумал Антон, садясь в машину. – Что же теперь делать?»

Молчанов вырулил с больничной парковки и, злясь на себя, направился в сторону Красногорска. Зачем поддался на Борькины уговоры? Но он уже погряз в этой истории и бросить ее вот так, в середине пути, не мог.

Впереди зазывно мигнула огнями вывеска «Макдоналдс», и Антон вдруг осознал, что не ел почти сутки.

Рот наполнился слюной, а желудок отозвался голодной резью.

Утром, опаздывая на работу, он успел только проглотить чашку кофе, прежде чем бегом прогуляться с Брауном.

Молчанов приобрел двойной гамбургер, большой пакет картошки фри и стакан горячего чая. Пристроился на освободившееся место на стоянке. Щедро полил кетчупом картошку, запачкав брюки. Капли кетчупа смотрелись на темной ткани как брызги крови. Антон вытер их бумажной салфеткой и неторопливо поел. Насытившись, почувствовал, как раздражение отступило.

Он с наслаждением выкурил сигарету. За окном постепенно темнело, безрадостный день клонился к закату. Антон посмотрел на часы. Они показывали пятнадцать минут шестого.

Спустя полчаса он въехал на территорию подмосковного Красногорска. Въехал и растерялся. Он не имел ни малейшего понятия, в каком направлении следовало двигаться дальше.

Антон притормозил у ближайшей остановки общественного транспорта, на которой толпился злой и замерзший народ. Поинтересовался, как ему добраться до районной больницы. От толпы отделилась закутанная в дубленку женщина и склонилась к открытому окну.

– Мне как раз в те края, – сказала она, – если подвезете, я вам покажу дорогу.

– Садитесь, – Молчанов распахнул дверцу машины.

– Спасибо, сейчас пока все время прямо. – Она устало плюхнулась на сиденье и затихла, прикрыв глаза.

– С работы? – зачем-то спросил Антон.

– С одной на другую, – усмехнулась женщина, скинув капюшон. – В поликлинике целый день отпахала, теперь на ночное дежурство еду.

– Что же так? Без перерыва?

– А кто, кроме меня, семью кормить будет? У врачей нынче знаете какая зарплата?

– Да уж, – неопределенно хмыкнул Молчанов. – Послушайте, у меня в вашей больнице друг лежит. Мне бы взглянуть на него. Как-нибудь это возможно?

– Вообще-то у нас посещения до семи. – Она сверилась с наручными часами. – Так что время еще есть.

– Дело в том, что он в реанимации лежит. После операции. А туда вроде бы не пускают.

– Да, в реанимацию действительно нельзя.

– Вот в этом-то и проблема. А мне обязательно нужно его увидеть.

– Вряд ли я смогу вам чем-то помочь. – Женщина отвернулась к окну.

– Жаль, – разочарованно произнес Антон. – Придется искать другие пути.

– Где, вы говорите, ваш друг? В хирургии? – спустя минутную паузу деловито спросила женщина.

– Нет, в травме.

– Я вообще-то работаю в кардиологии. Это в другом корпусе. Но я, так и быть, – вздохнула она, – проведу вас куда надо.

Припарковавшись, Антон скрестил на удачу пальцы. Женщина торопливо вышла и через некоторое время вернулась, держа в руках медицинский халат.

– Куртку снимайте и надевайте это. Да быстрее же!

Молчанов не заставил себя ждать. Рукава оказались коротковаты, но в целом Антон вполне мог сойти за врача. Женщина втолкнула его в облупившуюся дверь и, вопреки логике, потащила вниз, в подвал.

– У нас все корпуса соединены между собой подземными проходами, – пояснила она, вышагивая по длинному коридору. Стук каблуков гулким эхом раздавался далеко впереди. – Это обычная больничная практика. На случай нештатной ситуации: экстренной эвакуации, пожара, землетрясения, угрозы взрыва. Так легче больных перемещать. Не все могут передвигаться самостоятельно.

– Ясно, – пробормотал Антон, с трудом за ней поспевая. Женщина на ходу стянула дубленку, оставшись в мятом белом халате. Не сбавляя темпа, перекинула ее через руку, размотала шарф. Извлекла из сумки стетоскоп и повесила на шею. Шарф, наоборот, засунула в сумку. Все это она проделала, ни на секунду не останавливаясь. Наконец, преодолев марафонскую, как почудилось Антону, дистанцию, она застыла напротив лифта с железными дверями. «Для перевозки тел», – прочел Молчанов криво начертанную голубой краской надпись. Женщина потянула за ржавый рычаг, торчащий из стены, и створки лифта разъехались с оглушительным скрежетом. «Для перев...» – получилось с одной стороны, «озки тел» – с другой.

– Так, какой нам этаж? – Женщина озадаченно приподняла правую бровь и решительно ткнула пальцем в кнопку с цифрой шесть. «Перевозка тел» подпрыгнула, угрожающе закачалась и с грохотом замерла.

– Реанимационная палата сразу после ординаторской. – С этими словами женщина свернула за угол и, не попрощавшись, скрылась в неизвестном направлении.

Левое крыло травматологического отделения тонуло в полумраке. Не считая сидевшей на посту медсестры, погруженной в любовный роман, коридор был пуст. Наступило время ужина. Медсестра нехотя подняла голову, скользнула по Молчанову равнодушным взглядом и снова углубилась в любовные перипетии.

Одна из дверей в конце коридора распахнулась, и из нее торопливо выскочила врачиха, облаченная в зеленую медицинскую униформу, шапочку, надвинутую по самые брови, латексные перчатки и хирургическую маску. Антон хотел у нее поинтересоваться, где находится ординаторская, но она, низко опустив голову, прошмыгнула мимо.

Молчанов двинулся вперед, читая таблички на дверях. «Сестринская», «Процедурная», «Бельевая». Ага, вот и ординаторская. Значит, реанимация следующая, та самая палата, из которой только что вышла врачиха.

Антон остановился на пороге, воровато оглянулся и нажал на ручку. Дверь с тихим скрипом отворилась.

В комнате, освещенной дежурной лампочкой, стояли три койки. Две из них в данный момент пустовали, а на третьей возлежал забинтованный с головы до ног человек. Очевидно, Альберт Кудрявцев. Хотя узнать его было невозможно. Заплывшие глаза, синее лицо. Изо рта торчала толстая виниловая трубка. В изголовье кровати стоял странный аппарат, похожий на насос. Его гофрированные меха медленно растянулись, с жалобным писком сжались и затихли. Кудрявцев судорожно дернулся, захрипел и тоже затих.

Антон метнулся к «насосу». Красная клавиша была передвинута на положение «выкл». «Странно», – подумал Антон и решительно включил насос. Прибор загудел, натужно крякнул и заработал. Но Кудрявцев по-прежнему не подавал признаков жизни.

Молчанов быстро распахнул дверь и выглянул из комнаты. Коридор уже заполнился людьми. Отужинавшие постояльцы «травмы» хромали в сторону холла.

– Скорее! На помощь! Тут человеку плохо! – крикнул Молчанов.

Головы, как по команде, повернулись на зов. Скучающая медсестра с досадой отложила книжку, поднялась с места и медленно поплыла к реанимационной палате.

– Поторопитесь же! – повторил Антон и нырнул обратно в палату. Вдруг чьи-то холодные пальцы стальным кольцом сомкнулись на его запястье.

Антон повернулся и увидел пожилого мужчину в белом халате. Его клинообразная бородка воинственно топорщилась. На нагрудном кармане болтался криво пришпиленный бейджик с надписью: «Зав. отделением профессор Козлов Ю. В.

– Кто вы такой и что вы здесь делаете? – требовательно спросил он, заметно шепелявя.

– Это вы мне объясните, что у вас тут за безобразие происходит? – Антон извлек из нагрудного кармана удостоверение и сунул его под нос профессору. – Я пришел проведать потерпевшего, и он на моих глазах чуть не отправился на тот свет. Насос этот перестал работать.

– Насос? – недоуменно пробормотал профессор Козлов, бесшумно скользнул к кровати и склонился над пациентом.

В дверях наконец показалась медсестра.

– Немедленно зовите реанимационную бригаду, – приказал профессор.

Через несколько секунд в комнату набилась куча народу. В полной тишине они приступили к работе. Изредка кто-то бросал непонятные реплики, словно на другом языке. Сильно пахло какими-то лекарствами и еще чем-то неуловимо знакомым.

Когда больного вернули в бренный мир и его состояние уже не внушало опасений, большая часть медиков разошлась.

– Поздравляю, господин следователь, вы спасли ему жизнь. Еще чуть-чуть, и начались бы необратимые изменения в головном мозгу. Не понимаю, почему аппарат искусственного дыхания вышел из строя, – пробормотал профессор на прощание, до боли стиснув руку Антона.

Антон попал домой только в половине десятого. Несмотря на усталость и усилившуюся резь в горле, он подхватил Брауна на поводок и отправился на ежевечернюю пробежку.

Итак, кто-то пытался устранить Альберта Кудрявцева. В то, что «насос» самостоятельно вышел из строя, Антон не верил.

Он мысленно восстановил в памяти картинку своего появления в травматологическом отделении. Пустой коридор, медсестра на посту. Больше никого...

Но кто-то же отключил аппарат искусственного дыхания. Когда Антон открыл дверь, «насос» вздохнул в последний раз. И затих...

– Стоп! – вслух воскликнул Антон и даже споткнулся от внезапного озарения, пронзившего его, подобно удару молнии. Врачиха в хирургическом одеянии и с маской на лице! Она вышла из реанимационной палаты буквально за секунду до Антона. Значит, это она перевела клавишу в положение «выкл». – Черт, – выругался Антон, – почему я не пригляделся к ней повнимательнее?

Хотя это ничего бы не изменило. В больнице весь персонал ходит в форме, поэтому лучший способ остаться незамеченным – одеться так же. Да плюс маска. В таком наряде эту дамочку не узнала бы и родная мать.

Не добежав и до середины привычного маршрута, Молчанов повернул обратно. Он чувствовал, что не дотянет. Силы были на пределе, пот лил градом.

Браун разочарованно вздохнул и потрусил вслед за хозяином. Бедняга так и не достиг заветного местечка, где у него был тайник с бесценными сокровищами: палками, автомобильными покрышками и пустыми пластиковыми бутылками.

Дома Антон первым делом принял душ и насыпал Брауну корма. Потом с отвращением проглотил холодные недоваренные пельмени – остатки вчерашнего ужина и отправился спать. Слава богу, он не убрал постель.

Антон с наслаждением растянулся на прохладной простыне, как вдруг обратил внимание на мигающий красным светом автоответчик. Шесть сообщений!

– О нет! – простонал Молчанов, поднял с пола валявшийся рядом с диваном «Спорт-Экспресс» недельной давности и прикрыл им назойливый телефон.

И не успел коснуться головой подушки, как тут же провалился в глубокий сон. Ему снилось, что его везут на каталке по бесконечному коридору. Он знает, что его везут рожать. «Стойте! – кричит он. – Я не беременный!» Но его никто не слышит, потому что рядом бежит маленький мальчик и беспрерывно гудит в пластмассовый рожок.

Он резко проснулся. Посмотрел на часы. Половина первого ночи. Сколько же он проспал? Снова раздался низкий утробный гудок. Молчанов вздрогнул, а потом сообразил, что это звонит телефон, накрытый газетой.

– Сволочи! – буркнул Антон и поднял трубку.

Глава 38

Она теперь все время проводила у окна. Стелила на подоконник одеяло, чтобы не так дуло, забиралась на него с ногами, укрывалась махровым халатом и смотрела на заснеженный парк.

Внизу на улице редко бывали люди. Очевидно, жизнь бурлила с противоположной стороны здания.

А здесь было пустынно, как в сказочном лесу. Воображение рисовало фантастические картинки. Она – настоящая графиня, одиноко живущая в заброшенном фамильном замке, где-нибудь в Шотландии, на окраине Эдинбурга. Или нет, она – опальная принцесса в изгнании, вынужденная скрываться от заговорщиков, свергнувших ее с престола. Целыми днями она бродит по девственно чистому снегу аллей, вынашивая планы возвращения в родную страну. Обязательно жаркую, южную, с тихим шелестом пальмовых ветвей и морского прибоя.

Или нет. Она – Анна Болейн, вторая жена английского короля Генриха VIII, печально известного в народе под прозвищем Синяя Борода. Она давно наскучила венценосному супругу и теперь коротает дни в Тауэрской башне в ожидании приговора. Высокий кружевной воротник режет шею, плотная ткань платья теснит грудь, запястья скованы узкими рукавами. Она только что узнала решение суда – виновна в государственной измене. И завтра будет обезглавлена на Тауэрской площади... Специально для казни из Кале выписан опытный палач. Чтобы не промахнулся!

Таня встряхнулась. Она так вжилась в воображаемый образ Анны Болейн, что ей стало не по себе. По коже побежали мурашки.

– Королева Британии тяжко больна, Дни и ночи ее сочтены... – прошептали сухие губы строки из старинной баллады.

Очевидно, в детстве она зачитывалась историческими романами. Иначе откуда такое знание деталей? Пышные кринолины, напудренные парики, туго зашнурованные корсеты?

Таня взяла в руки Библию и вписала в пробелы между абзацами – пустых листов уже не осталось – свои ощущения, переживания. Так она старалась сохранить тонкую нить – связующую с реальным миром.

Странные фантазии скрашивали бесконечные дни заточения, а их изложение на бумаге не давало погрузиться в пучину безумия.

В том, что это настоящее заточение, она уже не сомневалась. Действие пьесы подходило к финалу. О том, какой ей уготован конец в этом представлении, Таня старалась не думать.

Ни Кречетов, ни Сергей больше не появлялись. Шесть маленьких розовых таблеточек – путь к спасению, так и лежали в кармане халата невостребованными.

«Я все равно выберусь отсюда! – Таня сжала кулаки. – Во что бы то ни стало!»

Она легко спрыгнула с подоконника, сняла зеркало со стены и посмотрела на свое отражение. Отросшие светлые корни волос резко контрастировали с неестественно черными кончиками, торчавшими в разные стороны. Таня вспомнила, как однажды обнаружила на подушке темные разводы неизвестного происхождения. Теперь она знала, что это следы от краски. Она нервно рассмеялась, налила в стакан воды прямо из-под крана и залпом выпила.

– Это же надо! – пробормотала она, борясь с противным металлическим привкусом во рту. – Не поленились мне волосы выкрасить, гады!

Метнулась в ванную, встала под обжигающий душ, вылила на голову полфлакона шампуня и бесконечно долго оттирала ненавистную черноту. Даже кожу защипало. Потом так же долго сушила волосы полотенцем. Посмотрев в итоге на свое отражение, она расстроилась. Тот же черный цвет. Краска оказалась удивительно стойкой.

Подхватив зеркало, она вернулась на свой наблюдательный пункт. Внизу что-то изменилось. На обледенелой дорожке топталась молодая женщина в стильной короткой курточке.

Таня приникла к окну. Надо подать ей знак! Но как это сделать? Она попыталась открыть створку, но металлическая ручка и не подумала сдвинуться с места.

– Все предусмотрели, сволочи, – сквозь зубы прошептала Таня и со всей силы забарабанила по стеклу. Женщина задрала голову и с интересом посмотрела на источник шума.

И тут... Таня похолодела, зеркало выскользнуло из рук, треснуло и покатилось по полу. Но Таня этого даже не заметила. Она узнала молодую женщину! Господи! Она ее узнала. Слезы затуманили глаза, хлынули постыдным потоком. Женщина, стоявшая внизу, отчаянно замахала руками.

Но Таня, – вернее, она теперь точно знала, что она не Таня, – этого не видела.

Она вспомнила! Все вспомнила...

Глава 39

Утро началось с уборки. Катя любила чистоту, но в последнее время у нее совершенно не было возможности, да и, признаться, желания наводить порядок.

Наскоро позавтракав, она взялась за тряпку. С ожесточением терла, драила, полировала. Надеялась таким образом избавиться от какого-то неясного ощущения тревоги, предчувствия чего-то неотвратимого. Сердце то и дело без видимой на то причины сжималось, на глаза наворачивались слезы.

– Да что это со мной? – воскликнула Катя, и медный кувшин, привезенный когда-то из Средней Азии, вывалился из рук и с глухим стуком упал на пол. Катя опустилась на ковер, подняла кувшин и прижалась лбом к его гладкому, прохладному боку.

Неожиданно ужас ледяной змеей пробрался в душу. Катя вдруг вспомнила, как посреди ночи ее разбудил дразнящий запах роз. И Костин голос отчетливо произнес: «Я жду тебя, любимая...»

Катя замотала головой, отбросила тряпку и схватилась за пылесос. Она усердно водила щеткой по ковру, не давая дурным мыслям проникнуть глубоко в мозг и пустить корни. Когда в комнате не осталось ни пылинки, Катя решила, что неплохо бы вычистить и пространство под диваном. Поднатужившись, сдвинула его с места.

И застыла... На ковровом покрытии, среди осыпавшихся с каркаса дивана опилок, поблескивал какой-то предмет. Катя отбросила в сторону пылесосный шланг. Он, словно живой, возмущенно задергался и больно ударил Катю по колену.

– Черт! – пробормотала она и пнула шланг ногой. Затем подняла с пола загадочный предмет. Узкий, продолговатый, серебристого цвета. Похожий на мобильный телефон, только меньше размером. На стальном корпусе мигала крошечная красная точка. Что это такое, Катя не имела ни малейшего представления. Она всмотрелась в маленькое круглое окошко и увидела в недрах неведомого прибора микроскопическую кассету. Каким образом этот космический атрибут попал в ее квартиру? Да еще умудрился забраться под диван?

Продолжавший извиваться пылесосный шланг изловчился и вмазал пыльной щеткой прямо Кате в лоб.

– Ах ты, зараза! – с досадой вскричала она и выдернула шнур из розетки.

Стало непривычно тихо, даже уши заложило. Лишь мерный шелест крутящейся в приборе пленки нарушал тишину. Ш-шух-шух, ш-шух-шух...

Да еще стук Катиного сердца. Откуда ЭТО у нее дома?

Может, Антон Молчанов обронил? Потому что, кроме Антона, матери и Ник Ника, к ней никто не приходил. Последние несколько месяцев... Несколько лет... Тысячелетий...

«Надо бы позвонить Антону и выяснить», – подумала Катя и почувствовала, как краска горячей волной хлынула в лицо.

Она распласталась на вычищенном ковре, широко раскинув руки в стороны. В правой Катя сжимала телефонную трубку, так и не решившись набрать номер Молчанова. В левой – неведомый прибор. А вдруг это подслушивающее устройство? – осенило ее.

Зазвонил телефон. «Хоть бы это был Антон», – взмолилась Катя и рывком поднялась с пола. От резкого движения перед глазами замелькали мириады мушек. Она швырнула прибор на журнальный столик и ответила. Это был не Антон. Это была Фа-ечка.

– Катюша! Наконец-то я тебя застала! – вскричала она.

– Да я дома все время, – растерялась Катя.

– Ну, не знаю. Битый час звоню! И на домашний, и на мобильный.

– Ой, я, наверное, не слышала. Пылесосила... – Катя прошлепала на кухню, налила в стакан минеральной воды и приготовилась говорить слова благодарности за честно выполненную, но абсолютно бесполезную работу.

– Послушай, детка, что мне моя ассистентка накопала, всю документацию по городу подняла, прежде чем нашла то, что ты просила. Слава богу, архивы сохранились, – тараторила тем временем Фаина Ильинична. – Алло, ты здесь?

– Да, да, конечно. – Катя залпом выпила воду.

– Вот. Сейчас, подожди, очки надену... Старая стала, не вижу ни черта... Да, вот. Ребенок – девочка, вес новорожденной 3500, рост... Ну, это не важно. Родилась 29 ноября 1972 года... Так, так, так... Слушаешь?

– Да, внимательно слушаю, – обреченно вздохнула Катя.

– Мать ребенка – Дроздовская Наталья, в графе отец – прочерк.

– Что вы сказали? – еле слышно пробормотала Катя.

– Я говорю, мать – Наталья Дроздовская! – громко крикнула в трубку Фаечка. – А этой Наталье в тот момент самой только четырнадцать лет исполнилось, представляешь? Юная мамаша написала отказ, и девочку удочерили ее родители...

Это не укладывалось в голове. Катя пыталась переварить обрушившуюся на нее информацию, но мешал мерзкий, пиликающий звук.

Э-э, да она забыла трубку отключить! Катя поскорее нажала на клавишу с нарисованной на ней красной трубкой, и звук исчез.

Но в голове все равно не укладывалось.

Значит, Наталья, которую Юля всю свою сознательную жизнь считала сестрой, на самом деле была ее матерью? А мать – бабушкой? А отец, вернее, дед, кого-то там застрелил, а потом застрелился сам? И это вовсе не сценарий мыльной оперы, а реальность? Не может быть...

Надо срочно сообщить Богданову. Катя метнулась в коридор, потянула с вешалки сумку. Сумка зацепилась ремешком, перевернулась, и все содержимое вывалилось на пол. Косметичка, кошелек, пропуск в театр, месячный проездной, расческа, пачка анальгина... Мобильника не было. Где он? Черт побери! Где мобильный телефон?

И тут Катя вспомнила. Вчера, во время спектакля, она сунула сотовый в карман рабочего халата. И тут же благополучно о нем забыла.

В половине четвертого запыхавшаяся Катя вбежала в вестибюль служебного входа.

– Ты чего это, Королева, в такую рань? – поинтересовалась вахтерша и выплюнула в ладонь шелуху от семечек.

– Дела, – бросила Катя.

Влетев в гримерный цех, она первым делом схватила халат и вытащила из кармана телефон. Батарея в мобильном разрядилась. Оповестить Богданова о том, что Наталья на самом деле Юлина мать, не представлялось возможным. Его номер, затерянный в недрах мертвого мобильника, был по-прежнему недоступен.

Ну почему так? Почему Катя, обладавшая завидной памятью на цифры, никогда не имевшая записной книжки, не могла вспомнить столь нужный номер телефона?

На пороге гримерного цеха появилась Лариса Бондаренко. Выглядела она странно. Бледная, с блуждающим взглядом.

– Королева, можно тебя на секундочку?

– Конечно, – удивленно кивнула Катя и вышла следом за ней в коридор.

– Пойдем скорее, – прошептала Бондаренко, вцепилась в Катину ладонь влажными холодными пальцами и втолкнула в гримерку. Нервно огляделась, прикрыла дверь поплотнее и рухнула на стул.

– Что случилось? – тоже почему-то шепотом спросила Катя.

– Я только что Юльку видела, – выдохнула Лариса.

– К-какую Юльку? – заикаясь, пробормотала Катя.

– «Какую-какую»... Дроздовскую.

– Лара, ты в своем уме? – похолодела Катя. Очевидно, сеансы психотерапии не прошли для Бондаренко даром. Что-то у нее в голове сдвинулось, и совсем не в ту степь.

– Я приехала к Наталье Андреевне раньше назначенного времени. Матрешку свою припарковала, – «матрешкой» Лариса называла свою машину – крошечную «Дэу Матиз», – и решила по территории клиники пройтись. Сосны вековые, все в снегу. Красотища. Ну, я и обошла здание с другой стороны.

– И что?

– Ну, вот. Иду, значит. Народу вокруг – никого. Тишина полнейшая. И вдруг слышу стук... – Бондаренко достала из изящного кожаного портсигара тонкую сигарету и прикурила. Затянулась глубоко, прищурилась от попавшего в глаза табачного дыма. – Я голову на шум подняла и чуть в обморок не грохнулась. Там, за окном Юлька стояла... Это она стучала.

– Лариса, ты перепутала. Тебе показалось. Этого не может быть, понимаешь? Это не она.

– Она! Точно! Провалиться мне на этом месте. Самое интересное, что она меня тоже узнала.

– Ты с ней разговаривала?

– Да нет же. Я от неожиданности столбом застыла. А она на меня в упор посмотрела и быстро в комнате скрылась.

– Это не она, – замотала Катя головой. Она почувствовала, как спина покрылась противным липким потом и внезапно стало нечем дышать.

– Юлька это, – упрямо твердила Лариса. – Меня как будто кольнуло что-то, а у актеров интуиция – будь здоров! Еще она рукой так махнула, как Юлька только умела. Помнишь? Я больше никогда и ни у кого такого жеста не видела. Ох, не могу, прямо нехорошо мне... – Лариса схватила стоявшую на гримировочном столике чашку с остатками чая и шумно глотнула. – А потом, все совпадает, – понизив голос, продолжила она, – клиника, в которой Юлькина сестра главная...

– Она ей не сестра, – ляпнула вдруг Катя.

– Как это? – растерялась Бондаренко.

Катя быстро пересказала ей свой утренний разговор с Фаиной Ильиничной.

– Да, дела, – протянула Лариса. – Давай завтра туда съездим на разведку, сама во всем убедишься.

– Нет, надо ехать сейчас, – решительно произнесла Катя.

– Но мне спектакль играть...

– Первый звонок на начало спектакля, – проскрипела трансляция, словно в подтверждение Ларисиных слов.

– Ух ты, е-мое! – воскликнула Бондаренко и ринулась переодеваться.

Черт! Как не вовремя разрядился мобильник! Катя поспешно вышла из гримерки и повернула в курилку. Там на облупившемся столе стоял допотопный телефонный аппарат. Катя подумала и набрала домашний номер Антона Молчанова. Она помнила его наизусть с незапамятных времен. Сработал автоответчик.

– Привет, Антон. Это Катя Королева, – быстро заговорила она в трубку. – Произошла удивительная вещь. Оказалось, что Юля Дроздовская жива. Она все это время находилась в клинике у своей сестры. Жаль, что тебя нет. Попробую позвонить Ангелине. Надеюсь, что она мне поможет...

Глава 40

«Мело, мело по всей земле, во все пределы...» – вспомнились Наталье бессмертные строки Бориса Пастернака. Она медленно продвигалась сквозь снежные заносы. На обледенелой дороге все водители, даже отъявленные лихачи, соблюдали предельную осторожность. И тем не менее Дроздовская то и дело встречала на обочинах покореженные автомобили. В четыре часа на улице уже царила беспроглядная темень. А в сочетании с усиливающейся метелью видимость приближалась к нулю.

Несмотря на непогоду, у Натальи было прекрасное настроение. Она целый день провела с Павлушей. Читала ему сказки, играла с ним. Врачи больше не опасались инфекций и перевели его из стерильного бокса в обычную палату. Он удивительно быстро шел на поправку. Тьфу-тьфу...

Так не хотелось уходить... Но молодой профессор, чрезвычайно гордый собой и своими успехами, сказал, что пока не стоит перегружать мальчика. Умом Наталья с ним согласилась. Умом только, не сердцем... Но все равно самое страшное позади.

– Позади, – вслух произнесла Наталья и счастливо улыбнулась. – Какое прекрасное слово!

К тому же она выполнила все свои обязательства по отношению к той, «Другой»... Ей понадобилось всего лишь набрать телефонный номер для того, чтобы программа заработала. Так что и тут все складывалось как нельзя лучше.

Где-то впереди раздались визг тормозов, скрежет металла и протяжный сигнал клаксона. Движение тут же застопорилось. «Ну вот, авария», – с досадой констатировала Наталья, открыла дверцу и вылезла из машины. Метрах в пятидесяти от ее «БМВ» столкнулись две легковушки. Ерунда, слегка «поцеловались». Но одну из них от удара развернуло, и она перегородила и без того узкую трассу. Дроздовская моментально замерзла и быстрее вернулась в теплый салон. Да, она застряла тут надолго. Пока приедут гаишники, пока составят протокол...

Как это часто случалось в последнее время в минуты бездействия, измученное нервными стрессами подсознание услужливо выплюнуло картинки из прошлого. Из того далекого прошлого, которое Наталья безуспешно пыталась забыть. Стереть из памяти.

Перед глазами возник образ Крымова, человека, изменившего ее судьбу.

В день, когда Наталье исполнилось тринадцать лет, Крымов спел под гитару французскую песню «La vie commence a treize ans» (Жизнь начинается в тринадцать лет). Спустя несколько недель после празднования дня рождения он позвонил в дверь. Дело было утром, и родителей не было дома.

– Натали, – улыбнулся он, нежно глядя ей в глаза. Он всегда называл ее Натали, – теперь ты совсем взрослая барышня. И я, как старший товарищ, хочу научить тебя кое-чему. Только учти, это станет нашим с тобой секретом. Ты никому не должна о нем рассказывать. Даже папе. Поняла? Это будет наша тайна.

Наташа с радостью согласилась. Крымова она любила едва ли не больше, чем собственного отца. Доверяла ему полностью. Через полгода, когда «тайну» уже невозможно было скрывать, Наташа, рыдая, рассказала все матери.

Маленький орущий комок, дочь Крымова, она с первой минуты возненавидела всей душой. И честно пронесла ненависть через всю жизнь.

Если бы не Павлушина болезнь, к сегодняшнему дню она уже забыла бы о своей главной ошибке. Но пришлось вспомнить. Павлуше поставили страшный диагноз. Дроздовская знала, что единственный эффективный способ лечения – трансплантация в костный мозг соответствующих клеток от здорового человека. Хотя шансы на успех невелики. После трансплантации от донора, не являющегося близким родственником, выживает только тридцать один процент больных. Если же донор – брат или сестра, шансы увеличиваются до 85–90 процентов.

В одном научном журнале Дроздовская прочла статью о 6-летней американской девочке, умиравшей от редкой генетической болезни. Чтобы спасти жизнь дочери, родители произвели на свет еще одного ребенка. Врачи имплантировали в костный мозг девочки специально выращенные клетки, взятые из крови ее новорожденного брата. И она выжила! Выздоровела!

А ведь у Павлуши была уже готовая сестра. Молодая, здоровая. Но как заставить ее помочь? Наталья тогда не представляла. Решение проблемы, как всегда неординарное, выходящее за рамки общепринятой морали, предложила «Другая». Стереть из мозга Павлушиной сестры все воспоминания. И все... И можно делать с ней все, что угодно.

Блокировать человеческую память с помощью гипноза научил Наталью Аристарх Прах. Сам он виртуозно владел этим искусством и с удовольствием передал свои знания талантливой студентке.

Резкий автомобильный гудок вывел Наталью из задумчивости. Она обернулась и обнаружила, что пробка сдвинулась с места и соседние машины с трудом объезжают ее «БМВ».

Глава 41

На утренней летучке Молчанов получил нагоняй от начальства. За ненадлежащее исполнение своих прямых обязанностей. Ну что ж. Следовало признать, справедливый и заслуженный нагоняй.

Слишком уж глубоко он погрузился в историю, подброшенную приятелем, и совершенно забросил свою официальную работу. Вздохнув, он повернулся к металлическому шкафу, сунул руку и вытянул с полки стопку пухлых папок. Верхняя папка соскользнула, упала на пол. Веревочные тесемки развязались, исписанные листочки и фотографии разлетелись по комнате.

– Черт! – пробормотал Молчанов. Нагнулся, собрал несколько листков. Пошарил под письменным столом, выудил еще парочку. На всякий случай втиснул руку под тумбочку, стоявшую вплотную к столу. Зазор между полом и нижним ящиком был минимальным, пальцы еле помещались. Антон проявил чудеса эквилибристики и достал фотографию. Перевернул.

Со снимка улыбалась Вика Свиридова. Но какая-то странная... Какая-то не такая...

– Стоп! – одернул себя Молчанов и похолодел. Ладони вмиг стали влажными. Он снова внимательно вгляделся в изображение на снимке. – Это не Вика! – прошептал он севшим голосом. От открывшейся истины стало не по себе.

На фотографии была запечатлена Юлия Дроздовская...

Дроздовская и Свиридова были похожи, как близнецы. Те же длинные светлые волосы, те же оливковые глаза. Они запросто могли бы участвовать в конкурсе двойников.

Все встало на свои места. Цепь замкнулась, и Антон наконец понял, что не давало ему покоя последние дни, что изначально привлекло его в деле Виктории Свиридовой.

Антон откинулся на спинку стула и закурил.

Вика и Юля... Что могло их связывать? Насколько Антону было известно, они даже не были знакомы между собой. Или это просто роковое совпадение? Бред! Таких совпадений не бывает.

– Не бывает, – вслух повторил Антон и рывком вскочил со стула. От резкого движения Юлина фотография поднялась над столом и медленно, точно в рапиде, закружилась в воздухе. Антон умудрился поймать фото в полете, зажал в ладони и заметался по крошечному кабинету. – Думай, думай, думай, – как заклинание, повторял он.

Наконец он остановился у окна. Положил снимок на подоконник, оперся на него обеими руками и впился взглядом в изображение.

Юля Дроздовская беспечно улыбалась в объектив. В нижнем правом углу отпечаталась дата – 17 сентября. До ее страшной гибели оставались считанные дни. Но она совсем не походила на отчаявшегося человека, замыслившего свести счеты с жизнью. Напротив, выглядела счастливой, абсолютно не подозревающей о том, что ждет ее в ближайшем будущем.

«Черт, – подумал Антон, – почему же мне не пришло это в голову раньше? Ведь именно эта фотография, – вспомнил он, – была обнаружена рядом с обуглившимся телом. Фотография совершенно не обгорела, даже не закоптилась... Как она там оказалась? Кто ее туда положил? Неужели сама Юля, прежде чем чиркнуть спичкой?»

Антон отбросил в сторону фотографию и обреченно вздохнул.

А тут еще Марина Королева-Савельева объявилась. Бывшая боевая подруга и сестра, кстати сказать, бывшего же лучшего друга.

Позвонила накануне ночью, разбудила. Разбередила старые раны. Они не общались восемь лет. А она даже не спросила, как он жил все эти годы. Хотя бы из вежливости. Сразу огорошила – надо срочно встретиться, поговорить. Удивительно, призраки прошлого в последнее время окружили его плотным кольцом.

Раздался скрип открываемой двери. Этот скрип ужасно раздражал Антона. Каждый раз он давал себе клятвенное обещание захватить из дома специальное масло, чтобы смазать петли, и каждый раз благополучно о нем забывал.

Антон повернул голову и увидел радостно улыбающегося Варламова.

– Вот, принес тебе распечатку из архива. Как заказывал. Компьютерщики, гады, еле дали. У нас, говорят, завал работы, доступ в сеть ограничен. Врут, как дышат. – Борис бросил на стол Антону размноженную на ксероксе копию уголовного дела по факту гибели в автомобильной аварии Королева Константина Викторовича.

После разгромной летучки Молчанов вкратце доложил Варламову о своих «успехах» в области расследования Викиного исчезновения и попросил найти дело Кости Королева.

Особенно Варламова насмешил момент, когда Алена чуть не родила в машине Антона. Утром Антон позвонил в роддом и выяснил, что Кудрявцева благополучно произвела на свет здорового мальчика. «Ну и слава богу», – с облегчением подумал Антон.

– Я тут по пути пролистал ксерокопию, – как бы между делом заявил Варламов. – Бедный парень... Кстати, а чего это ты вдруг о нем вспомнил?

– Да так, знакомый. Узнал вот, что он погиб, – туманно ответил Молчанов. Слишком долго было бы рассказывать всю историю. – А почему бедный?

– Так ты не в курсе, что ли?

– Нет. – Антон покачал головой.

– Так сгорел дотла. Горстка пепла от него осталась. Причем любопытно, что машина пострадала меньше, чем водитель. Прикидываешь?

– Погоди-погоди, – насторожился Молчанов, схватил листы и принялся судорожно всматриваться в напечатанный текст. Строчки расплывались перед глазами. – Сгорел, говоришь?

– Ага... Я глянул, оказалось, что следак, который это дело вел, мой давний дружок, а за ним должок. Так я ему звякнул...

– И что? Что он сказал? – Не в силах усидеть на месте, Антон вскочил.

– Видимо, внутри машины что-то загорелось. Может, знакомый твой окурок не туда выбросил, может, проводка заискрилась... А в салоне вроде канистра с бензином стояла. Крышку плохо завинтили, бензин разлился, ну, и вспыхнул. От окурка там или еще от чего... Короче, выяснить не удалось. Сплошные угли, даже опознавать нечего было.

После ухода Варламова Антон углубился в изучение обстоятельств гибели своего бывшего лучшего друга. Несмотря на то что они с Костей уже много лет до этого не общались, сердце отчаянно колотилось. В голову лезли разные ностальгические воспоминания, причем исключительно светлые и радостные.

Странно устроена память человеческая... Она похожа на решето. Словно сидит в мозгу эдакий сортировщик и по собственному усмотрению отсеивает ненужные, на его взгляд, воспоминания. Хоп, потряс решетом, и лишние песчинки воспоминаний высыпались, смешались с песком вечности, растворились в нем. И осталось в душе только хорошее и доброе. Или, наоборот, злоба и жажда мести. Это кому какой сортировщик попадется...

Закончив читать, Антон откинулся на спинку стула, взъерошил волосы, закурил.

Судя по материалам дела, в машине во время движения что-то вспыхнуло. Водитель отвлекся, пытаясь потушить пламя, не справился с управлением и на полном ходу врезался в дерево, растущее на обочине дороги. Произошло это за городом, поэтому, когда приехали пожарные и спасатели, тушить уже было нечего, а спасать некого.

Костина смерть была ужасной. Впрочем, как и любая смерть. А особенно смерть от огня. Ад на земле.

Докуренная до фильтра сигарета обожгла пальцы. Больно... Антон представил себе, как больно было Косте, и поежился.

– Дай бог, чтобы он не очень страдал, – пробормотал Молчанов, с силой затушил окурок и почему-то подумал о Юле Дроздовской. Ведь она умерла так же, как и Король. Пусть не в машине, пусть не в результате дорожно-транспортного происшествия. Пусть по собственной воле, ладно. Хотя теперь Антон еще больше в этом сомневался. Он посмотрел на часы – начало второго. Антон вскочил. Они с Мариной договорились встретиться в соседнем кафе ровно в час дня. Она, наверное, уже ждет.

Действительно, Марина уже ждала. Она устроилась за угловым столиком, вплотную примыкающим к распашным дверям, ведущим на кухню. Кафе было довольно уютное, в восточном стиле.

Марина сидела, уронив голову на руки. Перед ней в пепельнице дымилась сигарета.

– Привет. Извини, что опоздал. На работе запарка, – зачем-то соврал Антон. Он чувствовал себя неуютно и скованно.

– Привет, – Марина подняла отекшие – Костины – глаза и вымученно улыбнулась.

– Выглядишь неплохо, – опять соврал Антон. Зачем?

– Ложь во спасение. Но все равно спасибо.

– Знаешь, Маришка, – Молчанов плюхнулся на низкий, обитый плюшем, диванчик, – я очень рад тебя видеть. Правда.

Повисла пауза. Антон разозлился на себя. Последняя фраза прозвучала фальшиво. Подошла официантка – молодая девица с нечистой кожей и в очень короткой юбке. Или это набедренная повязка? Она водрузила на стол меню, достала из кармана кокетливого передничка блокнот.

– Что будем пить? – равнодушно спросила она и забыла закрыть рот. Кроваво-красная помада резко контрастировала с желтыми зубами. – Воду, сок, колу, спрайт, зеленый чай?

– Мне колу, – быстро ответил Антон.

– А я буду воду, – так же быстро заказала Марина.

– С газом, без газа? – принялась строчить в блокноте официантка.

– Без газа.

– Колу с лимончиком, без лимончика?

– Без разницы.

– Водичку с лимончиком, без лимончика? – не унималась официантка. На ее лице под толстым слоем пудры, как помидоры в парнике, созревали громадные прыщи.

– Давайте с лимоном, – пожала плечами Марина.

– Со льдом, безо льда?

– Безо льда! – хором воскликнули Марина с Антоном. И рассмеялись – официантка, сама того не ведая, разрядила обстановку.

Она удивленно приподняла выщипанную бровь, захлопнула блокнот и с чувством собственного достоинства удалилась, бросив напоследок:

– Вы пока закусочки выбирайте, а я сейчас напиточки принесу.

– Мне жаль Костю, – искренне произнес Антон, когда прыщавая девица скрылась за распашными дверями. Сильно пахнуло кухней.

– Так ты знаешь, – скорее утвердительно, чем вопросительно проговорила Марина и закурила новую сигарету.

– Мне Катя сказала.

– Катя? – И через паузу. – Понятно.

– А как у тебя дела? – поинтересовался Антон. Почему-то ему не хотелось говорить о Кате с Мариной.

– Дела-то? – усмехнулась Марина. – Как сажа бела... А если честно, то плохо.

– Что плохо?

– Все. Все плохо.

– Ну да, конечно. Если бы было хорошо, то ты вряд ли бы мне позвонила.

– Вряд ли, – легко согласилась Марина и вдруг всхлипнула: – Лешка мой память потерял.

– То есть? – не понял Антон.

– Амнезия у него. Он уже месяц в институте Сербского валяется, а толку – чуть.

– Почему?

– Да потому что он так ни хрена и не вспомнил. Ни себя, ни меня, ни Варьку.

– Да нет, я спрашиваю, с чего у него вдруг амнезия? Ведь были же какие-то предпосылки?

– Мне кажется, я знаю... Предпосылку... Опасную предпосылку. Кстати, это касается и Кати тоже, – загадочно произнесла Марина. – Собственно, именно об этом я и хотела с тобой посоветоваться...

Тут вернулась официантка с обещанными «напиточками» и не дала ей закончить.

– Ну что, выбрали закусочки?

Антон схватил меню и ткнул пальцем в первое попавшееся блюдо. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы официантка поскорее исчезла с глаз долой. Но она продолжала стоять, переминаясь с ноги на ногу.

– А вы, девушка? – строго обратилась она к Марине.

– Мне все равно... На ваше усмотрение, – буркнула Марина.

Прыщавая девица оживилась.

– Могу вам порекомендовать салатики. Вот, «Обжорка», или «Цезарь», овощной неплохой, с итальянским соусом. А из горячих закусочек...

Антон подумал, что еще чуть-чуть, и он собственноручно задушит говорливую официантку.

– Ну, давайте мне, что ли... – начала Марина, но тут у нее в сумке зазвонил мобильный телефон. – Простите, – буркнула она, вытащила трубку и отошла в сторону.

– Мы с горячим после разберемся, – раздраженно бросил Молчанов, обернулся и посмотрел вслед Марине, которая торопливо выходила из зала.

Отхлебнул колы. От пузырьков защипало в носу.

Вокруг усердно двигал челюстями разношерстный люд. Слышались громкие голоса, то и дело маленький зал сотрясали взрывы смеха.

А у Антона на душе кошки скребли. Он и сам не смог бы объяснить, что его беспокоило. Какая-то смутная ассоциация.

Он вдруг обнаружил, что докурил уже третью сигарету подряд, а Марина так и не вернулась. Куда она подевалась?

Спустя еще пять минут не на шутку обеспокоенный Антон поднялся из-за стола. А если Марине стало плохо? Выглядела она сегодня действительно «не фонтан». Антон помнил ее совсем другой. Насмешливой, яркой, острой на язык. Она всегда была центром внимания. Сейчас же Марина смотрелась потускневшей, словно из нее выкачали все жизненные силы.

Антон пересек зал и оказался в небольшом предбаннике с гардеробной и администраторской стойкой. Марины здесь не было. По узкой лестнице он спустился на один пролет. К туалетам. Здесь тоже было пусто. Антон потоптался, заглянул зачем-то в мужской туалет. Когда уже собрался возвращаться, из дамской комнаты вышла толстая тетка с красным лицом. Она вытирала бумажной салфеткой влажные руки.

– Простите, мадам, – обратился к ней Антон. – Вы там случайно не видели молодую женщину? С короткими рыжими волосами? В черных джинсах?

– Нет, – покачала головой толстуха. – Там никого. Там кабинка-то всего одна. Да такая узкая! Не развернуться!

– Спасибо, – буркнул Антон и поспешно взлетел вверх по ступенькам.

Этот же вопрос он адресовал гардеробщику – пожилому мужчине с офицерской выправкой. С нулевым результатом. Тот тоже не видел рыжеволосой женщины. По крайней мере, кожаное пальто та не забирала.

Антон вернулся в зал. На их столике сиротливо стояла тарелка с «закусочкой». Марины по-прежнему не было. Молчанов решительно толкнул распашные двери, ведущие в кухню. Его обдало жаром и специфическим запахом. Повар, молодой парень в забавном колпаке и заляпанном фартуке, удивленно на него посмотрел.

Антон извинился. Направо убегал темный коридор. Антон устремился по нему вперед и очутился в подсобном помещении. Знакомая ему официантка курила, облокотившись на стеллаж со спиртными напитками.

– Фу, напугали, – пробормотала она. – Вам чего тут? Тут посторонним нельзя.

– Да вот, подругу свою ищу, – обезоруживающе улыбнулся Антон. – Она здесь не появлялась?

– Не-а, – протянула девица, – я ж говорю, здесь посторонним нельзя.

«Черт! Что же делать? Где Марина? Неужели вышла на улицу? Без верхней одежды, в такую пургу». Антон снова метнулся к гардеробной. У выхода из кафе скучал охранник. Раньше его здесь не было.

– А, эту-то? – протянул он в ответ на заданный Антоном вопрос. – Видал. Я курил как раз на улице. Гляжу, странная какая-то дамочка выскочила, раздетая в такую холодину, толкнула меня, даже не заметила.

– А в какую сторону она пошла, не обратили внимания? – спросил Антон, затаив дыхание.

– Она... – начал охранник, но тут у него на поясе ожила рация. Захрипела что-то дурным голосом. – Сейчас буду, – буркнул он и повернулся к Молчанову. – Так она это, в метро забежала.

В метро? Антон не поверил собственным ушам. Что Марине делать в метро? Антон вытащил из кармана номерок, получил свою куртку и распахнул дверь.

Вход в подземку находился по соседству с кафе. Буквально в нескольких метрах.

На улице бушевала настоящая метель, наглый снег моментально залепил глаза, поэтому Антон не сразу заметил необычное оживление у дверей метро. Народ скопился небольшими кучками и что-то увлеченно обсуждал. Антон подобрался поближе и прислушался.

– Ох, Господи! Никогда этого не забуду! – захлебывалась молодая мамаша, на руках у которой надрывался в плаче ребенок. – Боюсь, молоко теперь на нервной почве пропадет. Врагу такого не пожелаешь! Она как зомби была. А может, наркотиками накачалась? Взгляд такой отсутствующий, губа нижняя отвисла. Кошмар! Ужас! А потом поезд из тоннеля выкатился, и она на рельсы ка-ак шагнет!

Глава 42

Итак, она все вспомнила. Но долгожданное возвращение памяти не принесло облегчения, лишь добавило горечи и безысходности. Словно в сердце воткнули остро отточенный клинок.

Как же больно, Господи! Как же больно! Невыносимо.

Ее снова предала собственная мать. Во второй раз. И невозможно было оценить, какое из двух предательств страшнее. То, давнее? Или сегодняшнее?

Таня, вернее Юля, Таней она называла себя по привычке, уткнулась лицом в подушку.

Все детство она не могла понять, за что Наташа так яростно ее ненавидит. Она всячески старалась завоевать Наташину любовь. Разучивала специально для нее стишки, разыгрывала сценки, сочиняла песенки. Но это только раздражало сестру.

Позже Юля все поняла. Когда женщина, которую она всю жизнь считала своей матерью, рассказала ей перед смертью правду о Наталье, о Крымове...

Жестокая ухмылка судьбы.

Наверное, поэтому она выросла такой замкнутой, недоверчивой. Ей всегда не хватало ласки и тепла. Она отчаянно завидовала своим школьным подружкам, окруженным чрезмерной родительской заботой. Подружки бесились и злились, когда их не отпускали на вечеринки, не разрешали поздно возвращаться домой. А Юля им завидовала. Ее-то никто не ограничивал, всем было на нее наплевать.

Хотя кому всем? Наталье? Так та была бы только рада, если бы с Юлей что-нибудь случилось.

А мать... То есть бабушка... Она была буквально раздавлена той трагедией, которая разыгралась в их семье. К ее лицу навеки приклеилась печать скорби, клеймо мученичества. До конца своих дней бабушка носила траур и практически никогда не улыбалась. По крайней мере, Юля не помнила ее улыбки. В их доме стояла оглушающая тишина, а зеркало в материной комнате всегда было завешено черной тканью. Добровольная могила...

Бабушка безумно любила своего мужа, Наташиного отца. И так до конца и не примирилась с его ужасной гибелью. И конечно, подспудно винила во всем ее, Юлю... Ведь, если бы не ее рождение, все было бы прекрасно. И они жили бы долго и счастливо...

Бабушка умерла, когда Юле исполнилось двадцать три. В тот же год Юля вышла замуж за Андрея Богданова, ее взяли на работу в театр. Для нее вообще это был счастливый год.

Зачем память вернулась к ней? Для того чтобы заставить пережить все это снова? Юля рывком поднялась с кровати и подошла к окну. Снег валил плотной стеной. Унылое белое однообразие, не оставляющее никаких надежд.

Внезапно в коридоре раздались шаги. Юля напряглась. Она испугалась, что это Кречетов. Теперь она вспомнила, что милый доктор Кречетов на самом деле муж Натальи. Вспомнила, как всегда раньше презирала этого самовлюбленного альфонса. Юля схватила висевший на спинке стула халат, закуталась в него, туго завязала пояс.

Послышался металлический звон, характерный лязг открываемого замка, дверь распахнулась, и в палату ввалился Сергей. Он был заметно навеселе. Из кармана дубленки торчала початая бутылка пива.

– Ну, здравствуй, милая женушка, – ухмыльнулся он и икнул. Нетвердой походкой Сергей прошлепал в комнату, аккуратно повесил дубленку на освободившуюся от халата спинку стула и разлегся на кровати. – Устал я чего-то, – сообщил он с таким видом, словно действительно явился домой к жене после тяжелого трудового дня. Устроился поудобнее, заложив руки за голову.

– Тебе пива налить? – затаив дыхание, спросила Юля.

– Отличная мысль! – оживился Сергей. – А то в горле пересохло. Я малость принял на грудь. Теперь душа требует продолжения банкета.

– Я сейчас, только стакан сполосну. – Не веря в собственную удачу, Юля метнулась в ванную. Открыла кран, плеснула воды на самое донышко. Быстро достала из кармана халата салфетку, в которую были упакованы заветные розовые таблеточки. Трясущимися пальцами развернула. Хотела сначала бросить в стакан все шесть штук, но потом решила, что в сочетании с изрядной дозой спиртного может получиться непредсказуемый результат. Вплоть до летального исхода. Пришлось ограничиться тремя таблетками.

– Ну, ты чего там застряла? – услышала Юля сквозь шум льющейся из крана воды.

– Иду, иду! – крикнула она в ответ. Таблетки и не думали растворяться...

Юля схватила зубную щетку и яростно принялась растирать их в порошок. Они раскрошились на мелкие кусочки, но все равно было заметно. Розово-белые осколки плавали в мутной лужице. Юля чуть не расплакалась от досады. Она еще ни разу не была так близка к цели. Крем для рук! – осенило Юлю. Крышка от тюбика была достаточно широкой и плоской, для того чтобы справиться с оставшимися крошками. Юля сунула тюбик в стакан, крышкой вниз, и стала толочь. Воду в ступе...

Получилось! Господи, получилось!

На негнущихся ногах Юля вернулась в палату. Сердце колотилось так сильно и так громко, что, казалось, эхо от его стука с оглушительным грохотом разносится по всей комнате. Но, к счастью, это только казалось...

– Ну, че ты так долго? – недовольно проворчал Сергей. – Тебя только за смертью посылать.

– Стакан мыла, – хрипло ответила Юля. Вытащила пиво из кармана дубленки. Руки так дрожали, что чуть не выронила бутылку. Налила с грехом пополам, расплескав половину драгоценного напитка.

– Да ладно, не баре... – миролюбиво пробормотал Сергей, отхлебнув густой пены. – Могла бы и в грязный... Я не брезгливый.

В ожидании действия лекарства Юля уселась на подоконник, подальше от Сергея. Мучительно медленно потекли минуты.

– Ох, достала меня эта работа, – с пьяной обидой в голосе разоткровенничался Сергей. – Столько на меня повесили! Ни вздохнуть, ни... это. Сама понимаешь... Вон, до сих пор глаз болит. – Сергей осторожно дотронулся до разноцветного фингала и поморщился. – Здоровый, гад, оказался... Ну, ничего, я его хорошо отделал...

Юля не вникала, о чем и о ком говорит Сергей, на самом деле ее это мало интересовало. «Засыпай! Скорее!» – умоляла она его про себя.

Напряжение достигло критической отметки. Еще чуть-чуть, и нервы не выдержат. Она сорвется.

– Заколебали, уроды недоделанные, – промычал Сергей. Он отчаянно боролся с зевотой. Попытался приподняться, даже тряхнул головой, но тут же рухнул обратно. – Не пойму че-то, водка, что ли, паленая...

Не успев закрыть рот, Сергей захрапел. По подбородку потекла слюна, на лице появилось выражение глубочайшего удивления.

– Эй, – тихонечко позвала Юля. Никакой реакции. Досчитала в уме до пятисот и снова, на сей раз гораздо громче, позвала: – Э-эй, Сергей!

Сергей спал богатырским сном. Юля легко соскочила с подоконника и заметалась по палате. Выудила из шкафчика рядом с входной дверью уродливые шерстяные брюки. «Господи, где они их откопали?» Быстро натянула на себя. Поверх пижамной майки надела чудовищную голубую блузку с кружевным воротничком. «Ха! Кружевной воротничок!» Теперь-то Юля понимала, что эти вещи были специально принесены Натальей, чтобы в очередной раз унизить ее.

Вот обуви подходящей не было, только тапочки. Ну и черт с ними! На цыпочках подошла к стулу, на котором висела дубленка. Воровато оглянувшись, вытряхнула все карманы. «Надо найти ключ. Так. Паспорт, водительские права, мобильный телефон, бумажник, пачка сигарет, зажигалка. Так, а это что? Шприц, наполненный какой-то зеленоватой жидкостью. Что это? Господи! Неужели это предназначено для нее?»

Поборов в себе желание воткнуть иглу в ненавистную рожу, Юля брезгливо отбросила шприц на пол и раздавила его ногой. Вернулась к поискам. Ключи от машины, еще от чего-то. «Вот! Вот он, ключ от палаты!» Юля зажала его в кулаке, влезла в дубленку и тут же утонула в ней.

Не удержавшись, заглянула в паспорт. Маконин Сергей Викторович, 1976 года рождения.

– Сволочь! – сказала Юля ни в чем не повинной фотографии.

Маконин Сергей Викторович громко застонал и попробовал перевернуться на бок. Юля схватила бумажник, сигареты с зажигалкой – ужасно захотелось курить. Подумала секунду, сунула Библию в карман дубленки и бесшумно выскользнула вон.

Оказавшись за пределами своей темницы, Юля первым делом заперла дверь. И растерялась. Она так давно мечтала об этом моменте, что, достигнув заветной цели, испытывала странное чувство. Сродни сожалению.

В крошечном холле свет не горел. Было темно и жутко. Над одной из дверей мигала красная лампочка, отбрасывая на бледные стены кровавые отблески. Из холла по-прежнему вели четыре двери. Юля подергала за ручки. Три из них, включая Юлину «камеру», были заперты. Последняя – четвертая – с легким скрипом приоткрылась и тут же захлопнулась.

Юля поежилась, посильнее толкнула тяжеленную створку. Ее обдало волной холодного сырого воздуха, пахнувшего затхлостью. Подземельем из страшных детских сказок. Или нет, совсем даже не детских. Перед ней была лестница. Грязная, заплеванная, производившая впечатление давно заброшенной. Здесь тоже царила беспроглядная темень. Лишь где-то внизу мерцал тусклый рассеянный свет. Там – спасение. Свет – всегда спасение.

Юля стала осторожно спускаться по ступенькам.

– Не хватает грохнуться и переломать руки-ноги, – нервно усмехнулась она.

Почему-то вспомнился доктор Кречетов. Еще одно чудовище! Краска бросилась Юле в лицо при мысли о том, что она могла, пусть временно, пусть в беспамятстве, но увлечься этим монстром.

Так, один этаж пройден. Свет стал ярче. Юля увереннее устремилась вперед. Внезапно ее прошиб холодный пот. А вдруг Сергей уже очнулся? Зачем она оставила ему мобильный телефон? Ведь он тут же позвонит и попросит о помощи.

Подгоняемая страхом, Юля забыла об осторожности и побежала. И тут же за это поплатилась. На скользкой ступеньке нога в тапочке-шлепанце подвернулась. Раздался противный хруст, щиколотку пронзила острая боль.

Тем не менее Юля не прекратила движения. Превозмогая боль, она продолжила спуск.

Ну вот, еще один этаж позади. До спасительного света всего ничего – лестничный пролет.

Глава 43

– Вот такая странная история, – подытожила Катя свой короткий сумбурный рассказ. – Откровенно говоря, я мало что понимаю. То есть вообще ничего...

– Да, действительно странно, – согласилась Ангелина, сосредоточенно глядя на дорогу. Они плелись по МКАДу в длиннющей пробке, конца и края которой видно не было.

– На самом деле я думаю, что Лариса что-то напутала. Ну как она могла узнать Юльку? Та ведь вроде стояла на третьем этаже, а Лариска внизу.

– Как ты говоришь ее фамилия?

– Юлина? Дроздовская.

– Да нет. Этой артистки, Ларисы.

– Бондаренко.

– Вполне возможно, что твоя Бондаренко не ошиблась, – задумчиво произнесла Люка, закуривая сигарету. – В жизни порой случаются удивительные вещи.

– Но как? Этого не может быть! Ведь Юлька погибла!

– Значит, погибла не она, а кто-то другой.

– О чем ты? – Катя в ужасе уставилась на подругу.

– Если человек сгорает, опознать его невозможно. Правильно?

– Ну да. Сложно. Костю моего по машине только опознали, – кивнула Катя и вдруг осознала, что говорит о своем муже спокойно и отстраненно, как о постороннем. Ей стало не по себе.

– Вот видишь, – хрипло произнесла Люка. – Экспертизу ведь не проводили?

– Нет.

– Ну, и с Дроздовской небось не проводили. Так что все может быть. Как говаривал Конан Дойл: «Нет ничего более обманчивого, чем вполне очевидный факт», – философски заметила Ангелина, приоткрыла окно и выбросила окурок.

– Ну, не знаю, – тихо отозвалась Катя. Перед глазами всплыл листок бумаги с написанным на нем: «Твой муж жив...» Катю зазнобило. По Люкиной теории получалось, что это могло быть правдой.

– Везет тебе на огонь, – угрюмо усмехнулась Ангелина. Катя удивленно покосилась на нее. Люка так сильно сжимала руль, что костяшки пальцев побелели. – Да не бери в голову. Это юмор у меня такой черный.

Метель тем временем усилилась. Резкий ветер бросал пригоршни липкого снега на лобовое стекло – дворники с трудом справлялись.

Наконец они свернули с кольца, миновали темный пролесок и притормозили у высоких ворот. Выглянувший из будки охранник приветливо махнул рукой, и тяжелые створки с громким скрипом расползлись. «Тойота» вкатилась на широкую освещенную дорогу, вдоль которой были натыканы окруженные палисадниками нарядные, как с картинки, домики.

– Что, приехали? – затаив дыхание, спросила Катя.

– Почти, – туманно ответила Ангелина и остановилась у симпатичного двухэтажного коттеджа. Выключила фары и заглушила двигатель. – Выходи.

– Подожди, – растерялась Катя. – Я что-то не пойму. Мы где?

– Выходи, выходи. – Люка распахнула дверцу и вылезла из машины. Катя послушно последовала ее примеру. Порыв ветра чуть не вырвал сумку из ее рук.

– Видишь то здание? – Люка указала на стоящее в стороне от поселка мрачное четырехэтажное строение. – Это как раз и есть клиника «Путь к счастью». А это – мой дом. Так случилось, что мы соседствуем.

– Фантастика! – пробормотала Катя. – А что же ты сразу мне не сказала, что живешь рядом?

– И что бы это изменило? Ровным счетом ничего. Пошли скорее, очень холодно.

– А как же Юля?

– Ну, в такое время в клинике уже, кроме сторожей, никого нет. Если мы с тобой туда вдвоем ввалимся, это покажется подозрительным. Поэтому надо продумать план действий. – Ангелина отперла массивную дубовую дверь с маленьким декоративным окошечком и привинченным над ним изящным металлическим колокольчиком. Колокольчик мелодично зазвенел.

Катя шагнула внутрь дома и словно попала в другую – сказочную – реальность. Здесь было тепло, просторный холл утопал в ярком свете. На плиточном полу была небрежно брошена шкура зебры, стены пестрели мозаикой с африканским орнаментом. Подле кованой скамейки с плетеным из ротанга сиденьем примостился крокодил с разверзнутой пастью, которая служила подставкой для зонтиков.

Выложенный сине-белой марокканской плиткой арочный свод, охраняемый каменными черепахами – символом мудрости и долголетия, – вел в полукруглую гостиную с мозаичными колоннами. Некое подобие атриума, из которого выходили несколько дверей.

– Боже, какая красота! – ахнула Катя и наклонилась, чтобы расстегнуть молнию на сапогах.

– Не парься, – заявила Люка, – проходи прямо так, в обуви.

Катя, стараясь не наступить на несчастную зебру, проследовала за хозяйкой. Не удержавшись, погладила рукой прохладную поверхность плоской черепашьей головы.

– Нравится? – улыбнулась Люка. – Это мне из Индии привезли. Тяжесть невероятная. Одна штука килограммов на сто тянет.

Раздвинув кучу раскрашенных вручную парусиновых подушек, Катя устроилась на низком кожаном диване. Люка тем временем разожгла камин, вышла в одну из дверей и вернулась с бутылкой мартини.

– У меня такое предложение. – Ангелина налила вино в широкий бокал и протянула его Кате: – Ты пока посиди, выпей, расслабься. А то ты вон какая напряженная. А я сгоняю в клинику на разведку. Все-таки я местная, примелькалась тут. К тому же смогу объективно оценить обстановку.

– Но ты же не знаешь Юлю в лицо.

– Ха! – фыркнула Ангелина, подбросив дров в разгоревшийся огонь. – А ты думаешь, что она стоит на крыльце и ждет, когда мы за ней придем? Да если эта твоя артистка не ошиблась и Юля действительно находится в клинике, то ее наверняка держат взаперти.

– Ты так считаешь? – недоверчиво покачала головой Катя. Так и не пригубив мартини, она поставила бокал на приземистый деревянный стол, загроможденный всевозможными фигурками и статуэтками.

– А как иначе? А ты считаешь, что она добровольно сидит там и не высовывается? Ну тогда она как минимум ограбила банк, как максимум – кого-то убила.

– Господи, что у тебя за фантазии!

– А что? Идеальное место для того, чтобы скрыться от правосудия. У твоей подруги не было с этим проблем?

– Нет, конечно нет.

– Ну, тогда ее держат там насильно.

– Но почему? Зачем?

– Увы, на эти вопросы я тебе ответить не могу.

– Прости, я и не ждала от тебя ответов, – рассеянно протянула Катя. – Это так, мысли вслух.

– Чего не пьешь? Вкусно, между прочим. Я сейчас туда-обратно и к тебе присоединюсь. И тогда решим, как действовать дальше.

– Спасибо тебе, – с искренней благодарностью произнесла Катя и снова взяла бокал в руки. – Ты так много для меня делаешь.

– Ерунда, – усмехнулась Ангелина. – Мне самой интересно, чем все закончится.

Она выскользнула из гостиной. Хлопнула дверь, и потянуло холодом. Катя вздохнула. На душе у нее было тревожно. Она поднесла бокал к губам, сделала маленький глоток. Но нет, пить не хотелось. И на месте не сиделось. Катя рывком поднялась с дивана и прошлась по комнате.

Здесь все было удивительно и непривычно. Диковинные африканские маски, неровной формы камин, выложенный необработанным камнем, старинный сундук с ржавым замком, высокие глиняные кувшины. Катя обошла гостиную по периметру, спустилась вниз по трем ступенькам и оказалась в оранжерее – стеклянной пристройке, заставленной кадками с экзотическими растениями. Настоящие джунгли.

Душный влажный воздух, напоенный ароматом цветущих орхидей, одурманил Катю. Даже голова закружилась.

– Потрясающе, – прошептала она и посмотрела вверх. Наваждение тут же растаяло, стоило вместо звездного неба увидеть заваленный снегом прозрачный купол. Катя вернулась в атриум, подошла к камину, в котором весело потрескивал огонь. Протянула ладони к пламени. Тепло моментально влилось в пальцы и по рукам перекочевало в сердце, растопило ледяной ком, застрявший внутри.

Огонь действовал умиротворяюще. Гипнотически. Казалось, поскольку именно он уничтожил близких для Кати людей, она должна была бы его бояться и ненавидеть. Но резвящиеся языки пламени выглядели вполне безобидно.

Внезапно Кате стало невыносимо жарко. Обжигающая волна ударила в голову, перед глазами заплясали кроваво-красные точки. Ноги налились свинцом и отказывались повиноваться. Катя с трудом добралась до дивана и рухнула в подушки. Какое-то странное состояние. Обволакивающее и расслабляющее. Так Катя ощущала себя после приема валиума.

Посидев неподвижно несколько минут, она почувствовала себя лучше. В мозгу прояснилось, зрение восстановилось. Наверное, надышалась цветочных запахов в оранжерее. Аллергическая реакция. Может быть, в период цветения какие-то из растений выделяют ядовитые испарения? Надо бы не забыть сказать об этом Люке.

Неожиданно Катино внимание привлекла стопка альбомов, сваленная грудой на столе. Катя взяла в руки верхний альбом и замерла. Под ним лежала старинная тетрадь в потертом плюшевом переплете и с резной застежкой на боку. С замиранием сердца Катя открыла тетрадь.

«Журнал девочки-ангела» – было начертано от руки на титульном листе. Катя отчего-то занервничала, во рту пересохло. Она схватила бокал с мартини и сделала большой глоток. Ей было неловко за то, что она влезла в чужой дневник. Но Катя оправдывала себя тем, что Люка сама учила ее переносить все проблемы на бумагу. Но как это сделать, она не знала. И сейчас представилась возможность понять. Жаль, конечно, что Катя не спросила разрешения у хозяйки, но почему-то она была уверена, что подруга не обидится.

В любом случае она обязательно поставит Люку в известность о своем поступке.

На первой странице Катя обнаружила знакомые по Люкиным рассказам заповеди счастья.

«Достижения» – значилось на следующей. А потом шли сплошь фотографии совершенно незнакомых Кате людей. Молодой мужчина, девушка с длинными светлыми волосами, странно похожая на Юлю Дроздовскую. Катя подумала, что могла бы показать Ангелине эту фотографию. Ей так было бы проще искать Юлю. Далее Катя увидела пожилую женщину с полным добродушным лицом... Под каждым снимком стояла дата. Катя послюнявила палец и перевернула страницу.

Стоп! Это еще что такое? Катю прошиб холодный пот, тетрадь стала очень тяжелой.

С очередного снимка на нее смотрела Марина, Костина сестра. Фотография съехала немного в сторону – клей еще не до конца просох. Катя машинально отметила, что на листе стоит сегодняшнее число.

Ей стало не по себе. Что это значит? Ангелина знакома с Мариной? Откуда?

Прежде чем двинуться дальше, Катя залпом допила мартини. И тут же почувствовала сильное головокружение. И что она так разнервничалась? Ведь давно известно – мир тесен. Поэтому ничего удивительного в том, что Маринина фотография присутствует в Ангелинином альбоме, нет и быть не может.

Дальше шли «Потери». Родители, мать и отец. Потом Катя наткнулась на непонятного человека с редкими волосами, узкими, как щель, губами и прозрачными глазами. Очень неприятного человека, пугающе неприятного. Кате стало неуютно, словно она посмотрела в лицо самой смерти. Она поскорее перевернула страницу.

И вдруг... Вдруг...

Катя не поверила собственным глазам. Изображение было нечетким, расплывчатым, или это у Кати что-то случилось со зрением. Но ошибки быть не могло. Своего мужа она узнала бы из тысячи, из миллиона.

Это был Костя... Причем не тот, которого Катя запомнила на всю жизнь. Другой, постаревший, с отсутствующим взглядом и глубокими морщинами вокруг рта, но Костя...

Тетрадь выпала из Катиных рук. Ее охватило странное оцепенение. Кастаньеты отбивали в мозгу дробь в ритме фламенко – надо скорее бежать из этого дома, скорее, скорее...

Она вскочила с дивана и побежала.

Она бежала и бежала, все быстрее и быстрее, до тех пор, пока не осознала, что так и продолжает сидеть на том же самом месте.

Внезапно окружающее пространство закрутилось вихрем, потом стало сужаться, словно его засасывало в трубу. Оно все уменьшалось и уменьшалось и превратилось наконец в мерцающую огненную точку. И все. И мир погрузился во мрак.

Глава 44

Дверь квартиры была заперта изнутри на щеколду. «Странно», – подумала Наталья и нажала на клавишу звонка.

– Ох, Тусенька, это ты! Я не ждал тебя так рано! – фальшиво-приподнятым тоном воскликнул муж. В глаза он при этом не смотрел, а рубашка его была подозрительно криво застегнута.

Наталья вдруг ужасно разозлилась. У нее такой сложный период в жизни, а этого кобеля интересуют исключительно бабы. Отодвинув мужа в сторону, Наталья, не раздеваясь, взлетела по изогнутой лестнице на второй этаж. Бросила сумку на пол и решительно толкнула дверь мужниной спальни.

– Туся, ты куда? – в отчаянии воскликнул Кречетов, тщетно пытаясь преградить жене путь.

В комнате было темно, на плоском экране огромного телевизора без звука мелькали кадры порнографического фильма. Наталья зажгла свет, щелкнула пультом. Экран погас. В углу широкой кровати испуганно куталась в одеяло голая девица, на ее левом запястье болтались наручники.

– Что ты расселась? Я велел тебе быстро выметаться! – заорал на девицу Кречетов, ворвавшийся в спальню вслед за Натальей. – Одевайся и катись отсюда!

– Мог бы и повежливее, – усмехнулась Дроздовская и поспешно вышла из комнаты. – Кстати, – добавила она, борясь с подступившей тошнотой, – ты тоже собирай свои вещички. Ты уволен!

Она прошла к себе, скинула шубу. Прямо в сапогах легла на кровать и свернулась калачиком. Бессильные, злые слезы душили ее.

А ведь когда она познакомилась с Кречетовым, он ее очаровал. Даже подумала тогда, что влюбилась и значит, что-то еще возможно в ее жизни. Особенно когда узнала, что его тоже зовут Владимир. Как Крымова. Как ее любимого вулканолога, Павлушиного отца. Почему-то все ее мужчины носили имя Владимир. Сплошные властелины мира. Жестокая шутка судьбы?

Из коридора послышались торопливые шаги и злой шепот. Потом все стихло, и дверь бесшумно отворилась.

– Тусенька... – топтавшийся на пороге Кречетов заискивающе улыбался.

– Убирайся, – устало произнесла Наталья.

– Пожалуйста, выслушай меня. Это недоразумение. Досадное недоразумение, поверь... Меня друг попросил, ему негде было встретиться со своей девушкой...

– Какой друг? У тебя нет друзей.

– Есть, – горячо закивал муж, – из Нижневартовска. Он здесь проездом.

– Хватит врать! – взорвалась Дроздовская. Вскочила с кровати и выбежала из комнаты. Кречетов выглядел жалким и ничтожным. Она его видеть не могла. Ей было противно, что он находился в ее спальне. Наталья подняла сумку с пола, достала сигареты, зажигалку. Закурила, облокотившись на парапет, плавно переходящий в лестничные перила.

– Дорогая, умоляю тебя, – снова ринулся в атаку Кречетов, – умоляю, не руби сплеча...

– Ты меня достал, Владушка. Я, кажется, ясно выразилась. Собирай вещи и убирайся из моего дома.

– Но так нельзя! Мы столько лет вместе. И из-за какой-то глупости, из-за какой-то ерунды, вот так просто взять и разрушить наш брак!

– Ты сам лично разрушил его, и уже очень давно. Разве нет? – Наталья досадливо поморщилась. Все-таки он вынудил ее на разговор. Вот подлец!

– Конечно нет! – с воодушевлением воскликнул Кречетов, заломил руки и рухнул на колени. – Ведь люблю я только тебя!

– Ну, это уже слишком. Ты меня совсем за идиотку держишь? – Наталья размахнулась и со всей силы влепила мужу пощечину. – Вон отсюда!

– Ты об этом пожалеешь! – зло проговорил Кречетов, потирая покрасневшую щеку. Легким движением он поднялся с колен, отряхнул брюки и угрожающе навис над Натальей. – Пожалеешь! Забыла, сколько всего интересного я знаю? Ведь я могу поделиться информацией с компетентными органами... – погрозил он пальцем перед ее носом.

– Ох, только не надо меня пугать. – Наталья брезгливо отодвинула его руку. – Я тебя не боюсь. К тому же эти самые органы тебя по головке не погладят за девушку Нину. Убитую тобой, между прочим, медсестру. Стоило ей только посягнуть на тебя, пригрозить, что расскажет все мне, как ты, не задумываясь, избавился от нее.

При этих словах Кречетов страшно побледнел и отшатнулся.

– А ты думал, я не в курсе? – ухмыльнулась Наталья. – Да о ваших отношениях «пестика с тычинкой» вся клиника судачила.

– Сука! – прошептал Кречетов и презрительно сплюнул на белоснежный ковер. – Старая сука. Да с тобой я уже геронтофилом себя начал чувствовать.

– Вот как? Геронтофилом, значит? – холодно переспросила Наталья и пристально посмотрела мужу в глаза. Он как-то сразу обмяк, накачанные плечи обвисли.

Но тут в сумке зазвонил телефон.

– Черт! – пробормотала Наталья, выхватила трубку и раздраженно ответила. – Да, слушаю! Да, Сергей! Как сбежала? Вы что там все, с ума посходили? Как такое могло произойти? Как она могла сбежать? Немедленно найдите ее!

Наталья ошеломленно застыла с пиликающей трубкой в руках. В памяти отчего-то всплыл образ Вики, главной жертвы, принесенной на алтарь Павлушиного здоровья. Ее всегда поражало Викино сходство с Юлей. Мысль поменять их местами возникла в воспаленном мозгу «Другой». Поначалу Наталья сопротивлялась, но когда узнала, что фамилия Викиного отца – Крымов, все сомнения разом отпали. Вика появилась на свет спустя месяц после смерти своего отца. Они были ровесницами с Юлей. Еще одна жестокая шутка судьбы. Крымов даже с того света управлял Натальиной жизнью.

– Делай же что-нибудь! – приказала себе Наталья и принялась трясущимися руками набирать телефонный номер. Поэтому и не заметила, как муж, так и не успевший впасть в гипнотический транс, подошел к ней вплотную. Наталья стояла у самой лестницы, ему оставалось только легонько подтолкнуть ее.

Глава 45

Молчанов вернулся на работу ошеломленный и раздавленный. Рухнул на стул и открыл нижний ящик стола. Там лежала бутылка водки, Борькина заначка. Открутил пробку и сделал два внушительных глотка. Желудок свело, но напряжение так и не отступило.

Господи, как же так? Как же такое могло произойти?

Антон любил Марину. На протяжении долгих лет она была частью его жизни, они вместе делили трудности, вместе переживали потери, вместе радовались удачам. Все изменилось, когда в их классе появилась новенькая. Ангелина Ковальская сразу же положила глаз на Костю Королева. Она привыкла к тому, что любое ее желание тут же исполнялось. Гелин отец – могущественный генерал КГБ потакал единственной дочери во всем. А Косте Геля не понравилась. В то время его больше интересовали хоккей и футбол. Геля не отступала. Она решила зайти с другой стороны и бросила все силы на то, чтобы втереться в доверие к Костиной сестре. Она задаривала Марину подарками: заграничными шмотками, французской косметикой, билетами в театры на самые модные премьеры. В итоге добилась своего, стала лучшей Марининой подругой и с тех пор неотступно следовала за ней. А стало быть, и за Костей. И за Антоном.

Антон вздохнул и уставился на перевязанный изоляционной лентой телефон, словно никогда раньше его не видел. Чувство вины давило на плечи.

Черт побери, ведь он мог спасти Марину! Ну почему он не пошел за ней сразу? Ведь понимал, что с ней творится что-то не то.

Когда он влетел в метро, там уже перекрыли все входы. В душе он еще надеялся, что под поезд попала другая женщина. Но стоило ему увидеть лежащее ничком на рельсах тело, как все надежды тут же растаяли.

Антон не помнил, как закончился рабочий день. Вышел из здания и попал в снежный плен. С трудом откопал машину из образовавшегося сугроба и медленно, как улитка, двинулся в сторону дома.

Всю дорогу его преследовал образ Марины. А ведь она что-то хотела ему сказать. Что? Теперь он уже никогда об этом не узнает.

На автоответчике мигала красная лампочка, извещавшая о том, что для Антона имеются сообщения. Потом, подумал он. Сначала надо прогуляться с собакой. Он молниеносно переоделся и пристегнул Брауну поводок.

Бежать было тяжело. Ноги увязали в свежевыпавшем снегу, ветер бросал в лицо пригоршни колючих льдинок, но он упорно двигался вперед. И так же упорно в памяти всплывала последняя встреча с Костей, послужившая началом конца их отношений.

Антон очень хотел бы забыть этот эпизод. Самая великая наука – наука забывать ненужное.

Был ранний летний вечер. Яркий, красочный, пахучий.

Антон в тот момент только что вернулся с работы. Не успел переодеться, как раздался звонок в дверь. На пороге стоял сияющий Костя.

– Привет, старик! – сказал он.

– Ты же вроде в командировке, – растерялся Антон.

– Это легенда для Катьки, – отмахнулся Король. – Просто решил пару дней отдохнуть от забот семейных.

– Ну-ну, – хмыкнул Антон и посторонился, пропуская друга.

Они гуськом проследовали на кухню. Костя выудил из рюкзака две бутылки пива, воблу, аккуратно завернутую в свежий номер «Московского комсомольца». Пока Антон доставал из шкафа пивные кружки, почистил рыбу.

– И где ты обретаешься? – спросил Антон, отхлебнув из кружки.

– Я-то? – лукаво усмехнулся Король. – Ни в жизнь не догадаешься!

– Не, ну серьезно.

– У Гельки.

– Ангелины? – Антон не поверил собственным ушам. – Но ты же сам после свадьбы говорил, что больше никогда и ни за что.

– Ну, мало ли что я там говорил... Тогда мне казалось так, сейчас кажется по-другому. Кстати, я, собственно, хотел попросить тебя об одном маленьком одолжении. – Костя снова взял рюкзак, порылся в нем и извлек диковинный серебряный кубок, инкрустированный драгоценными камнями. – Гелька хочет мне машину новую подарить, – насмешливо сообщил Король, – а денег не хватает.

– И ты возьмешь? – оторопел Антон.

– Пуркуа бы и не па? – расхохотался Костя. – Она девушка богатая, может себе позволить. С ее-то наследством. Ладно, шутки в сторону. Короче, отнесла Гелька этот кубок в антикварный магазин, а ей оценили его всего в две штуки. Я ей говорю – быть того не может. Германия, семнадцатый век, вон, посмотри какой в центре рубин шикарный – и две штуки?

– Ну а я при чем?

– Так у тебя на работе наверняка есть знающие люди. Специалисты по краденому. Пусть проведут независимую экспертизу и назовут реальную цену. А то, понимаешь, грабят средь белого дня.

– Я не буду этого делать, – покачал головой Антон.

– Почему? – прищурился Костя.

– Да потому что это бред! Как ты можешь? Ангелина серьезно больна, ты это знаешь прекрасно. С ней просто опасно связываться. Здорового человека не будут зря держать в психушке два года!

– Ну, это последствия травмы. Такое пережить – любой в психушку загремит. А она вылечилась.

– Да она еще хуже стала! Она всегда была неадекватной, а теперь просто одержима тобой! Ты – ее навязчивая идея.

– И чем это плохо? – Король горделиво расправил плечи. – Тебе просто завидно, старичок, что меня так сильно любят.

– Перестань, – поморщился Антон. – Вот о чем меньше всего бы я мечтал, так это о любви такой вот Ангелины. Просто это нечестно по отношению к Кате, – тихо добавил он.

– Да что ты заладил. «Катя, Катя». С Катей все в порядке. Она живет себе и радуется. И ни о чем не догадывается.

– Вот именно это и нечестно. Это называется предательством.

– Да брось ты, чушь несешь. – Костя вскочил с табуретки, подошел к распахнутому окну и жадно втянул ноздрями теплый влажный воздух. – Слушай, погодка-то какая, а? Красота! – Костя повернулся спиной к открытой створке, оперся локтями на подоконник и в упор уставился на Антона. – Ну так что? Сделаешь, о чем я тебя попросил?

– Ты не можешь так поступить с Катей, – упрямо повторил Антон.

– Да как, Господи, как? – всерьез разозлился Король. – Чего я ей такого сделал? Она и знать ничего не знает.

– Слушай, Костик, зачем ты на ней женился? Жил бы со своей Гелей, сам говоришь, она девушка богатая. Папочка ее постарался, выбивая из врагов народа несметные сокровища. Она тебе нравится, ты считаешь ее нормальной, здоровой. Так в чем дело? Зачем тебе Катя?

– А вот это уже – вторжение в личную жизнь! Вообще, честно говоря, мне обидно! Стыдно за тебя. Тебе Катя, которую ты знаешь-то без году неделю, в сто раз дороже, чем я. Ты о ней печешься, а мои интересы тебя вовсе не волнуют. И это ты называешь дружбой? Вот это – настоящее предательство. – Король окончательно рассвирепел. – Да пошел ты, ханжа несчастный!.. Думаешь, я не замечаю, как ты на Катьку мою пялишься? Да это у тебя навязчивая идея! Тебе самому в психушку пора, ясно? А с Катькой я сам разберусь. Она – моя жена! А ты не лезь в мою семью. Мне жаль, что я считал тебя своим другом.

С этими словами Костя схватил рюкзак, побросал в него свои вещи и пулей вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что задрожали оконные стекла.

Так закончилась их многолетняя дружба. Костя с тех пор не появлялся, Антон тоже не пытался восстановить отношения. Глупо, конечно. Теперь Антону казалось, что он вполне мог переступить через себя, позвонить, выяснить досадное недоразумение. Но не сделал этого. А теперь вот Костя Королев мертв.

Антон не заметил, как очутился у своего подъезда. Он потопал ногами, стянул с головы шерстяную шапку, стряхнул с нее снег.

Покормил Брауна и залез в душ. Долго стоял под обжигающими струями. Выйдя из ванны, Антон почувствовал, что смертельно устал.

Он прошлепал в комнату, рухнул на диван, взял в руки пульт от телевизора и тут увидел мигающий огонек автоответчика. Нажал на кнопку воспроизведения.

– Привет, Антон. Это Катя Королева, – услышал он, и сердце его забилось чаще.

Глава 46

Последний лестничный пролет давался с трудом. Лодыжка болела все сильнее.

Тусклая лампочка, висевшая над спасительной дверью, угрожающе замигала. Юля испугалась, что она сейчас погаснет, и попыталась ускорить шаг. Шлепанье тапочек без задников гулким эхом раздавалось в пустоте.

Ну вот, еще две ступеньки. Еще одна... Она у цели!

Но что это? Юля пригляделась и не поверила своим глазам. Обман зрения? На покосившейся от времени железной двери висел ржавый амбарный замок. На всякий случай Юля подергала за ручку, хотя и так было понятно, что эту дверь не открывали, по крайней мере, лет десять, а то и больше. Юля в отчаянии опустилась на ступеньку.

– Что же делать? – вслух спросила она.

Эхо подхватило ее голос и унесло куда-то вниз. Что там, внизу? Еще один лестничный пролет?

Юля поднялась и, ориентируясь по перилам, подошла к краю площадки. Даже тусклая мигающая лампочка ослепила ее, и теперь перед ней распростерлась абсолютно черная дыра. По ногам полоснуло холодом, в ноздри ударил запах сырости. «Как же я туда пойду?» – в ужасе подумала Юля. Так страшно ей не было еще никогда в жизни.

Отчаянно заболела голова. Казалось, ее разрывает изнутри. Это все нервы, успокаивала себя Юля, пытаясь здоровой ногой нащупать ступеньку, ведущую... Куда? К погибели? К спасению? Если бы знать, Господи, если бы знать...

Тапок слетел и с оглушающим шелестом покатился вниз. Слезы безысходности выступили на глазах. Может быть, нырнуть вслед за тапочкой? – мелькнула мысль, и тут Юля вспомнила про зажигалку. Она же сама сунула в карман дубленки пачку сигарет вместе с зажигалкой. Дрожащей рукой Юля выудила вожделенную зажигалку, чиркнула колесиком. Путь в подземелье озарился призрачным мерцающим светом.

Воодушевленная маленькой победой, Юля ринулась вперед. По пути подхватила свалившийся тапок, натянула поглубже. Неожиданно откуда-то вырвался поток воздуха. Слабое пламя качнулось в сторону, обожгло пальцы и погасло. Юля чиркнула колесиком. Ничего. Еще раз. Безрезультатно.

Не дай бог, закончился газ! Юля замерла, прижалась затылком к влажной, шершавой стене и досчитала до десяти. Так ее научил когда-то Андрей. Если что-то не получается, говорил он, остановись, успокойся, досчитай до десяти и попробуй опять.

Юля снова чиркнула колесиком. Зажигалка, как ни в чем ни бывало, загорелась. Юля вздохнула с облегчением. Можно двигаться дальше. Только куда? В кромешной темноте невозможно сориентироваться. Юля вытянула перед собой руку с трепещущим огоньком.

С правой стороны имелось углубление с черным провалом. Именно оттуда тянуло сквозняком. Проход! Сжимая в правой руке драгоценную зажигалку, Юля двинулась по узкому коридору. Левой она для верности касалась колючей, пупырчатой стены. Постепенно коридор начал расширяться. В недавнем Юлином кошмаре все было наоборот. Проход сузился и раздавил ее. При воспоминании о том страшном сне Юля поежилась.

Где-то впереди раздражающе ритмично капала вода. Кап-кап. Кап-кап. От этого звука можно было сойти с ума. Неожиданно путь пошел вверх, и стало светлее. «Что это?» – с надеждой подумала Юля и вскоре поняла причину. Просто теперь стены были облицованы белым кафелем, который отражал пламя зажигалки.

Не обращая внимания на острую боль в травмированной лодыжке, Юля поковыляла быстрее. Под ногами что-то прошуршало. Юля застыла. Где-то совсем рядом раздался шелест.

Крыса! Юля жалобно пискнула и выронила зажигалку из ослабевших пальцев. Та с грохотом покатилась по полу. Кафельные стены вцепились в этот грохот и принялись играть им в пинг-понг. От одной стены к другой. От одной – к другой.

Наконец все смолкло. Стало тихо и темно. Превозмогая страх и брезгливость, Юля опустилась на корточки и принялась шарить рукой по полу в поисках спасительной зажигалки.

Крыса прошелестела мимо. Юля продолжала елозить по склизкому полу. Раньше она даже не предполагала, что бывает такая темнота! Ни проблеска, ни отсвета... На миг ей даже показалось, что она ослепла.

Наконец Юля нащупала зажигалку. Медленно выпрямилась. С замиранием сердца чиркнула колесиком. А вдруг не зажжется? Вдруг от падения что-нибудь разбилось, откололось, сломалось?

Вспыхнул огонь. Зато теперь она не знала, в какую сторону ей двигаться дальше. Сидя на корточках, Юля несколько раз обернулась вокруг своей оси. Господи! Ну почему она не посчитала, сколько именно раз?

В отчаянии Юля оперлась рукой о стену. Прохладную и гладкую. Пламя оказалось близко, и Юля увидела, что на кафеле что-то написано.

Прочесть сразу все слово не представлялось возможным. «М» – рассмотрела Юля первую букву. Остальные тонули во мраке. Она переместила зажигалку. «О» – следовало дальше. Потом «Р».

Юля похолодела. Она уже все поняла. «Назовете все слово целиком или будете отгадывать по буквам?» – произнес кто-то у нее в голове голосом ведущего передачи «Поле чудес».

– Морг. Это слово – морг, – прошептала Юля.

«Она выиграла!» – радостно крикнул телеведущий, когда трепещущий огонек выхватил из темноты букву «Г». И рядом – криво нарисованную стрелку. Выиграла. Только никаких призов за этот выигрыш не полагалось.

Главный Юлин приз – это жизнь. А жизнь ее полностью зависит от того, выберется она из этого ада или нет.

Труба коридора неуклонно лезла вверх! – внезапно осенило ее. Значит, и двигаться надо в сторону подъема, в сторону морга.

Но силы были на исходе, Юля с трудом переставляла ноги. Щиколотка сильно опухла, тапочек стал отчаянно жать.

Где-то впереди скрипнула дверь. Юля резко остановилась. Прислушалась. Скрип повторился, словно разгулявшийся ветер, забавляясь, раскачивал створку.

Слуховые галлюцинации. Обезвоживание творит с организмом метаморфозы. Но нет, это была не галлюцинация. На этот раз раздался сильный стук, и холодный поток воздуха погасил пламя.

Значит, впереди выход на улицу! Спасение! Прикрыв зажигалку ладонью, Юля снова чиркнула колесиком. В который раз за этот бесконечный вечер? Огонек весело затрепетал. Юля поползла вперед и спустя вечность доползла до распашных дверей. Толкнула тяжеленные створки, и они на удивление легко открылись.

Юля проковыляла внутрь. На нее пахнуло смесью затхлости и еще чего-то очень специфического. Медицинского. Хлора? Формалина? Ну конечно, формалина. Это же морг.

Юля так устала, так измучилась, что ей даже не было страшно. Она обернулась и поднесла зажигалку к стене, примыкающей к двери. Так и есть, выключатель на месте. Ни на что не надеясь, Юля нажала на кнопку.

Флуоресцентная лампа заворчала, затрещала и вспыхнула ярким светом. И тут же принялась безостановочно мигать. Юля зажмурилась от нестерпимой рези в глазах. Под веки будто кто-то плеснул соляной кислоты. По щекам потекли обжигающие ядовитые слезы. Юля вытянула из-под дубленки угол шелковой блузки и прижала к пылающим глазам. Помогло. Боль отступила, зрение восстановилось. Моргнув несколько раз, Юля осмотрелась.

Просторное помещение полностью, включая пол и потолок, было выложено кафелем. Некогда белым, а ныне посеревшим, в затейливых узорах плесени и ржавых потеках. У одной из стен были грудой свалены покореженные металлические кушетки. Те самые. Прозекторские столы.

Напротив стояли широкие стеллажи-шкафы. Достаточно широкие для того, чтобы там могли уместиться... Страшно было подумать, что там могло уместиться. Богатое воображение оживилось и услужливо принялось подкидывать разнообразные, леденящие сердце картинки. Почему-то здесь, в этом перевалочном пункте между двумя мирами, легко верилось в существование привидений и призраков.

Казалось, что кафель на полу вот-вот вспучится и из образовавшейся дыры полезут...

– Прекрати! – одернула себя Юля. – Это все чушь! Такого не бывает!

Словно опровергая Юлины слова, раздался зловещий скрип. Лампа отчаянно замигала, потом захрипела, как в агонии, всхлипнула напоследок и умерла.

Стук! И поток холодного воздуха расшевелил короткий ежик волос. Юля окаменела. Она, будто наяву, увидела, как скрюченные, полуистлевшие пальцы тянутся к ее шее, и, закрыв лицо руками, заскулила.

И тут же все стихло. Лампа опять загорелась.

«Господи! Где же выход?» В помещении не наблюдалось никаких дверей.

Отдышавшись, Юля прохромала вперед и заглянула за шкафы-стеллажи. И засмеялась от облегчения. Окно! Высокое и узкое. Открывавшаяся внутрь створка слегка покачивалась от ветра.

Юля подошла вплотную и потянула покосившуюся от времени раму. Окно со скрипом распахнулось и тут же захлопнулось. Стук!

Боже, какой прекрасный звук! Стук – и ты на свободе. Юля снова потянула створку и на сей раз придержала локтем. Вдохнула глубоко свежего, морозного воздуха. Даже голова закружилась.

На подоконнике со стороны улицы лежала снежная шапка. Юля зачерпнула полную пригоршню. Тщательно протерла руки, потом лицо. Зачерпнула еще и сунула в рот. Она свободна! Жива и свободна!

Еще немного! Еще чуть-чуть! Последний бой – он трудный самый!

Но окно было чересчур узким, к тому же постоянно захлопывалось.

Нужен какой-то предмет, который можно засунуть в зазор между оконной рамой и проемом в стене. Юля огляделась в поисках подходящего по размеру предмета, но ничего не нашла. Сунула руку в карман, выудила пачку сигарет, примерила. Нет, слишком маленькая и хрупкая.

Тогда Юля вытащила Библию. Та подошла идеально, створка застыла, не шелохнувшись. «Прости», – прошептала Юля, погладила пальцами гладкую поверхность книжного переплета, прикоснулась губами к выбитому на обложке кресту.

– Прости, – еще раз сказала она, перекинула больную ногу через подоконник, подтянулась. И через секунду оказалась головой в сугробе.

Ей потребовалось еще несколько секунд, чтобы вынырнуть. В нос и рот набился снег, и теперь он уже не казался столь восхитительно вкусным. Уши тоже были полны снега, как и тапочки-шлепанцы. «Что толку, что я выбралась из одного ада и попала в другой? – с горечью подумала Юля, подняв воротник и плотнее запахиваясь в дубленку. – Как же холодно!»

Времени на то, чтобы жалеть себя, не было. Следовало как можно скорее убираться отсюда. В любой момент мог появиться охранник, или дворник, или еще кто-нибудь, кому Наталья Дроздовская платит большие деньги за верную службу. Юля огляделась. Из-за сильной метели видимость была ограничена.

К тому же, щипало глаза. Юля слизнула с губ растаявшую каплю, скатившуюся по щеке, и с удивлением обнаружила, что капля соленая. Э, да это же слеза!

Вокруг высились сосны, припорошенные снегом, чуть вдали, кутаясь в белой пелене, гнездились уютные коттеджи. Мягкий свет лился из окон, над черепичными крышами струился дым. Идиллия, как на рождественских открытках. В тех домах было тепло, там были люди. Они могли бы помочь Юле, накормить ее, обогреть, смазать бальзамом кровоточащие раны.

Но идти туда было нельзя. В одном из этих коттеджей жила Ангелина. Та самая, которая и втравила Юлю в эту невыносимую историю.

Ангелина подошла к ней на банкете по поводу очередной премьеры. Подошла и сказала, что ей понравилась Юлина игра. В спектакле у Юли был маленький эпизод. Но роль была выигрышная, и Юля знала, что отлично с ней справилась, даже гордилась своей работой. Поэтому она поверила и не почувствовала опасности, хотя обычно была очень осторожна с людьми. Порой даже чрезмерно осторожна. Жизнь научила.

Но в тот роковой августовский вечер Юлина интуиция крепко спала.

Ангелина оказалась практикующим психологом и предложила Юле свою помощь, если в ней имеется нужда.

Нужда имелась. Юлю раздирали внутренние противоречия, борьба между ними в тот момент достигла нешуточного накала, и Юля с радостью согласилась провести несколько сеансов.

Если бы она знала, если бы могла предположить, к чему это приведет!

Юля вздохнула и устремилась к высокому кирпичному забору. Вдруг там есть лаз?

Глава 47

Она качалась на качелях. Вверх-вниз, вверх-вниз...

Где-то рядом лилась вода. В воздухе витал приторный аромат роз. Ненавистный запах, предвестник чего-то нехорошего. Чего – она, как ни силилась, не могла вспомнить. Качаться уже надоело. Ее мутило, кружилась голова. Но она почему-то не могла остановиться. Тело не слушалось. Оно вообще было какое-то странное. Неповоротливое, тяжелое, существовавшее само по себе, отдельно от нее, Кати.

Глаза тоже не хотели открываться, словно кто-то зашил веки суровой ниткой.

К тому же страшно хотелось пить. Катя сглотнула колючий комок, и сознание вернулось. Реальность обрушилась, как поток раскаленной лавы.

Паника захлестнула ее. Она попыталась встать на ноги, дернулась, запястья пронзила резкая боль, и она сползла обратно.

Катя с трудом разлепила веки. Никаких качелей не было.

Она полусидела в широком, неровной формы, каменном колодце. Выложенное гладкими булыжниками дно уступами спускалось вниз. Из круглого отверстия на противоположной стене тонкой струйкой стекала вода и собиралась в нижней части колодца. Потолок был усеян угрожающе острыми сосульками. Сталактитами. Это пещера, что ли?

Руки! – вспомнила Катя. Что с руками? Она повернула голову и с ужасом увидела, что ее запястья привязаны толстой веревкой к торчащим из стены кольцам.

– Это сон, – хрипло выговорила Катя, борясь со страхом и отчаянием. – Этого не может быть.

– Спешу тебя разочаровать, – насмешливо произнес знакомый голос. – Это вовсе не сон. Это явь. Самая что ни на есть настоящая. С возращением в бренный мир, милая.

Катя перевела взгляд наверх. В метре от нее, в ротанговом кресле-качалке полулежала Ангелина и попивала красное вино из бокала на длинной элегантной ножке.

– Понравился тебе мой бассейн? – будничным тоном спросила она, словно две подружки встретились на светской вечеринке. – Оригинальный дизайн, не находишь?

Катя облизала шершавым языком пересохшие губы и молча уставилась на свою мучительницу.

– Между прочим, можешь гордиться. Этот бассейн еще ни разу не наполнялся водой. Сегодня премьера. В твою честь. Ты ведь знаешь, я не люблю воду. А вот Костик, наш с тобой муж, ее обожал. Собственно, для него я этот бассейн и соорудила. Но, увы, Костику он не был нужен. И в этом виновата ты, дорогая.

Катя закрыла глаза и прижалась затылком к холодной стене. «Это не может происходить наяву, – думала она, стуча зубами. – Это плод больного воображения, очередная галлюцинация».

– Ты удивлена? Вижу, вижу, удивлена. Сюрприз! – Ангелина рассмеялась. Ее веселый серебристый смех разлетелся по каменному пространству, со звоном оттолкнулся от сталактитов и обрушился на Катю. Ангелина порывисто поднялась с кресла и быстро зашагала вокруг бассейна. Кресло возмущенно скрипнуло и закачалось.

«Костя? При чем здесь Костя?» Катя попыталась сосредоточиться, но нереальность происходящего выбила ее из колеи и лишила возможности рассуждать здраво. Вода тем временем прибывала. Она уже выбралась за пределы низины и медленно ползла вверх, к Кате.

– Хочешь, я расскажу тебе сказку? – Ангелина внезапно остановилась, уселась на бортик бассейна, свесив ноги вниз. Вытащила из кармана сигареты, прикурила и с наслаждением затянулась. – В некотором царстве, в некотором государстве жила-была маленькая принцесса. В своем крошечном королевстве она была счастлива. Ее окружали любовь и нежность, она не знала слез и разочарований. Когда принцесса выросла, она встретила прекрасного принца. Они были двумя половинами одного целого. Яблока или, скажем, сердца. Или души... – Ангелина мечтательно закатила глаза к потолку и стряхнула пепел от сигареты Кате на голову. – Тебе с твоими куриными мозгами все равно этого не понять. Все было так хорошо, слишком хорошо, и расплата не заставила себя ждать. Сказка закончилась.

Ангелина легким движением поднялась с места, скрылась на секунду из поля зрения и тут же вернулась с бутылкой вина и двумя бокалами в руках.

– «Каберне» урожая 1969 года, – прочла она на этикетке. – Стоит несколько твоих зарплат, вместе взятых.

Она разлила вино, нагнулась и вставила в Катины негнущиеся пальцы бокал.

– Попробуй. Божественный напиток, ты, наверное, в жизни такого не пила. Я всегда говорила Королю, что ты ничтожество, – сказала Ангелина и залпом осушила свое вино.

Королю! Это интимное «Королю» резануло слух. Жаркая волна бросилась Кате в голову. Она разжала пальцы. Бокал с грохотом упал на камни и разбился. Красное, как кровь, вино ручейком устремилось вниз и вскоре смешалось с водой, придав ей розоватый оттенок.

– Экая ты неловкая, милочка, – усмехнулась Ангелина, снова устраиваясь на бортике бассейна. Бутылку с «Каберне» она поставила рядом с собой. – Ну не хочешь, дело твое. Как говорится, не жили богато, нечего и начинать.

– Это ты убила его? – хрипло спросила Катя.

– Кого? Кого ты имеешь в виду?

– Моего Костю.

– Твоего Костю? Твоего? Ты, видимо, шутишь. Нет, дорогая, я его спасла. Вырвала из твоих липких цепких ручек.

– Так он что, жив? – прошептала Катя. В памяти всплыла Костина фотография из альбома девочки-ангела. Или, вернее, девочки-демона. Ведьмы.

– Я столько сделала, чтобы разрушить злые чары, которыми ты околдовала его, – мрачно произнесла Ангелина, так и не ответив на Катин вопрос. Глаза ее затуманились, на веках заблестели слезы. – Я зажгла жертвенный огонь. В огне особая, очистительная сила. После него остается только пепел, прах. А значит, ничего. Ничего из прошлого. Я стерла его память, чтобы выкинуть тебя из его сердца. Но я не знала, что его сердце уже было украдено.

Катя вдруг осознала, что Ангелина не в себе. Ее бессвязная речь была похожа на бред сумасшедшей.

– Люка, опомнись! – предприняла Катя отчаянную попытку достучаться до Ангелины. – Отпусти меня, я тебе помогу.

– Ты? – расхохоталась Ангелина. – Ты мне поможешь? Спасибо, ты уже однажды помогла мне, разрушив мою жизнь. Забрав у меня единственного родного человека, оставшегося на этой земле.

Вода неумолимо приближалась. Она уже достигла Катиных вытянутых ног. Катя инстинктивно вжалась в стену, подтянув колени к подбородку. Запястья ныли, а вывернутые плечевые суставы не покидала резкая боль.

– И поэтому ты мучаешь меня? – с дрожью в голосе спросила Катя.

– Разве это мучение? – откликнулась Ангелина. – Я просто хочу, чтобы ты хотя бы некоторое время побыла в моей шкуре.

Внезапно Катя вспомнила, как Ангелина в машине сказала: «Если человек сгорает, опознать его невозможно». Так вот что она имела в виду! Костя действительно жив! Они сожгли вместо него другого человека, как и в случае с Юлей! Вот что значит «жертвенный огонь»!

– Я всегда удивлялась, что он в тебе нашел? – презрительно глядя на Катю, процедила Ангелина. Слезы высохли, и теперь ее взгляд полыхал ненавистью. – Ни рожи, ни кожи, ни характера. Ни-че-го! Полный ноль. Я просила его, умоляла быть со мной. Ведь в конце концов я осталась жива только благодаря своей любви к нему. Если бы не он, я была бы сейчас на небесах вместе с мамочкой и папочкой. Что ты с ним сделала? Приворожила?

Ангелина подняла с пола бутылку вина и прямо из горлышка сделала несколько внушительных глотков.

– Все так удачно совпало, что ты сама позвонила мне сегодня, – заплетающимся языком пробормотала Ангелина. Она пьянела на глазах. – Если бы не позвонила, я приехала бы за тобой после спектакля. А ты сама все сделала, молодец! Знаешь, почему именно сегодня? Сегодня ровно двадцать пять лет с того момента, как я впервые увидела Костю и поняла, что мы с ним созданы друг для друга. А ты, тварь, все разрушила, – прошипела вдруг Ангелина, размахнулась и запустила в Катю бокалом на элегантной ножке. Бокал врезался в стену в нескольких сантиметрах от Катиной головы и разлетелся на мелкие кусочки. Один из осколков острием угодил Кате в руку и застрял в нежной коже. Катя как завороженная уставилась на алую кровь, выступившую вокруг тонкого стекла.

– Все, ты мне надоела. – Ангелина с трудом встала, пошатываясь, подошла к дверному проему и нажала какую-то кнопку на электронной панели управления. Из отверстия на противоположной стене весело, с сильным напором хлынула вода. Бассейн стал угрожающе быстро заполняться и спустя несколько секунд бурлил и пенился где-то в районе Катиных лодыжек.

– Постой! Подожди! – в отчаянии вскричала Катя. Она испугалась, что из-за шума льющейся воды Ангелина ее не услышит. Но нет. Та снова нажала на кнопку, и все стихло. Вода резко остановилась и опять стала прозрачной.

– Что еще? Я ждала слишком долго. Хватит уже, пора.

– Скажи мне только одно. Он действительно жив?

– Ну, хорошо, – легко согласилась Ангелина. – Я подарю тебе еще немного времени, расскажу тебе все. Я так поняла, что ты ознакомилась с моим альбомом? Так ведь?

Катя кивнула. Перед мысленным взором промелькнула галерея лиц, населявших странный альбом в плюшевом потертом переплете.

– Это Книга мертвых, – торжественно произнесла Ангелина. – Книга мертвых в назидание живым.

– Что? Все эти люди на фотографиях мертвы?

– Естественно. Иначе что бы им там делать.

– И Марина тоже?

– Надеюсь, что она уже вовсю жарится на сковородке, – усмехнулась Ангелина.

– Но за что? – простонала Катя.

– Видишь ли, дорогая, однажды ее идиот-муж встретил нас с Костей в супермаркете и не нашел ничего лучшего, чем шантажировать меня. Тупица! Требовал кучу денег за молчание. Я один раз заплатила, второй. А потом мне надоело.

– И ты лишила его памяти, – тихо сказала Катя.

– Шаман! – притворно восхитилась Ангелина.

– Но как тебе это удалось?

– Тебе не кажется, что ты слишком любопытна? Ну да ладно. Приговоренному к смерти положено исполнение последнего желания. – Ангелина закурила и, помолчав, продолжила: – После «Нахимова» я долго лежала в больнице, у меня была затяжная депрессия. Единственной ниточкой, удерживавшей меня на этой земле, был, как ты правильно догадалась, Костик. К нему я стремилась, ради него терпела унизительные процедуры, горстями глотала таблетки, подставляла под уколы задницу. Все ради него. Но тут влезла ты и все испортила. Я все делала, чтобы он был со мной. Я покупала ему квартиры, машины, оплачивала ваш с ним отдых на лучших курортах. Практически я содержала его.

– Это ложь! – не выдержала Катя. – Он много работал и получал хорошие деньги!

– Вот видишь, ты о нем ничего не знаешь, – с мстительным удовлетворением заметила Ангелина. – Не перебивай, а то я не захочу рассказывать дальше. Так вот. Появилась ты и все испортила. И я стала придумывать план. Сначала я хотела просто убить тебя. Но потом вспомнила одну из «заповедей счастья» – одна искра может спалить сто тысяч вещей. И поняла, что, если с тобой что-нибудь случится, подозрение сразу же падет на меня или на Костю. Необходимо было искать другие пути. Я как раз купила тогда этот дом, и здесь шел грандиозный ремонт. И вот однажды я приехала проверить, как продвигаются работы. Зашла в гостиную. Там было еще совсем пусто. Красили стены, и на полу были разложены газеты. Я, помнится, споткнулась, посмотрела вниз, и мой взгляд уперся в рекламное объявление: «Академия эзотерических наук, магии и гипноза». Представляешь, это было единственное объявление за всю недолгую историю существования академии. И именно на него я наткнулась. Я расценила это как знак свыше. Там я познакомилась с Натальей.

– Дроздовской, – прошептала Катя.

– Молодец, умная девочка. – Ангелина переместилась в кресло-качалку, налила себе еще вина. – Я закончила строительство, Косте здесь очень нравилось. Он часто бывал у меня... Как вдруг выяснилось, что ты забеременела. Когда Король сообщил мне об этом и добавил, что теперь нам придется расстаться, я словно снова оказалась одна в открытом бушующем море. Я снова тонула. И тут мне на помощь пришла Наталья. Она предложила заблокировать Костину память так, чтобы он забыл о своей прошлой жизни. А стало быть, о тебе и твоем проклятом ребенке.

Катя почувствовала, как горячие обжигающие слезы потекли по щекам. Сердце неистово колотилось о грудную клетку, в голове оглушительно звонили колокола. По Косте, по их не рожденной дочери, по ней самой.

– Константин Королев должен был бесследно исчезнуть. Ведь иначе появилось бы слишком много вопросов. Но если бы он просто исчез, его стали бы искать, а это совсем не входило в мои планы. И вот тут меня посетила поистине гениальная идея. В бригаде работяг, отделывавших дом, был парнишка из Белоруссии, отдаленно напоминавший Костю. Ростом, комплекцией, цветом волос. Да ты видела его фотографию в моем альбоме. Она там занимает почетное первое место.

Катю будто током ударило. Она вспомнила, что видела фотографию не только в альбоме, но и на экране телевизора, в передаче «Жди меня». Убитая горем мать держала снимок в дрожащих руках и просила найти пропавшего несколько лет назад сына.

– Так Константин Королев умер и вместо него появился Александр Морозов, – загадочно улыбаясь, продолжила Ангелина свой зловещий рассказ. – А настоящий Морозов погиб вместо Кости. Жертвенный огонь уже горел, а одна искра, как ты знаешь, может спалить сто тысяч вещей.

– И где Костя сейчас? – спросила Катя и не узнала свой голос.

– Он умер два месяца назад, на этот раз по-настоящему. – Ангелина закурила очередную сигарету, глубоко затянулась и с шумом выдохнула дым через ноздри. – И это ты его убила. Потому что, если бы не ты, он не лишился бы памяти, если бы он не лишился памяти, он не страдал бы от потери собственной личности. И как следствие – не спился бы. Даже Наталья оказалась тут бессильна. Я пыталась его спасти. Запирала его, прятала спиртное. Однажды, – голос ее дрогнул, – когда меня не было дома, он нашел мой тайник. Выпил сразу несколько бутылок. Когда я вернулась, ему уже нельзя было помочь. Он был мертв. Алкогольное отравление. Вот так ты второй раз украла его у меня. – Она помолчала, равнодушно глядя на Катю. – Теперь ты все знаешь. Ладно. Пойду я, устала я что-то. – Она поднялась с кресла и, держа в руках бутылку вина и бокал, нетвердой походкой направилась в сторону выхода. Остановилась у панели управления, протянула руку с бокалом, чтобы нажать на кнопку.

– Подожди, – попросила Катя. – Ответь на последний вопрос.

– Ну? – Ангелина повернулась к ней и недовольно подняла идеально выщипанные брови.

– Почему так сильно пахнет розами?

– Ах, это... – рассмеялась Ангелина. – Это ароматизатор, он вмонтирован в вентиляцию. Ты что, забыла, что это любимый Костин запах? Кстати, – повернулась она к Кате, – должна тебе сообщить, что мысли о мести гораздо слаще, чем сама месть.

И она снова нажала на кнопку. Вода с чудовищным грохотом хлынула из отверстия в противоположной стене.

Глава 48

На МКАДе скопилось чудовищное количество машин. Где-то впереди произошла крупная авария. Со всех сторон неслось завывание сирен карет «скорой помощи», пытавшихся пробиться к пострадавшим, ржавой пилой скрипели тормоза многотонных фур, оглушительно гудели застрявшие в пробке автомобили. Какофония резких звуков болью отзывалась во всех нервных окончаниях.

От собственного бессилия Антон застонал и уронил голову на руль.

Только бы не опоздать. Едва услышав на автоответчике имя Ангелины, Антон понял, о ком идет речь. Это она, Ковальская. Она все-таки добралась до Кати.

Очевидно, Ангелина ложью заманила Катю в ловушку. Придумала, что Юля Дроздовская жива. И доверчивая Катя, не раздумывая, бросилась спасать подругу.

В воздухе раздалось громкое утробное рычание, перекрывшее все остальные звуки. Молчанов присмотрелся. Сквозь плотную снежную пелену с трудом разглядел кружащий над дорогой вертолет спасательной службы. Да, видно, дело серьезное.

Ужасно захотелось курить. В поисках сигарет Антон сунул руку в карман. Пусто.

– Черт, – пробормотал он, обшарив все карманы. Сигарет не было. Наверное, забыл в спешке дома.

Молчанов распахнул дверцу бардачка. Полупустая пачка «Мальборо» нашлась под ворохом бумажек и фотографией Вики Свиридовой, украденной из квартиры Алениной тетки. Антон вытащил сигареты и зачем-то фотографию. С наслаждением закурил и захлопнул дверцу. Посмотрел на снимок и в который раз подивился сходству между Юлей и Викой. И вдруг понял: что-то не так.

Его внимание привлекла женская фигура на заднем плане. Теперь он ее узнал. Это была Ангелина Ковальская. Ошибки быть не могло.

– Господи Боже! – потрясенно прошептал Антон и машинально нажал на газ. «Фольсксваген» рванулся с места и чуть не впечатался в бампер впереди стоящей машины.

Внезапно послышалось требовательное и возмущенное кваканье. Антон посмотрел в зеркало заднего вида и увидел черный приземистый «БМВ», облепленный грозными мигалками, как рождественская елка лампочками. Расталкивая обескураженных водителей, он нагло продирался по крайней левой полосе сквозь нескончаемый поток машин. «Это шанс», – подумал Антон. Он дождался, когда «БМВ» поравняется с его «Пассатом», и резко вывернул руль. Слава богу, успел проскочить перед умником на «восьмерке», пристроившимся в хвосте черного монстра.

Преодолев за несколько минут метров пятьдесят, «БМВ» застыл перед пластмассовым заградительным сооружением. Антон тоже остановился. Они достигли места трагедии. Четыре из пяти полос движения были перекрыты тремя расплющенными автомобилями, вокруг которых топтались растерянные гаишники. Машины были так искорежены, что установить их марку не представлялось возможным. Рядом, прямо на земле, лежали два тела. Окровавленные куртки прикрывали головы. Чуть впереди замер приземлившийся вертолет с разверстыми дверями, в которые парамедики поспешно загружали носилки.

Снег, валивший с неба плотной стеной, придавал происходящему оттенок нереальности, спешил укрыть мягким пушистым одеялом окоченевшие тела, еще недавно бывшие живыми и дышащими. Спешил спрятать под собой пятна крови, оторванные куски металла и разбросанные по асфальту никому больше не нужные вещи.

Почему-то перед глазами всплыло Катино лицо. Только бы успеть...

С грохотом заработал двигатель вертолета, пропеллер закружился с бешеной скоростью, гаишники, придерживая шапки руками, отвернулись. Тяжелая машина взревела, поднатужилась и оторвалась от земли. Сделала в воздухе крутой поворот и отвесно поднялась вверх.

Водитель «БМВ» хлопнул дверцей, вразвалочку подошел к замерзшему милиционеру и что-то отрывисто ему сказал. Тот обреченно махнул рукой и отодвинул заградительное сооружение.

Водитель вернулся на место, и черный монстр с визгом унесся прочь. Антон проскользнул следом, сунув гаишнику под нос свое удостоверение.

Наконец вот он, поворот. Антон закурил. Сердце колотилось в груди, ладони вспотели и соскальзывали с руля. Он совсем не был уверен, что едет в правильном направлении. Ведь Ангелина вполне могла обмануть Катю, сказав, что Юля находится в клинике Дроздовской. То есть наверняка обманула.

На дороге, ведущей через пролесок к огороженной территории, толстым слоем лежал рыхлый снег. Следы от колес проходивших здесь ранее машин давно успело замести. Антон врубил дальний свет и аккуратно двинулся вперед. Главное – не угодить в сугроб. Можно увязнуть глубоко и надолго.

Он и так потерял слишком много драгоценного времени, стоя в пробке на МКАДе.

Машина вихляла, ее дергало и заносило. «Пожалуйста, милая, – взмолился Антон, – не подведи. Осталось совсем чуть-чуть».

Неожиданно струящийся из фар сноп света выхватил из темноты одинокую фигуру, бредущую по заснеженной обочине навстречу северному ветру. Антон не мог понять, мужчина это или женщина. Маленькая голова, неестественно широкое туловище, непомерно длинные руки. Странный человек. Заметив машину, человек остановился, прикрыл ладонью глаза, а потом метнулся в сторону, скрывшись в сугробе.

Проехав еще несколько метров, Антон затормозил. Вылез из машины и поперхнулся ледяным воздухом.

Покинув освещенный фарами участок дороги, Молчанов понял, сколь бессмысленны его действия. Здесь царила кромешная тьма. Антону стало жутко. Ожили в памяти все детские страхи. Черт его знает, может, это какое привидение, или призрак, или душевнобольной, сбежавший из клиники неврозов и депрессивных состояний. Или как там она называется, эта проклятая клиника? Антон поежился.

– Помогите... – раздался из темноты дрожащий хриплый голос.

У Антона отлегло от сердца. Нормальный человеческий голос. Женский к тому же.

– Где вы? – крикнул Антон, пытаясь перекричать неистовое завывание ветра. – Я вас не вижу. Выходите на свет.

– Я здесь, – прозвучало совсем близко. Антон обернулся и увидел странное, синее от холода существо, кутающееся в огромную, не по размеру, дубленку. Черный ежик волос укрывала снежная шапка, во взгляде метался испуг.

Антон всмотрелся в бледное осунувшееся лицо и не поверил собственным глазам. Перед ним стояла...

– Юля??? – прочистив горло, неуверенно спросил Молчанов.

Девушка отшатнулась, как от пощечины, и еще больше побледнела.

– Значит, вы от них? – еле слышно пробормотала она и попятилась в темноту.

– Постойте! – в отчаянии воскликнул Антон, щурясь от колючей ледяной крупы. – Я ни от каких не от них. Я сам по себе. Я друг Кати Королевой. Выходит, это правда, и вы, к счастью, действительно живы, – сказал Антон, когда они забрались в теплый салон автомобиля. – Молчанов врубил печку на полную мощность и вытащил из пачки последнюю сигарету. – Черт, – буркнул он себе под нос, – сигареты кончились.

– У меня есть, я у одного гада забрала, – передернув плечами, сообщила Юля. Она извлекла из кармана измятую пачку и положила ее на приборную доску. – Честно говоря, я и не надеялась, что выберусь из этой передряги.

– Расскажите мне все по порядку, – попросил Молчанов. – Кстати, меня зовут Антон.

Юля подумала, что ей понадобятся по меньшей мере сутки для того, чтобы изложить чудовищные события, заполнившие ее существование в последние месяцы. Она начала свое повествование с конца. Слишком живы еще были воспоминания о томительных часах, или минутах, она точно не знала, проведенных в сыром подвале.

Антон медленно вырулил на заснеженную дорогу. Он чувствовал, как от Юлиного рассказа шевелятся волосы на затылке.

Они подъехали к ярко освещенным воротам, когда Юля сказала:

– А началось все со знакомства с одной очаровательной женщиной.

– Ангелиной Ковальской, – мрачно усмехнулся Антон.

– Точно, – удивилась Юля. – Откуда вы знаете?

– Я сейчас вернусь и объясню, – бросил Антон, вылезая из машины, и бегом направился к будке охранника.

Юля была обескуражена тем, что ее рассказ занял всего десять минут. Десять минут против бесконечных страданий и унижений, которые ей пришлось вынести. Дрожащими руками она вытянула сигарету и прикурила. Голова моментально закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги. Такие приятные разноцветные круги! Юля радостно рассмеялась. Она давно не слышала собственного смеха...

Ворота распахнулись, Антон вернулся и плюхнулся за руль.

– Ну и холодина там! – проговорил он, потирая руки. Нажал на газ и на бешеной скорости рванул вперед.

– Зачем мы сюда приехали? – вжавшись в кресло, напряженно спросила Юля, когда через минуту «Пассат» затормозил у ненавистного здания клиники. – Вы обманули меня, – с укором произнесла она.

Антон посмотрел на нее. Она напоминала нахохлившегося воробья. Взъерошенного и перепуганного. Снежная шапка растаяла, и короткие влажные волосы воинственно топорщились в разные стороны.

– Под предлогом того, что вы живы, Ангелина похитила Катю, – со вздохом сообщил Антон, распахнув дверцу автомобиля. В салон ворвался поток холодного воздуха. – Я думаю, что она спрятала Катю здесь, в клинике.

– Вряд ли, – покачала Юля головой. – Скорее, отвезла ее к себе. Там ей никто не помешает, – жестко добавила она.

– К себе?

– Ну да, у нее на этой территории коттедж.

– А адрес? Вы знаете адрес?

– Мне кажется, я смогу узнать дом. У нее на двери резное окошко, а над ним красивый металлический колокольчик. Поехали скорее. Эта гадюка не станет долго ждать.

Они уже добрых пятнадцать минут кружили по засыпанным снегом улочкам поселка, а искомого колокольчика над дверью все не было. Дома выглядели совершенно одинаково. «Может быть, она сняла колокольчик?» – в отчаянии подумала Юля, как вдруг ее пронзила жуткая мысль.

– Послушайте, – быстро заговорила она, судорожно вцепившись в рукав Антоновой куртки. – Вы сказали, что Катю похитили под предлогом того, что я жива. Это что же получается, Катя думала, что я умерла?

– Не только Катя, – в замешательстве ответил Антон, – все так думали.

– Но как же так? Ведь... Трупа-то не было.

– Вместо вас они убили другую женщину. Сожгли. Ее звали... – Антон на секунду запнулся, а потом твердо продолжил: – Викторией Свиридовой, и она была очень похожа на вас.

Теперь головоломка полностью сложилась. Антон знал правду, он не сомневался в этом, но легче от этого знания не стало.

– Значит, Андрей тоже думает, что я умерла.

– Андрей? – переспросил Антон, потянувшись за сигаретой. – Это кто?

Имя «Андрей» болью отдалось в сердце. Он так и не прикурил, просто сунул пачку в карман. Засевшая в голове ревность проснулась и зашевелилась.

– Мой муж, – прошептала Юля.

Молчанов вытащил из нагрудного кармана телефон и молча протянул Юле. Но она не успела взять трубку.

– Стоп! – возбужденно вскричала она. – Смотрите! Ее машина, и окошко на двери, и колокольчик, видите?

Глава 49

Катя равнодушно, словно со стороны, наблюдала, как стремительно заполняется бассейн. Еще немного, и она захлебнется. Ей почему-то не было страшно, тело давно онемело от холода, вывернутые руки уже не болели. Она ничего не чувствовала. Ей было все равно. Она смирилась со своей участью и просто ждала.

Вода уже дошла до шеи. Еще чуть-чуть... И все закончится.

Обидно, конечно, умирать. Да к тому же от воды. Катя всегда любила воду – море, реку.

Вода добралась до подбородка. Господи, как быстро! Катя вдруг отчетливо поняла, что сейчас умрет. Запоздалые слезы закипели на веках, потекли по щекам и смешались с водой-убийцей. Смерть была совсем рядом. Она дышала Кате в лицо, плевалась холодными колючими брызгами.

Неужели Кате никогда не суждено больше увидеть маму, солнце, небо? Никогда, никогда, никогда, веселились волны, набиравшие силу, украденную у Кати.

– Нет, пожалуйста, нет, – всхлипнула Катя, и вода залилась в рот, в нос, в уши. Она инстинктивно вытянулась, насколько позволяли ее оковы. Ненадолго это помогло.

Внезапно откуда-то сверху раздался грохот. Бум-бум-бум.

Что это? Катя напряглась и прислушалась. Похоже, барабанят в дверь. Может быть, это спасение? – вспыхнула надежда. Вспыхнула и тут же погасла. Никто не знает, что она здесь. Никто ее не найдет, никто не поможет.

Грохот над головой повторился. На этот раз он был гораздо сильнее. Словно дверь пытались выломать. Потом послышался звон битого стекла, вслед за ним – тишина.

Сердце готово было выскочить из груди, оно стучало так сильно, что заглушало все остальные звуки. К тому же этот ненавистный плеск воды...

– Где она? – оглушительно взревел мужской голос.

– Я здесь, здесь, – что есть мочи крикнула Катя, но тут же с удивлением поняла, что вместо ожидаемого крика из горла вырвалось лишь хлюпающее бульканье.

Вода преодолела уже все мыслимые и немыслимые пределы, не оставив Кате ни единого шанса. Катя умирала.

Антон выскочил из машины и подбежал к двери. Заглянул в окошечко и похолодел. На рогатой вешалке висела Катина куртка! Он ни за что на свете не перепутал бы ее. Рыжая, под цвет Катиных глаз, замша и черный пушистый мех. Антон забарабанил в дверь.

– Что там такое? – нетерпеливо воскликнула Юля, пытаясь перекричать завывание ветра.

Молчанов снова рубанул кулаком по дубовой двери. Колокольчик жалобно звякнул и отвалился, а руку пронзила острая боль.

– Тихо ты! – испуганно вскричала Юля. – Соседи сейчас выскочат.

– Плевать! – заорал Антон.

Он спрыгнул с крыльца и метнулся к широкому окну, из которого струился мягкий теплый свет. Как ни странно, никаких решеток на окне не было. Беспечная уверенность местных жителей в собственной неприкосновенности сыграла Антону с Юлей на руку.

Антон размахнулся и ударил локтем в стекло. Хрупкое стекло не выдержало и разбилось. Обмотав ладонь шарфом, он освободил раму от осколков.

– Лезь! – распорядился Антон, подхватив Юлю на руки и проталкивая вперед.

Юля послушно нырнула в образовавшийся проем, Антон проскользнул следом.

В доме стояла пугающая тишина, никаких следов пребывания людей не было. Юля с облегчением скинула на пол тяжеленную дубленку, тряхнула головой и посмотрела на Антона. Тот застыл в центре изысканного холла, на его лице читались отчаяние и мука.

«Э-э, – подумала Юля, – да он питает к Кате отнюдь не дружеские чувства».

– Где она? – раненым зверем взревел Антон.

– Не кричи так громко, – снова испугалась Юля.

– Значит так! – Антон глубоко вздохнул и понизил голос. – Ты иди наверх, а я обследую первый этаж.

– Нет, – возразила Юля. – Лучше ты иди на второй. Я все-таки была раньше внизу.

– Ладно. Действуй!

Антон взлетел по лестнице. Юля проследила за ним взглядом и шагнула в гостиную. На секунду остановилась на пороге, испытав священный ужас перед этим жутким местом. В памяти всплыла сцена, когда она в первый раз оказалась в этом доме. Тогда она была благодарна Ангелине. За те мудрые заповеди, которые позволили ей по-новому взглянуть на собственную жизнь. Тогда она была полна надежд на будущее. А потом была эта гостиная, бокал с отравленным мартини и Наталья... Сжав до боли кулаки, Юля справилась с собой. «Откуда у меня силы?» – удивилась она и устремилась вперед по периметру атриума. На ее пути было несколько дверей.

За первой скрывался кабинет, служивший одновременно библиотекой. У широкого окна, выходящего в сад, стоял стол с компьютером. Дубовые стеллажи, от пола до потолка, были забиты книгами. Юля захлопнула дверь. Здесь Кати явно не было.

Дальше шла большая комната, оборудованная под домашний кинотеатр. Экран во всю стену. Удобная мягкая мебель. Сбоку – барная стойка.

Следующей по ходу движения была оранжерея. Юля преодолела три ступеньки и оказалась в настоящих джунглях. Высоченные пальмы тянули вверх острые, как копья, сочные листья, орхидеи, розы и прочие экзотические растения источали мучительный аромат. Юля сделала шаг вперед и что-то задела. Раздался громкий металлический звук. Она испугалась, что звук слишком громкий, нагнулась и увидела садовый совочек для рыхления земли. Юля быстро подняла его и зачем-то сунула за пояс брюк.

По-прежнему никаких следов Кати.

Окоченевшие ноги в промокших тапочках скользили по плиточному полу. Юля быстро скинула тапочки, а следом и носки. Посиневшая опухшая лодыжка потрясла ее. Она на время забыла о травмированной ноге, видимо, холод послужил своеобразной анестезией. Теперь же вместе с теплом вернулась боль. Пол оказался очень теплым, с подогревом.

Юля, прихрамывая, поковыляла было дальше, но тут же остановилась. Ей послышалось или за спиной действительно раздался какой-то шорох? Она нервно обернулась. Никого...

За третьей дверью располагалась кухня. Светлая, просторная, напичканная разнообразной техникой, как общественный транспорт в час пик пассажирами. В одной из стен был прорублен широкий проем, ведущий в столовую. Овальный стол на двенадцать персон, на нем ваза с белыми розами, вокруг стулья с высокими аристократическими спинками.

Вдоль стены – низкий шкаф для посуды, заставленный подсвечниками, фарфоровыми статуэтками, фотографиями в рамках. Складывалось ощущение, что дом был изначально рассчитан на большую, дружную семью. Никак не на одного человека.

В дальнем левом углу пряталась еще одна дверь. Юля распахнула ее и увидела узкую лестницу, змеей убегавшую вниз. В лицо ей ударила волна влажного воздуха, звук бурлящей воды заглушил тишину, царившую вокруг.

«Что там такое?» – подумала Юля и бесстрашно отправилась вниз по ступенькам.

Антон взлетел на второй этаж. Сердце рвалось из груди, нервы были на пределе. Попадись сейчас на его пути Ангелина, он, не задумываясь, задушил бы ее голыми руками.

Но Ангелины нигде не было. Впрочем, как и Кати. Пусто было в огромной спальне с зеркальным потолком, в странной комнате без мебели, оклеенной обоями с рисунками из мультфильмов. Детская это, что ли?

Пусто было и в шикарной ванной – подобии ротонды, где роль колонн исполняли ниши с сантехникой. В одной нише – душевая кабина, во второй – раковина со шкафчиками, и так далее... Стены были облицованы бледно-голубым кафелем под мрамор, над головой – купол из синего непрозрачного стекла. В центре – круглая купель, выдолбленная в полу, в которую надо было спускаться по широким ступеням.

– Антон! Скорее, на помощь! – услышал он вдруг Юлин голос и, не чуя под собой ног, ринулся на зов.

Он буквально скатился по лестнице и снова очутился в холле. И растерялся. Куда теперь?

– Антон! – снова крикнула Юля. Звук ее голоса был приглушенный, шел откуда-то снизу.

– Ты где? – откликнулся Антон. – Я не могу тебя найти.

– Быстро! – Юля неожиданно оказалась рядом. Она схватила Антона за руку и потащила за собой.

Картина, представшая перед Антоном, не могла присниться даже в страшном сне.

Пещера со сталактитами, бассейн неровной формы, полный воды. А под водой... Под водой...

Катя, с раскинутыми в стороны руками и вытянутыми ногами. Словно распятая...

– Боже правый! – прошептал Антон, сбросил куртку на пол и, не раздумывая, нырнул в бассейн. Доплыв до Кати, он понял, почему она приняла такую странную позу. Ее руки были веревкой привязаны к стенам.

Волна ненависти к Ангелине захлестнула Антона и придала дополнительные силы.

«Господи, помоги!» – взмолился он. С ожесточением дернул за конец веревки, торчавший из узла. К удивлению Антона, узел легко развязался, и Катина рука безвольно опустилась вниз. Молчанов молниеносно освободил вторую Катину руку, подхватил под мышки и вытащил наверх. Бережно уложил на краю бассейна и выбрался сам. Юля опустилась рядом с Катей на колени и приникла ухом к ее груди.

Катя не дышала.

– Надо делать искусственное дыхание, – сглотнув, сказала Юля. – Умеешь?

– Когда-то учился. Только здесь не получится. Пол рифленый.

Антон снова поднял обмякшее тело, напоминавшее тряпичную куклу, и понес драгоценную ношу в гостиную.

Не отдавая себе отчета в своих действиях, он согнул ногу в колене, как его когда-то учили, положил Катю животом на свое бедро. Надавил рукой на спину между лопатками, поддерживая лоб и приподнимая голову.

Из Катиного горла хлынула вода, она закашлялась и судорожно втянула в легкие воздух.

– Слава богу! – воскликнул Антон. – Вызывай «скорую», мобильник внизу, в куртке, – быстро велел он Юле, перевернул Катю и приступил к искусственному дыханию. Губы в губы. Да, не о таком поцелуе он всегда мечтал.

Забыв о боли в травмированной ноге, Юля поспешила за телефоном. Нагнулась за курткой, как вдруг почувствовала сзади себя какое-то движение. Она резко обернулась и с ужасом увидела Ангелину, притаившуюся за дверью.

Ее испугало Ангелинино лицо. Мертвенно-бледное, с лихорадочно блестевшими глазами и перекошенным ртом. Лицо сумасшедшей.

– Сука! – прошипела Ангелина и вцепилась длиннющими ногтями в Юлину шею.

Пытаясь освободиться, Юля схватилась за Ангелинины руки, инстинктивно шагнула назад, и они обе оказались в воде. Сплетенные в единое целое, как сиамские близнецы, они яростно барахтались в бассейне. Случайному зрителю могло бы показаться, что это такая игра, танец, исполняемый на соревнованиях по синхронному плаванию. Но, к сожалению, никаких зрителей не было и не предвиделось.

Поначалу преимущество было на стороне Ангелины, она оставалась на поверхности, в то время как Юля опускалась все ниже, все ближе ко дну.

В отчаянии Юля схватила Ангелину за волосы и резко потянула. Никакого результата. Легкие горели огнем, в голове будто кто-то надувал воздушный шарик. Юля поняла, что теряет сознание, как вдруг вспомнила о садовом совочке, засунутом за пояс брюк. Вытащила совок, изловчилась и впечатала Ангелине в висок. Та взревела и разжала стальные объятия. Юля вынырнула и судорожно вдохнула. Подплыла к бортику, не выпуская совок из рук, и подтянулась, чтобы вылезти. Но тут Ангелина вцепилась в Юлину распухшую щиколотку и потянула вниз. Юля взвыла от боли и снова провалилась под воду.

Открыла на секунду глаза и опять поразилась метаморфозе, произошедшей с Ангелиной. Ее лицо напоминало чудовищную маску со звериным оскалом, из раны на виске сочилась кровь.

Ангелина изловчилась и попыталась ткнуть ногтем Юле в глаз. Юля увернулась, но острый, как бритва, коготь располосовал бровь. От ярости, охватившей ее, Юля наглоталась воды. Небольшая порция воздуха, набранная наверху, закончилась. Сердце пульсировало, еще чуть-чуть, и оно прорвет хрупкую преграду и вывалится наружу... Сознание ускользало. Силы покидали Юлю, вытекали вместе с кровью из рассеченной брови. Ужасно захотелось спать.

«Нет! – мелькнула мысль. – Я столько вынесла, столько преодолела. И все это для того, чтобы позволить этой мрази убить меня?»

Ненависть к Ангелине привела Юлю в чувство. Она сосредоточилась, сгруппировалась и резко бросила корпус вперед, выставив перед собой совок... В следующую секунду Юля почувствовала, что свободна.

Пробкой от шампанского она взлетела вверх. Глубоко вдохнула – и в легкие вонзились миллионы игл, голова закружилась. Не обращая внимания, Юля поскорее отплыла в сторону. Вцепилась в бортик бассейна обломанными до мяса ногтями. Она не решалась посмотреть назад.

Наконец обернулась.

Ангелина покачивалась на водной поверхности. Глаза ее были широко раскрыты, в них отразилось величайшее изумление. Черные волосы змеями расползались вокруг головы, как у Медузы горгоны. Они казались живыми – шевелились, копошились, переплетались... А Ангелина была мертва. Из зияющей в горле раны толчками выплескивалась темно-красная кровь.

– Счастливого пути в ад! – прохрипела Юля, и силы оставили ее.

Антон склонился над Катей. Она по-прежнему была смертельно бледна, но с лица исчезло то страшное потустороннее выражение, которое так испугало его поначалу. Он слишком хорошо знал по работе такое выражение лица. Обычно оно не оставляло надежды, словно человек уже переступил грань...

Катя спала. Голова ее покоилась на согнутой в локте руке Антона. То есть Антону хотелось думать, что она спит. Ведь она долгое время пробыла под водой, без кислорода. А это чревато серьезными последствиями.

Антон дотянулся до дивана и стащил парусиновую подушку. Аккуратно подсунул Кате под голову. Нагнулся и коснулся губами голубоватой жилки, бившейся на шее под прозрачной кожей, погладил по мокрым спутанным волосам, от которых исходил едва уловимый аромат кокоса.

Он никак не мог оторваться от нее.

Он никогда не испытывал такого чувства. Его переполняла щемящая, до боли, нежность. Он вдруг отчетливо понял, что его зависимость от этой женщины перестала быть психологической, она приобрела новый оттенок. Зависимость на химическом уровне, как у наркоманов. Отныне ему никогда не избавиться от ее запаха, от ощущения атласной кожи на губах и кончиках пальцев.

– Черт возьми, ну где там «скорая»? – пробормотал Антон и вдруг осознал, что Юля так и не вернулась. Нехорошее предчувствие колючим комком шевельнулось в груди.

Антон резко поднялся и бегом отправился вниз, на поиски Юли.

Он нашел ее у бассейна. Она сидела, подтянув колени к подбородку и обняв их руками. Юля тяжело дышала, ее тело сотрясала крупная дрожь.

Ангелина мирно покоилась на дне переполненного бассейна. Вода все-таки забрала ее, ей не удалось обмануть судьбу...

– Дай сигарету, – хрипло попросила Юля. Антон молча опустился на корточки рядом с Юлей, достал из кармана куртки мятую пачку, вытащил две сигареты, прикурил и протянул одну Юле.

– Я убила ее, – тихо сказала Юля.

– Вижу, – так же тихо произнес Антон.

Где-то наверху послышалось завывание сирены. Видимо, бдительные соседи все-таки вызвали милицию.

Четыре месяца спустя

Антон Молчанов вышел из здания суда и запрокинул голову. Светило яркое солнце, но воздух по-прежнему был очень холодным. В синем небе наматывала круги одинокая ворона.

Монотонный голос судьи, зачитывавшего обвинительное заключение по делу об «украденной памяти», как его окрестили газетчики, воскресил в сознании Антона ту страшную ночь. Долгое время он гнал от себя эти воспоминания. Носилки с неподвижным телом, бледное безжизненное лицо. Еще более бледное в синем свете мигалок «скорой помощи». Крики врачей: «Быстрее, дорога каждая минута...»

Ожившие картинки из недавнего прошлого болью отозвались в груди. Молчанов выдохнул облачко пара и поежился. Казалось бы, зло наказано – Сергей Маконин, единственный обвиняемый по делу, осужден и теперь не скоро появится на свободе. Антон вспомнил, как судья перечислял все злодеяния Маконина – как Сергей обливал бензином Вику Свиридову и поджигал спичку, как избивал Кудрявцева, а потом полуживого выбрасывал из машины, как вводил медсестре Нине в вену смертельную дозу наркотика... Зачем шофер Натальи, обычный здравомыслящий парень пошел на это? Дело в гипнозе или в деньгах? Ответа на этот вопрос не было. Несмотря на то что справедливость вроде бы восторжествовала, Антон не чувствовал удовлетворения. Виновность Кречетова доказать так и не удалось. С помощью дорогостоящего адвоката мерзавец убедил суд, что не причастен ни к событиям в клинике, ни к смерти жены Натальи Дроздовской, которая умерла в больнице, не приходя в сознание. Перелом шейных позвонков.

Антон полез в карман за сигаретами и нащупал какой-то конверт. Он не сразу вспомнил, что конверт передал ему после суда следователь, который вел дело о гибели Марины Савельевой. Конверт был найден в сумочке, лежавшей рядом с телом на рельсах.

Антон медленно открыл конверт, вытащил сложенный вчетверо лист бумаги, развернул. «Твой муж жив», – прочел он. Он заранее знал, что там написано, но все равно испытал шок. Представил себе, что должна была почувствовать Катя, увидев эти строки.

Антон знал также, кто являлся автором послания. Алексей Савельев, муж Марины. Но вот зачем он это сделал?

«Впрочем, теперь это уже не важно», – подумал Антон, скомкал записку и бросил в урну.

Повернулся и посмотрел на окруженную плотным кольцом журналистов Юлю Дроздовскую, теперь Богданову. Она что-то быстро говорила в нацеленные на нее микрофоны и телекамеры.

Юля выглядела счастливой. Она прижимала к груди Библию в красном переплете, ту самую, которую они вместе извлекли из оконной рамы здания клиники в ту страшную ночь. После того, как «скорая» увезла Катю. После того, как усталый врач сказал:

– Она слишком долго пробыла под водой без кислорода. Есть опасность необратимого повреждения головного мозга.

Антон вдруг понял, что замерз. Он поднял воротник и сунул руки в карманы. Кружившая в небе ворона спикировала вниз и приземлилась у его ног. Задрала клюв и посмотрела на Антона пустыми глазами. Этот бессмысленный взгляд напомнил Антону об Ан-гелине. В жизни этой женщины все было бессмысленно: поступки, действия, желания. Было бы бессмысленно, поправил себя Молчанов, если бы не несло столько зла.

– Замучился ждать? – весело спросила подошедшая Юля. Отросшие пшеничные волосы развевались на ветру.

– Что ж поделаешь. Ты у нас теперь знаменитость, – улыбнулся Антон.

– И не говори. Раньше я постоянно мечтала о работе. Теперь ее столько, что времени не хватает ни на что. Но я не жалуюсь, ты не подумай. Обидно только, что мало внимания уделяю Павлику.

– Как он?

– Хорошо. Последнее обследование показало, что он полностью поправился. А вчера он впервые назвал меня мамой, представляешь? – радостно рассмеялась Юля. – Знаешь, я так счастлива, что нам с Андреем разрешили усыновить его.

– Вы молодцы, – сказал Антон.

– Я вот все думаю, – покачала головой Юля, – почему она не обратилась ко мне прямо? Я никогда не отказала бы, ребенок-то ни в чем не виноват. Ведь скольких напрасных жертв удалось бы тогда избежать.

Ворона с пустыми глазами взмахнула крыльями и улетела. Антон проводил ее взглядом.

– Теперь уже все позади, – помолчав, произнес он.

– Позади, – вздохнув, повторила Юля. – «Нет памяти о прежнем. Да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после...» Так написано в Библии. Жаль только, что я так и не познакомилась со сводной сестрой. И что узнала о ее существовании таким чудовищным образом.

– Кстати, – спросил Молчанов. – Ты виделась с Кудрявцевым?

– Да, спасибо тебе. Он много рассказал мне о Вике, подарил ее фотографии. Он так тепло о ней говорил.

– Знаешь, – усмехнулся Антон, – а ведь был момент, когда я всерьез подозревал Кудрявцева в причастности к исчезновению Вики. Но оказалось, что он просто затеял собственное расследование. Хотел подключить к этому делу тетку своей жены, Валентину Васильевну, но опоздал – Ангелина опередила.

– Валентина была хорошая женщина, жаль ее, – вздохнула Юля. – Зачем она согласилась на роль свекрови?

– Теперь мы этого не узнаем.

– Надо же, – сказала Юля, – конец марта, а весной даже не пахнет. Ну что же, мне пора. Пока.

Юля чмокнула Антона в щеку и побежала к своей машине. По пути обернулась и махнула рукой:

– Привет жене!

– Обязательно! – Молчанов улыбнулся и достал сигареты.

К счастью, опасения врачей не подтвердились. Несмотря на то что в ту ночь Катя почти умерла, она довольно быстро и без последствий восстановилась. Катя заглянула в глаза смерти и выжила...

Антон выбросил окурок и, не оглядываясь, пошел прочь от места, где витали призраки прошлого.

Впереди его ждала дорога домой, к жене.

Содержание

Ольга Смецкая Украденная память

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Четыре месяца спустя