Annotation

Каждый в их разрушенной семье справляется с болью по-разному: отец замыкается в себе, мама оставляет родных и уезжает на другой конец страны, а Лорел, которая видела, как погибла ее обожаемая сестра Мэй, и знает, почему это произошло, начинает писать письма тем, кого уже нет на свете – музыканту Курту Кобейну, певице Дженис Джоплин, актрисе Джуди Гарленд и многим другим. Сначала это было школьное задание, но одно письмо выливается во множество других, которые становятся своеобразным дневником-исповедью, наполненным болью, виной и гневом, надеждой на прощение, на обретение новых друзей и настоящей любви, на возвращение к себе.

- Ава Деллайра

- Дорогой Курт Кобейн[1],

- Дорогой Курт Кобейн,

- Дорогая Джуди Гарленд[7],

- Дорогая Элизабет Бишоп[11],

- Дорогой Ривер Феникс[13],

- Дорогая Амелия Эрхарт[15],

- Дорогая Амелия Эрхарт,

- Дорогой Курт Кобейн,

- Дорогой Курт,

- Дорогая Эми Уайнхаус[17],

- Дорогой Курт,

- Дорогая Джуди Гарленд,

- Дорогая Дженис Джоплин[25],

- Дорогой Аллан Лейн[28],

- Дорогая Дженис Джоплин,

- Дорогая Джуди Гарленд,

- Дорогой Джим Моррисон[31],

- Дорогая Эми Уайнхаус,

- Дорогой Курт,

- Дорогой Аллан «Рокки» Лейн,

- Дорогой Курт,

- Дорогая Амелия,

- Дорогая Амелия,

- Дорогой Ривер Феникс,

- Дорогой Джон Китс[41],

- Дорогой Курт,

- Дорогой Джим Моррисон,

- Дорогая Дженис Джоплин,

- Дорогой Ривер Феникс,

- Дорогой Курт,

- Дорогой Ривер,

- Дорогая Джуди Гарленд,

- Дорогой Ривер Феникс,

- Дорогой Э. Э. Каммингс[55],

- Дорогой Джон Китс,

- Дорогой Курт,

- Дорогая Эми Уайнхаус,

- Дорогой Курт,

- Дорогие Курт, Джуди, Элизабет, Амелия, Дженис, Джим, Эми, Аллан, Э.Э. и Джон,

- Дорогой Курт,

- Дорогая Амелия Эрхарт,

- Дорогой Ривер,

- Дорогая Элизабет Бишоп,

- Дорогой Джим Моррисон,

- Дорогой Курт,

- Дорогой Хит Леджер[63],

- Дорогой Ривер Феникс,

- Дорогая Дженис Джоплин,

- Дорогая Эми Уайнхаус,

- Дорогая Эми Уайнхаус,

- Дорогой Курт,

- Дорогой Курт,

- Дорогой Курт,

- Дорогой Курт,

- Дорогой Курт,

- Дорогой Курт,

- Дорогая Амелия,

- Дорогой Джим Моррисон,

- Дорогой Джим,

- Дорогой Курт,

- Дорогой Аллан Лейн,

- Дорогая Джуди Гарленд,

- Дорогая Амелия,

- Дорогая Элизабет Бишоп,

- Дорогая Джуди,

- Дорогие Курт, Джуди, Элизабет, Амелия, Ривер, Дженис, Джим, Эми, Хит, Аллан, Э.Э. и Джон,

- Эпилог

- Письмо моей сестре на небеса

- Благодарности

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

Ава Деллайра

Письмо на небеса

Посвящается моей маме, Мэри Майкл Карнз

У меня твое сердце

Ava Dellaira

LOVE LETTERS TO THE DEAD

Печатается с разрешения издательства Farrar, Straus and Giroux. LLC и агентства Synopsis Literary Agency

Copyright © 2014 by Ava Dellaira. Published by arrangement with Farrar, Straus and Giroux, LLC.

First published by Farrar, Straus and Giroux, LLC.

Poems 1927–1979 by Elizabeth Bishop.

Copyright © 1979, 1983 by Alice Helen Methfessel.

Reprinted by permission of Farrar, Straus and Giroux, LLC.

Copyright © Павлива Н., перевод на русский язык

Copyright © ООО «Издательство АСТ», 2015

Дорогой Курт Кобейн[1],

Сегодня на уроке английского[2] мы получили от миссис Бастер первое задание – написать письмо умершему человеку. Как будто оно может попасть к вам на небеса или существует специальная почта для призраков. Наверное, учительница думала, что мы напишем, например, бывшему президенту, но мне нужно с кем-то поговорить, а с президентом я поговорить не могу.

Жаль, что вы не можете рассказать мне, где сейчас находитесь и почему покинули нас. Вы были любимым музыкантом моей сестры Мэй. С тех пор как ее не стало, мне трудно быть самой собой. Я уже не знаю, кто я. Но теперь я перешла в старшую школу и должна поскорее разобраться в себе. Иначе – я это чувствую – я здесь совсем пропаду.

Все, что я знаю о старшей школе, рассказала мне Мэй. В свой первый учебный день я отыскала в ее шкафу одежду, которую она надевала в школу: плиссированную юбку и розовый кашемировый свитер (сестра отрезала горловину и прикрепила нашивку с надписью Nirvana и смайликом с крестиками вместо глаз). Все это ей очень шло. Мэй была невероятно красива и с первого взгляда производила сильное впечатление. Она даже ходила так, словно принадлежала к лучшему миру. Я надела ее вещи, посмотрела в зеркало и попыталась понять, к какому миру принадлежу я сама. Однако на мне одежда сестры выглядела как маскарадный костюм, поэтому я переоделась в свое любимое: джинсовый комбинезон, футболку с длинными рукавами, вставила в уши серьги-кольца. Войдя в вестибюль Вест-Меской школы[3], я поняла, что совершила ошибку.

Следующим открытием для меня стало то, что здесь не принято приносить с собой обед. Здесь ты либо покупаешь пиццу и печенье с арахисовым маслом, либо не обедаешь вообще. Моя тетя Эми, у которой я теперь живу каждую вторую неделю, делает мне сэндвичи с салатом и майонезом, потому что мы с Мэй любили их в детстве. Раньше у меня была обычная семья. Не идеальная, конечно, но мы были вместе – мама, папа, Мэй и я. Кажется, как будто это было очень давно. Но тетя Эми старается изо всех сил и так любит делать сэндвичи, что мне не хочется расстраивать ее. В обеденный перерыв я иду в женский туалет, как можно быстрее съедаю сэндвичи и выкидываю бумажный пакет в урну для тампонов.

Прошла неделя, а я все еще никого здесь не знаю. Мои одноклассники по средней школе перешли в Сандию[4], где училась Мэй. Я не хотела, чтобы все там жалели меня и задавали вопросы, на которые у меня нет ответа, поэтому я пошла Вест-Мескую школу, в районе, где живет тетя Эми. Предполагалось, что я начну жизнь с чистого листа.

Я не горю желанием торчать весь сорокаминутный перерыв в туалете и, покончив с сэндвичами, выхожу на улицу и сажусь у забора. Держусь незаметно и просто за всеми наблюдаю. С деревьев опадает листва, но еще достаточно жарко. Особенно мне нравится наблюдать за парнем по имени Скай[5]. Он всегда носит кожаную куртку, хотя сейчас самое начало осени. Скай напоминает мне о том, что воздух – это не только субстанция вокруг. Это то, чем мы дышим. Он стоит на противоположном конце двора, но я вижу, как при дыхании поднимается и опускается его грудь. Не знаю почему, но в этом месте, заполненном незнакомцами, мне приятно осознавать, что Скай дышит тем же воздухом, что и я. Тем же воздухом, которым дышали вы. И Мэй.

Иногда ваша музыка звучит так, словно у вас на душе слишком много всего накопилось. Может, вы не смогли выдержать этого. Может, именно поэтому вы и умерли. Словно взорвались изнутри. Кажется, я неправильно выполняю это письменное задание. Может быть, позже попробую еще раз.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт Кобейн,

Когда миссис Бастер попросила в конце урока сдать наши письма, я посмотрела в свою тетрадь и закрыла ее. Как только прозвенел звонок, я поспешно собралась и вышла из класса. Есть вещи, которые я могу рассказать лишь тем, кого уже с нами нет.

Я была в восьмом классе, когда Мэй впервые дала мне послушать вашу песню. Она училась в десятом. Перейдя в старшую школу, сестра все больше стала отдаляться от меня. Я скучала по ней и мирам, которые мы с ней выдумывали. Но той ночью в машине мы снова были с ней вдвоем, и она включила Heart-Shaped Box[6]. Ничего подобного я раньше не слышала. Мэй оторвала взгляд от дороги, посмотрела на меня и спросила:

– Тебе нравится?

Она словно открыла дверь в свой новый мир и пригласила меня войти.

Я молча кивнула. Это был мир, полный новых чувств, которым я еще не подобрала слов.

В последнее время я снова увлеклась вашей музыкой. Ставлю альбом In Utero, притворяю дверь, закрываю глаза и слушаю его много раз подряд. Не знаю почему, но только ваш голос помогает мне прийти в себя.

Такое ощущение, что после смерти Мэй в прошлом апреле мой мозг просто отключился. Родители задавали мне множество вопросов, но я не знала, что отвечать, и поэтому на время совсем перестала говорить. После этого родители решили больше не спрашивать меня о сестре.

Это миф, что горе сближает людей. Мы словно находились на разных островках: папа – в доме, мама – в квартире, в которую переехала жить несколько лет назад, и я – молча слонялась туда-сюда, слишком потрясенная произошедшим, чтобы нормально учиться в последние месяцы средней школы.

Время шло, и папа снова стал увеличивать громкость при просмотре бейсбольных матчей и вернулся к работе в «Родес Констракшн», а еще через два месяца мама уехала на ранчо в Калифорнию. Может быть, она злилась, что я не рассказываю ей о случившемся. Но я никому не могу об этом рассказать.

Сидя дома в то долгое лето, я начала искать в интернете статьи, фотографии и истории, которые могли бы заменить мне ту, что осталась у меня в голове. В одной газете в некрологе говорилось, что Мэй была прекрасной девушкой, замечательной ученицей и любимицей семьи. В другой я нашла коротенькую статью под названием «Трагическая смерть местного подростка» с фотографией цветов и вещей, которые принесли на мост одноклассники погибшей. Там еще был снимок из ее школьного альбома. С него на нас смотрела улыбающаяся девушка с блестящими волосами.

Может, с вашей помощью я найду дверь в новый мир?

Я пока ни с кем не подружилась. За полторы недели в школе я ни слова не произнесла, если не считать слова «здесь», когда отмечают присутствующих на уроке. В моем классе английского есть девочка – Натали. Она рисует у себя на руках. Не какие-то там сердечки, а луга и деревья, девушек и животных, прямо как живых. Волосы она заплетает в косы до пояса. У нее идеально гладкая смуглая кожа и глаза разного цвета: один – почти черный, другой – темно-зеленый. Я хочу как-нибудь за обедом сесть с ней за один стол.

Мне кажется, что все, толпящиеся в очереди за пиццей или печеньем, стоят вместе и никто из них не одинок. Я бы с такой радостью присоединилась к ним! Но мне не хочется просить у папы деньги, потому что его это напрягает, а к тете Эми я обратиться не могу, потому что она считает, что я вполне довольна ее сэндвичами. Поэтому я начала копить мелочь: нашла на земле пенни, в сломанном автомате с содовой – четвертак, а вчера взяла пятьдесят центов с комода тети Эми. Было стыдно, но зато этих денег хватило на пачку печенья с арахисом.

Мне понравилось абсолютно все. Понравилось стоять со всеми в очереди и смотреть на рыжие кудряшки девушки впереди меня. Понравился тихий треск разрываемой упаковки и хруст печенья.

Затем случилось вот что… Грызя печенье, я смотрела сквозь падающую листву на Ская. И тут он меня увидел. Повернулся с кем-то поговорить, замер, и наши глаза на мгновение встретились. Я отвела взгляд. Под кожей словно вспыхнули сотни светлячков. Когда я осмелилась снова взглянуть на Ская, он все еще смотрел на меня. Его глаза были подобны вашему голосу – ключ к миру во мне, готовому распахнуть двери.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Джуди Гарленд[7],

Я решила написать вам, потому что «Волшебник страны Оз» был и остается моим любимым фильмом. Мама всегда включала его мне, когда я болела и не ходила в школу. Она приносила мне имбирный эль с розовыми пластиковыми кубиками «льда»[8] и тосты с корицей, а вы пели песню Over the Rainbow.

Сейчас я понимаю, что всем знакомы ваше лицо и голос, но не все знают, откуда вы родом, как вы жили и что делали до того, как стали сниматься в кино.

Я представляю вас маленькой девочкой – в декабрьский день в вашем родном городке на краю пустыни Мохаве вы отбиваете чечетку на сцене отцовского кинотеатра и поете Jingle Bells. Вы рано поняли, что аплодисменты – это звуки любви.

Я представляю вас в летний вечер в кинотеатре, где все прячутся от жары. Вы выступаете на сцене, заставляя людей на мгновение позабыть об их тревогах. Ваши родители улыбаются вам. Они счастливы, когда вы поете. После пролетевшего черно-белой дымкой фильма, вы внезапно начинаете клевать носом. Папа выносит вас из кинотеатра на руках и отвозит домой в своей большой черной машине, плывущей по гладкому асфальту, как лодка по воде.

Вам не хочется, чтобы кто-то грустил, поэтому вы все время поете. Вы убаюкиваете себя песней, когда ссорятся ваши родители, а когда они не ссорятся, вы поете, чтобы вызвать у них смех. Вы используете свой голос как клей, чтобы не дать развалиться семье. А потом, чтобы не рассыпаться на кусочки самой.

Мама раньше пела нам с Мэй перед сном колыбельную. «Все мы едем в Утренний городок»[9], – тихо напевала она и гладила мои волосы, пока я не засыпала. Если мне не спалось, она советовала представить себя в летящем над морем мыльном пузыре. Я так и делала, закрывала глаза и прислушивалась к плеску волн, а затем смотрела вниз на мерцающую воду. Когда пузырь лопался, мамин голос помогал мне создать новый.

Но теперь пузырь лопается, стоит мне представить себя в нем, и я, вздрогнув, распахиваю глаза, чтобы не упасть. Мама слишком грустит, чтобы заботиться обо мне. Они с папой разошлись до того, как Мэй перешла в старшую школу, а после того как два года спустя Мэй умерла, вообще перебралась в Калифорнию.

В доме, где остались только я и папа, гуляет эхо воспоминаний. Я возвращаюсь мыслями к тому времени, когда мы были все вместе. Почти чувствую запах скворчащего мяса, которое мама готовит на ужин. Почти вижу за окном во дворе себя и Мэй, собирающих ингредиенты для наших волшебных зелий.

После развода родителей мы с Мэй неделю жили с папой, неделю – с мамой, теперь я остаюсь у тети Эми. В ее доме тоже пусто, но по-другому. Тут не живут призраки прошлых дней. В нем тихо, полки заставлены сервизами, фарфоровыми куклами и розовым мылом, предназначенным для смывания нашей грусти. Наверное, оно хранится для того времени, когда действительно станет тяжело, потому что руки мы моем мылом «Айвори»[10].

Я выглядываю в окно ее холодного дома, кутаясь в розовое лоскутное одеяло, и вижу первую звезду.

Как жаль, что вы не можете рассказать мне, где находитесь сейчас. Нет, я знаю, что вы умерли, но должно же быть что-то в человеке, что не может просто взять и испариться.

На улице темно. Вы где-то там. Мне бы хотелось вас впустить.

Искренне ваша Лорел

Дорогая Элизабет Бишоп[11],

Я хочу рассказать вам о том, что случилось сегодня на уроке английского. Мы читали ваше стихотворение, и я впервые заговорила в классе. Я учусь в старшей школе уже две недели и пока большую часть времени смотрела в окно, наблюдая за птицами, порхающими вокруг телефонных проводов и ветвей осин. Я думала об одном парне – Скае, и о том, что он видит, закрывая глаза, когда услышала свое имя. Я подняла взгляд. В груди птицей затрепетало сердце.

На меня смотрела миссис Бастер.

– Лорел? Прочтешь?

Я даже не знала, на какой мы странице. Голова разом опустела. Но затем Натали наклонилась ко мне и открыла нужную страницу в моих распечатках. Стихотворение начиналось так:

«Умением терять нетрудно овладеть;

К погибели стремятся мириады.

Уж так устроен мир. Тут нечего жалеть».

Сначала я очень нервничала, но читая дальше, стала вслушиваться в произносимые слова и понимать, о чем этот стих.

«Теряй всегда. Из памяти стереть

Спеши пропавшее. Грустить о нем не надо.

Умением терять нетрудно овладеть…

…И если что-нибудь нас разлучит с тобой —

С улыбкой, с нежных рук твоих усладой,

Я не солгу: терять – уменье в нашей власти,

Но может выглядеть большим (пиши!),

большим несчастьем»[12].

Мне кажется, мой голос сильно дрожал, как будто стихотворение вызвало в моей душе маленькое землетрясение. Когда я окончила читать, в классе повисла мертвая тишина. Все взгляды были устремлены на меня.

Миссис Бастер, как обычно, обвела кабинет своими огромными выпуклыми глазами и спросила:

– Что скажете?

Натали глянула в мою сторону. Наверное, пожалев меня, она подняла руку и ответила:

– Разумеется, она лжет. Терять далеко не так просто.

Все перестали глазеть на меня и уставились на Натали.

– Из-за чего что-то терять легче, а что-то – тяжелее? – спросила тогда миссис Бастер.

– Конечно же, из-за любви, – ответила Натали таким тоном, как будто это и так очевидно. – Чем сильнее ты что-то любишь, тем тяжелее это терять.

Я подняла руку, совершенно не задумываясь:

– Мне кажется, потерять что-то очень близкое тебе – все равно что потерять самого себя. Вот почему в последней строфе, в отличие от предыдущих, пять строчек, а не три. В конце Элизабет еле вспоминает, как нужно писать, потому что потеряла саму себя.

На меня снова устремились взгляды всех учеников, но, слава Богу, в этот момент прозвенел звонок.

Я как можно быстрее собралась, посмотрела на Натали и встретилась с ней глазами. Она будто ждала меня. Я подумала, что, может быть, сегодня она спросит, не хочу ли я пообедать с ней, и тогда я смогу перестать в одиночестве сидеть у забора, но тут меня позвала миссис Бастер:

– Лорел, можно тебя на минуту?

Я ненавидела ее в этот момент, потому что Натали ушла. Я приблизилась к столу учительницы и неловко переступила с ноги на ногу.

– Как твои дела? – спросила она.

Мои ладони, вспотевшие при чтении стиха, все еще были влажны.

– М-м… нормально.

– Я заметила, что ты не сдала свое первое задание – письмо.

Уставившись на отсвет лампы на полу, я пробормотала:

– Да. Простите. Я его еще не закончила.

– Хорошо. На этот раз я дам тебе отсрочку. Но я хочу, чтобы ты сдала его мне до выходных.

Я кивнула.

– Лорел, – вдруг сказала она, – если тебе нужно с кем-нибудь поговорить…

Я непонимающе взглянула на нее.

– Я преподавала в Сандии, – мягко произнесла миссис Бастер. – Мэй училась у меня в девятом классе.

У меня перехватило дыхание и закружилась голова. Я очень надеялась, что здесь никто не знает или хотя бы не заговорит об этом. И вот теперь миссис Бастер смотрела на меня так, словно я вот-вот раскрою ей страшную тайну. Я этого сделать не могла.

– Она была особенной, – прервала учительница молчание.

– Да.

Я перевела дух и вышла за дверь. Шум в коридоре был подобен грохоту реки, и я подумала: может, если я закрою глаза, все эти голоса унесут меня прочь?

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Ривер Феникс[13],

Комната Мэй в папином доме ничуть не изменилась. Осталась такой же, как и прежде, только дверь теперь все время закрыта и за ней не слышно ни звука. Иногда я просыпаюсь ночью, и мне кажется, что я слышу, как сестра тихо крадется в дом, вернувшись с вечеринки. Мое сердце начинает взволнованно биться, и я сажусь в постели… а потом вспоминаю, что ее больше нет.

Если после этого мне не спится, я встаю и на цыпочках выхожу в коридор, осторожно, чтоб не скрипнула, поворачиваю дверную ручку и вхожу в комнату Мэй. Такое ощущение, будто сестра все еще с нами. Все осталось на своих местах, как в ту ночь, когда мы отправились в кино. Две заколки-невидимки лежат на комоде. Я закалываю ими свои волосы и потом возвращаю на место, снова положив одну на другую крестом и направив один его конец на почти пустой флакон цветочных духов «Санфлауэр» и тюбик яркой помады, которой сестра никогда не пользовалась дома, но всегда возвращалась с накрашенными губами. Верх книжной полки Мэй украшают коллекция солнцезащитных очков в форме сердец, полусгоревшие свечи, ракушки и камни, с искрящимися на разрезе кристаллами. Я ложусь на постель сестры, оглядываю ее вещи и пытаюсь представить, что она здесь. Смотрю на пробковую доску с прикнопленными засушенными цветами, гороскопами и фотографиями. На одном из снимков мы, совсем маленькие, сидим с мамой в вагоне поезда. На другом – Мэй сфотографирована перед выпускным, в длинном шелковом платье, купленном в секонд-хенде, и с розой в волосах, которая теперь высушена и приколота к доске рядом со снимком.

Я открываю шкаф сестры и разглядываю блестящие кофты, мини-юбки, кофты с отрезанными воротниками и рваные джинсы. В том, как Мэй одевалась, чувствовалась присущая ей смелость.

На стене над кроватью висит плакат группы Nirvana, a рядом – ваша фотография из фильма «Останься со мной». У вас резко очерченные скулы, очень светлые волосы и во рту сигарета. Моя сестра любила вас. Помню, как мы увидели «Останься со мной»[14] в первый раз. Это было прямо перед тем, как наши родители разошлись, и Мэй перешла в старшую школу. Мы были дома одни и засиделись допоздна, уютно укутавшись в одеяла и ели приготовленный Мэй попкорн, когда по телевизору начался ваш фильм. Мы обе увидели вас впервые. Вы были невероятно красивы, но дело даже не в этом. Мы словно были с вами знакомы. В фильме вы заботились о Горди, потерявшем старшего брата, защищали его. Но вы носили в сердце свою собственную боль. Родители, учителя и все остальные дурно относились к вам из-за вашей семьи. И когда вы произнесли: «Жаль, что я не могу оказаться там, где меня никто не знает», Мэй повернулась ко мне и сказала:

– Жаль, что я не могу вытащить его из телевизора в нашу гостиную. Его место рядом с нами, правда?

Я кивнула.

К концу фильма Мэй заявила, что влюбилась в вас. Ей хотелось знать, каким вы стали, поэтому мы пошли к папиному компьютеру и стали искать информацию о вас в интернете. Мы нашли множество кадров из фильма и фотографии, где вы постарше. Вы везде выглядели уязвимым и одновременно жестким. А потом мы узнали, что вы уже умерли. От передозировки наркотиков. Вам было всего двадцать три года. В этот момент весь мир для нас замер. Только что вы были тут, практически в одной комнате с нами, но вас больше нет на земле.

Возвращаясь мыслями к тому вечеру, я понимаю, что именно тогда все начало меняться. Может быть, тогда мы не могли передать словами то, что почувствовали, но, узнав о вашей смерти, мы впервые столкнулись с тем, что может случиться с невинностью.

Через некоторое время Мэй выключила компьютер, вытерла слезы и сказала, что вы останетесь живым в ее сердце.

После этого при каждом просмотре фильма «Останься со мной» (мы купили диск и без конца пересматривали его тем летом), мы всегда приглушали звук на той сцене в конце, когда Горди говорит, что сыгранный вами герой, Крис, убит. Мы не хотели этого слышать. Вы выглядели мальчишкой со светлым ореолом вокруг головы, мальчишкой, который станет настоящим мужчиной. Мы хотели видеть вас таким: идеальным и вечным.

Я знаю, что Мэй умерла. То есть я понимаю это умом, но не могу в это поверить. Я все еще чувствую ее, как будто она рядом со мной. Как будто однажды ночью она проберется в дом через окно и расскажет мне о своем приключении. Может быть, если я стану больше похожа на сестру, то пойму, как научиться жить без нее.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Амелия Эрхарт[15],

Помню, что, впервые узнав о вас в средней школе на уроке обществознания, я почти позавидовала вам. Знаю, странно испытывать это чувство к человеку, погибшему при трагических обстоятельствах, но я завидовала не тому, что вы умерли, а вашим полетам и исчезновению. Тому, как вы смотрели на землю сверху вниз. Вы не боялись потеряться. Вы просто улетели, и все.

Я решила этим утром, что мне необходимо хотя бы немного той храбрости, которой обладали вы, потому что почти три недели назад я перешла в старшую школу и мне уже невыносимо сидеть в одиночестве у забора. Поэтому я порылась в своих старых вещах – ужасных, как на них ни посмотри, и открыла шкаф Мэй, полный яркой и смелой одежды. Я помню, как сестра в ней выглядела. Перекинув утром рюкзак через плечо, она уходила с таким видом, будто за дверью дома ее с распростертыми объятиями встречал весь мир.

Я достала розовый кашемировый свитер с нашивкой Nirvana и плиссированную юбку – эти вещи Мэй носила в свой первый учебный день в старшей школе. Я их надела. И не стала смотреться в зеркало, так как знала, что испугаюсь и сниму их. Я сосредоточилась на том, как скользит по обнаженным ногам юбка, представляя, что те же ощущения испытывала Мэй.

В машине по дороге в школу я чувствовала на себе взгляд папы. Остановив автомобиль, чтобы высадить меня, он тихо произнес:

– Ты сегодня замечательно выглядишь.

Он узнал одежду Мэй.

– Спасибо, пап, – только и ответила я, слабо улыбнулась ему и вышла из машины.

В обеденный перерыв я прошла через столовую и вышла к столикам на улице. Все общались друг с другом, собирались группками и выглядели счастливыми, словно снимались в одном фильме. Натали с урока английского я увидела рядом с рыжеволосой девушкой. Они сидели за столом в центре окружавшей их толпы, пили сок, но ничего не ели. В их волосах играло солнце. На Натали была футболка с логотипом Бэтмена, сильно натянутая на груди. Она, как всегда, заплела косы и украсила руки новыми рисунками. На рыжеволосой девушке была юбка, похожая на пачку балерины, и ярко-красный шарф, на губах – такого же цвета помада. Они выглядели так, словно сошли со страниц глянцевого журнала. Но для меня они были прекрасны не только этим. С такими бы подружилась Мэй. Вокруг рыженькой кругами ходили футболисты, и Натали прогнала их от столика.

Мне так хотелось сесть рядом с ними, что тело само понесло меня вперед. Я шла к ним, надеясь, что Натали заметит меня, но в самый последний момент занервничала, свернула к забору и снова села на скамейку возле него.

Я вспомнила ваши слова: «Жизнь слишком коротка, чтобы быть просто пассажиром». Представила, как вы летите по небу, как Мэй спешит в объятия утра. Я провела рукой по ее свитеру, встала и опять направилась к столикам. Приблизившись, я остановилась в метре от Натали и рыженькой. Наклонившись, они пили сок из пакетиков друг у друга, чтобы попробовать разный вкус. Почувствовав мое присутствие, они подняли на меня глаза. Наверное, они подумали, что это еще один футболист, и сначала на лице Натали отразилось раздражение, но потом она узнала меня и смягчилась. Я изо всех сил пыталась придумать, что сказать, но не могла. Вокруг шумели голоса, и я совсем потерялась.

– Привет, – сказала Натали. – Ты ходишь со мной на английский.

– Да. – Воспользовавшись подаренным шансом, я села на краешек скамейки.

– Я – Натали, а это – Ханна.

– Лорел, – представилась я.

Ханна взглянула на меня поверх пакетика с соком.

– Лорел? Да это обалденное имя.

Натали начала болтать о придурках в нашем классе, и я старалась поддерживать разговор, но, по правде говоря, была так счастлива просто сидеть рядом с ними, что не могла сосредоточиться на ее словах.

В конце обеда они оценили мою юбку и вообще похвалили мой наряд, а потом пригласили после школы пойти с ними на ярмарку. Мне не верилось в это! Я позвонила папе по своему новому мобильному (думала, он пригодится мне только в крайнем случае, но, видимо, ошибалась), сказала, что одноклассницы позвали меня погулять с ними после школы, чтобы он не волновался, если меня не будет дома, когда он придет с работы, и что я вернусь с прогулки на автобусе. Я говорила быстро, чтобы он не успел ничего возразить. Сейчас я сижу на алгебре и не могу дождаться звонка с урока. Числа на доске ничего не значат для меня, потому что впервые за целую вечность мне наконец-то есть куда идти.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Амелия Эрхарт,

На ярмарке оказалось здорово, как в детстве, и душно. Там было полно лотков, где продаются ковбойские шляпы и футболки с принтами, воздух наполняли ароматы ярмарочной еды. Мы все проголодались, и Натали с Ханной так запросто признались: «Хочется есть», что я с легкостью сказала то же самое. Чтобы ощутить, что мы вместе.

В очереди за жареной картошкой Ханна принялась флиртовать со стоящим впереди парнем в белой майке, с волосами, прилизанными гелем. Он смотрел на нее так, словно хотел съесть. Ханна сказала мне, что ее рыжие волосы прямые как палки, поэтому она их каждый день завивает. Ее лицо обрамляют кудряшки, глаза такие большие, словно она постоянно видит что-то невероятное, а уголки губ изогнуты, как будто она слегка улыбается чему-то, чего никто другой не видит.

Я беспокоилась, что у меня нет денег, и собиралась, когда подойдет очередь, сказать, что не голодна, но тот парень заплатил за нас. Он так вился вокруг Ханны, что я разнервничалась. Меня не оставляла мысль, что он что-нибудь сделает, но, забрав нашу еду, Ханна поблагодарила его и пошла прочь, а он таращился вслед. Я подумала, что она решила покрасоваться, но Натали ее поведение нисколько не удивило.

– М-м… чересчур много геля? – лишь спросила она.

Поев, мы отошли к забору, чтобы покурить. Я никогда не курила и не знала, как это делается. Видела, как курит Мэй, и попыталась сделать, как она. Но видимо, ничуть в этом не преуспела. Натали так хохотала надо мной, что даже закашлялась.

– Нет так, – сказала она и показала, как затягиваться и пропускать дым через легкие.

Я повторила за ней. Голова закружилась, меня немного замутило. Шла я после этого зигзагами, и, когда Натали с Ханной захотели прокатиться на аттракционе, я засомневалась, стоит ли присоединяться к ним. Там есть особенный аттракцион, который стоит дороже других: на вас надевают страховочные ремни, поднимают выше самого высокого здания в городе, а затем резко отпускают, и вы летите. Я наконец призналась, что забыла взять с собой деньги, но Ханна отмахнулась, сказав, что у нее остались чаевые, и объяснила, что несколько раз в неделю работает хостес[16] в ресторане Japanese Kitchen.

– Она такая красивая, – улыбнулась ей Натали, – что ее наняли, несмотря на то, что ей только пятнадцать лет.

– Да ну тебя, – отмахнулась от нее Ханна. – Они наняли меня, так как поняли, что из меня получится прекрасный работник!

Подсчитав деньги, Ханна поняла, что их не хватит, но не расстроилась. Сказала, что если мы пококетничаем с парнем, отвечающим за этот аттракцион, то он разрешит нам заплатить поменьше. Когда подошла наша очередь, мое сердце стучало в груди как сумасшедшее. В глубине души я надеялась, что парень откажет нам, потому что, честно говоря, до смерти боялась. Однако Ханна одарила его сногсшибательной улыбкой, и он сделал нам скидку.

Я тогда подумала о вас и о том, какая же храбрая вы были в своем самолете. И как благодаря вам становились храбрыми окружающие вас люди.

Внезапно мы все втроем оказались перевязаны страховочными ремнями. Ожидая, когда парень нас отпустит, мы смотрели на людей внизу. Они были крошечными, и я позабыла о страхе. Я думала о том, что каждый из них, выглядевший таким маленьким отсюда сверху – островок со своими тайными лесами и скрытыми помыслами.

Вот тогда-то нас и отпустили! Без предупреждения. Мы летели, и это чувство было просто потрясающим. Мы рассекали полуденный солнечный воздух, наполненный ароматами еды, тортов и кукурузы, и парили над всеми островками-людьми. Да так быстро, что, открыв рот, я поймала ветер. А рядом летели девушки, которые, возможно, станут моими подругами.

Я представила, как вы смотрите на меняющуюся внизу землю: качающиеся травы, тянущиеся в разные стороны реки, идущий с моря, поглощающий берег туман. И подумала о том, что, исчезнув там, в вышине, вы, должно быть, стали частью ее самой.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт Кобейн,

Все выходные я переживала, что в понедельник в школе девочки забудут обо мне, но сегодня на английском Натали передала мне записку с надписью «придурок!» и стрелкой, указывающей на сидящего рядом со мной парня. Он рисовал на распечатках со стихами обнаженную женскую грудь. Я улыбнулась Натали, показывая, что полностью с ней согласна.

На обеде они с Ханной помахали мне, приглашая за свой столик. Мое сердце радостно забилось. Я выбросила свои сэндвичи и присоединилась к ним. Облизывая пальцы, Ханна пододвинула ко мне пакет с сырными чипсами.

Я пыталась не озираться в поисках Ская, но через какое-то время наткнулась на него взглядом. Он смотрел на меня и моих новых подруг. «Играет ли в моих волосах солнце так же, как у них?» – подумала я и представила, что ярко свечусь в его лучах. Я задержала на Скае взгляд, и Ханна это заметила.

– На кого это ты смотришь? – спросила она.

– Ни на кого, – пробормотала я, но меня выдали вспыхнувшие щеки.

– На кого?! Скажи мне! – настаивала Ханна.

Не рискуя потерять новых подруг, я ответила:

– Ох. Ну… кажется, его зовут Скай.

– О-о-о, – протянула Ханна, найдя его взглядом. – Скай. Да уж. Мистер Таинственность.

– Что? О чем ты?

Ханна пожала плечами.

– Он из тех парней, которых все вокруг знают, но ни черта не знают о них на самом деле. Скай умудрился каким-то образом завоевать популярность, ни с кем при этом не подружившись. Он перевелся в нашу школу в этом году. Учится в одиннадцатом классе. Да, он клевый. Я бы с ним замутила.

– Ханна! – толкнула ее плечом Натали.

– Что? Я же не говорила, что сделаю это. Он – парень Лорел.

Я снова покраснела, пробормотав, что это не так.

Оглянувшись через плечо, Ханна сказала:

– Ну так добьемся, чтобы он стал твоим. Он все еще пялится на тебя.

И на самом деле, когда я взглянула на него, Скай все еще смотрел на меня.

В это мгновение я осознала, какой могу быть. Прямо там, чувствуя тепло нагретого солнцем бетона обнаженными ногами, в шортах из коротко обрезанных джинсов и сверкающей на солнце серебристо-белой футболке Мэй.

В голове заиграла музыка. Словно недоступная взору группа в эту самую секунду создавала саундтрек к моей новой жизни. Я услышала в нем и вас.

Чувствовала ли Мэй себя так же, перейдя в старшую школу? Наверное, да, потому что это была ее музыка – все песни, что мы слушали вместе, слитые воедино. Мир, в который она ушла, был сейчас рядом, здесь. Я отвела взгляд от вгоняющего меня в краску Ская, все еще не сводившего с меня глаз, повернулась к подругам и громко рассмеялась, чувствуя внутри себя таинственную ту, кем могла стать. «Привет, привет, привет!» – радовалась я ей.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

Должно быть, одежда Мэй обладает какими-то волшебными свойствами, потому что с тех пор, как я стала ее носить, моя жизнь начала понемногу меняться. Всю неделю я обедала с Натали и Ханной. А сегодня, в пятницу, направляясь по коридору в кабинет биологии и следуя за полосами света на полу, чуть не врезалась в кого-то. Подняв взгляд, я увидела, что это он. Скай. Я могла бы, протянув руку, коснуться его.

– Привет. Как дела? – приятным голосом, с легкой хрипотцой, спросил он.

Я задумалась, что сказать в ответ. Обычный вопрос, но что ответить на него? Все обычно говорят «нормально», однако этим словом вряд ли можно описать то, что со мной происходит. Поэтому я сказала:

– Я видела тебя вчера. – Слова слетели с языка и упали, как брошенные на дно озера камни.

Скай кивнул, слегка склонив голову на бок. Словно пытаясь понять, что я из себя представляю.

– Я Лорел, – добавила я.

– Скай, – улыбнулся он.

Я чуть не ляпнула: «знаю», но вовремя спохватилась. Придя, наконец, в себя от встречи с ним, я увидела, что на нем футболка с эмблемой Nirvana. «Потрясающе!» – пронеслось у меня в голове.

– Люблю Курта Кобейна, – призналась я.

– Да? А какой у тебя любимый альбом?

– In Utero.

– Здорово. Почти все говорят, что им нравится Nevermind. Они просто не умеют слушать.

Улыбнувшись, я постаралась поддержать беседу:

– Да. Мне очень нравится, как он… как Курт поет. Он словно взрывается изнутри.

Мне не верилось, что я произнесла это вслух, но Скай кивнул, будто понял, о чем я говорю. Я вдруг заметила, что он смотрит на меня так, словно хочет прикоснуться, и нервно потянула вниз подол обтягивающей оранжевой футболки Мэй. Кожа горела. Казалось, я вот-вот воспламенюсь.

– Я иду на биологию, – сказала я.

– Ну ладно, – ответил Скай. – Еще увидимся.

Я кивнула и пошла прочь. Сердце бешено стучало в груди, и я твердила себе: «не оборачивайся», но не удержалась. Скай все еще смотрел на меня, и во мне вспыхнуло понимание: он видит во мне загадку.

В классе, пока мистер Смит рассказывал нам о ковалентной связи, я прокручивала в голове нашу со Скаем встречу и отмечала все новые и новые детали. То, как приподнялись на его бицепсах рукава футболки. Как стояли дыбом волоски на коже. Веснушку на его веке. Мне вспомнились слова Ханны о том, что он недавно перевелся в эту школу. Откуда? И был ли он когда раньше влюблен?

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Эми Уайнхаус[17],

Помню, как однажды ночью Мэй тайком пробралась в дом, вернувшись с очередной вечеринки, зашла ко мне в комнату, легла на мою постель и прошептала:

– Ты должна услышать эту песню!

Она засунула свои наушники мне в уши и упала на подушку, я же впервые услышала ваш голос. «Я возвращаюсь во мрак»[18], – пели вы. У песни был живой, бодрый ритм, но в вашем чудесном голосе слышалась боль. Это очень непросто, но вам удавалось передавать голосом столько эмоций! И ясно чувствуется, что все спетые вами слова шли от самого сердца. Что они были искренними.

Оказалось, моя новая подруга Ханна тоже вас любит. У нас с ней на седьмом уроке совместная физкультура, и она всегда забывает форму. Мы с ней пару недель назад вместе ходили на ярмарку, и с тех пор я много раз делала вид, что тоже не принесла спортивный костюм. Вместо того чтобы играть в кикбол или бадминтон вместе со всеми, мы гуляем вокруг физкультурного поля и болтаем. Ханна хочет стать певицей и иногда поет мне ваши песни. Ее любимые: Stronger Than Me, You Know I’m No Good и, конечно же, Rehab. Ей нравится выкрикивать «нет, нет, нет» и мотать рыжеволосой головой. Ханна, как и вы, не желает, чтобы ее кто-то контролировал. Она дерзкая и бесстрашная, но и ее душа полна секретов.

Она из тех девчонок, в которых всегда влюбляются парни, однако ведет себя она не как знающая себе цену красотка, а так, словно пытается найти саму себя. У нее всегда есть бойфренд, а то и два одновременно.

Ханна рассказала мне, что ее родители умерли, когда она была еще совсем маленькой, и они с братом жили какое-то время у тетки в Аризоне. Но ее брат постоянно ввязывался в школе в драки, и тетка отправила их жить к бабушке с дедушкой.

Ханна приехала сюда, когда была в седьмом классе, и начала встречаться с одним из самых популярных восьмиклассников-футболистов. Затем она переключилась на другого футболиста, и еще на одного, а в восьмом классе завязала отношения с двумя парнями-старшеклассниками. Ханна могла подружиться с любой девчонкой из средней школы, даже самой популярной, но выбрала Натали, потому что, как она выразилась: «Натали понимает».

– Понимает – что? – спросила я.

Ханна пожала плечами:

– Каково это – когда ты отличаешься от других и не хочешь, чтобы об этом узнали. Например, я понимала, что если позову Натали в гости, то ее ничуть не смутит, что я люблю свою лошадь, живу с глохнущими бабушкой с дедушкой и что у меня есть придурошный братец, который любит громко поорать.

Еще Ханна рассказала мне о парне – Кейси, с которым она «развлекается». Так прямо и сказала. Она познакомилась с ним во время работы, когда он пришел в ресторан с друзьями отметить чей-то день рождения. (Там здорово устраивать праздники, потому что шеф-повар готовит прямо перед вами и проделывает разные фокусы с огнем). Кейси учится в университете, и мне, если честно, кажется странным его желание встречаться с девушкой намного младше себя. Я немного переживаю за Ханну, потому что у Мэй тоже был бойфренд-студент. Его звали Пол. Я спросила Ханну, зачем она встречается с тем, кто намного старше ее, и она, рассмеявшись, ответила:

– Я – скороспелка.

Наверное, все же Кейси не просто развлекается с Ханной, и она ему действительно нравится. Он присылает ей цветы – ее любимые красные тюльпаны. Она обожает хвастаться ими в школе. Нашей директрисе Вейнер уже надоело, что Ханне присылают в школу цветы, но та отговаривается тем, что они от ее дяди и предназначены бабушке, которая болеет и не выходит из дома. Директриса спрашивает, почему дядя не пошлет их бабушке домой, а Ханна отвечает, что там некому открыть дверь, и цветы просто увянут под солнцем на пороге. Миссис Вейнер знает, что она лжет, но ничего не может поделать, так как бабушка Ханны и правда болеет, а дедушка слишком плохо слышит, чтобы с ним можно было поговорить, да и, скорее всего, слишком устал, чтобы ему было до этого какое-то дело. Вот Ханна и носит цветы Кейси из класса в класс, ставит их на свою парту так, что учителю за ними едва ее видно, и, наклонившись к Натали, корчит глупые рожицы.

Мне кажется, Натали терпеть не может эти цветы. Она всегда твердит, что не верит во всю эту романтическую чепуху. Однако я не знаю, насколько Натали искренна, потому что на уроке искусства она рисует для Ханны картину с тюльпанами. Натали показала мне ее на днях после уроков, но предупредила, чтобы я не рассказывала об этом Ханне. Мол, это сюрприз. Натали замечательно рисует. В одном лепестке тюльпана уже столько оттенков, что их трудно сосчитать.

На этой неделе я живу у папы, и это означает, что я еду домой на автобусе – он возвращается с работы поздно и не может меня подвезти. Но сегодня, вместо того чтобы ехать домой сразу после школы, я сходила с Натали и Ханной в кафе Dairy Queen. По пути туда они решили бежать наперегонки, лавируя между прохожими. Я испугалась сначала, но потом вспомнила, как подавляла свои страхи, гуляя с сестрой. И после этого неслась как стрела, каждый раз обгоняя подруг. Они догнали меня через несколько кварталов, крича и смеясь. И я кричала и смеялась вместе с ними. Самое страшное осталось позади, и я была счастлива, чувствуя себя одной из них.

Ханна купила нам мороженое (гордая тем, что может себе это позволить), а потом отправилась на работу. Она часто опаздывала в школу на уроки, но на работу всегда приходила вовремя. Перед уходом она сказала, что завтра они будут ночевать у Натали, то есть с пятницы на субботу, и я должна к ним присоединиться. Я безумно обрадовалась приглашению, ведь оно означало, что мы становимся настоящими подругами.

Я вернулась домой прямо перед тем, как папа пришел с работы. Он работает на «Родес Констракшн» – ремонтирует разрушенные фундаменты зданий и тому подобное. В детстве, когда папа вечером входил в дом, мы с Мэй бросались его обнимать. Я представляла, что он, покрытый пот´ ом и грязью, вернулся из похода, полного приключений. Мама готовила ужин, и в доме витал аромат жареного мяса и чили. Папа говорил, что она готовит, как самый настоящий повар. Она никогда ничего не сыпала в кастрюлю на глаз, а всегда тщательно взвешивала. В жизни же, в отличие от готовки, нельзя быть уверенным в том, что все выйдет как надо, даже если ты абсолютно все сделал правильно. Жизнь постоянно меняется – как твоя, так и чужая.

Раньше папа приходил домой после тяжелого рабочего дня и выглядел сильным. Теперь же у него такой вид, будто по нему проехал бульдозер. В детстве мы с Мэй, встречая его, карабкались по нему, как по дереву. Теперь же я боюсь, что если подойду слишком близко, то опрокину и расплещу всю скопившуюся и спрятанную глубоко внутри него грусть.

Раньше папа любил подшучивать над нами. Насыпал в солонку вместо соли сахар, а в сахарницу – соль (он делал это так часто, что мы привыкли проверять, что где, слизывая белые крупинки с руки). Мама раздражалась, а нас с Мэй это веселило. По выходным папа прятал под диванной подушкой или где-нибудь еще свой будильник, и мы бегали по дому, когда он вдруг начинал звонить. А иногда папа проделывал в лежащих в холодильнике яблоках дырки и засовывал туда мармеладных червячков. Эта шутка была у нас с сестрой самой любимой, потому что нам доставались сладости. Больше папа ничего такого не делает, но он все еще целует меня в лоб, заходя в дом, и спрашивает, как прошел мой день, а я стараюсь рассказывать только самое хорошее.

Сегодня на ужин я приготовила нам в микроволновке макароны с сыром и мини хот-доги – наше любимое блюдо. В морозилке еще осталась еда с поминок Мэй, прошедших почти полгода назад, но не думаю, что кто-то из нас захочет ее есть.

– Значит, у тебя появились подруги? – спросил меня за ужином папа.

– Да, – улыбнулась я.

– Это замечательно.

Он некоторое время раздумывал, что ответить на мой вопрос по поводу ночевки у Натали, и я скрестила под столом пальцы. Наконец он сказал:

– Конечно, Лорел. – Помолчал и добавил: – Я не хочу, чтобы ты все время сидела в четырех стенах вместе со мной.

Затем он включил бейсбольный матч – папа фанат «Чикаго Кабс»[19], он вырос в Айове, рядом с их фарм-клубом[20]. Делая уроки, я одним глазом смотрела игру вместе с ним. Раньше во время матча папа любил читать мне целые лекции на тему «В бейсболе все как в жизни», но больше этого не делает. Теперь мы смотрим игры молча. Наверное, некоторые вещи в жизни слишком печальны, чтобы сравнивать их даже с граунд-аутом[21].

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

Прошлым вечером я впервые напилась. Я пришла с ночевкой к Натали, и мы отправились в продовольственный магазин. Там было так холодно из-за кондиционеров, что, проходя по ряду с алкогольными напитками, мы стучали зубами. На полпути Натали стащила с полки ликер со вкусом корицы и сунула его себе под толстовку. Затем мы завернули в туалет и сорвали с бутылки этикетку, чтобы при выходе не запищала охранная система. Сердце бешено колотилось в груди, но я пыталась вести себя так, как будто мне подобное не в новинку. Я так же промолчала о том, что в кабинке рядом с нами находятся мама с маленькой девочкой. А потом мы как ни в чем не бывало вышли из туалета.

Весь дом Натали был в нашем распоряжении, потому что ее мама ушла на свидание. Натали сказала, что она вернется только под утро. Мы забрались с ликером на плоскую крышу дома. На донышке бутылки осели кристаллы корицы, и первый глоток так обжег горло, словно я глотнула сладкого и жидкого огня. Но я не скривилась и не сказала, что выпиваю впервые. Если Мэй позволяла себе это, то почему я не могу? Ничего же страшного не случится? И ликер обжигающей влагой стек по горлу в желудок. Мне хотелось смеяться, я расслабилась и забыла обо всех своих страхах. Мы лежали на спине, смотрели на пролетающие над головой самолеты и сочиняли о них песни. Слова путались у меня в голове. Голос Ханны напоминал мне коричные кристаллы – сладкие и полные огня. Мне кажется, она и правда может стать певицей.

Я смутно помню, что было дальше. Мы спустились с крыши, и Натали с Ханной ушли во двор прыгать на старом батуте. Я раскачивалась в гамаке, и звезды в небе вращались.

Мне вспомнилось, как Мэй тайком пробиралась ночью в дом, и я ждала ее возвращения в постели. Обычно мне хватало ее тихих шагов в коридоре и звука закрывшейся двери – тогда я со спокойной душой засыпала. Но время от времени – и я эти моменты обожала – сестра приходила в мою комнату и шептала:

– Ты не спишь?

Я тут же распахивала глаза, и она ложилась рядом со мной. Я помню, как ее дыхание пахло чем-то сладким и жарким – наверное, алкоголем. Как на ее лице медленно расплывалась улыбка, и она еле слышно смеялась и немного растягивала слова, так что каждый слог неспешно перетекал в другой. Как она рассказывала мне о своих приключениях – парнях, поцелуях и быстрых машинах. Я рисовала себе все это в воображении, как делала в детстве, когда верила, что у Мэй есть крылья, и представляла ее летящей сквозь ночь в свете звезд.

Я взглянула в небо. Звезды на нем бешено закружились, и меня затошнило. Мэй чувствовала себя так же в такие вечера? Звезды так же вращались, вызывая головокружение, пока сестра уже не переставала понимать, где находится?

Мне вдруг стало страшно. Побоявшись, что в голову придут плохие мысли, я пошла искать Ханну и Натали. Пройдя через деревянную калитку во двор, я увидела их на батуте. Они целовались. По-настоящему целовались. И одновременно прыгали. На мгновение оторвав взгляды друг от друга, они заметили, что я на них смотрю, и упали. Натали закричала. Она стукнулась зубом о зуб Ханны, отколов от него кусок, и начала везде его искать. Я пыталась помочь ей в поисках, но его не было ни на гладкой черной поверхности батута, ни на земле. Натали испугалась, что проглотила его. А Ханна испугалась, что я расскажу всем в школе, чем она занималась с Натали, хоть я и клялась, что не сделаю этого. Она настаивала, чтобы я тоже поцеловала Натали, и говорила, что я не могу остаться одна нецелованной. Я не желала этого делать, но они не хотели меня слушать. Натали схватила меня и заявила, что поцелует меня, дабы скрепить поцелуем секрет. Мне стало трудно дышать. Я хватала ртом воздух. А потом помчалась прочь.

Я прибежала в парк рядом со школой. Села на качели и начала изо всех сил раскачиваться, поднимаясь все выше и выше, пока ночь не понеслась мне навстречу, пока не показалось, что еще чуть-чуть – и я взмою над перекладиной. А потом я прыгнула, и полетела, и приземлилась на песок. Я взобралась на гимнастическую стенку – в детстве мы с Мэй такую же называли нашим кораблем и плыли на нем через полный монстров океан спасать русалок – и заплакала.

Воздух пах дымом и опавшей листвой. Пах так, что остро ощущалось – вот он мир, рядом с тобой, касается твоей кожи. Голова раскалывалась. Было уже поздно, и я не знала, что делать, поэтому вернулась в дом Натали. Они с Ханной заснули прямо на батуте. Я заползла под него и уснула на земле.

На следующее утро мы проснулись, наша одежда была покрыта росой, мама Натали, готовившая блинчики с беконом, позвала нас завтракать. Я чувствовала эти кухонные ароматы, и мне хотелось, чтобы так же пахло дома и у меня. Мама Натали мягко побранила нас за то, что мы спали на улице, назвав глупыми девчонками. Она была добра к нам – наверное, ее свидание прошло хорошо. Она не похожа на других мам. По словам Натали, она работает секретарем в юридической фирме, но в это субботнее утро я увидела ее в коротко обрезанных шортах, завязанной выше талии рубашке и с собранными в высокий хвост темными волосами.

Мы ели молча, изредка отвечая на ее вопросы.

– Что случилось с твоим зубом? – спросила она Натали, и та занервничала.

Я поняла: это – мой шанс показать, что я не выдам секрета.

– Мы купили бургеры в Макдональдсе, – сказала я, – и Натали попалась косточка.

– Жесть, правда? – рассмеялась Ханна.

Думаю, мама Натали чувствовала себя виноватой из-за того, что ночевала у своего мужчины, поэтому не заметила, что нас тоже гнетет чувство вины. Ханна вытащила из моих волос листок и протянула его мне – желтый, с множеством прожилок, образовывавших на нем мелкий узор.

Мы больше не говорили о поцелуе, и в понедельник в школе вели себя как обычно. Я не забыла взять с собой деньги на печенье, и угостила подруг. Я опять смотрела на Ская и смеялась, когда Ханна сказала, что он раздевает меня глазами. Мы общались так, как будто ничего не произошло, но я не могла не замечать почти идеальный зуб Натали с отколотым кусочком.

Курт, у меня такое ощущение, что вы знаете и Мэй, и Ханну, и Натали, и меня. Что вы можете заглянуть в наши души. Вы пели о страхах, злости и тех чувствах, в которых люди бояться признаваться. Даже я. Но я знаю, вы не хотели быть нашим героем. Не хотели быть кумиром. Вы просто хотели быть самим собой. Хотели, чтобы мы слушали вашу музыку.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Джуди Гарленд,

Когда родители говорят о своем прошлом, их истории навсегда остаются в нашей памяти, но они связаны с другим миром, не таким как нынешний, и поэтому их воспоминания отличаются от наших. У них словно другая окраска. Не серо-коричневая, как у древних фотографий – мои родители не настолько стары, нет. Я имею в виду, что в них есть какое-то своеобразное свечение. Мне кажется, что истории из вашего детства и о вашей семье почти такого же цвета, что и истории моих родителей. Не знаю почему. Может, дело в том, что они все счастливо-печальные. Или в том, что ваши фильмы дарили моей маме надежду.

Мама любила смотреть их с нами, поэтому я знаю вас не только по фильму «Волшебник страны Оз». Мы видели вас во многих фильмах: «Пасхальном параде», «Юнцах на Бродвее», «Встреть меня в Сент-Луисе»[22]. Мы с Мэй вскакивали с дивана и пели вместе с вами: «Дзынь, дзынь, дзынь – заиграли струны моего сердца»[23]. Мэй распевала во все горло, важно прохаживаясь по комнате.

Мама говорила, что маленькой хотела быть похожей на вас. Папа рос в почти идеальной семье, а мама – нет; может быть, в этом и было главное различие между ними. Мама выросла здесь, в Альбукерке. Рассказывая о своем детстве, она никогда не вдавалась в подробности, но ее мама (она рано умерла) часто прикладывалась к бутылке, а папа, как мне кажется, был с дочками жесток и холоден. Он заболел раком и умер, когда маме было восемнадцать, а тете Эми – двадцать один. После этого бабушка совсем запила, тетя Эми уверовала в бога и устроилась работать официанткой, а мама переехала в маленькую квартирку. Она работала барменшей и копила деньги, чтобы уехать в Калифорнию и осуществить свою мечту – стать актрисой. В то же время она ходила на курсы актерского мастерства и играла в постановках местного театра. Свою лучшую роль она получила сразу после того, как ей исполнилось двадцать. Мама играла Козетту в «Отверженных», и в газетах о ней печатали восторженные отзывы. Она вырезала их и вклеила в памятный альбом, который и показывала нам с Мэй.

Однажды в бар, где работала мама, пришел папа. У него, как он говорит, тогда были «бурные дни», и он заехал в их город, путешествуя по Америке на мотоцикле. На тех старых фотографиях нам с Мэй он кажется красавчиком. Маме, видимо, он тоже таким показался, раз она пригласила его следующим вечером посмотреть ее игру в «Отверженных».

Папа сказал, что влюбился в нее, уже когда смотрел спектакль. Когда все закончилось, папа ждал маму у ее гримерки с букетом маргариток в руках. Она привела его к себе, и они допоздна сидели на крыше ее дома, глядя на звезды и разговаривая. После этого папа устроился работать в городе, в компании, которая строила новый отель, и как можно чаще встречался с мамой. Они ездили по подвесной дороге в горы, любовались алыми закатами и танцевали в маминой маленькой квартирке под песни The Beatles. Через четыре месяца мама забеременела Мэй, и они решили пожениться.

Рассказывая эту историю, мама признавалась, что ей всегда хотелось иметь дом, но, только родив нас, она поняла значение этого слова. Сейчас, когда я пишу вам, все сказанное кажется трагедией, но мы тогда думали, что это очень романтично. Мэй снова и снова просила маму повторить эту историю, и мама любила рассказывать ей, что именно она – Мэй – стала той искоркой, от которой и загорелся домашний очаг.

– Ты была готова прийти в этот мир, и пришла. Спасибо тебе за это, малышка.

Когда мы были маленькими, мама все еще ходила на прослушивания для театральных постановок и съемок местной рекламы. Однажды она участвовала в рекламе «Рио Гранд Кредит Юнион». В ней она просыпается в пижаме на ступеньках новехонького дома и говорит: «Мне это снится?». И женщина-фея, одетая в форму «Кредит Юнион», бросает ей ключи. Мы взвизгивали, видя эту рекламу по телевизору, и кричали: «Мамочка, посмотри – это ты!»

Но на большей части прослушиваний ей отвечали отказом, и она возвращалась домой, как сдувшийся шарик. В конце концов, мама сказала, что ее поезд ушел, и, чтобы стать настоящей актрисой, нужно жить в Калифорнии. Она занялась рисованием и устроилась секретарем в медицинский центр. Она говорила, что ее настоящая работа – быть нашей мамой. Что мы – ее самое большое достижение в этой жизни.

Мама постоянно повторяла, как сильно хочет, чтобы у нас было счастливое детство – счастливее, чем было у нее. Иногда она спрашивала, счастливы ли мы, и мы всегда отвечали – «да». И тем не менее она сожалела, что не может дать нам большего. Ей нравилось говорить о днях, которые когда-нибудь настанут. Когда-нибудь у нас будет дом с бассейном и мы научимся ездить верхом. Когда-нибудь мы купим шикарные блестящие платья, какие показывают по телевизору. Когда-нибудь мы все вместе поедем в Калифорнию и увидим океан.

Мы любили воображать себе наше идеальное путешествие. Мама говорила, что шелест волн прекрасней стука колес летящего сквозь ночь поезда, прекрасней шума дождя и треска огня. Мы представляли, что у нас есть деньги, как выезжаем на дорогу I-40 и отправляемся в путь. Останавливаемся у кафе Arby’s и заказываем сэндвичи с «жареной зверятиной»[24] – мы зовем их так, посмотрев фильм «Гринч – похититель Рождества». Снимаем номер в отеле и всю ночь напролет смотрим кино и пьем содовую со льдом, а на следующий день едем туда, где земля встречается с водой.

Но в итоге, мама отправилась на океан без нас.

– Мне нужно ненадолго уехать, – плакала она. – Я не могу здесь больше находиться.

Она обняла меня, но я оцепенела в ее руках. Мне хотелось сказать ей, что она нарушает обещание. Что мы должны поехать вместе. Думать об этом было уже поздно, но меня все равно мучил вопрос: почему она хотя бы не предложила взять меня с собой? Она сказала, что рана на ее сердце должна зажить, а голова просветлеть. И тогда она вернется. Вот только не уточнила – когда.

Теперь мама для меня – лишь голос в трубке. Пару часов назад она звонила мне домой к тете Эми.

– Привет, Лорел. Как ты, милая?

– Нормально. А ты? – Я попыталась представить, где она, но видела в голове лишь выцветшую открытку с тянущимися ввысь, к бледно-голубому небу, тонкими пальмами.

– Я тоже. Я скучаю по тебе.

Она шмыгнула носом, и все мое тело напряглось. Я взмолилась про себя: не плачь, не плачь! Ненавижу, когда мама плачет. Мэй знала, как ее утешить, а я – нет.

– И я по тебе скучаю.

– Как дела в школе? Чем сегодня занималась?

– Как обычно. Училась.

– Ты с кем-нибудь подружилась?

– М-м-хм.

– Это хорошо. Я рада за тебя.

Последовало долгое молчание. Я не знала, что еще ей сказать.

– Мам, мне нужно идти. У меня много домашней работы.

– Ладно. Я тебя люблю.

– Я тебя тоже.

Я повесила трубку, и мама снова исчезла в том краю, где волны омывают подножия пальм.

Джуди, я читала, что вашим первым воспоминанием были звуки музыки, заполняющей дом. Но однажды музыка выскользнула на улицу в окно, и вам пришлось всю жизнь ее догонять.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Дженис Джоплин[25],

Я пишу вам по важному поводу, по какому – сейчас объясню. Когда я вчера подошла к нашему обеденному столу, Ханна говорила с одним из футболистов, а Натали допивала из пакетика остатки сока, не интересуясь происходящим. Я села на край скамейки, поискала взглядом Ская и нашла его макушку среди голов столпившихся старшеклассников. Он не заметил меня, поэтому я снова повернулась к столу, раздумывая, стоит ли мне развернуть свои сэндвичи при всех. Затем Ханна засмеялась, и я краем глаза увидела, что она словно бы случайно, но при этом слишком медленно, коснулась руки Натали. Та судорожно вздохнула и на секунду прикрыла глаза.

– Идем на аллею, – внезапно прервала Натали разговор Ханны с парнем.

Я забеспокоилась, что они оставят меня одну и мне придется идти к забору, однако Натали посмотрела на меня и позвала:

– Идем же!

И я пошла за ними.

На аллее все курят сигареты и кое-что крепче, если хватает на это духу или если курящий – выпускник.

Оказалось, Натали встретила старшеклассника Тристана на уроке рисования. Он пообещал купить ей гвоздики и познакомить со своей девушкой – Кристен. Увидев их вместе, вы сразу поймете, что они безумно друг в друга влюблены. Кристен носит цветочные юбки в пол, и у нее длиннющие, до самых бедер, волосы, которые, кажется, никогда не распутаешь. У нее нежное и экзотичное лицо. Она тихо говорит, и ее голос хрипловат, но мелодичен. У Тристана тоже длинные волосы, но на этом их сходство заканчивается. Он весь какой-то угловатый и носит рваную одежду с нашивками разных групп: Ramones, Guns N’ Roses и The Killers. Его энергия бьет через край. Он все время болтает, болтает, болтает и, что бы ни сказал, обращается за подтверждением к Кристен: «Да, детка?». И Кристен кивает, даже не поднимая на него глаз.

Наше знакомство прошло легко и просто. Тристан вручил Натали букет гвоздик и, воскликнув: Hola Chiquitita! [26], поцеловал сначала руку Ханны, а потом – мою.

– Кто эти красотули, которым ты предложила прогуляться по аллее курильщиков? – Не успели мы ответить, как он развернулся к Кристен. – Похоже, мы нашли потерянных детишек, да, детка? Ты готова их удочерить?

Затем Тристан достал из кармана штанов гигантскую кухонную зажигалку и поджег наши гвоздики такой струей пламени, что она чуть не коснулась моей макушки.

Меня заинтересовали его нашивки. Одна из них пересекала грудь, и на ней ярко-красными буквами было написано: SLASH. Тристан заметил, что я разглядываю ее.

– «Слэш» – это группа такая? – спросила я.

Он засмеялся.

– Это ведущий гитарист группы Guns N’ Roses. Великой рок-группы. Похоже, надо заняться твоим просвещением.

Мое лицо вспыхнуло.

– Не кисни, – тут же успокоил меня Тристан, – ты совсем юна, так что еще не поздно все узнать. Готова? Урок первый. Цитирую самого Слэша: «Быть рок-звездой – это стоять на жизненном пути в точке, где пересекаются тот, кто ты есть, с тем, кем ты хочешь быть».

– Значит, ты хочешь ею быть? – спросила я.

Тристан посмотрел на меня в замешательстве.

– Рок-звездой? – пояснила я.

Он снова засмеялся, только в этот раз как-то принужденно, словно я задала ему трудный вопрос, на который он не хочет отвечать.

– Ну, ты и выглядишь так, – добавила я.

Кристен мои слова не разозлили, как и то, что он поцеловал нам с Ханной руку. Наверное, они так сильно любят друг друга, что для ревности просто нет места. Она почти не смотрела на нас и закурила вторую сигарету. Я улыбнулась, желая понравиться ей. Желая понравиться им обоим. Мне так сильно этого хотелось, что жгло глаза и перехватывало горло.

– Я Лорел, – пискнула я.

Лицо Кристен осталось невозмутимым, но она посмотрела на меня так, что я поняла – глубоко внутри она очень хорошая.

– Кристен, – ответила она. – «Я одна из тех нормальных чудаков»[27].

– Цитата из Леди Джоплин, – объяснил Тристан.

После этого Кристен стала говорить о вас, и я поняла, что она вас действительно любит, почти так же сильно, как любит Тристана.

Вернувшись домой, я поискала в интернете информацию о Слэше и о вас, желая поскорее начать просвещаться и подружиться на этой почве с Тристаном и Кристен. Я прочитала, что вы выросли в Техасе, рядом с нефтяными вышками, и что в старшей школе все ужасно к вам относились. Но это сделало вас бесстрашной. А потом вы стали знаменитой.

Когда мы с Кристен подружимся, я попрошу ее, чтобы она дала мне послушать ваши песни. Я, конечно, могу найти их в интернете, но надеюсь, что впервые услышу ваш голос в ее компании. Пока же я хочу поблагодарить вас за те слова про «нормальных чудаков». Размышляя об этом, я поняла, что тоже одна из них. Там, на аллее, я осознала, что мы не просто так сегодня собрались – Кристен, Тристан, Ханна, Натали и я. Что на это есть причина. Каждый из нас со своей чудинкой, но все вместе мы – нормальные. И пусть я многого не могу им сказать, невероятно приятно ощущать, что я нашла свое место.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Аллан Лейн[28],

На этой неделе я живу у тети Эми. С папой мне больше нравится жить, потому что он – мой отец и часть моей когда-то-нормальной семьи. Но я все равно люблю тетю, поэтому вам и пишу. Вы озвучивали «говорящую лошадь» Мистера Эда[29], вот я и подумала, что у него нет никого ближе вас. Моя тетя обожает мистера Эда. И еще любит Иисуса Христа.

Когда мы были маленькими, папа не хотел, чтобы мы общались с тетей Эми, поскольку считал ее психически неуравновешенной, но мама, плача, убеждала его: «Джим, они все – что у нее есть». У тети нет своих детей, и она всегда относилась к нам с Мэй как к своим собственным дочерям.

Ей всего сорок лет, но ее длинные волосы уже поседели, и она носит платья в цветочек. Видно, что в молодости она была красивой, но моя мама, например, красива и сейчас. Мама выглядит нежной и мягкой, как на смазанной фотографии, где лицо и волосы чуть размыты. Или я представляю ее себе такой теперь, когда ее нет рядом. Тетя Эми худенькая и костлявая, и совсем не хочется, чтобы она погладила тебя по голове или обняла. У нее слишком жесткие объятия.

Давным-давно у тети было несколько бойфрендов, но все – плохие. Мне никто об этом не рассказывал, просто однажды мама с папой, ссорясь, затронули эту тему. За все время, что я знаю ее, тетя Эми ни с кем не встречалась, но в прошлом году вдруг влюбилась в парня, путешествовавшего по стране и проповедовавшего учение Христа. Услышав о нем в новостях, она восхитилась этим мужчиной. Стала писать ему письма и посылать посылки в те места, где он останавливался на своем пути. А потом решила слетать во Флориду и закончить вместе с ним его паломничество. Она прошла пешком с этим мужчиной последние полсотни километров, и в дороге у них завязался роман. Наверное, тетя Эми решила, что, наконец, нашла свою вторую половинку. После этого она часто звонила ему и оставляла по телефону сообщения, пародируя мистера Эда и ямайских бобслеистов из «Крутых виражей» (ее самый любимый фильм после комедии «Мистер Эд»). Сначала он ей изредка перезванивал. Она спрашивала, когда снова сможет встретиться с ним, но он толком ничего не отвечал. Вскоре он совсем перестал звонить. Тетя Эми постоянно проверяла, нет ли на автоответчике его сообщений, хотя и пыталась делать вид, что ее это не волнует. Думаю, она не хотела, чтобы я видела, как она все еще надеется. (Не знаю, запрещает ли вера в Иисуса Христа пользоваться современными устройствами, но моя тетя так и не обзавелась мобильным).

В начале лета, собравшись уехать на некоторое время в Калифорнию, мама решила устроить семейную встречу. На ней-то тетя Эми и спросила, не хочу ли я те недели, что должна была проводить в маминой квартире, жить у нее. Яснее ясного, что они договорились об этом заранее. Мы сидели все вместе – мама, папа, тетя Эми и я – в доме, где мы с Мэй выросли, на потертом и продавленном за все эти годы диване. Тетя повернулась ко мне и спросила:

– Как ты смотришь на это, Лорел? – В ее голосе слышалась надежда.

На лице папы была написана неуверенность, но я знала: откажи я тете Эми сейчас, и она примется говорить о том, что родители позволили Мэй пойти по пути греха и что мне нужно обратиться к Богу.

– Не знаю, – пожала я плечами.

Тогда тетя заметила, что если у нее каждую вторую неделю я буду жить, то смогу ходить в старшую школу в ее районе. Я еще не задумывалась о том, что лето закончится, и осенью надо будет идти в школу, но мне понравилась мысль, что я пойду не в ту школу, где училась Мэй. Поэтому я согласилась.

Теперь тетя Эми почти ничего не позволяет мне делать: гулять, встречаться с кем-нибудь, говорить с парнями. Единственное, что мне разрешено – ходить на «совместные учебные занятия», которыми я прикрываюсь, чтобы увидеться с Натали и Ханной.

Сегодня вечером мы с тетей ужинали в семейном кафе Furr’s; она водила нас с Мэй туда, когда мы были детьми. Я, как всегда, заказала солсбери стейк, пюре без подливки и красное желе.

Тетя заставляет меня перед ужином молиться, даже если я смотрю телевизор и ем сэндвичи с салатом и майонезом, даже несмотря на то, что мы с папой дома никогда этого не делаем. Теперь мы молимся о Мэй.

После молитвы тетя Эми спрашивает, впустила ли я в свое сердце Иисуса Христа и буду ли я спасена. Я всегда отвечаю «да», чтобы поскорее покончить со всем этим и чтобы не расстраивать ее. Мэй обычно говорила ей «нет» и спрашивала:

– А как же дети? Что, если умирает новорожденный ребенок? У него же не было времени уверовать в Иисуса Христа? Такие дети, что, все равно попадут в ад? Или как насчет взрослых людей, добрых и хороших в душе, но необразованных и ничего не знающих о Христе? Они тоже попадут в ад?

Тетя Эми ничего на это не отвечала. Она лишь печалилась и объясняла, что хочет, чтобы мы познали любовь Иисуса Христа. Что мы не должны видеть зло, слышать зло и говорить о зле. Как будто играя, она предлагала нам попеременно закрывать наши глаза, уши и рты. Мэй ненавидела это. Наверное, сейчас тетя Эми боится, что Мэй не будет спасена, и хочет быть уверенной в том, что подобного не случится со мной. Но она не знает, как сильно я виновата. И я никогда не смогу ей об этом рассказать.

Мы сидели в обеденном зале кафе в кабинке, обитой бордовым пластиком, под высоченным потолком, и я ела десерт, разрезая каждый кубик желе на четыре части. Тетя Эми попросила еще льда для своего чая и принялась пародировать мистера Эда.

– Как мистер Эд ходит? Покажи мне, – попросила она меня.

Она хотела, чтобы я барабанила ладонями по столу, изображая стук копыт, и заржала как лошадь. Мы с Мэй делали так в детстве. Если я откажусь, она расстроится или все равно будет настаивать на своем. Поэтому я заржала как лошадь. Взглянув в другой конец зала, я вдруг увидела Тедди – парня, с которым у нас совместный урок истории. Он, видимо, пришел сюда поужинать с родителями. Тедди – один из наших популярных школьных футболистов. Я густо покраснела и взмолилась, чтобы он не видел, как я «цокала копытами» по столу.

Я сейчас нервничаю, поскольку собираюсь впервые в жизни тайком уйти ночью из дома. В полночь за мной приедут Тристан и Кристен. Тристан дал мне прозвище – Лютик. Они взяли нас с Ханной и Натали под свою опеку и особенно милы со мной, так как я тихоня и с удовольствием их слушаю. Тристан с Кристен спросили, как мы собираемся провести выходные, и Натали с Ханной ответили, что переночуют с пятницы на субботу в загородном доме Ханны. Я сказала, что не могу поехать с ними из-за тети, никуда не выпускающей меня из дома. Тогда Тристан предложил мне сбежать ночью и погулять вместе с ними.

Я объяснила им, что временно живу у тети Эми, потому что мама уехала одна в долгий отпуск. Знаю, это странно, что я никому из них не рассказала о Мэй, но у меня как будто появилась возможность забыть обо всем плохом. Быть другой. Такой, как она. Если бы я пошла учиться в Сандию, все глазели бы на меня и приставали с вопросами. Но в Вест-Меской школе только миссис Бастер знает о моей тайне, и если кто-то прочитает в газете статью многомесячной давности или где-то услышит о моей сестре, то вряд ли что-то скажет. Скорее всего, он просто не обратит на это внимания или забудет.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Дженис Джоплин,

Я только что вернулась домой после ночной вылазки. Окно заклинило, но я все-таки открыла его. К счастью для меня, оно из тех, которые нужно просто поднять вверх, так что выбраться на улицу легко. Я слышу похрапывание тети Эми – значит, мне ничего не грозит.

Сегодня никто не устраивал вечеринок, поэтому мы поехали в круглосуточное придорожное кафе. Я заказала себе вишневый лаймад, а Тристан – десять такито[30]. Они с Кристен курили травку в машине, и Кристен включила ваши песни.

Я впервые увидела, как люди курят травку, и впервые услышала, как вы поете. Ваш голос проникал в меня, медленно наполняя собой. Кристен подпевала с закрытыми глазами, и на ее щеки падал неоновый свет из окна.

Я нервничала, ожидая, что Тристан передаст самокрутку мне, так как не знала, что с ней делать. И на всякий случай внимательно смотрела, как курят они. Однако когда Тристан откинулся на спинку сидения, Кристен забрала сигарету из его пальцев и сказала:

– Не развращай ее.

– Почему? – удивился Тристан. – Это же часть ее просвещения, да, детка?

Кристен стукнула его по плечу:

– Давай ограничимся музыкой.

Тристан посмотрел на меня и пожал плечами.

– Прости, Лютик. Не могу перечить женушке.

Но по-моему, стоящий в машине дым меня все-таки одурманил. Вы с Кристен с таким чувством пели Summertime, что мне казалось, я нахожусь в самой песне, а вокруг нет ничего. Через вас я почувствовала, какое же оно – самое настоящее летнее время. Вы знали, что после яркого света наступит жаркая тьма. И еще вы прощались. Это я тоже почувствовала. Сейчас у нас осень. Заканчивается сентябрь.

А затем случилось вот что… Я насколько возможно невозмутимо спросила Тристана и Кристен, не знают ли они Ская. Я все надеялась, что снова столкнусь с ним в коридоре, но этого пока не случилось. На днях он помахал мне рукой на обеде, заметив, что я на него смотрю. Я подумала, что, может, Тристан с Кристен знают что-нибудь о нем. Вопрос я задала вроде бы от нечего делать, но, конечно же, у меня вырвался нервный смешок, а щеки залились краской. Они сразу все поняли, и Тристан начал напевать: «Влюбленный Лютик!».

Кристен сказала, что, по слухам, Скай перевелся в эту школу, потому что из другой его исключили. Но он ни с кем об этом не говорит, поэтому никто не знает, что на самом деле случилось. Еще она сказала, что он водится с любителями «травки», хотя сам не курит даже обычных сигарет.

– Но, – продолжила она, – он стопудово классный. С большой буквы «К». С этим у нас все согласятся.

Тристан решил, что нам стоит проехаться мимо его дома, чтобы я на него посмотрела. Он отыскал фамилию Ская – Шеппард – в мобильном Кристен и нашел в справочнике его адрес. Кристен проворчала, что мы похожи на сталкеров, а Тристан рассмеялся, ответив, что мы просто веселимся. Я втайне радовалась, предвкушая, что увижу, где живет Скай.

Мы выехали с прилегающей к школе территории и углубились в район с маленькими домами двух видов: либо из необожженного кирпича, либо обшитые металлическим сайдингом. Почти все дворы тут были неухоженные и захламленные, полные буйно разросшихся подсолнухов, автозапчастей и спиленных деревьев. Но дом Ская был идеален. Металлический сайдинг блестел ярче, чем на других домах, как будто начищенный. Во дворе на длинных клумбах росли красивые бархатцы. На двери висела дощечка с надписью «Добро пожаловать» и осенний венок с двумя одинакового размера тыквами по бокам, хотя для Хэллоуина еще рановато. Я увидела кого-то снаружи – женщину в халате, поливающую цветы из ярко-зеленой лейки. Было два часа ночи. Мы уже уезжали, когда в доме открылась дверь, и, по-моему, на крыльцо вышел Скай.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Джуди Гарленд,

У меня сейчас урок английского, но, вместо того чтобы учиться, я пишу это письмо. В этом есть какая-то ирония, потому что писать письма я начала именно из-за задания по литературе, которое так и не сдала.

Поговорив вчера вечером с мамой по телефону, я открыла в интернете карту и попыталась отыскать место, где она живет. Калифорния окрашена большими пятнами серого, коричневого и зеленого, как и другие штаты. Мамино ранчо где-то рядом с Лос-Анджелесом, но я не знаю, где точно. Я рассматривала окрестности города, а потом сильно увеличила изображение, пока не уткнулась в дорогу, ведущую в никуда.

Наконец, я бросила искать мамино ранчо и ввела в строку поиска ваш адрес: штат Калифорния, город Ланкастер. Он выглядит как обычный городок, и я запросто могу представить себя, гуляющей по его улицам. Мама рассказывала, что, до того как вы взяли себе имя Джуди Гарленд, вас звали Фрэнсис Этель Гамм. Когда вы жили в Миннесоте, в городке Гранд-Рапидс вас называли «Детка». Ваша семья переехала в Ланкастер, когда вам было четыре года. Здесь сухо и пыльно, но после зимних дождей вся земля краснеет от распустившихся маков. Я нашла фотографию Ланкастера в маках, и мне вспомнилось, как в фильме «Волшебник страны Оз» вы заснули на маковом поле от наложенного на вас Злой Ведьмой заклинания. Мама не рассказывала нам, но я читала, что ваша семья переехала в Ланкастер из-за слухов, что в Гранд-Рапидс ваш отец приударял в театре за мужчинами-билетерами. Ужасные ссоры родителей пугали вас, но вы не бросали петь. Ваша мама приложила все силы к тому, чтобы вы стали звездой. Вместе со старшими вы выступали в водевильном шоу «Сестры Гамм», затем – в шоу «Сестры Гарленд», а потом с вами заключила контракт голливудская студия MGM.

Моя сестра в детстве была немного похожа на вас. Она была звездочкой, освещавшей нашу семью. Думаю, после рассказов мамы о том, что именно благодаря Мэй образовалась настоящая семья, сестра чувствовала себя обязанной скреплять ее и поддерживать мир и покой. Если за ужином мама с папой ссорились, я сидела молча, сдерживая слезы, Мэй же исчезала в нашей комнате и возвращалась, одетая в свое гимнастическое трико. Она бежала в гостиную, где мы все могли ее видеть, и начинала кувыркаться и ходить колесом. На нее невозможно было не смотреть. Мэй крутилась и вертелась, а если родители продолжали ругаться, кричала «Смотрите!» – и тут же делала сальто. Мы аплодировали ей, и после окончания шоу сестра спрашивала: «Будем есть мороженое на десерт?». Мама уходила за блюдцами для мороженого, и все плохое забывалось.

Но время от времени у мамы случались «плохие дни», и, сколько бы гимнастических номеров Мэй ни показывала, сколько бы песен ни пела, сколько бы анекдотов ни рассказывала, она не могла отвлечь маму от ее тяжких дум. Мама тогда клала ладонь на лоб сестры и извинялась:

– Прости, милая, у меня плохой день.

Потом она говорила, что слишком устала, чтобы рассказывать нам истории на ночь, укладывала нас пораньше и уходила к себе в комнату. Папа шел за ней и пытался ее успокоить. Если ему этого не удавалось, он иногда уходил из дома.

Мы с Мэй лежали в постели, притворяясь, что спим, а на самом деле слушали, как за стеной плачет мама. Я тогда этого не понимала, но, может быть, в эти моменты она думала о своей пьющей матери или умершем отце. Или она оплакивала упущенные возможности, жизнь, в которой могла бы уехать в Калифорнию и стать актрисой, свои мечты, которые так и не сбылись. В такие ночи ей было недостаточно меня и Мэй. И хотя мы не говорили и даже не думали об этом, в глубине души мы это каким-то образом понимали.

В одну из таких ночей Мэй научила меня волшебству. Мне тогда было лет пять.

– Мэй? Мне страшно, – прошептала я с нижнего места нашей двухъярусной кровати. Мы делили ее, пока в подростковом возрасте не обзавелись отдельными комнатами.

Сестра спустилась по лестнице и легла рядом со мной.

– Чего ты боишься? – спросила она.

– Не знаю.

– Я знаю чего. Ты боишься злых ведьм. Они здесь, но ничего, мы можем их победить. Волшебством.

– Правда?

– Мы ждали, когда ты подрастешь, чтобы сказать тебе об этом. Но кажется, ты уже готова это услышать.

Для меня перестал существовать весь мир, вместе с плачем мамы. Единственное, что имело значение – Мэй и тайна, которой она собиралась со мной поделиться. В ожидании я прильнула к ней.

– Что? – нетерпеливо спросила я.

– Мы – феи, – прошептала Мэй.

Она рассказала мне, что каждое седьмое поколение детей в нашей семье наследует магические способности. Волшебство у нас в крови. Мы – феи и можем бороться с невидимыми злыми ведьмами.

– Идем! – Мэй вытянула меня из кровати. – Ты готова научиться первому заклинанию?

Мы прокрались по темному дому на улицу, чтобы собрать нужные ингредиенты. Освещенный лунным светом двор стал нашим маленьким волшебным миром. Я шла за сестрой по траве, и края моих пижамных штанишек мокли от росы. Вокруг трещали цикады, создавая неповторимую и своеобразную мелодию. Нам нужны были три пустые раковины улитки, мягкий песок, пригоршня ягод и кора молодых вязов, растущих на краю сада.

Собрав все, что нужно, в ведерко, мы вернулись в спальню. Мэй перемешала ингредиенты и шепотом произнесла заклинание:

– Бим-и-бам-и-бом – ведьмы-вылетели-вон! – Она взмахнула руками, словно сбрасывая с пальцев крошечные звездочки.

– Видишь? – повернулась она ко мне с улыбкой. – Их больше нет.

И это действительно было так.

Мы поставили ведерко с полученным зельем под кровать.

– Пока оно там, – сказала Мэй, – ведьмам до нас не добраться.

В это мгновение я поняла, что пока сестра рядом – у меня все будет хорошо.

Теперь, когда Мэй здесь нет, мне нужно найти другой способ творить волшебство. И похоже, сестра послала мне чары, способные этому помочь. Вот что случилось. В начале урока я отпросилась у миссис Бастер в туалет, но не пошла туда, а принялась бродить по пустым коридорам, заглядывая в окошки кабинетных дверей, как будто таким образом могла найти то, что мне нужно.

Проходя мимо стеклянного шкафа со спортивными наградами и медалями с научных конкурсов, я обратила внимание на свое размытое отражение. Все во мне было каким-то неправильным. Со своим лицом я ничего поделать не могла, поэтому стала приводить в порядок волосы. Я в третий раз перевязывала свой хвост, когда из-за угла вышел Скай.

– Хочешь прокатиться? – ни с того ни сего спросил он. Это был наш второй разговор.

– М-м… у меня английский.

– Разве? – рассмеялся он. – Тогда почему ты стоишь здесь, прямо передо мной?

Я улыбнулась в ответ. Мне хотелось расспросить Ская о его доме и о женщине, ухаживающей за садом посреди ночи. Наверное, это была его мама. Но конечно же, я не могла этого сделать. Поэтому я молчала, рассматривая его и подмечая разные детали: какие длинные у него нижние ресницы, как обрисовывается под толстовкой широкая грудь. Я даже забыла о том, что должна что-то ответить.

– Так ты хочешь прокатиться или нет?

– После школы?

– Да. Встретимся на аллее. – И он развернулся и пошел дальше по коридору.

Глянув на свое отражение в мутном стекле, я увидела изогнутые в улыбке губы. Мое лицо больше не казалось мне каким-то неправильным, и, перед тем как уйти, я заметила, что у меня голова такой же формы, как у Мэй.

Я сейчас нервничаю так, что сводит живот. Меня не оставляет мысль: водит ли Скай машину так же как Мэй – небрежно, резко и нарушая правила? Мне было страшно ехать в машине, когда за рулем сидела сестра. Я пугалась, хваталась за дверную ручку, у меня замирало сердце. И тем не менее я обожала такие моменты – единение с сестрой и ощущение, что мы можем отправиться с ней, куда захочется. Вдвоем. Только я и она.

К счастью, на этой неделе я живу с папой и возвращаюсь домой на автобусе, поэтому не должна выдумывать для тети Эми, почему задержалась в школе.

Мне пора. Звенит звонок. Пожелайте мне удачи и храбрости!

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Джим Моррисон[31],

После школы я ждала Ская в конце аллеи, и он подъехал на своем пикапе. Это был «шевроле». Курившая рядом Кристен подмигнула мне. Я села в машину и посмотрела на Ская: слышит ли он, как сильно бьется мое сердце? Как будто хочет вырваться наружу из сдерживающей его клетки.

Скай завел машину, заиграла музыка. Я спросила его, кто это поет, и он ответил, что это группа The Doors и что песня называется Light My Fire.

– Если ты любишь Курта, то полюбишь и Джима Моррисона, – сказал он.

И был прав. Я действительно вас полюбила.

Не успела я оглянуться, как мы уже летели по автостраде, которая шла вдоль гор. Я положила ладонь на окно, а потом и вовсе высунула голову наружу. Ветер трепал мои волосы. Я позабыла обо всех своих тревогах, и меня перестал мучить вопрос, какой я должна быть, потому что в эту секунду я была идеальна. Все вокруг было идеальным. И Скай оказался превосходным водителем. Надежным и быстрым. С ним не было страшно. И мне хотелось, чтобы ваша музыка никогда не замолкала.

Когда я убрала голову в машину, Скай взглянул на меня и слегка улыбнулся.

– Сядь ближе ко мне, – попросил он.

Я переместилась на середину сидения, и все замедлилось, кроме машины. Продолжала звучать песня. Скай положил ладонь на мою ногу. Высоко. Туда, где заканчивалась юбка, прямо на обнаженную кожу. Его пальцы начали двигаться вверх. Так медленно, что если бы я смотрела вниз, то, наверное, даже бы не заметила этого. Но я чувствовала их и понимала, что он прекрасно знает, что делает, и делал это уже не раз.

На мгновение я ушла в себя. Вспомнилось, какие ощущения я испытывала вечерами, когда мы с Мэй смотрели ужастики. Мне вдруг стало страшно, и я старалась не показывать Скаю, как учащенно дышу. Я уставилась на дорогу перед собой и представила, что лечу над землей и гляжу вниз из окна самолета. Дорога сверху казалась тонкой полоской, а пикап Ская – крошечной игрушечной машиной.

– О чем ты думаешь? – спросил он.

– Ни о чем.

– Хочешь, куда-нибудь заедем?

– Нет, мне нравится кататься на машине.

И он вдруг убрал ладонь с моей ноги и сжал мою руку в своей. Он так и держал ее всю дорогу и казался мне якорем, удерживающим меня на земле. Я снова вернулась в реальность, в машину рядом со Скаем, и он продолжал ехать вперед – не ускоряясь, но и не замедляясь. Идеально.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Эми Уайнхаус,

Вы чем-то напоминаете мне певцов шестидесятых годов, таких как Дженис и Джим, и девяностых, таких как Курт. В вас есть бесстрашие, свойственное другому времени. Вы все еще выглядели невинной, когда вышел ваш первый альбом – очаровательная девушка, считавшая себя некрасивой, но ко второму альбому вы словно стали совсем другим человеком. Вы выходили на сцену в коротком платье, выпившей, с прической а-ля «пчелиный улей» и макияжем в стиле Клеопатры, и пели голосом, льющимся из самой глубины души. Вы, как доспехами, закрывались одеждой, при этом полностью открываясь в песнях. Вы обнажали свою душу, не боясь чужого мнения. Мне очень хочется в этом быть похожей на вас.

Вы всегда были необузданной, даже ребенком. Вас выгнали из театральной школы в Лондоне за проколотый нос и «недостаточное прилежание». Мне рассказала об этом Ханна. Она тоже не прилежна в учебе, но учителя хвалят ее за сообразительность.

Сегодня Ханна предложила прогулять физкультуру и сказала, что Натали тоже не пойдет на последний урок. Мама Натали должна была допоздна задержаться на работе, и Ханна предложила раздобыть алкоголя и распить его у нее дома. Меня смущало, что мы будем пить днем, но я все равно позвонила папе:

– Я после школы пойду заниматься к Натали и, наверное, вернусь поздно. Ладно?

– Ладно, – согласился папа и, помолчав, добавил: – Я горжусь тобой, Лорел. Тебе сейчас нелегко, но ты стараешься жить своей жизнью.

Он сказал это искренно и давно уже не был так многословен, поэтому мою грудь сдавило чувство вины. Что бы он подумал, если бы знал, чем мы на самом деле занимаемся?

– Спасибо, пап, – поблагодарила я и поспешно нажала на отбой.

По дороге в магазин Ханна пела Valerie – эту вашу песню Натали любит больше всего. Ханна считает, что вы отличались потрясающим стилем, и, когда Натали упомянула о ваших татуировках пин-ап девушек, сказала, что вы увлекались женщинами, но тут же добавила:

– Эми не была лесбиянкой. Во всяком случае, пока не выпьет самбуки.

И засмеялась. Интересно, она так же думает о себе?

Когда мы приехали в супермаркет, на улице вовсю лил дождь, приклеивая разноцветные листья к тротуару. Ханна объяснила, что нужно постоять, красуясь, снаружи магазина, одарить проходящего мимо парня призывным взглядом, всучить ему деньги и, когда он выйдет с купленным алкоголем и спросит, что я задумала, схватить бутылку и бежать со всех ног. Натали сказала, что это прикольно и у Ханны здорово получается, так как парни подходят, стоит ей только на них посмотреть. Однако Ханна захотела, чтобы я все сделала сама.

Через некоторое время к магазину подошел парень с волосами, собранными в хвост, и в джинсах с нашивкой XTC. Он выглядел как рокер из прошлого. Я уставилась на него, он это заметил и сказал: «Привет». Главное было – вести себя так, будто за свою услугу он получит что-то взамен. Я нервничала, но старалась этого не показывать. Потом мы стояли у двери, ожидая возвращения парня, и я увидела Джейни – мою подругу в начальной и средней школе. «О нет!» – пронеслось у меня в голове. Сердце бешено заколотилось.

Джейни шла, держась за руки с симпатичным парнем-футболистом, одетым в спортивную форму Сандии. Ее красивые ухоженные волосы были убраны назад ободком. Короткая юбка идеально сочеталась с колготками и резиновыми сапогами. Я задавалась вопросом, что она здесь делает, ведь Джейни не из тех, кто прогуливает уроки, а потом до меня дошло, что уроки уже, должно быть, закончились. Я отвернулась, чтобы она не увидела меня, но опоздала. Джейни меня заметила.

– Привет, – пробормотала я.

Она бросила взгляд на своего парня, и я подумала: неужели ей стыдно со мной говорить?

– Привет, Лорел. – Она ненадолго замолчала.

Во мне вспыхнула надежда, что Джейни просто зайдет в магазин, но она подошла ко мне ближе и дотронулась до моей руки – как врач перед тем, как сказать больному, что он умирает.

– Как ты?

– М-м… Хорошо.

Ее губы изогнулись в печальной улыбке.

– Я скучаю по тебе.

– И я тоже.

Я собиралась спросить Джейни, как у нее дела, но тут из магазина вышел парень с нашивкой XTC и бутылкой виски. Мне нужно было схватить ее и бежать, поэтому бросив парню и шокированной Джейни: «Нам пора», я выхватила бутылку и дала деру. За мной следом неслись Ханна и Натали.

Отбежав подальше, мы притормозили, чтобы перевести дыхание.

– Это кто? – спросила Ханна.

– Знакомая из средней школы, – ответила я.

Я не рассказала им, что в детстве мы с Джейни ночевали друг у друга каждые выходные, что устраивали втроем вместе с Мэй мини-спектакли из «Волшебника страны Оз» и брали с родителей по двадцать пять центов за билет. Не рассказала, что в последний раз видела Джейни на похоронах сестры полгода назад и что летом она звонила мне пару раз и оставляла сообщения, приглашая прийти к ней с ночевкой. Я ей так и не перезвонила. Просто не знала, как объяснить, что после смерти Мэй, все, чего мне хотелось – исчезнуть. Что моя сестра была единственным человеком, в котором я могла раствориться.

Мне вдруг отчаянно захотелось поделиться с Натали и Ханной всем этим, но при мысли о том, что придется произнести имя Мэй, слова застыли на языке. Если я заговорю с ними о сестре, они захотят узнать, что с ней случилось. А я не знаю, что сказать. Им станет жаль меня, но нет ничего хуже жалости, когда ты виноват. Ты лишь почувствуешь себя еще более виноватым.

Мне казалось, что в этот момент что-то встало между мной и миром. Это «что-то» было как большое непробиваемое стекло. Я поняла, что могу завести новых друзей, но они никогда не узнают меня по-настоящему, потому что никогда не знали моей сестры – человека, которого я любила больше всего на свете. И они никогда не узнают о том, что я натворила. Так что лучше я буду стоять по эту сторону от них, отгороженная чем-то слишком большим, чтобы через это можно было пройти.

Я постаралась выкинуть из головы все мысли о Джейни и смеялась вместе с подругами, когда мы пришли домой к Натали и открыли виски. Из-за волнения я забыла предупредить парня-рокера, что нам нужно что-то с фруктовым вкусом. Чистое виски нам не понравилось, и мы разбавили его яблочным сидром.

Этот сидр напомнил мне, как осенью мы с мамой и папой ходили собирать яблоки. Нам с Мэй всегда хотелось достать именно те, до которых мы не дотягивались. Они манили нас, висящие наверху – блестящие и наливные. Мы обгоняли родителей и, затерявшись между рядами деревьев, забирались на какую-нибудь яблоню. Однажды я упала и содрала кожу с колена. Но я не плакала. Если бы родители узнали, что мы лазим по деревьям, нам бы запретили это делать, поэтому я ничем не выдала, что колено под леггинсами кровоточит. После сбора яблок мы готовили пончики с корицей и горячий яблочный сидр.

Мне захотелось подогреть свой виски с сидром, и я поставила его в микроволновку. Напиток пах воспоминаниями и обжигал. На вкус он был не очень, но мы с Ханной и Натали все равно его выпили, а потом сняли футболки и бегали на заднем дворе под дождем, пока не поскользнулись и не шлепнулись с хохотом.

Я долго не вставала. Лежала и смотрела на дождь, пытаясь разглядеть отдельные капли, падавшие все быстрее и быстрее. Я стала думать о Джейни и том, как, ночуя у меня дома, мы засиживались допоздна, ели мороженое и просили Мэй накрасить нам ногти. Я взглянула на свои пальцы, на облупившийся фиолетовый лак.

В средней школе я все больше гуляла с Мэй, и мы с Джейни все реже ночевали друг у друга. Мне стало непросто общаться с ней. Я не знала, как рассказать подруге о том, что провожу вечера в кино с парнями и что мне при этом так не по себе, что хочется вылезти из собственной кожи.

Мне расхотелось лежать там одной. Из-за дождя все казалось размытым, и я вдруг испугалась чего-то, чего не могла видеть, но чувствовала: оно так близко ко мне, что еще чуть-чуть – и меня коснется его дыхание. Мне стало страшно от мысли, что парень с нашивкой XTC, от которого мы сбежали с бутылкой, вернется и найдет меня здесь, поэтому я вошла в дом и обнаружила Натали и Ханну в спальне. Они снова целовались. Или скорее, обжимались. Все еще полуобнаженные, с мокрыми волосами. С минуту они меня не замечали, затем меня увидела Ханна. Отскочив от Натали, она начала смеяться.

– Мы замерзли, – сказала Натали, – и пытались согреться.

– Ты тоже можешь к нам присоединиться, – предложила Ханна.

– Нет, спасибо. – Я закрыла дверь.

Думаю, они перестали волноваться о том, что я выдам их тайну, поскольку в прошлый раз я не проболталась. Наверное, они продолжили целоваться. Я прошла в кабинет, нашла батарею и уснула рядом с ней.

Может быть, Ханна и хочет целоваться с Натали без всякой выпивки, но она ни за что в этом не признается. Она говорит, что Натали знает ее лучше всех в этом мире. Но по-моему, Натали любит ее больше чем просто близкую по духу подругу. Любит ли Ханна Натали точно так же? И есть ли у нее причина, чтобы бояться правды?

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

Сегодня на уроке английского я оторвалась от письменной работы и увидела, что миссис Бастер печально смотрит на меня своими огромными выпуклыми глазами.

– Лорел, можно тебя на минуту? – позвала она меня после звонка.

«О нет, только не это», подумала я. Подошла к ее столу и встала, не поднимая глаз и надеясь, что она не будет притворяться, будто что-то знает о моей сестре, или спрашивать, что со мной не так. Учительница провела пальцами по своим светлым волосам и некоторое время помолчала.

– Ты так и не сдала мне первую письменную работу, хотя я разрешила принести тебе письмо позже, – наконец произнесла она.

Мне показалось странным, что она заговорила об этом, когда прошло уже полтора месяца. Какая ей теперь разница?

– Я знаю. – Мне стало неуютно от мысли, что миссис Бастер видит меня насквозь. – Я все еще пишу его.

– Обычно я не принимаю работы, сданные не вовремя, но мне бы хотелось видеть, что ты закончила письмо. Мне кажется, это важно для тебя…

Она не закончила фразы. Наверное, не решилась произнести вслух: «так как твоя сестра умерла». Мне хотелось сказать ей, что она ничего не понимает. И не поймет. Это наш мир. И в нем нет места для нее. Но я лишь кивнула и ушла.

Я смотрела на вашу фотографию, висевшую в моем шкафчике с учебниками, когда заметила кое-что еще. Приглашение на танцы в честь встречи выпускников. Оно было вырезано из красного картона в форме сердца, неровно и криво. Так вырезают валентинки в детском саду. Во мне на мгновение вспыхнула надежда, что оно от Ская. Но оказалось, что нет. «Ты пойдешь со мной на танцы?» – прочитала я. – «Эван Ф.» Меня замутило.

Я только раз говорила с Эваном Фридманом. Он популярный парень, один из самых популярных в девятом классе. У него очень бледное лицо, и, если честно, он похож на обезьяну-альбиноса. Звучит ужасно, но на самом деле он симпатичный. Он хорош во всех школьных видах спорта, отлично катается на скейтборде. Такое ощущение, что все в этом мире дается ему с легкостью. Мы с ним вместе ходим на алгебру. Пару недель назад я повернулась к нему, чтобы одолжить карандаш, потому что мой сломался. Эван сидел, засунув руку в штаны. Не в карман. Я посмотрела туда и тут же отвела взгляд. В горле пересохло, но, чтобы он не подумал, что я пялюсь на него, нужно было что-то сказать, и я, запинаясь, спросила:

– У тебя есть запасной карандаш?

Он дал мне тот, что лежал у него на парте. После этого я несколько раз ловила на себе его взгляд.

Приглашение Эвана удивило меня. Я и рядом не стою с его бывшей подружкой Бритт – блондинкой с накрашенными вишневой помадой губами, игривой как шампанское. Может, это из-за того, что я посмотрела тогда на его пах?

Я втайне надеялась, что меня пригласит Скай. С нашей поездки прошло восемь дней, и я все время высматриваю его в школе. На обед он не приходит, и я видела его только раз – он шел по коридору с парнями-одиннадцатиклассниками и девушкой в высоких сапогах, ее волосы были выкрашены в красный и черный. Она смеялась и касалась его руки. Проходя мимо меня, Скай поднял глаза и увидел, что я смотрю на него. Он кивнул в знак приветствия, на секунду задержав на мне взгляд. Я, должно быть, выглядела как дура – стояла там и пялилась на него.

Сегодня во время обеда Кристен с Тристаном сели за наш столик, и я рассказала им о приглашении Эвана.

– Мистер Популярность стопроцентно хочет залезть тебе в трусы! – воскликнула Ханна.

– Ну уж в свои-то он точно лазит, – ответила я.

Все расхохотались, потому что раньше я никогда подобного не говорила. Ханна даже чуть не обрызгала на нас соком изо рта.

– Ты пойдешь с ним? – спросила Натали.

– Не знаю. А вы идете на встречу выпускников? – спросила я Тристана и Кристен.

– Мы уже выросли из школьных танцев, да, детка? – спросил Тристан у Кристен, и она кивнула.

– Думаете, Скай тоже из них вырос?

– К сожалению, ответ утвердительный, – вздохнул Тристан.

– Судя по тому, что он не ходит на обед, – подхватила Ханна, – он предпочитает как можно меньше времени проводить в школе. И хотя его готовы принять в свой круг самые крутые ребята, он держится особняком, продолжая гордо носить титул «Мистер Таинственность». Поэтому девчонки и липнут к нему. Но конечно же, Лорел, я ставлю на тебя.

– Я тоже, – кивнула Кристен. – Но я знаю таких, как он. Он непостоянен. Такие, как он, заводят себе подружек только на время.

– А Тристан тоже из таких? – спросила я, желая правильно ее понять.

Кристен рассмеялась.

– До встречи со мной – да, – призналась она.

– Но она меня изменила! – воскликнул Тристан. – Я – живое доказательство того, что это возможно.

– Может, ты изменишь Ская, – предположила Кристен.

– Мы с прошлой недели даже не говорили с ним. Не знаю, нравлюсь ли я ему.

– Мне кажется, нравишься, – сказал Тристан. – Все-таки он позвал тебя прокатиться на своем секс-мобиле. А не говорит он с тобой с тех пор потому, что нервничает в твоем присутствии. Парни, знаешь ли, тоже могут стесняться.

Мне сложно поверить, что я заставляю Ская нервничать, но, надеюсь, Тристан прав.

Обед закончился, а я все еще не знала, как быть с Эваном. На алгебре я села подальше от него и пыталась не смотреть в его сторону. После урока я долго возилась с папкой, убирая в нее тетрадь и несколько раз открывая и закрывая зажим, рассчитывая, что Эван уйдет. Однако, подняв взгляд, обнаружила, что он стоит рядом.

– Ты получила мою записку?

Я несколько секунд тупо смотрела на него.

– Да.

– Это «да» означает, что ты получила ее или что ты пойдешь со мной на танцы?

После слов Ханны и Кристен я поняла, что мои шансы получить приглашение от Ская почти равны нулю, тем более что осталась всего неделя. Да и трудновато было сказать «нет» Эвану и его вырезанному из картона сердцу.

– О. М-м. Да, пойду, – ответила я и добавила: – Но не могли бы мы встретиться в школе? Я буду занята перед самыми танцами.

Я видела по телевизору разные версии свиданий, проходящих перед танцами – как девушки в атласных платьях сидят в каком-нибудь «Стейк-хаусе», нарезают на крошечные кусочки антрекот, который все равно не доедят, и попивают коктейль «Ширли Темпл» или «Девственная пинаколада»[32], а парни торопятся доесть, чтобы побыстрее перейти к делу. Друзья Эвана, наверняка, себя так и ведут. О чем мне с ними говорить?

Мне, если честно, не хотелось, чтобы он заезжал за мной. Сама мысль о том, что он войдет в наш тихий дом и увидит его изнутри, была невыносима. И не хотелось, чтобы отец вынужден был изображать радушие и доставать фотоаппарат, чтобы нас заснять. Мы больше не фотографируемся.

Эван все еще смотрел на меня, и я решила дать ему возможность отказаться от свидания со мной:

– Знаешь, ты можешь пригласить кого-то другого, кто сможет с тобой поужинать перед танцами. Я пойму. И не обижусь.

– Нет, все нормально, – ответил он. – Но после танцев ты будешь свободна?

Похоже, для него важно было только одно: сможет он потом пообжиматься или нет.

– Да, конечно, – пробормотала я.

Так что я пойду на первые в своей жизни танцы. С Эваном Фридманом и его корявым красным сердцем. А должна была пойти туда со Скаем.

Я смотрела, как собиралась Мэй на свои первые танцы в девятом классе. Как она наряжалась в красное платье – шелковое, а не атласное. Она была такой прекрасной. Полной жизни. Ее кавалер, Джастин Альварес – выпускник, приколол к ее корсажу букетик. Я наблюдала за ними, спрятавшись за дверью. К тому времени папа с мамой уже разошлись, но оба хотели проводить сестру на ее первые танцы, поэтому мама пришла к папе домой. Она сфотографировала Мэй, а папа пожал руку Джастину и сказал:

– Вернитесь к двенадцати.

У меня было такое чувство, будто одетый в красивый костюм парень уводит мою сестру прочь, в ее новую жизнь, которая была так далека от меня. Мне очень хотелось пойти с ними.

Мэй вернулась в два часа ночи и на цыпочках прошла в свою комнату. Она позвонила папе, сказала, что потрясающе проводит время, и умоляла его разрешить ей задержаться подольше. Он согласился и отправился спать, я же лежала в постели без сна, глядя в окно на луну и ожидая сестру. Услышав, что она вернулась, я открыла дверь в ее комнату.

– Ты должна это услышать, – сказала она и поставила диск. Заиграла песня The Lady in Red.

Мы слушали ее снова и снова. Я лежала на постели и смотрела, как Мэй распускает волосы, падающие кудрями ей на плечи, кладет вынутые заколки-невидимки на комод и стирает с губ помаду. Потом она опустилась на кровать рядом со мной и закрыла глаза. А песня все играла и играла.

Мэй заснула прямо в своем красном платье. Пайетки на подоле помялись, зажатые между ее бедром и простыней. Я никогда не видела никого прекраснее нее. Подумает ли обо мне когда-нибудь кто-нибудь так же?

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Аллан «Рокки» Лейн,

Мне хотелось узнать, чем вы занимались еще, кроме того что озвучивали говорящую лошадь, поэтому я поискала о вас информацию в интернете. Я нашла ваше фото и сильно удивилась – оказывается, вы были очень красивым мужчиной. Ковбойского типажа. Жестким и добрым одновременно. До сих пор я представляла вас с мордой мистера Эда.

Я обнаружила, что вы росли в Индиане и бросили школу, потому что мечтали стать звездой Голливуда. Перед тем как стать мистером Эдом, вы были Гарри Леонардом Алберсхартом из Индианы, а затем Алланом Лейном – актером по прозвищу «Рокки». В статье говорилось, что вы сыграли в тридцати малобюджетных вестернах категории «В», разъезжая по съемочным площадкам на лошади по имени Блэк Джек. Странно, что даже мечты иногда превращаются в работу.

Интересно, снимаясь в вестернах 1948 – 1949-х годов, воображали ли вы, как галопом летите на лошади через пустыню, стремясь куда-то еще? Может быть, и не о такой актерской жизни вы мечтали, желая стать звездой, но, будучи мистером Эдом, вы галопом влетали в гостиные, осчастливливая множество людей, которые вас любили. Я это знаю.

Тетя Эми с самого детства смотрела вместе с мамой ваш сериал. Мне кажется, он напоминает ей о том времени, когда мир вокруг казался безопасным. Глядя на вас, мы искренне, от души хохочем. Говорящая лошадь идет к зубному, звонит кинозвездам, слишком много смотрит телевизор. И там никогда не происходит ничего по-настоящему плохого.

Мне бы хотелось, чтобы тетя Эми встретила кого-то вроде вас. Кого-то, кто мог бы ее рассмешить и здорово выглядел в ковбойской шляпе, касаясь ее широких полей пальцами в знак приветствия. Если бы вы оказались здесь, то достаточно было бы заговорить голосом мистера Эда, и тетя покатилась бы со смеху. Но у тети нет вас. Вместо вас у тети приверженец Христа, который ей так и не перезвонил.

Я смотрю, как она по утрам надевает передник перед уходом на работу, и почти вижу дни, простирающиеся перед ней подобно пустыне. Пусть ваши желания сбылись и не совсем так, как вам того хотелось, вы все равно насколько возможно исполнили свою мечту. Тетя же работает в закусочной Casa Grande, куда приходят обедать люди, по виду которых можно сказать, что они предпочли бы есть в каком-нибудь другом месте. Повара кладут в сэндвичи слишком много курицы и салата, а сверху бухают на скользкие ломтики помидора мороженое, даже не удосуживаясь его размазать. В результате начинка просто вываливается.

На прошлой неделе тетя попросила зайти к ней на работу. Я пришла к концу смены. Заняты были только три столика. В другом конце зала сидел мужчина в футболке с надписью «Воздержание: эффективно на 99,9 %» и изображением Девы Марии с маленьким Иисусом на руках. Допив холодный чай, он втянул через трубочку оставшиеся на дне стакана кусочки льда и, не дождавшись добавки, щелкнул пальцами. Тете Эми он, скорее всего, не понравился из-за принта на футболке. Она подошла к нему без кувшина с чаем и сказала, что так подзывать официантку – грубо. Они принялись спорить, и все это закончилось тем, что управляющий не взял с мужчины денег за чай. Сидящие рядом со мной отказались от картофеля фри, потому что его пережарили. Тетя Эми за стойкой чихнула себе в ладонь и, улучив момент, когда никто на нее не смотрел, дотронулась до тарелки с новой порцией картошки. Меня это поразило. Как может делать подобное человек, верующий в Иисуса Христа? Но у нее тяжелая работа.

Танцы будут в эту пятницу (слава богу, на этой неделе я живу у папы). Однако тетя Эми увидела этот день отмеченным в школьном календаре и, зная о приближающейся дате, решила после смены провести со мной беседу. Она внушала мне вести себя на танцах благоразумно и прочитала лекцию о том, что танцевать нужно, не слишком сближаясь с партнером. «Оставь место для Духа Святого между вами», – добавила тетя. Вас бы, наверное, это рассмешило, да и она сама попыталась выдавить улыбку, но вряд ли это была шутка. Тетя Эми напомнила мне об опасных грехах, а затем спросила, не хочу ли я пойти с ней за покупками. Мне, конечно, нужно было платье, но я не собиралась покупать его с ней: она не одобряет тонкие лямки на одежде, а все бальные платья или с ними, или вообще без них. Наш поход по магазинам кончится тем, что я куплю строгое платье и буду вынуждена его надеть, поскольку иначе меня замучает чувство вины. Я ответила тете, что мне много задали на дом, и она дала мне двадцать долларов. Мне не хотелось говорить ей, что на это платья не купишь, поэтому я взяла их и – хоть мне и было стыдно – решила, что теперь до самого конца года смогу покупать печенье с арахисовым маслом.

Сегодня на обеде, перед тем как пойти за печеньем, я поискала подруг и увидела, что Натали протягивает Ханне один тюльпан. Ханна поднесла цветок к лицу, словно для того, чтобы понюхать, хотя тюльпаны совсем не пахнут. Натали засмеялась.

– Дорогая, ты пойдешь со мной на танцы? – спросила она.

Ханна уронила тюльпан на поднос и взглянула на подругу.

– Что ты имеешь в виду? – немного резко отозвалась она.

– Все эти танцы кажутся мне такой глупостью, – ответила Натали. – Вот я и подумала, что нам нужно просто повеселиться, ну, знаешь, не беспокоясь о парнях и прочем. Мы можем нарядиться в сексуальные платья в стиле 1920-х годов и сначала перекусить в каком-нибудь фондю-баре. – В конце фразы ее голос от волнения и надежды стал чуть выше. Затем она обернулась ко мне: – Лорел тоже пойдет с нами. Прости, что не принесла тебе цветка. Не знала, какие ты любишь. Я сорвала тюльпан во дворе соседа. Мистер Дики выскочил из дома и начал кричать, так что мне пришлось спасаться бегством. Представляете, он полквартала за мной бежал, пока его не остановил приступ астмы.

Я выдавила смешок.

– Ты забыла, что Лорел идет на танцы с Эваном Фридманом? Да и потом, за мной Кейси заедет, я уговорила его быть моим парнем. Он возьмет у отца кабриолет. Если хотите, можете поехать с нами.

Натали выглядела раздраженной.

– С чего это он захотел пойти на школьные танцы? Ему же сколько? Девятнадцать?

Ханна хитро улыбнулась.

– Я сказала ему, что если он сходит со мной, то получит очень приятный сюрприз.

Натали была раздавлена. Такое выражение лица, как было у нее в этом момент, возникает, когда вы утром приготовили себе вафли, намазали их маслом, полили сиропом, нарезали на квадратные кусочки, понесли к себе в комнату и… уронили на пол маслом вниз. И вы так расстроены, что даже не хочется готовить новую порцию.

– Ладно, клево. На самом деле, меня тоже пригласили.

– Кто? – посмотрела на нее Ханна.

Натали опустила глаза, затем снова взглянула на Ханну. Ее щеки покраснели. Не знаю, разозлилась она или смутилась. Я поняла, что должна оставить их наедине, пробормотала что-то о печенье и ушла.

Я хотела встать в конце очереди, но увидела, что там уже стоит Скай, и пошла в другую сторону. Затем развернулась и встала позади него. Некоторое время я молчала, уставившись на его затылок. Открывала рот, чтобы что-нибудь сказать, но слова не шли с языка. Наконец, я произнесла:

– Привет.

Он удивленно повернулся ко мне.

– О, привет.

– Привет, – глупо повторила я.

– Как дела?

Я снова задумалась, что ответить на этот ужасный вопрос, но решила вместо этого задать свой:

– Ты идешь в пятницу на танцы?

– Не знаю. А ты?

– Иду ли я на танцы?

Он одарил меня взглядом, говорившим: «ну да, разве это не очевидно?».

– Тоже пока не знаю. Но наверное, пойду. Меня пригласили.

Скай окаменел. Клянусь, я видела, как напряглись мышцы на его руке.

– Кто?

– Один парень, – тихо промямлила я. – Но я даже не знаю, хочу ли вообще на них идти. Знаешь, на таких мероприятиях часто все идет совсем не так, как должно было.

– Мэй была твоей сестрой? – ни с того ни с сего спросил Скай.

Я застыла. В голове вихрем проносились вопросы. Откуда он знает? В этой школе никто, кроме миссис Бастер, не спрашивал меня о ней. Может быть, у Ская есть друзья, которые учатся в Сандии? Он и сам – ровесник Мэй, учится в одиннадцатом. А может, он сам учился там до того, как перевелся сюда? Это вполне возможно.

– Да, – наконец выдавила я.

– Ты похожа на нее.

– Правда? – Казалось, будто в моей груди кто-то зажег бенгальские огни и из них разлетаются горячие искры. Скай считает, что я похожа на сестру!

Я никогда не хотела говорить о ней с моими друзьями, но сейчас, со Скаем, мне было так хорошо, как будто он являлся частью тайного мира Мэй. И он не задавал ненужных вопросов. Он просто сказал:

– Да. У тебя такие же глаза.

Мы опять ненадолго замолчали.

– Не знаю, приду ли я, – проговорил Скай.

– На танцы?

– Да.

– Ты должен.

– Почему?

– Потому что вдруг там на самом деле будет все так, как и должно быть? Как в детстве, когда нам не было грустно на Рождество.

Скай тихо рассмеялся.

– Ты много думаешь о таком, да? О том, как все должно быть.

Я не успела ответить. Подошла очередь Ская, и он купил кусок пиццы, обернутой в фольгу. Взяв ее, он постоял рядом, не зная, что делать: ждать меня или уйти. Буфетчица нетерпеливо побарабанила пальцами по стойке, потому что я смотрела на Ская и задерживала очередь. Я чувствовала, что должна что-то сказать. Скай улыбнулся мне понимающей улыбкой и ушел.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

Вечером перед танцами я ела с папой холодные картофельные блинчики. Звучит уныло, но, по правде говоря, меня это не волновало. Меня тревожило, что у меня нет платья. Я перемерила несколько старых – глупых и с рюшами. Они мне больше не шли. Мне хотелось выглядеть красивой, на случай если на танцы придет Скай и увидит меня. Я пошла в комнату Мэй и открыла ее шкаф со сложенными на полках кофтами с отрезанными горловинами и засунутыми к задней стенке мягкими игрушками. Нашла ее шелковое платье – то самое, красное – и надела его. Оно почти идеально сидело на мне – лишь лиф приспустился на груди (далеко не выдающегося размера). Я почувствовала себя в нем красавицей. Длинный подол разрезан в виде лепестков и усеян блестками, и я кружилась и кружилась по комнате, взметая искрящуюся ткань. Затем наложила на веки дымчатые тени.

В школу меня отвез папа. Кажется, он не поверил, что мой кавалер будет ждать меня там, и, наверное, жалел меня, считая, что я иду на танцы одна. Папа любит рано ложиться спать, я предупредила его, что с танцев меня до дома подвезут, но он заверил, что заберет меня сам, если мне это будет нужно.

– Милая, ты прекрасно выглядишь, – с отцовской гордостью произнес он.

Помнил ли он, что это платье Мэй?

Я вошла в школу и встала в ожидании Эвана у двойных дверей, ведущих в спортивный зал. Он прислал мне сообщение, что мы должны встретимся в полдевятого. Было восемь часов сорок три минуты, когда он наконец появился и обхватил меня сзади за талию. Я вскрикнула, притворившись удивленной. На нем была черная рубашка и пурпурный галстук. Мое платье и его костюм совершенно не сочетались друг с другом.

– Привет. Я тебя напугал? – спросил Эван.

У него были красные глаза, как будто он обкурился.

– Да, немного.

Похоже, он уже жалел, что пригласил меня на танцы, но пытался это скрыть.

– Готова?

Эван просунул мою руку в свою, и мы вошли внутрь. Мне стало жаль его. Он вынужден был провести весь вечер с девушкой, которая даже не знает, как себя с ним вести. Я решила, что сделаю все возможное, чтобы вечер прошел хорошо, но то и дело говорила что-то не то. Когда Эван сказал: «Ты сегодня красивая», я пробормотала: «Нет, не красивая». Он, конечно же, не понял, что подразумевал мой ответ. Это Мэй была красивая в этом платье.

Я не знала, что делать, и Эван спросил, хочу ли я пунша.

– Да, – ответила я.

Он сказал, что сходит и принесет, оставив меня в одиночестве в центре ярко освещенной комнаты с украшенным входом в зал и кабинкой, где можно сфотографироваться.

Обычно я легко нахожу, чем себя занять, но тут абсолютно нечего было делать. Я вынула из волос «невидимку», а потом вернула ее на место. Из спортивного зала приглушенно доносилась песня Bad Romance.

Вошла Натали с парнем по имени Брайан, который сидит один за двойным лабораторным столом в кабинете биологии и все время тянет руку для ответа. На ней было черное платье в пол, идеально сидящее по фигуре. Макияж она не нанесла. Шедший за ней Брайан нацепил галстук-бабочку и переборщил с количеством геля на голове. Увидев друг друга, мы с Натали обе с облегчением вздохнули и поспешили навстречу друг другу.

– Зачем люди ходят на все эти танцы? – спросила я ее.

– Без понятия, – рассмеялась Натали. – Но, похоже, мы так же глупы, как и остальные. – Она выудила из сумочки маленькую фляжку. – Будешь?

Я сделала глоток. И еще один.

Натали понравилось платье Мэй, и я покружилась в нем для нее. И, кружась, чувствовала себя почти счастливой.

Натали игнорировала Брайана, пока не появилась Ханна. Она пришла в атласном платье, как и большинство девушек, только ее наряд невероятно ей шел. Ее бледные плечи в веснушках выделялись на фоне темно-синих лямок лифа. Ханна шла под руку с Кейси. Я впервые видела его. Невысокий – наверное, даже без каблуков Ханна будет выше, – но широкоплечий и мускулистый. Чтобы накачать такие мышцы, как у него, нужно попотеть в тренажерном зале. Ханна подвела его к нам поздороваться, и Натали тут же притянула к себе Брайана. Ханна или придерживалась другого мнения о танцах, чем мы с Натали, или не показывала своих чувств, или ее пинаколада не была «Девственной», или все вместе взятое, но она выглядела как идеальная девушка, которая победно шествует под руку с парнем из университета, смеясь и радостно болтая. Потом Ханна утянула Кейси в кабинку для фотоснимков.

Когда Эван, наконец, вернулся и отдал мне наполовину опустошенный бокал пунша, я даже не спросила, что его так задержало. Он переступал с ноги на ногу, явно недовольный компанией.

– Мы сюда пришли танцевать? – не выдержал он и протянул мне руку. – Пойдем?

Я пошла с ним в зал, желая быть ему достойной парой. Спиртное ударило в голову, и мне стало неважно, что все тут совсем не так, как должно быть на моих первых танцах. Играла песня Jay-Z, и Эван подпевал, используя слова не из цензурной версии Can I get a what-what, а из оригинальной – Can I get a fuck-you.

Он дергался на танцполе, засунув руки в карманы. Я подстраивалась под его ритм, но, в конце концов, поняла, что как раз в ритм он совсем не попадает, и когда Эван обхватил меня руками, чтобы повести в танце, единственное, чего мне хотелось – высвободиться и уйти. Он толкался бедрами вперед, и чем больше я старалась отодвинуться от него, тем сильнее он пытался меня притянуть. После того как песня закончилась, я увидела, что он смотрит в другой конец зала, на свою бывшую девушку – Брит. Переступая с ноги на ногу, она жевала жвачку и выдувала розовые пузыри, сочетающиеся по цвету с атласным платьем. Ему нужна была она – в своем атласе с арбузной жевательной резинкой. Наверное, он пригласил меня на танцы, решив, что я не откажусь, чтобы заставить поревновать Брит. Я должна была бы разозлиться, но для меня это не имело значения.

– Пригласи потанцевать Брит, – предложила я.

Эван уставился на меня, застигнутый врасплох.

– Слушай, она ведь тоже с тебя глаз не сводит, – заметила я.

– Правда? – спросил он.

– Да. Точно тебе говорю. Иди к ней. А у меня в горле пересохло, пойду попью.

Я прошла к столу с пуншем и долго выбирала, какой бокал взять. Потом подняла розовый напиток к губам и, погоняв во рту льдинку, принялась ее жевать. И знаете что случилось? Заиграла песня The Lady in Red. Я посмотрела в другой конец зала. Моя уловка сработала: Эван и Брит танцевали, тесно прижавшись друг к другу, и, похоже, даже этого им было недостаточно. Ее арбузная жвачка, наверное, уже перекочевала в его рот.

Ханна танцевала с Кейси и через его плечо поглядывала на танцующую с Брайаном Натали. Та заметила это, и Ханна послала ей воздушный поцелуй. Натали отвернулась, но потом передумала: протянув руку, изобразила, как ловит в воздухе поцелуй и подносит его к своим губам. Лицо Ханны в этот момент было скрыто за плечом Кейси.

Я не могла больше на них смотреть и уставилась на свой бокал с пуншем. Подцепила и согнула пальцами пайетку на платье. Облизала губы и почувствовала вкус помады. Я подумала о Мэй в этом платье, на ее первых танцах – как она кружит по залу в чьи-то руках, и каштановые локоны обрамляют ее лицо, – и чуть не расплакалась.

Затем вдруг сзади подошел Скай.

– Привет, – сказал он.

Я обернулась.

От него все еще пахло свежим холодным воздухом с улицы. Он надел брюки и рубашку, а поверх как всегда накинул кожаную куртку.

– Привет, – отозвалась я.

– Ты в красном. Прямо как в песне.

– Это платье моей сестры.

Скай слегка улыбнулся, словно понял вложенный в мои слова смысл, и протянул мне руку.

Его пальцы коснулись моих, и нас тут же, как магнитом, притянуло друг к другу. Через мгновение мы уже танцевали. Пахнущие деревом места на трибунах, витающий в воздухе аромат духов и мерцание белых елочных гирлянд – это было место, созданное только для нас двоих. Место, в котором я никогда раньше не бывала.

Мне хотелось навсегда остаться со Скаем в этой песне, но она слишком быстро закончилась.

– Спасибо за танец, – прошептал Скай. Он пошел прочь, но вдруг обернулся. – Я не останусь здесь. Тебя подвезти?

– Конечно! – Я не смогла скрыть радостного возбуждения в голосе.

У меня слегка кружилась голова, когда я шла за ним следом из зала. В этот момент поставили музыку для лайн-танца. Перехватив взгляд Натали, я помахала ей на прощание. Она улыбнулась, видя, что я со Скаем.

Пока мы шли через парковку, я отправила папе сообщение, что скоро вернусь и что до дома меня подвезут, и пожелала ему спокойной ночи и сладких снов.

Забравшись в пикап, Скай включил магнитофон, и заиграла песня About a Girl – первая в вашем концертном альбоме MTV Unplugged. В моей душе расцвела надежда. Может, Скай специально поставил этот диск, зная, что мы оба вас любим? Может, я ему не безразлична?

Мы некоторое время посидели в молчании, слушая песню. Я раздумывала, что сказать, и наконец произнесла:

– Здорово, что он не боится вслух выражать свое мнение.

– Ты о Курте?

– Ну да.

Скай повернулся и взглянул на меня, его глаза весело поблескивали.

– А ты?

– Боюсь ли я? – Я нервозно засмеялась. – Да, наверное.

Скай склонил голову на бок, его лицо стало серьезным.

– Думаю, мы все этого боимся. Просто Курт смотрел в глаза своим страхам.

– Да, – согласилась я. – Ты прав.

– Наверное, поэтому он пел так громко. Потому что смотрел прямо своему монстру в лицо и смело сражался с ним.

– Ты думаешь… думаешь, он выиграл? – спросила я.

– Очевидно, ответ «нет», так как он умер. Но я думаю, что в каком-то смысле – «да». Вот послушай. – Скай увеличил громкость. – У нас есть его песни. И они навсегда останутся с нами.

В это мгновение я поняла, что была права, когда сидела у забора, наблюдая за Скаем, и думала, что между нами есть какая-то связь.

Я кивком указала вперед, к выезду на автостраду:

– Туда. На Рио-Гранде.

– Довольно далеко от школы.

– Да. Я должна была учиться в Сандии, но решила ходить в школу там, где живет тетя. Я половину времени живу у нее. В Сандии училась Мэй… – Я умолкла, ожидая, скажет ли Скай, что тоже учился там. Мне хотелось спросить его, откуда он знает Мэй, но я боялась разрушить чары.

– Я тоже перевелся сюда недавно, – сказал он. – Еще два года, и я свободен.

– Что собираешься делать после школы? – спросила я.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Забавно. Если бы ты спросила меня об этом в самом начале старшей школы – в девятом классе, то я бы выложил тебе весь план побега отсюда, в деталях. – Он на секунду замолчал. – Изучать право в Принстоне[33]. Может, в Амхерсте[34]. Где-нибудь подальше отсюда, где есть снег.

По его тону я поняла, что он сам поставил перед собой такую цель, а не его родители.

– Но теперь, – продолжил он, – мне не светит это, с моими-то оценками и личным делом. Не знаю… может, мне это просто не суждено. – Скай снова на некоторое время замолчал. – Теперь я вроде как хочу стать писателем. – Он искоса глянул на меня. – Не то чтобы я что-то уже написал. И вообще-то, я об этом никому не рассказывал.

– Ты будешь замечательным писателем, – сказала я.

– Да? Почему ты так решила?

– Потому что ты красиво говоришь. Ты сказал, Курт громко пел из-за того, что смотрел своему монстру прямо в лицо и смело сражался с ним.

Губы Ская тронула улыбка. Он словно был счастлив, что я внимательно слушала его.

– О! – Я указала вперед. – Поверни там налево.

Мы чуть не проехали мою улицу.

Мы припарковались возле моего дома. Сердце замирало у меня в груди, и я несколько мгновений смотрела, как в свете уличного фонаря блестят на моем платье пайетки. Затем я подняла взгляд на Ская, и он взял мое лицо в свои ладони.

– Ты очень красивая, – прошептал он.

Я закрыла глаза, позволяя ему притянуть меня к себе. Он подарил мне идеальный первый поцелуй – обрушившийся на меня шквальным ветром, от которого одновременно и захватило дыхание, и стало легче дышать. Поцелуй, вдыхающий в меня жизнь.

Когда Скай вышел из машины и открыл мне дверцу, я жаждала большего. Он был таким спокойным. Уверенным. Меня же всю трясло.

– Ну как, – слегка улыбнулся Скай, – все оказалось таким, каким и должно было быть?

– Да, – прошептала я.

– Хорошо. – Он нежно поцеловал меня в лоб.

Скай выехал на дорогу. Я же, бережно неся в душе ночной секрет, как можно тише юркнула в дом и на цыпочках прошла по скрипящему паркету мимо папиной двери – раньше и маминой тоже. Мимо комнаты Мэй. Наш дом полон призраков прошлого, которых вижу только я. Наших теней, просочившихся в пол и стены и время от времени разгуливающих по комнатам и коридорам.

Я распустила волосы и стерла тыльной стороной ладони помаду. Долго и пристально смотрела на свое отражение в зеркале, пока перед глазами не поплыло. Я продолжала смотреть, пока сквозь мое лицо не стало проступать другое. Клянусь, я видела Мэй. Глядящую на меня из зеркала. Сияющую от счастья после своих первых танцев.

Я легла в постель, поставив ее диск с песней The Lady in Red. Мне вспомнилось, как Скай притянул меня к себе. Как сказал, что я очень красивая. И я поняла, что он видел во мне сестру. Я переключала диск на эту песню снова и снова, пока не устала рука. Засыпая, я ощущала себя так, будто дышу за нас обеих. За себя и сестру.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Амелия,

Я решила, что на Хэллоуине, который наступит меньше через пару недель, буду вами, и нахожусь в таком радостном возбуждении, что уже начала готовить себе костюм. Я не хочу наряжаться призраком или глупой сексуальной кошечкой. Лучше изобразить того, кем я действительно хочу быть, а вы для меня – воплощенное бесстрашие.

Хэллоуин – один из моих самых любимых праздников. В Рождество, например, может взгрустнуться, потому что знаешь, что в такой день должен бы чувствовать себя счастливым. Но в Хэллоуин можно стать тем, кем на самом деле хочется.

Помню, как родители впервые отпустили нас с сестрой ходить по домам, выпрашивая сладости. Мне было семь, а Мэй недавно исполнилось десять. Сестра убедила родителей, что двузначное число ее лет означает: она выросла достаточно, чтобы взять меня с собой. Мы бежали от дома к дому, обгоняя детей, которые шли с родителями, и за нашими спинами хлопали эльфийские крылья. Каждый раз, когда открывалась чья-то дверь, Мэй обнимала меня, и я чувствовала себя защищенной. Домой мы вернулись с заледеневшими носами и полными сладостей бумажными пакетами, украшенными привидениями из ваты и ведьмами из салфеток. Мы вывалили конфеты на пол гостиной, чтобы пересчитать, и мама принесла нам горячий сидр. Я до сих пор помню ощущение свободы и безопасности, не покидавшее меня в тот вечер.

В этом году мы, наверное, пойдем на вечеринку, которую устраивает бойфренд Ханны – Кейси. Я рассказала о ней Скаю и надеюсь, что он тоже придет. С танцевального вечера прошла неделя. Из-за того, что´ сказала тогда Кристен о его временных подружках, я думаю, что ему не нужна постоянная девушка. Я стараюсь не забывать об этом, так как не хочу его отпугнуть. Но, говоря по правде, мне никто и никогда еще не нравился так сильно, как он. После танцев я в обеденный перерыв несколько раз ловила на себе его взгляды. И, не стесняясь, смотрела в ответ. Вчера я достала свои вещи из школьного шкафчика, закрыла дверцу и встретилась со Скаем лицом к лицу. Он словно возник из ниоткуда. От нахлынувших воспоминаний о поцелуе у меня закружилась голова.

– Как дела? – как всегда спокойно спросил он.

– М-м… – Я судорожно думала, что ответить, не собираясь упускать момент и нести какую-то чушь. – Скоро Хэллоуин.

– И правда скоро.

– Кем ты нарядишься?

Скай засмеялся.

– Обычно я просто надеваю белую рубашку, и мы с мамой угощаем конфетами тех, кто звонит в нашу дверь.

– Ну а мы собираемся пойти на вечеринку. Ее устраивает парень Ханны. Это студенческая вечеринка и… может, ты придешь…

– Ты идешь на студенческую вечеринку? – В его голосе сквозило легкое неодобрение.

– Да.

– Что ж, тогда мне тоже, наверное, лучше пойти. Не хочу, чтобы ты попала в какие-нибудь неприятности. – Он сказал это словно бы в шутку, но то же время серьезно.

Я еле сдержалась, чтобы глупо не захихикать.

– Я напишу тебе адрес.

Когда я рассказала об этом Натали и Ханне, которые не дожидаясь праздника, уже ели хэллоуинские ириски «кэнди корн»[35], Ханна со ртом, набитым конфетами, заявила:

– Он хочет с тобой переспать.

– Хан-на! – стукнула ее по плечу Натали.

– Что? Я же не говорю, что она с ним переспит. Лорел у нас правильная девочка.

У меня запылали щеки.

– Мы завтра ночуем у меня, ты с нами? – спросила вдруг Ханна.

Я так обрадовалась приглашению! Значит, Ханна считает, что я, как и Натали, «понимаю», что мы достаточно близкие подруги, чтобы меня можно было пригласить к себе домой.

Я прокрутила в голове возможные варианты получения разрешения на ночевку у тети Эми (к папе я переезжала только в воскресенье) и, в конце концов, решила позвонить маме и попросить ее сказать тете, чтобы та отпустила меня на ночь к подруге.

– К какой подруге? – спросила мама.

– Ханне. Я все время с ней гуляю. Моя подруга Натали тоже придет к ней с ночевкой. Папа уже разрешал мне ночевать у них.

– А какая эта Ханна?

– Не знаю, – пожала я плечами, хотя мама меня не видела. – Нормальная.

– Что значит «нормальная»?

– Милая и прикольная. Мы что, играем в «Двадцать вопросов»[36]?

– Мне просто хочется побольше знать о твоей жизни, – обиженно сказала мама. – О том, какие у тебя друзья.

Я почувствовала себя виноватой, но все равно не могла не думать о том, что если бы она действительно хотела это знать, то была бы сейчас рядом со мной. На несколько секунд повисло молчание, а потом мама тихо засмеялась.

– Помнишь, как мы играли в эту игру с твоей сестрой в машине по дороге из школы домой?

Это она об игре «Двадцать вопросов».

– Да, – ответила я и тоже рассмеялась.

Мэй здорово удавалась эта игра, впрочем, как и все остальное. Она всегда придумывала что-то суперспецифическое. Вместо обычного свистка паровоза, свисток паровоза из колыбельной, которую пела нам мама. И она добавила к игре свою собственную категорию – помимо человека, места и вещи можно было еще загадывать чувство. И придуманные ею чувства нельзя было описать одним словом. К примеру, она загадывала не просто «радость», а именно то самое ощущение, которое испытываешь, просыпаясь утром в свой день рождения.

– Я сейчас как раз думаю об одном «чувстве», – сказала я маме.

– Ближе к радостному или грустному? – спросила она.

– Ближе к грустному.

Мама задала несколько наводящих вопросов, но так и не отгадала название чувства, поэтому я призналась, что «скучаю» по ней. Конечно же, после этого она сказала тете Эми, чтобы та меня отпустила.

Дом Ханны находится за городом, на красных холмах. Меня с Натали подбросила туда ее мама, и Ханна провела нас на второй этаж познакомить со своим дедушкой. Она постучала в его дверь, и он вышел к нам в коридор. Он улыбался, но Ханне пришлось кричать, представляя меня ему, так как он плохо слышит. Ее бабушка спала, а дедушка после знакомства ушел в свою комнату смотреть телевизор.

Потом мы бродили в лесу за домом, Натали с Ханной курили. Сквозь тополя и кустарники ежевики мы пошли к реке. Листья деревьев пожелтели, и свет вокруг казался золотистым, несмотря на то, что солнце еле-еле пробивалось из-за облаков. Но когда мы приблизились настолько, что стал слышен шум реки, у меня участился пульс. Вспышкой промелькнул образ Мэй из той ночи: прямо перед тем как мой мозг отключился, решив вычеркнуть из сознания происходящее. Натали с Ханной продолжали идти к реке, я же отстала, сделав вид, что засмотрелась на паутину.

Вернувшись с прогулки, мы зашли посмотреть на лошадь Ханны по имени Бадди[37]. На самом деле Бадди – дедушкин конь, но дедушка нехорошо себя чувствует, и о нем заботится Ханна, и, по ее словам, теперь он больше принадлежит ей. Она говорит, что Бадди – самый любимый член ее семьи. Еще она заботится об осле Эрле, так как не доверяет в этом деле брату. Считает, что он не добр к животным. Если честно, брат Ханны – Джейсон – пугает меня. Он готовится стать морским пехотинцем, поэтому бегает у реки по полосе препятствий, которую смастерил сам для себя из старых шин, веревок и прочего. Раньше он играл в футбол, но порвал связку плеча. Он должен был пойти учиться в университет в этом году, однако не пошел. Не знаю почему. Может, он больше не мог играть в футбол и поэтому его не взяли в университет, а может, бабушка с дедушкой состарились и некому приглядывать за Ханной. Похоже, брат думает, что должен заменить Ханне отца, хотя у него это плохо получается. Из продуктов он покупает только консервированные сосиски, сметану и чипсы со вкусом лука. Наверное, именно поэтому, хотя их семья и не бедная, Ханна работает. Так она может выбирать, что купить, не спрашивая Джейсона. Она любит шпинат, чипсы «Доритос» и сладкие питательные батончики.

Когда Джейсон ушел на одну из своих тренировок, которые, по словам Ханны, занимают не меньше двух часов, мы решили попрактиковаться в вождении на старом бабушкином фургоне. Натали с Ханной в начале года исполнилось пятнадцать, и они обе получили ученические права. Натали села за руль первой. Она ехала вперед по проселочной дороге, и Ханна встала, высунула голову из люка в крыше и закричала: «Ура!», и Натали увеличила скорость. Увидев на дороге птицу, Натали вильнула в сторону и съехала на обочину. Птица бы улетела в последнюю секунду, но Натали, наверное, слишком разнервничалась. Колеса машины забуксовали в мягкой земле. Натали сильнее нажала на газ, но колеса еще больше увязли.

– Нам нужно выбираться, – повторяла Ханна. – Брат не должен об этом узнать.

В ее голосе слышался ужас. Она кричала, чтобы Натали давала по газам, а Натали била дрожь, потому что она расстроила подругу. Затем Ханна выгнала нас из фургона, сама села за руль и попыталась вытащить застрявшую машину. Мы с Натали толкали фургон, но он не двигался с места. Засел намертво. Ханна расплакалась.

– Зачем ты свернула с дороги?! – кричала она на Натали. – Ты идиотка?!

Лицо Натали раскраснелось от еле сдерживаемых слез.

И нам пришлось вернуться домой и рассказать о случившемся Джейсону. К этому времени он должен был уже вернуться со своей тренировки.

Ханна велела нам ждать на улице и пошла на кухню, но мы пошли за ней и наблюдали за происходящим из коридора. Джейсон не просто разозлился. Он пришел в бешенство. Он весь побагровел и громко кричал. Как он только не обзывал Ханну. Я никогда еще не видела ее такой. Она надо всем смеется и делает все, что захочет, как будто ничего не боится, словно ничто не может причинить ей боль. В этот момент я видела ее другой. Она, рыдая, твердила: «Пожалуйста, Джейсон». Я пыталась придумать, как ее защитить, но у самой от страха ноги приросли к полу. Должно быть, Натали чувствовала себя так же, как и я. Она шептала, что ненавидит его, что так бы и врезала ему по морде и все в таком же духе. Наконец, она зашла в кухню и встала рядом с Ханной. Та посмотрела на нее так, будто желала, чтобы она исчезла.

– Пожалуйста, не злись на нее. Это я виновата, – очень тихо сказала Натали.

Джейсон сверкнул на нее злыми глазами, но произнес уже более спокойным тоном:

– Черта с два. Это машина ее помирающей бабки.

Затем он бросил через стойку банку со своим напитком, велел все тут вымыть и вышел. Наверное, отправился вытаскивать машину при помощи трактора.

После этого у нас не было настроения оставаться в доме, поэтому мы решили переночевать в сарае. Пока Джейсона не было, мы перетащили туда все нужное: фонарики, спальные мешки, чипсы и бутылку красного вина, которую утащили из шкафчика дедушки и бабушки – по словам Ханны, она стояла там уже не один год. Казалось, что на вкус вино старо, как обувная кожа, опавшие листья и вялые яблоки. Ханна пела песни Пэтси Клайн, Рибы Макинтайр[38] и Эми Уайнхаус. Мы с Натали слушали ее с закрытыми глазами. Иногда Натали ей подпевала. Засыпая на сеновале, я услышала, как Натали прошептала: «Прости». Думаю, она обнимала Ханну всю ночь. Сено сладко пахло, как растущая под дождем трава.

Тогда я поняла, почему у Ханны всегда есть один, а порой и сразу два бойфренда. Мне кажется, ей нужно как можно больше любви и внимания. Бабушке с дедушкой уже не до нее, а брат ужасно к ней относится. Я хочу, чтобы она увидела, как сильно ее может любить Натали. Думаю, в глубине души Ханна это знает, но не уверена, что представляет, каково это – быть любимой Натали. Может быть, она предпочитает оставаться с Натали лучшими подругами, потому что влюбленные, бывает, расстаются? И хотя так не должно быть, но из-за нетрадиционных отношений на тебя начинают смотреть иначе. Может быть, Ханна еще не готова к этому. Ведь если ты боишься чего-то одного, то можешь испугаться и много чего другого. В школе учителя твердят Ханне: «Не растрачивай впустую свой талант». Но она не слушает их, делает вид, что они раздражают ее своей заботой и что она им не верит. Пусть Ханна и может со смехом смотреть на всех и все, и гулять с парнями, думаю, порой ее тоже что-то очень сильно пугает, как меня вчера шум реки или невидимая глазу тень, дыхание которой я иногда ощущаю на своей коже.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Амелия,

Я расскажу вам, как прошел мой Хэллоуин. Мой костюм произвел фурор! Всем на вечеринке он безумно понравился. Я объяснила им, что не умерла, а просто кружу где-то в вышине.

Натали изображала Винсента Ван Гога, обмотав якобы отрезанное ухо бинтом и забрызгав красной краской одежду. Ханна нарядилась пастушкой Литл Бо-Пип[39] – заплела волосы в две косички и надела обтягивающее синее платьице. Для своего парня Кейси она сшила костюм овцы. Он очень забавно выглядел с пушистыми ушками и шеей и плечами, накачанными так, что они чуть ли не сливались воедино.

Когда мы вошли вечером в дом, который Кейси снимает еще с четырьмя парнями, Ханна прыгнула на него, и он ее подхватил. Он прозвал ее «Малолеткой».

– Как ты, моя Малолеточка? – спросил он, и его друзья засмеялись. Ханна тоже засмеялась, а Натали – нет.

Некоторые на вечеринке изображали персонажей из «Карамельного замка»[40] – Сахарную королеву, Леденцовую принцессу и Лакричного лорда. По-моему, они были самые прикольные. Кейси с друзьями знают толк в вечеринках. Хоть у них дом и грязноват, праздник они устроили не в стиле студенческой вечеринки с бочонком пива, а сделали его особенным. Везде стояли миски с конфетами M&Ms и горячий шоколад с алкоголем.

Я все высматривала Ская и думала: придет ли он? Гадала, нет ли его среди тех, кто находится в другом конце комнаты и чьи лица спрятаны за масками. Но, приглядываясь, я понимала, что его там нет. В конце концов, я решила, что мне нужно отвлечься, и пошла играть в вылавливание яблок. Мы с Мэй в любое время года наливали воду в таз, кидали в него яблоки и пытались их достать ртом. Мне эта игра всегда удавалась, даже когда я была совсем маленькой.

Я начала играть, и парень в костюме Лакричного лорда присоединился ко мне. Перья на его шляпе постоянно задевали мой кожаный шлем пилота. И иногда, когда мы одновременно поднимали взгляд, он смотрел на меня так пристально, словно хотел своими темными глазами просверлить во мне дыру. Я выдерживала его прожигающий взгляд сколько могла, а потом снова опускала голову. Наконец выловив яблоко и победоносно его подняв – Лакричный лорд все еще не мог поймать свое, – я увидела стоящего рядом со мной Ская. У меня во рту было яблоко, когда он сказал мне: «Привет».

В другое время я бы смутилась и, может быть, почувствовала себя виноватой за то, что играю в такую игру вместе с Лакричным лордом, но в тот момент я была вами – очень храброй и очень клевой. Поэтому я опустила на глаза очки пилота, откусила кусочек яблока и спросила:

– Полетаем? – Похоже, я еще и опьянела немного.

– Боюсь, нам помешает потолок, – ответил Скай.

Я взяла его за руку и вывела на улицу. А затем побежала. Последовавший за мной Скай остановился во дворе, я же побежала дальше по улице, раскинув руки как крылья и смеясь. Я была счастлива. Свободна от страхов. Пробежав квартал, я взмыла вверх. Клянусь, я видела верхушки деревьев. Дома были как игрушечные, и вскоре вся земля превратилась для меня в карту.

Когда я наконец приземлилась с небес на землю, Скай так и стоял, дожидаясь меня во дворе, бывшем секунду назад всего лишь крошечным квадратиком на карте. Я забыла упомянуть, что Скай нарядился зомби-рокером – надел свою бессменную кожаную куртку и нарисовал на лице (по-моему, маркером) черные полосы крест-накрест.

– Как прошел полет? – спросил он.

– Зря ты не полетел со мной, – ответила я, учащенно дыша, – я почти весь мир облетела.

– А что это за пират там играл с тобой в вылавливание яблок?

– Это не пират, это Лакричный лорд. Ты никогда не играл в «Карамельный замок»?

– Он облизывался на тебя, как будто карамелькой была ты.

В его голосе слышалось недовольство, и мне это было приятно. Это означало, что он готов меня защищать или, может, сам хочет быть со мной. Я почувствовала, что заливаюсь румянцем, и надеялась, что в темноте этого не видно.

– Мы просто играли. – Я нервно теребила кожаный шлем и опустила на глаза пилотные очки. – И потом, ты сам не хочешь стать моим парнем.

– Почему ты так думаешь?

Я пожала плечами:

– Потому что ты не такой.

– А если ты ошибаешься? Что, если я такой?

– А ты такой?

Он мгновение помолчал.

– Теперь – да.

– И я, – тихо сказала я и театрально упала – так, чтобы он меня поймал, – после чего засмеялась. Скай убрал очки с моего лица, и мы поцеловались. Я почувствовала, как его холодные ладони скользнули мне под футболку, прошлись по животу и, потеплевшие, легли на спину. Когда его губы коснулись моей шеи, у меня было ощущение, что я впервые в жизни приземлилась в свое собственное тело. В руках Ская оно казалось незнакомым и обновленным. Благодаря ему я чувствовала себя чистой, как первый снег. Я представила, как белоснежные снежинки ложатся на деревья, издающие приятный звук – шелест, говорящий о том, что листья сменили цвет и вот-вот упадут.

– Прислушайся, – сказала я Скаю.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Ривер Феникс,

Может, это странно прозвучит, но когда я было младше, еще до своих первых поцелуев, я иногда воображала, что целуюсь с вами. Так вот, после поцелуев в реальной жизни, я счастлива сообщить, что все совсем не так, как мне представлялось.

Мой парень, Скай – мой первый парень – идеален для меня. С вечеринки в честь Хэллоуина, где мы стали парой, прошло две недели. И теперь мы везде с ним целуемся. Между уроками на аллее, когда там никого нет и от солнца под веками пляшут яркие пятна. В пикапе, пахнущем старой-престарой кожей. В темноте, когда я выбираюсь на улицу через окно (я поднаторела в этом в обоих домах: у тети Эми нужно поднять стекло вверх, а у папы снять москитную сетку, как это всегда делала Мэй). Больше всего мне нравятся наши полуночные вылазки со Скаем. Все вокруг спит, и мы оказываемся в своем, таинственном мире. Такое же чувство возникало у меня, когда мы с Мэй выскальзывали во двор собирать ингредиенты для наших волшебных зелий.

Впервые я ощущаю себя так, словно обрела волшебные силы – те самые, о которых рассказывала мне в детстве сестра. Скай прогоняет все мои страхи. Мы бродим в ночи, и наши тени ложатся одна на другую и тянутся по улице вдаль. Мы целуемся, и я думаю: если бы моя тень могла навсегда слиться с его, то он бы заслонил собой все, что я так сильно хочу забыть. Я бы с радостью потерялась в красоте его души.

По правде говоря, Скай немного напоминает мне вас. Он молодой и сильный, и, кажется, сам воздух расступается, пропуская его. Но есть в нем что-то хрупкое, что-то мотыльками трепещущее внутри. Что-то отчаянно пытающееся взлететь к свету. Мэй была луной, к которой все кругом устремлялись. Но мне неважно, даже если я для Ская всего лишь уличный фонарь. Мне достаточно того, что он летит ко мне. Мне нравится ощущать биение крохотных крылышек.

Прошлой ночью мы гуляли по парку, и Скай целовал меня, прижав спиной к холодным перекладинам игровых «джунглей». Мы оторвались друг от друга, чтобы вздохнуть, и уголок нижней губы Ская как обычно изогнулся чуть влево.

– Мы можем пойти к тебе домой? – шепотом спросила я.

– Не думаю, что это хорошая идея, – неуверенно отозвался он.

– Не обязательно к тебе входить. Я просто хочу посмотреть на твой дом снаружи. – Я не сказала ему, что уже видела его, в ту ночь, когда каталась на машине с Тристаном и Кристен. Мне хотелось побыть у его дома вместе с ним.

– Ты не понимаешь, – наконец сказал Скай. – Моя мама… она не такая, как другие.

– В каком смысле?

Скай напрягся всем телом.

– Она многие вещи делает не так как все, – признался он. – Например, поет посреди ночи колыбельные цветам.

– О. Ну и что?

– Они уже увяли, – добавил Скай. – Ее бархатцы. Но она все равно им поет.

– Может быть, нам что-нибудь для нее посадить? Луковички тюльпанов или каких-нибудь других цветов, которые весной расцветут?

Скай все еще колебался, но я пообещала ему, что мне достаточно побыть во дворе его дома и совершенно необязательно заходить внутрь, и Скай наконец согласился. Поэтому сегодня я снова выбралась тайком из дома, и мы поехали к нему выкапывать засохшие бархатцы и сажать луковицы тюльпанов. Вечером я сходила в наш гараж, где мама хранит все для садоводства, и нашла луковицы цветов в коробке с проложенной между ними газетой. Сегодня новолуние, и мы работали в темноте, надев куртки. Примяв землю над последней луковичкой грязными пальцами, мы подняли глаза и прикоснулись взглядами друг к другу так, как невозможно прикоснуться кожей. В этот момент открылась входная дверь. На порог вышла мама Ская, в халате и с лейкой в руках.

– Мам? – устало спросил Скай. – Ты чего?

Наверное, он надеялся, что она не проснется и ему не придется нас знакомить.

– Я хотела помочь, – с невинным видом ответила она.

Затем она повернулась ко мне и посмотрела на меня так, будто только что заметила. Выражение ее лица было теплым и приветливым.

– А это кто? – спросила она Ская.

– Лорел, – ответил он.

– Мы… мы сажали тюльпаны, – объяснила я, – чтобы они расцвели весной.

Мама Ская улыбнулась и кивнула, словно это совершенно нормально – сажать цветы ночью.

– Спасибо, милая.

Она принялась ходить взад-вперед по рядам, поливая землю и тихо напевая песню про каких-то лошадей на солнце.

– Очень важно петь им, – объяснила она, закончив. – Так они будут знать, что ты рядом. – Потом она поставила пустую лейку у двери и ушла в дом.

– Вот ты и познакомилась с моей мамой, – проговорил Скай.

– Она… очень милая.

– Ты хочешь сказать – сумасшедшая.

– Ничего подобного. Но что… м-м… что…

– Она просто такая, какая есть, – резко сказал он.

– О.

Я протянула руки и обняла его. И почувствовала внутри него тех самых мотыльков. С такими тонюсенькими крылышками, что в какой бы близости от света они ни находились, им всегда будет этого недостаточно. Они всегда будут стремиться подлететь еще ближе – в самую его суть. Тогда-то я и почувствовала, что Скай потерялся. Мне хотелось положить ладони ему на грудь, туда, где сердце, и окунуться в его сердцебиение. Хотелось найти его там. Но Скай отступил, и его чуть изогнутая влево нижняя губа распрямилась.

В моем горле застряли тысячи вопросов и ответов. Я не могла произнести их все разом, поэтому не стала.

– Скай?

– Что?

Я посмотрела на него, пытаясь передать все своими глазами.

– Ничего. – Я на секунду замолчала. – Эти цветы будут очень красивыми.

От холода по моему телу прошла дрожь, и мы снова поцеловались.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Джон Китс[41],

Сегодня нам проставили оценки за первую четверть. У меня почти одни пятерки, только тройка за физкультуру – не потому что я плохо бегаю, а потому что мы с Ханной слишком часто «забывали» спортивную форму, и четверка по английскому, даже несмотря на то, что за все письменные работы я получила «отлично». Дело в том, что я не принимаю активного участия в работе на уроке, поскольку мне неприятно то, как на меня смотрит миссис Бастер. Ну и еще, я так и не сдала свое первое задание – письмо умершему человеку. Это совсем ерундовое задание, но я не смогла заставить себя написать абы что, лишь бы отвязались. Понимаете, я действительно пишу умершим, а не миссис Бастер. Самые что ни на есть настоящие письма. Но можно лишь одним способом осчастливить папу и уверить тетю Эми, что я свободна от греха – получить табель успеваемости с одними пятерками. Я очень старалась учиться хорошо, чтобы никто не волновался и не начал задавать мне вопросы. Надеюсь, что четверка и тройка не испортят всей картины.

Миссис Бастер сегодня опять подозвала меня к своему столу и спросила, почему даже после двух предупреждений я так и не сдала ей первое письменное задание. Она сказала, что я должна быть круглой отличницей. Я пыталась объяснить ей, что написала письмо, просто показать ей его не могу, на что она ответила, что смысл задания как раз в том, чтобы его сдали. Тогда я попыталась объяснить ей, что письма – это слишком личное, и она одарила меня каким-то странным взглядом.

– Лорел, ты очень талантливая девочка, – произнесла она таким тоном, будто это нехорошо.

Я пожала плечами.

– Но я заметила, – продолжила миссис Бастер, – что ты практически не отвечаешь на уроке.

На самом деле, я вообще не отвечаю на уроках с тех самых пор, как высказала свое мнение о стихотворении Элизабет Бишоп. Я лишь перекидываюсь записками с Натали и смотрю в окно. Включаюсь в работу я только тогда, когда мы читаем стихи.

Я снова пожала плечами.

– Лорел, я просто хочу посоветовать тебе… – Миссис Бастер умолкла, словно не уверенная в том, что же она хочет посоветовать мне. Затем сказала: – Мэй тоже была особенной, как и ты.

Я еле сдержала улыбку. Она сказала, что мы с Мэй похожи.

Но ее выпученные глаза смотрели на меня с таким выражением, словно мы с Мэй олицетворяем собой что-то очень трагичное.

– Я просто не хочу, чтобы ты растрачивала свой талант впустую. – Учительница снова ненадолго замолчала. – Не хочу, чтобы ты пошла по тому же пути, что выбрала для себя Мэй.

От злости в моем теле напрягся каждый мускул. Я не понимала, по какому, по ее мнению, пути пошла Мэй, и имела ли она в виду, что именно поэтому сестра умерла. Она совершенно ничего не знала. Никто не знал. Ее там не было. Никого там не было, кроме меня. Я так взбесилась, что если бы от ярости не перехватило горло, я бы, наверное, на нее закричала. Если она так сочувствует мне, то почему не поставила за английский пятерку? Взрослые такие лицемеры. Всегда ведут себя так, словно пытаются тебе помочь и хотят позаботиться о тебе, но в действительности им просто от тебя что-то нужно. Так что же нужно миссис Бастер? Я кивнула ей, через силу пробормотала, что у меня все хорошо и что написать письмо оказалось чересчур сложным заданием.

Дело в том, что у меня не получается возненавидеть миссис Бастер всем сердцем, поскольку она дает нам на уроках замечательные стихи. Например, ваши. Вчера мы прочитали «Оду к греческой вазе». Это стихотворение об античной вазе с рисунками. Чтение о таком должно бы навевать скуку, но это не так. Мне понравилась часть, где вы говорите о двух возлюбленных, запечатленных всего лишь за одно мгновение до поцелуя:

«И песню – ни прервать, ни приглушить;

Под сводом охраняющей листвы

Ты, юность, будешь вечно молода;

Любовник смелый, никогда, увы,

Желания тебе не утолить,

До губ не дотянуться никогда!» [42]

На рисунке вазы навечно застыли под деревьями парень с девушкой – они никогда не соприкоснутся губами, но никогда и не потеряют друг друга. Они полны ожидания и предвкушения, и их никогда не тронет печаль.

Похожие ощущения вызывает практически любая картина и любой снимок. Как фотография в рамке, стоящая на столе в моей комнате. На ней мы с Мэй еще совсем дети, качаемся на качелях во дворе. Я только-только начала отталкиваться от земли, глядя на сестру. Мэй же уже раскачалась вовсю, еще секунда – и она прыгнет. Она никогда не падала. На этом снимке солнце недавно село, и еще тепло. На нем мы навсегда останемся с небесами темно-синего неба, в сумерках, которые никогда не перейдут в ночь, в недоступном теперь для нас времени. Когда я сижу за столом и смотрю в окно, мне не важно, что за ним ноябрьское снежное небо. Ведь на фото в рамке я семилетняя, в летних сумерках.

Но больше всего мне понравился конец стихотворения, в котором говорится:

«В прекрасном – правда, в правде – красота;

Вот все, что нужно помнить на земле».

Я все стараюсь понять, что вы этими строками имели в виду. «В прекрасном – правда, в правде – красота». Эта фраза замыкается как круг, сама в себе. Красота и правда определяют одно другое, но как нам понять их значение по одиночке? Наверное, мы вкладываем в эти слова свое собственное значение, привносим в них частичку самого себя. Для меня «прекрасна» луна в темном небе, над фонарным столбом. Трепещущее, как крылья мотыльков, сердцебиение Ская. Поющий голос Ханны. Звук моих шагов, когда я бежала за сестрой по тропинке вдоль реки, навстречу небесам. А «правда» для меня – слова Мэй о том, что в своем самом первом воспоминании она держит на руках новорожденную меня и гордится тем, что мама доверяет ей и позволила это сделать. То, как звучал голос Ская, когда он рассказал мне, что хочет быть писателем и никому не говорил об этом раньше. Это Натали, обнимающая Ханну в ту ночь в сарае. И Мэй, шепчущая мне на ухо: «Вселенная больше, чем все, что может вместиться в твоем сознании».

Я мысленно хожу и хожу по кругу, но все еще не осознаю, как понять этот мир. Наверное, это хорошо, что он больше, чем мы сами можем представить его себе. Может быть, под «прекрасным» вы подразумеваете не только внешнюю красоту, но и внутреннюю. То, что делает нас людьми. Вы говорите вазе: «Скажи иным векам и племенам…». Она переживает поколение за поколением людей. И ваше стихотворение подобно ей. Вы умерли почти двести лет назад, совсем молодым, в возрасте двадцати пяти лет, но оставленные вами слова все еще живы.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

Сегодня вечером я читала о вас. Мне было интересно, каким вы были ребенком и какая у вас была жизнь. В вашей семье вы были центром внимания, но после развода родителей (вам было всего восемь лет) в каком-то смысле осиротели. Вы злились. Писали на стене своей комнаты: «Я ненавижу маму, я ненавижу папу, папа ненавидит маму, мама ненавидит папу, здесь есть от чего загрустить». Вы сказали, что боль из-за их развода ощущали еще долгие годы. Вы жили то с мамой, то с папой. Ваш отец женился на другой женщине, а мама нашла себе мужчину, который плохо с ней обращался. Родительские права на вас были переданы отцу, но когда вы подросли, он разрешил вам жить в семье вашего друга. Затем вы вернулись к матери. После того, как вы бросили учиться в школе и не нашли работу, она собрала ваши вещи и выкинула вас на улицу. Вы превратились в бездомного. Ночевали в гостиных у разных людей, иногда спали под мостом или в приемной больницы Грэйс Харбор – подросток, почти ставший мужчиной, в одиночестве спящий в той самой больнице, где родился восемнадцать лет назад.

У меня в семье не так все плохо, как у вас, но я понимаю, каково это, когда рушится семья. Сегодня воскресенье, а в этот день я переезжаю на неделю жить в другой дом. Настроение, и так не радостное оттого, что кончились выходные, становится совсем беспросветным. Нужно будет уложить все свои вещи в небольшой детский чемоданчик, выданный мне в одиннадцать лет родителями в качестве утешительного приза при их расставании.

Они разошлись летом, перед тем как Мэй пошла в старшую школу. В начале учебного года ей исполнялось пятнадцать. Я перешла в седьмой класс, и мне вот-вот должно было стукнуть двенадцать. Мама подождала, пока мы доедим приготовленные ею вафли, а потом чего сказала, что они с папой ждут нас на семейном совете. Мы вышли во двор. На улице, несмотря на утренний час, уже стояла жара. На землю дождем сыпались, кружа как маленькие аэропланы, семена вязов. И мама сказала:

– Мы с вашим папой больше не можем быть вместе и собираемся пожить отдельно друг от друга.

Я не сразу поняла значение этих слов. Мне запомнилось, как сильно плакала Мэй. Она плакала так, будто кто-то умер. Папа пытался погладить ее по спине, а мама – обнять, но сестра не хотела, чтобы к ней кто-либо прикасался. Она ушла в угол двора и свернулась там калачиком. Я не знала, чем ей помочь. Существует примета, что если выпадает ресница, можно загадать желание, и я выдернула у себя одну, понадеявшись, что это считается. Я пожелала не того, чтобы мама с папой воссоединились. Я пожелала, чтобы с Мэй все было хорошо.

Позже тем вечером сестра призналась мне срывающимся голосом:

– Я не справилась.

– Ты о чем?

– Я недостаточно хороша, чтобы сохранить семью.

Мне бы очень хотелось знать, что отвечать на такое, но я не знала.

– Ты достаточно хороша для меня, – робко проговорила я.

Мэй грустно улыбнулась.

– Спасибо, Лорел. – А затем добавила: – По крайней мере, мы всегда будем друг у друга.

Я тогда решила, что буду любить ее еще больше, чем раньше – чтобы моя любовь восполнила все остальное.

После этого дня наша жизнь изменилась. Папа остался жить в доме, мама переехала в свою квартиру, из-за чего мы с Мэй заключили, что расставание – ее идея, хотя родители нам об этом не говорили. На следующий месяц Мэй пошла в старшую школу и снова стала радоваться жизни, но как-то по-другому. Теперь у нее был свой, новый мир, и в нем не было места нам. Что-то невидимое отняло ее у нас. Она была рядом, но в то же время ее с нами не было.

Что осталось прежним, так это наши семейные пятничные ужины в ресторане гостиницы The Village Inn, куда мы вчетвером ходили с самого нашего детства. Они всегда проходили натянуто, мама с папой общались только с нами, не глядя друг на друга. Я помалкивала, а Мэй рассказывала разные истории, делая вид, что все нормально. Официанты глазели на нее. Баки – владелец ресторанчика, переодетый в костюм медведя – подходил к нашему столику даже несмотря на то, что мы уже не были детьми. Мэй подыгрывала ему и кокетничала. Сестра не давала родителям ни единого повода для беспокойства. Красивая и умная, она отлично училась, у нее было множество друзей. Но мы никогда больше не видели ее подружек из средней школы. Мэй всегда общалась с друзьями вне дома, а к нам никого не приглашала – ни к папе, ни к маме.

Папа разрешал нам с сестрой заказывать пиццу с начиненной сыром корочкой или китайскую еду, а сам уходил к себе в комнату. Наверное, он не хотел, чтобы мы видели, как он грустит. Он установил несколько правил, и если Мэй собиралась гулять допоздна, ей приходилось выбираться из дома тайком, что, впрочем, ей нисколько не мешало.

Мама в те недели, что мы жили у нее, старалась изо всех сил, чтобы нам было хорошо. Даже чересчур старалась. Она покупала нам чай со вкусом земляники и киви (наш с Мэй самый любимый), украсила комнаты с невзрачными коричневыми коврами, развесив на окнах кристаллы и расставив везде рамы и мольберты, водила нас ужинать в закусочную The 66 Diner. Мама смотрела на Мэй поверх стаканов с молочными коктейлями и со слезами на глазах спрашивала: «Ты злишься на меня?». Мэй отбрасывала назад волосы и отвечала: «Нет» с едва слышимым надломом в голосе. Сестра не могла просто взять и прокричать родителям: «я вас ненавижу!», как это делают некоторые дети, и верить, что все потом образуется. Она бы убила маму такими словами. Когда Мэй просила разрешения погулять с друзьями, мама грустила, словно чувствовала себя покинутой. Но она всегда отпускала сестру. Давала ей ключ от квартиры и не заставляла возвращаться к определенному времени. Наверное, ей хотелось быть все понимающим родителем, а, может, загладить свою вину.

Сначала я просилась с Мэй, но сестра отвечала, что я еще слишком мала и с собой меня не брала. Я оставалась в квартире, и мама спрашивала: «Как дела у твоей сестры?». Или: «С кем она пошла гулять? С мальчиком, да? Как, по-твоему, он нравится ей?». Мама пыталась выяснить, знаю ли я хоть что-нибудь. И некоторое время я притворялась, что знаю, отвечая на ее вопросы, хотя сама не знала ничего.

Самыми тяжелыми были вечера, когда мы ложились спать и до меня доносился мамин плач. Я лежала, уставившись в пустую белую стену, вспоминая, как в детстве сестра сочиняла волшебные заклинания, чтобы нам стало легче.

Когда тетя Эми отвезла меня сегодня к папе, мне пришла в голову мысль, что он единственный из нашей когда-то-нормальной семьи, кто меня не оставил. Мне захотелось сделать ему что-то приятное, поэтому я принесла ему в спальню яблоки. Нарезала их, намазала сырным кремом и посыпала корицей. Так бы подала ему яблоки мама, и я решила, что ему это понравится. Папа слушал бейсбольный репортаж. Сезон закончился, а он всегда заказывает диски с радиорепортажами лучших матчей «Чикаго Кабс». В нерабочее время он только тем и занимается, что слушает их. Может быть, мысленно он возвращается к тем дням, когда играл сам. Сначала он здорово играл в бейсбол в старшей школе, а потом здесь – для удовольствия. Мы в детстве любили ходить на его игры. Я помню сладковатый запах летней травы и свет прожекторов, включавшихся в сумерках. Если папа выбивал хит, мы вскакивали на трибунах и радостно кричали.

Я протянула папе тарелку с яблоками, и он улыбнулся. Не знаю, стояли ли в его глазах слезы или это просто была игра света. Иногда так может показаться из-за освещения. Папа убавил звук и спросил:

– У тебя все хорошо?

На нем была пижамная рубашка, которую мы с Мэй подарили ему, предварительно написав спереди объемной краской «Мы любим тебя, папа!» и оставив два отпечатка ладоней – маленькой и еще меньше.

– Да, пап.

– С кем это ты все время говоришь по телефону? – спросил он. – С мальчиком?

– Да. Не волнуйся. Он хороший.

– Он – твой парень?

– Да, – ответила я, пожав плечами. Ни за что на свете не сказала бы этого тете Эми, но не было никакого смысла лгать папе. Может, он примет это как знак того, что мне лучше?

– Как его зовут? – тогда спросил папа.

– Скай.

– Ничего себе имечко! Это все равно, что назвать ребенка – Грасс[43], – поддразнил он меня.

– Ну уж нет! Как можно сравнивать? – засмеялась я.

Затем папа посерьезнел:

– Ты же знаешь, что нужно парням твоего возраста? Только одно. Только об этом они думают и днем и ночью.

– Папа, это не так.

– Это всегда так, – полушутя-полусерьезно настаивал он.

Я стала убеждать его, что он ничего не знает и что в наше время парни другие, не такие, каким был он, но в глубине души я была совсем не против того, чтобы Скай подумывал о сексе со мной.

– Лорел, я понимаю, почему ты не приводишь сюда своих новых подруг, – сказал папа. – Я знаю, что нам сейчас тяжело и что во мне нет ничего особенного, чем бы можно было гордиться, но если ты собираешься встречаться с парнем, мне бы хотелось с ним познакомиться.

Я не хотела приводить Ская в наш дом, но от слов папы мне стало очень грустно, поэтому я ответила:

– Хорошо.

– И эти девочки, с которыми ты постоянно общаешься. Надеюсь, они не какие-то там хулиганки? – Он подвигал бровями, желая превратить это в шутку.

– Нет, пап, – деланно рассмеялась я. Затем глубоко вздохнула и спросила: – Как ты думаешь, когда вернется мама?

Он тоже вздохнул и посмотрел на меня.

– Не знаю, Лорел.

– Как бы мне хотелось, чтобы она не уезжала! – вырвалось у меня.

Папа нахмурился.

– Я понимаю, что тебе нужно поговорить с кем-то на женские темы. Но, по крайней мере, у тебя есть тетя.

– Мне кажется, тетя Эми ничего в этом не понимает. Думаю, ты должен сказать маме, что ей пора вернуться домой. – Я выжидающе уставилась на него.

Злился ли он еще на нее за то, что она сначала переехала в свою дурацкую квартиру, а потом и вовсе оставила нас? На его лице отразилась боль, и я сразу пожалела о сказанном. Папа издал такой тяжелый долгий вздох, что я поняла: ему так же невыносимо отсутствие мамы, как и мне.

Там, где рос папа, жизнь была простой и замечательной. Его родители все еще живут на той самой ферме в Айове, где он просыпался на рассвете, чтобы заняться хозяйством. Папа говорит, что обожал утром вдыхать аромат люцерны. В двадцать один год он отправился в путешествие на мотоцикле, останавливался в разных городах и подрабатывал – в основном, на стройках, затем, готовый к новым приключениям, уезжал. Он считал, что мир много чего может предложить, стоит только поискать. Но больше всего папа любил рассказывать, как изменилась его жизнь в тот день, когда он встретил маму. Как он встретил ее и вдруг понял, почему иногда бывает достаточно любящего человека и созданной с ним семьи.

Наверное, у меня невольно выступили слезы, потому что папа наклонился ко мне и потер мою макушку костяшками пальцев, что означало – разговор окончен. Мы, в любом случае, говорили с ним сегодня больше, чем за все эти дни.

Мне вспомнилось, как приняв душ после работы, папа пел нам с Мэй на ночь колыбельную, и я чувствовала, как его щеки пахнут одеколоном. Он пел:

«Эта земля – твоя земля, эта земля – моя земля,

От Калифорнии до островов Нью-Йорка,

От секвойного леса до вод Гольфстрима,

Земля, созданная для нас с тобой»[44].

Когда он пел эту песню, каждое место на земле виделось мне тайной, которую я когда-нибудь раскрою. Мир казался мне огромным, сияющим и полным того, что еще не изведано мной. И я принадлежала этому миру, вместе с папой, мамой и Мэй. А теперь мама где-то в Калифорнии. А Мэй уже нет нигде.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Джим Моррисон,

На осеннем фестивале будет выступать группа, которая играет ваши песни. В первые выходные после Дня благодарения толпы народу собираются в парке у подножия горы. В детстве мы с Мэй каждый год с радостью ждали этот фестиваль. В парке расставляют лотки с поделками, в палатках продают индийский хлеб, жареные перцы чили и даже высушенные зерна красной кукурузы, которые используют для украшения или кладут в пироги. Но с наступлением темноты, когда становится прохладней, всем нужно только одно – музыка. Мамы, папы, дети, подростки – все устремляются к сцене. Все надевают куртки и танцуют. Мои родители танцевали свинг на грязном полу танцплощадки. Они были самыми лучшими. Все смотрели, не отрывая глаз, как они кружатся. Мы с Мэй стояли рядом, держа в руках венки ко Дню благодарения, сделанные тут же, у палаток с поделками, и слизывали с пальцев сахарную пудру от индийского хлеба. Мама смеялась, как девчонка, когда папа подхватывал ее и подбрасывал вверх. В воздухе уже чувствовалось приближение зимы, но мы забывали об окоченевших пальцах, потому что видели родителей влюбленными друг в друга. В эти мгновения мы могли представить себе историю их любви: как они встретились, как создали нашу семью. Мы ими гордились.

В прошлом году Мэй захотелось снова сходить на фестиваль, и мы отправились с ней туда вдвоем. Пошла вторая осень, как папа с мамой расстались. Мы гуляли по парку, ели индийский хлеб, а с наступлением вечера – времени танцев – направились к сцене. Я стояла в стороне, глядя, как сестра танцует и кружится одна. Это напомнило мне, как в детстве при родительских ссорах она устраивала для нас представления в гостиной, тратя все силы, чтобы в нашей семье воцарился мир. Однако после первой же песни сестра сказала: «Пойдем отсюда».

Мы уже собирались уходить, когда появился он. На нем была толстая фланелевая рубашка, во рту торчала сигарета и темные волосы падали на лоб. Мне он показался слишком взрослым. Мэй потом сказала, что ему двадцать четыре года.

– Я Пол, – представился он. – Ты была бесподобна на танцплощадке. – Он протянул Мэй руку, и я заметила у него под ногтями грязь.

Щеки Мэй залились румянцем, и исходящая от нее грусть сменилась медленно разгорающейся радостью.

– Спасибо, – ответила она с легкой улыбкой.

Пол выкинул сигарету и пригласил сестру на следующий танец. Мэй позволила ему взять ее за руку и увести на сцену. Я осталась одна, наблюдая за ними. Мэй тихо смеялась, когда он кружил ее.

После танца Пол попросил у нее номер телефона.

– Дай мне свой, – сказала сестра. – У меня пока нет мобильного, а домой мне звонить не надо.

Поэтому он дал ей свой номер, поцеловал руку и заставил пообещать, что она его не потеряет.

Мэй стала тайком выбираться вечерами из дома. Возвращаясь, она приходила в мою комнату и рассказывала про Пола, с которым встречалась. Помню, как однажды она легла на мою постель и возбужденно прошептала:

– Он мне такое говорит, Лорел! Ты не поверишь.

– Что он говорит?

Сестра счастливо улыбнулась.

– Скажу тебе, когда подрастешь.

– Вы с ним целуетесь? – спросила я.

– Да.

– И что ты при этом чувствуешь?

– Как будто парю над землей.

Она улыбалась так, словно познала все тайны вселенной.

– Он подарил мне это.

Сестра вытащила из-под футболки тонкую золотую цепочку с подвеской-именем – «Мэй». Под буквой «й» висело сердечко. Меня тогда удивило, что Пол, с грубыми сапогами и мозолистыми ладонями, выбрал именно такую подвеску.

Мной владели смешанные чувства по поводу их поцелуев. Я всегда представляла себе бойфренда Мэй похожим на Ривера Феникса, а Пол был совершенно другим. Меня немного страшили мысли о них, как о паре, но я присутствовала при знакомстве Мэй с Полом, и их отношения стали тайной, связывающей меня с сестрой. Она приоткрывала для меня дверь в свой новый мир, и я хотела быть в нем вместе с ней. Поэтому когда сестра стала вскоре брать меня с собой вечерами в кино, где встречалась с Полом, меня совершенно не волновало, что это неправильно. Я бы отправилась за ней куда угодно.

В этом году я пошла на осенний фестиваль со Скаем и своими подругами. Там я, сама того не желая, видела Мэй: сначала кружившую в одиночестве в центре танцплощадки, затем – смеющуюся с Полом; и никак не могла избавиться от тревожно-неприятного чувства. Однако после кантри-музыки на сцену вышла группа, исполняющая ваши песни, и заиграла Light My Fire. Уставший мир воспрянул духом, встряхнулся и начал вращаться, с каждой секундой все быстрее и быстрее. Точно перерождаясь. Мы все танцевали так, будто пытались оторваться от земли и взмыть вверх. Тристан прыгал как мячик, громко подпевая, а Кристен трясла длинными волосами. Натали с Ханной, держась за руки, кружились, пока не упали друг на друга, хохоча. Когда я в середине песни повернулась к Скаю и поцеловала его, у меня возникло ощущение, что я участвую в бейсбольном матче и сейчас отобью мяч. Да так, что он улетит к верхушкам деревьев, упорно не желающим стряхивать с себя глянцевые коричневые листья. Улетит прямо к звездам.

После фестиваля Скай отвез меня домой. Мы немного посидели в пикапе перед домом, и я вспомнила, что папа просил меня познакомить его со Скаем. Я подумала: почему бы не сделать этого сейчас? И спросила Ская, не хочет ли он зайти в гости. «Конечно», – ответил Скай, и мое сердце учащенно забилось. Он впервые придет ко мне домой. Впервые за долгое время кто-то вообще войдет в этот дом кроме меня, папы и изредка тети Эми.

Я открыла входную дверь, и мы некоторое время постояли в полутемной гостиной. Я вдруг осознала, что уже довольно поздно. Почти десять вечера. И папа мог лечь спать.

– Ну вот он, – произнесла я и включила свет, – мой дом.

Присутствие Ская в гостиной странно подействовало на меня – я разом обратила внимание на все то, что давно перестала замечать. Сухие полевые цветы в керамической вазе. Мамина картина с изображением солнца, заходящего над террасой, которую папа так и не снял. Семейное фото на расстроенном пианино. Мне стало интересно, как все это выглядит в глазах Ская. Заметил ли он на фотографии Мэй? Мы с ним уже целый месяц встречаемся, но я все еще не знаю, где он учился до перехода в Вест-Мескую школу, что произошло в его старой школе и откуда он знает мою сестру. Похоже, я просто боюсь спрашивать Ская обо всем этом.

Из своей комнаты неожиданно вышел папа в красном халате.

– Привет, пап, – сказала я. – Это Скай.

– Здравствуйте, сэр, – пожал ему руку Скай.

Папа подозрительно глянул на него и кивнул.

– Как провели время на фестивале? – спросил он.

– Замечательно, – ответила я. – Потанцевали.

– Это хорошо, – чуть улыбнулся папа.

Мне внезапно стало невыносимо находиться в нашем тихом доме.

– Пап, мы прогуляемся немного.

Он нахмурился, но кивнул.

– Надень куртку, – посоветовал он и, пожелав спокойной ночи, поцеловал меня в лоб.

Мы со Скаем вышли на улицу. Я была счастлива дышать ночным воздухом вместе с ним. От холода все вокруг казалось чистым и свежим, и звезды на небе светили ярче. Пахло жженой листвой. На освещенных ступенях домов лежали не использованные в Хэллоуин тыквы. Скай подул на мои пальцы теплым дыханием, а затем взял мою руку в свою.

– У тебя хороший папа, – сказал он.

– Да, но он очень грустит. Они с мамой расстались пару лет назад. А после… ну, того, что случилось с Мэй… мама уехала на ранчо в Калифорнию. – Я на секунду умолкла. – Знаешь, я, кажется, злюсь на нее. Ведь это нечестно. Почему она уехала одна? Как будто забота о лошадях может что-либо изменить. Она уехала проветриться, прийти в себя. Но как же мне хочется, чтобы она вернулась!

В это мгновение я поняла, как сильно скучаю по ней. Мне почему-то представилось, как она в своей плюшевой пижаме готовит нам с Мэй утром вафли. Как поливает их сиропом. Я злюсь на маму. Было странно произнести вслух эти слова, но ведь это правда.

Скай кивнул.

– Мой отец тоже оставил нас несколько лет назад. Просто взял и ушел. Я сильно злился на него. Не знал, что делать. Он словно переложил всю заботу о маме на меня. Ей и так-то нелегко приходилось, а после его ухода стало только хуже. Мне порой кажется, что она живет в совершенно другой реальности, отличной от нашей. Мама не виновата в том, что она такая… Мне очень хотелось бы ей помочь, но я не могу.

Скай доверился мне, заговорив об этом, и я тоже хотела ему хоть чем-то помочь.

– А вы… Вы ходили к врачу? Может, есть какие-нибудь лекарства? – спросила я.

– Я пытался уговорить ее обратиться к врачу, но мама каждый раз отвечает, что с ней все в порядке.

Почувствовав, что Скай напрягся, я взяла его за вторую руку, чтобы он знал – я рядом. Идти так было неудобно, и я видела, что Скай колеблется: высвободиться из моих рук или нет.

Мы некоторое время шли молча, пока не достигли квартала, где дома стали выше. Проходя мимо поля для гольфа, Скай спросил:

– Ты когда-нибудь лазила через забор?

Нет, но в этот момент мне казалось, что сейчас как раз подходящее время, чтобы начать. Улыбнувшись, я глянула на него через плечо и начала взбираться на забор. Наверху я зацепилась за железную проволоку колготками, и Скаю пришлось их отцеплять. Он последовал за мной, и мы спрыгнули на влажную коричневую траву поля. Осенние гуси, устроившиеся здесь на ночевку, не обращали на нас никакого внимания.

Я снова взяла Ская за руки и попросила:

– Покружись со мной.

По-моему, парни любят такое, но сами никогда не предложат сделать. Мы кружились, и кружились, и кружились, пока не упали, смеясь. Ночь была прекрасна, я лежала на прохладной траве рядом с гусями, и мой смех почему-то перешел в плач.

– Ты чего? – спросил Скай.

Я не знала, как это объяснить. Не знала, с чего начать.

Скай прижал меня к своей груди, что лишь вызвало во мне желание оттолкнуть его и отдаться во власть того, что вызывало рыдания. Но стоило мне немного успокоиться, и я обрадовалась, что он рядом. Я долго ничего не говорила. Скай тоже молчал. Но мы оба понимали, как важно то, что мы вместе.

Мы вернулись ко мне домой, и Скай на цыпочках прошел в мою комнату. Мы сели на мою постель – нижнюю часть от двухъярусной, разобранной на две части, когда Мэй перешла в старшую школу и перебралась в свою собственную спальню. Сестра повесила у себя плакаты и картинки, я же свою комнату не трогала, поэтому она осталась почти такой же, как при Мэй: розовые стены, легкие шторы, венки из сухих цветов на пыльных плюшевых животных, сидящих в гамаке в углу, палочки с лентами, торчащие из держателя для карандашей. Смутившись, я выключила лампу, и на потолке засветились пластиковые звездочки. Мы со Скаем поцеловались. Мы целовались и целовались, и его руки блуждали по всему моему телу, и у меня внутри все плавилось, как асфальт в летнюю ночь. Жар разгорался, и его было не унять. Когда Скай оторвавшись от меня, спросил: «С тобой все хорошо?», я заметила, как учащенно дышу. В голове вспышкой пронеслись воспоминания о вечерах, проведенных в кино, и на секунду я испугалась, что Скай может их увидеть вместе со мной. Что он каким-то образом узнает обо всем, чему я позволяла происходить. Что он все поймет. Но потом я увидела, что Скай просто обеспокоенно смотрит на меня.

– Лорел?

– Да. Да, со мной все нормально. Просто все это… слишком волнующе.

Я подумала: «Он никогда не узнает». Я могу стать другой, обновленной. Могу стать Мэй – волшебной и смелой. Я не буду собой, той, из-за кого все пошло наперекосяк.

Я сосредоточилась на этой мысли, не давая себе думать ни о чем другом, пока все не отошло на второй план, кроме Ская. И вдруг почувствовала необходимость в большей близости с ним. Казалось, даже моя собственная кожа мешает мне соприкасаться со Скаем. Я страстно поцеловала его, и он так же страстно ответил. Одежда полетела на пол, и ладони Ская заскользили по моей обнаженной коже. И тогда печаль внутри меня сменилась голодом.

Мы ласкали друг друга, затихали и снова ласкали. Когда сквозь шторы стал просачиваться серый утренний свет, Скай бережно укрыл меня одеялом и собрался вылезти через окно, чтобы папа его не услышал.

– Скай? – позвала его я.

Я была уже в полудреме, но не хотела, чтобы он уходил. В комнату ворвался холодный воздух, и мне почудилось, что он может забрать у меня Ская.

– Да? – обернулся Скай.

– Ты ведь все еще будешь здесь? Завтра?

Он улыбнулся и, вернувшись, поцеловал меня в лоб.

– Нет, – ответил он, – я буду дома.

– Но ты же не оставишь меня?

– Не оставлю.

Я проснулась утром с воспоминаниями о прикосновениях Ская. Печаль внутри меня все еще была голодна. Она начала вбирать в себя все окружающее – моросящий дождь, полоску света на столе, капельки дождя на хвое растущей за окном сосны. Может быть, это и есть любовь? Когда ты все вбираешь в себя, не в силах насытиться, но испытываешь при этом не переполненность, а радость?

Когда я искала в интернете информацию о вас, я узнала, почему вы выбрали для своей группы такое название – The Doors[45]. Вас вдохновила на это цитата их стихотворения Уильяма Блейка: «Если бы двери восприятия были открыты, все предстало бы человеку таким, как оно есть – бесконечным».

Я все думаю об этом. О том, что это значит – увидеть бесконечность каждого мгновения. Я хочу очиститься – сжечь все плохие воспоминания и все дурное во мне. Может быть, любовь способна на это? Благодаря ей жизнь, человек, мгновения, которые так хочется удержать, навсегда остаются в памяти.

Мэй улыбается мне. Мы совсем маленькие, на осеннем фестивале с родителями, которые танцуют. Играет ваша песня. Тополиная листва в ночи ловит отблески света. И в небе ярко горят даже самые крохотные звездочки.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Дженис Джоплин,

У родителей Кристен есть деньги, но она все равно ездит на супер-старом «вольво», потому что считает, что это классно. На бампере у нее наклеен стикер: «Я не сама с собой говорю… я говорю с Дженис Джоплин». По дороге в Garcia’s Drive в пятничный обеденный перерыв (Кристен никогда не прогуливает уроки, потому что она примерная ученица и ей нужны высокие оценки для поступления в университет) мы с ней и Натали, конечно же, слушали вас. Так как Кристен души в вас не чает, она знает все ваши песни, а не только самые популярные. Вы пели Half Moon, когда Кристен повернулась к Натали и спросила:

– Ты знаешь, что Дженис и женщин любила?

Натали отрицательно покачала головой, и тогда Кристен продолжила:

– Она вполне могла петь о женщине в этой песне.

Из динамика ваш голос пропел: «Твоя любовь возвращает меня к жизни».

Натали посмотрела в сторону.

– Клево, – сказала она безразличным тоном.

По-моему, Кристен таким образом пыталась сказать Натали, что знает о ней и Ханне. И не видит в этом ничего плохого.

Ханна завела себе еще одного бойфренда, так что теперь у нее двое – Кейси и Нёнг. Она встретила Нёнга в том ресторане, где она работает хостес, а он – помощником официанта. Вчера мы с Ханной и Натали ходили к нему домой. Это было воскресенье, и как только мы открыли четвертый день на Рождественском календаре[46] тети Эми, я отпросилась у нее к папе пораньше, чтобы потом погулять с подругами.

Перед поездкой Ханна перемерила кучу новых футболок, постоянно спрашивая Натали, не выглядит ли она в них толстой. Натали злилась и раздраженно повторяла: «Конечно же, нет!».

Ханна сильно накрасилась, так что ее губы казались кроваво-красными на фоне бледной веснушчатой кожи. Она выглядела красивой девушкой, пытающейся своим макияжем показать, как больно ей в душе.

Мы шли от Натали к Нёнгу пешком, а это довольно далеко. На улице с каждым днем все холоднее, хотя по-прежнему солнечно. Ханна чересчур легко оделась, и всю дорогу дрожала как осиновый лист. Натали обнимала ее, чтобы согреть, а Ханна говорила о том, какая у Нёнга гладкая и нежная кожа, и что, прикасаясь к ней, она ощущает бесконечность жизни. И что раньше Нёнг был гангстером.

Натали не захотела, чтобы Ханна пошла к нему одна, вот мы и отправились все вместе. Меня это радовало, потому что я тоже не хотела отпускать подругу одну. Кто знает, что там с ней может случиться.

Нёнг живет в крошечном доме со всей своей большой семьей: мамой, папой, дядей, дедушкой, братом, сестрой и сыном сестры. Мы, наверное, еще за полквартала от его дома почувствовали запах кайенского перца. Его мама с сестрой жарили перец во дворе на гриле. Должно быть, это был самый жгучий перец в мире. Чем ближе мы подходили, тем сильнее слезились глаза, и к Нёнгу мы пришли все в слезах, а Ханна – с потекшей тушью на щеках.

Мы поиграли на улице с маленьким племянником Нёнга, то и дело вытирая выступающие на глазах слезы. Нёнг был очень мил, поднимал племянника и кружил его, изображая самолет. Он смеялся над нашими «перечными» слезами и называл нас gueras, что в переводе с испанского означает: белые девушки. Что очень забавно и довольно бессмысленно, так как сам он – вьетнамец, а Натали – мексиканка.

Потом Нёнг возил нас в магазин за замороженными газированными напитками и сигаретами. Вне дома он стал вести себя с Ханной по-другому: дал волю рукам, называл ее «деткой», совал руку в задний карман ее джинсов, на что Натали только закатывала глаза. Вернувшись, мы уселись у дома Нёнга. Все, кроме меня, курили (мне так и не понравился вкус сигарет; я думала, что со временем привыкну, но не смогла). Мы пили замороженные напитки и смеялись над нашими посиневшими губами и выстукивающими дробь зубами. Когда стемнело, Нёнг сказал, что хочет побыть с Ханной наедине. Они пошли в дом, а мы с Натали остались ждать Ханну на ступеньках.

Я не отрывала взгляда от луны. Она была такой яркой! Еще не полной, но стремившейся к тому. Словно мечтавшей стать круглой, красивой, идеальной. В голову пришли мысли о тех ночах, когда Мэй уходила гулять с Полом, и я заволновалась о Ханне. Притихшая Натали строила домик из веток и курила сигареты одну за другой. Мне казалось, что выходившие из моего рта слова медленно падают на землю.

Истощив их запас, я тихо спросила:

– Ты любишь ее, да?

Кивнув, Натали заплакала. Горько заплакала.

– Понимаешь, бывает так, что ты очень хорошо знаешь кого-то, – сказала она. – Знаешь его лучше всех в этом мире, потому что видел истинное его лицо. Ты тянешься к нему, а он внезапно просто… исчезает. Ты думала, что ваше место – рядом друг с другом. Думала, что этот человек – твой. А это не так. Ты хочешь защитить его, но не можешь.

Я ответила, что прекрасно понимаю ее. В это время из дома выбежала Ханна. Она громко и странновато смеялась, словно пытаясь прикрыть своим смехом рыдания. Затем она увидела лицо Натали.

– Прости, прости, – все повторяла она, поглаживая ее по волосам. – Это было ужасно. Отвратительно. Все, о чем я могла думать в тот момент – о тебе.

Я отвернулась, снова устремив взгляд к луне – больше смотреть было не на что.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Ривер Феникс,

Я прочитала, что когда вы были маленьким, до того, как стали знаменитостью, ваша семья часто переезжала с места на место. Сначала вы жили в разных общинах, а потом вступили в религиозную секту «Дети бога». Вы были миссионерами и путешествовали по Техасу, Мексике, Пуэрто-Рико и Венесуэле. Секта присвоила вашему отцу звание «Архиепископа Венесуэлы и Карибов», но не давала ни цента на жизнь, поэтому вы с вашей сестрой Рэйн[47] пели на улицах, зарабатывая мелочь на еду. Вас собиралось послушать множество народу.

Ваша семья ушла из секты, когда родители узнали о том, что ее духовный лидер наставляет женщин «подцеплять флиртом» мужчин, иначе говоря – привлекать богатых приверженцев через постель.

Уехав из Венесуэлы, вы вернулись во Флориду на торговом судне, везущем игрушки компании Tonka. Судовая команда обнаружила вашу семью, но хорошо отнеслась к вам и даже подарила бракованные игрушки.

Уйдя из секты, ваши родители сменили фамилию «Боттом» на «Феникс» – назвавшись так в честь мифической птицы, возрождающейся из пепла. Затем вся семья переехала в Голливуд, чтобы вы с Рэйн имели возможность стать звездами. Вам было девять лет. Вы любили петь и решили, что еще хотите играть в кино.

Сначала вам было очень тяжело. У семьи не было денег и каждые несколько месяцев вас выкидывали из квартир, где вы жили, а вы с сестрой продолжали петь на улице. Но потом ваша мама устроилась секретарем в Эн-Би-Си в отдел по подбору актеров, и один из самых известных агентов по поиску талантов стал пристраивать на телевидение вас, Рэйн, и еще двух ваших сестер и брата. Вскоре вы начали сниматься в рекламе, а затем и получать большие роли.

Вы обладали талантом полностью раствориться во внутреннем мире любого вашего героя, стать им самим. Вы были гениальны и использовали это. Нашли свое очарование и волшебство.

Вы с братом и сестрами всегда поддерживали друг друга. Вы так сильно любили семью, что считали свое детство счастливым временем. Но меня мучает вопрос: не случилось ли с вами, маленьким, что-то такое, о чем вы не можете никому рассказать? Говорят, в той секте происходило много плохого, и ее духовный лидер разрешал совершать сексуальные действия с детьми. Читая об этом, я страшно злюсь. И опять же мучаюсь: не причинил ли вам кто-либо боль? В одном из интервью вы признались, что потеряли невинность в возрасте четырех лет. Правда потом сказали, что это была шутка. Так что я не знаю, что и думать. Может быть, в вашей жизни было время, когда вам нужен был человек, способный вас защитить, но его не оказалось рядом?

Я пишу вам сейчас об этом, потому что у меня тоже есть кое-что, о чем я не могу говорить. Кое-что, что, как мне кажется, вы могли бы понять. Я пытаюсь избавиться от мыслей об этом, выкинуть их из головы, но они возвращаются. Я переживаю, потому что влюбляюсь в Ская, но боюсь, что однажды он узнает обо всем и оставит меня.

Прошлой ночью я тайком выбралась из дома, чтобы встретиться с ним. Было холодно, и вместо того чтобы ходить по округе, мы решили покататься на его пикапе. Мы ездили, врубив на полную мощность печку и слушая музыку. А через какое-то время припарковались на темной улице и стали ласкать друг друга прямо в машине. Мы так много целовались, что все мое тело горело, а стекла запотели от нашего дыхания. Отстранившись от Ская, я мысленно велела себе не забывать о том, где нахожусь, повернулась к окну и нарисовала на стекле пальцем сердечко.

– Хочешь поехать ко мне? – спросил Скай.

Его мама спала, когда мы приехали к нему. В тусклом свете я увидела, что идеальный снаружи дом внутри совсем другой. Он был завален выцветшими журналами по домоводству, позабытыми библиотечными книгами и поделками. Я заметила наполовину оконченную вышивку гладью с летним пейзажем и вырезанные снежинки рядом с обрезками бумаги.

Скай хотел побыстрее провести меня в свою комнату, но я не спешила. Мне хотелось все осмотреть, как будто дом был полон ключей к разгадке его души. В застекленном шкафчике, заставленном хрупким фарфором, я увидела футбольные награды и фотографию Ская в рамке. Совсем юный, лет двенадцати, он был одет в спортивную форму и улыбался, держа в руках мяч. Странное ощущение – смотреть фотографию любимого человека, где он снят еще ребенком. Мне захотелось вытащить его из этой фотографии, защитить ото всего, что было после этого снимка и до настоящего момента.

– Я не знала, что ты играешь в футбол, – прошептала я. – Все эти награды – твои?

– Да, – ответил он, переступив с ноги на ногу, словно хотел поскорее отсюда уйти. – Это было в моей прошлой жизни.

Скай взял меня за руку и повел через лабиринт коридоров в свою спальню. Мне хотелось расспросить его, но он начал целовать меня. Целовать яростно и жадно. Меня это почему-то напугало, но я старалась подавить страх, потому что находилась у него дома. Потому что ощущала в его груди неистовое биение стремящихся к свету мотыльков, и хотела продолжать ярко для них гореть.

Сняв с меня футболку, он опустил ладони на мои бедра. Мне стало не по себе. Я хотела, чтобы он любил меня. Хотела быть его светом. Просила разум умолкнуть, а сознание – переключиться на что-то другое. И оно переключилось. Но не так, как мне было нужно. Мои мысли унеслись к Мэй, к тому времени, когда мы были детьми.

Мне вспомнилось, как я ночью спросила ее:

– Если мы – феи, то почему не можем летать?

Я очень боялась, что не наделена волшебством, несмотря на то, что принадлежу к седьмому поколению. Что на самом деле я никакая не фея и сестра об этом узнает. Больше всего я боялась, что она разочаруется во мне.

– Только старший в семье ребенок обладает способностью летать, – ответила Мэй. – Это совсем не значит, что ты – не фея.

– Но ты-то можешь летать? – с надеждой спросила я.

– Да.

Меня охватило сильное волнение.

– Покажешь мне свои крылья?

– Никто не должен их видеть, иначе они сломаются.

– Ох, – выдохнула я, пытаясь скрыть разочарование. – Когда же ты летаешь?

– Ночью. Когда знаю, что все спят и никто меня не увидит.

– Можно мне их хоть разок увидеть?

– Ты ведь не хочешь, чтобы они сломались?

– Нет.

Но я ничего не могла с собой поделать. Мне так хотелось увидеть крылья сестры! Если бы она показала мне их, то я бы через нее приобщилась к волшебству.

Иногда я умоляла сестру пустить меня ночевать к ней, на второй ярус кровати. Залезала по лестнице наверх и клубочком устраивалась рядом с сестрой. Она засыпала, а я лежала, уставившись в потолок и выискивая в разводах краски рисунки: дракона в пещере, которую он нечаянно поджег; принцессу, которая отправилась его спасти. Я придумывала разные истории и не смыкала глаз, чтобы если сестра решит полетать, я этого не пропустила. Мне казалось, что если я случайно увижу ее крылья, это считаться не будет. Но рано или поздно меня все-таки одолевал сон. Я открывала глаза уже на рассвете, и Мэй сладко потягивалась под одеялом.

– Ты летала? – шепотом спрашивала я.

– М-м-хм, – отвечала она.

И я представляла себе ее приключения.

Я лежала, уставившись в потолок Ская и пытаясь отыскать рисунки на стенах, как делала это в детстве.

– Лорел? – позвал меня он.

– Да? – выплыла я из воспоминаний.

– Куда ты ушла?

– Никуда. Я здесь.

– Ты оставила меня.

– Нет, я… я не хотела… – Я начала плакать, не в силах сдержаться.

– Что случилось, Лорел?

– Не знаю. – Я вытерла слезы.

У меня появилось такое же чувство, как в детстве. Мэй была настоящей феей, а я ею только прикидывалась. Со временем Скай это обязательно поймет.

– Не делай так, – попросил он. – Не исчезай в моих руках.

– Прости.

Я притянула его к себе для поцелуя. Прикосновения Ская обжигали. Мне хотелось наслаждаться ими, но мир вокруг кружился. Я пыталась видеть только его лицо, но у меня этого не получалось. Меня словно затягивало в тоннель. Я видела Мэй, ее темные от помады губы. Как она уезжает из кинотеатра в машине Пола. Как оборачивается ко мне, и ее яркая улыбка внезапно сменяется испуганной.

– Мы можем не заниматься сексом, если ты этого не хочешь, – сказал Скай.

– Хорошо.

– Но ты должна поговорить со мной.

– Я… я не знаю, что сказать. – Я опять задумалась о том, откуда он знает Мэй. И больше не могла оставаться в неведении. – Где ты раньше учился, Скай?

– В Сандии.

Мое сердце пропустило удар. А может и три. Я была права.

– Значит, ты учился с Мэй.

– Да.

Я представила, как он видит ее, выходящую из-за угла в школьном коридоре. На ней розовый свитер, у которого она отрезала горловину, чтобы открыть ключицы. Ее волосы развеваются сзади. У Ская при виде нее захватывает дух. А когда я выхожу из-за угла в школьном коридоре, кажется ли ему на секунду, что он видит ее?

– Уверена, что ее все любили, – сказала я.

Скай молчал.

– Да? – мягко спросила я.

– Да, – ответил он. – Ты хочешь, чтобы я отвез тебя домой?

– Наверное. Хочу.

Мы ехали в его пикапе в удушливой ночной тишине. Как бы мне хотелось не быть такой странной. Вернуть все и не разрушить волшебные чары. Я боялась и не могла избавиться от страха.

Скай остановил машину возле моего дома.

– Спокойной ночи, – сказал он. – Поспи немного.

И я пробралась тайком в дом, полный теней.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

В моем школьном шкафчике висит ваша фотография с Кортни и новорожденной Фрэнсис. Вы смотрите на дочь, держа ее на руках. Кортни тоже глядит на нее, прислонившись к вашему плечу. На ней футболка, открывающая живот, с черной небрежной надписью FAMILY VALUES[48]. В этом есть какая-то ирония, но, тем не менее, вы же действительно вместе – Курт, Кортни и ваша малышка. Ваша семья развалилась, когда вы были ребенком, однако потом вы создали свою собственную. И в то же время стали отцом – в каком-то смысле, всем нам. Я знаю, вам это было не нужно, но так уж получилось. Вы не хотели стать «голосом» всего поколения, но не могли не петь.

Я не знаю никого, у кого бы была в детстве идеальная семья. Наверное, поэтому мы создаем свою собственную. Из нормальных людей со странностями. Таких, как я и мои друзья.

Вчера был последний учебный день перед рождественскими каникулами. Мы все собрались после школы на аллее, чтобы это отпраздновать. Я подарила всем апельсины с узорами из палочек гвоздики и прицепленными к ним ленточками. Мы всегда делали их с Мэй на Рождество. На апельсине Кристен я выложила три буквы: NYC, потому что она хочет поступить в нью-йоркский университет. На апельсине Тристана я написала: SLASH.

На каникулах Тристан с Кристен и ее семьей поедут на Гавайи. Они встречаются с самого начала старшей школы, поэтому ее семья берет его в такие поездки с собой. Меня их совместная поездка забавляет, поскольку, думая о Гавайях, я представляю себе хулу[49], но не могу вообразить себе Тристана с Кристен, танцующих ее в купальных костюмах с райскими птичками и цветочными гирляндами на шее. Тристан говорит, что будет торчать в номере, заказывать коктейли и смотреть весь день повторы шоу Опры, на что Кристен отвечает, что он будет смотреть их без звука, так как ей нужно заполнить все бумаги и заявления, чтобы отправить в университеты.

Тристан увлекается травкой, неважно сдал тесты и из всех уроков предпочитает труд и рисование. Но больше всего он любит рок-музыку и играть на гитаре. Думаю, он на самом деле хочет стать музыкантом, но не только потому, что хочет быть знаменитым. Он хочет этого из-за той фразы Слэша о том, что быть рок-звездой – значит, стоять на жизненном пути в точке, где пересекаются тот, кто ты есть, с тем, кем ты хочешь быть. Вы не поверите, как здорово он играет на гитаре! Но у него нет группы. Да он и не особенно-то старается ее найти. Вместо этого он, по словам Кристен, просто играет в своей комнате один. Мне кажется, он поступает так по той же причине, по которой Ханна не сдает свои письменные работы, хотя учителя и твердят ей, что она умная. Наверное, так часто бывает, что люди хотят кем-то стать, но боятся попробовать себя и не оправдать чужих ожиданий.

Кристен другая. Все время учится и получила за оценочный тест 2180 баллов[50]. Она хочет поступить в Колумбийский университет[51], постоянно болтает об этом и вырезает из журналов фотографии людей, одного взгляда на которых достаточно, чтобы понять, что они живут в Нью-Йорке или любом другом городе, где полно возможностей и событий. Иногда после уроков Кристен приглашает нас с Ханной и Натали к себе домой, и, перекусив, мы сидим в ее комнате и делаем уроки. Стены ее спальни завешены фотографиями из журналов, поэтому создается впечатление, что они не заканчиваются, а простираются дальше, в чью-то мечту. Мне кажется, у Тристана это должно вызывать ощущение, что Кристен не хочет быть здесь, вместе с ним. Однако пусть Кристен и собирается уехать отсюда, думаю, она хочет, чтобы он поехал с ней. В прошлом месяце, когда мы сидели в столовой и обедали, Кристен дала Тристану целую стопку заявлений в университеты.

– Хей, детка, у меня для тебя кое-что есть, – сказала она тогда с легкой улыбкой, словно приготовив ему приятный сюрприз. Затем вытащила из-за спины заявления и вручила ему.

– Что это? – спросил Тристан; в его голосе чувствовалось напряжение. Он пролистал бумаги и заявил: – Леди и джентльмены, я уже вижу заголовки газет! «Тристан Айерс поступает в захолустный, занюханный университет города Покипси». – Он вроде пошутил, но его голос был резок, как бритва. Потом Тристан повернулся к Кристен, и его глаза полыхнули злобой. – Этот отстойный университет даже не в Нью-Йорке, – сказал он тоном: «Вот какого ты мнения обо мне?».

Кристен осталась спокойной.

– Это близко, – очень тихо произнесла она.

– Ни хрена не близко. Это где-то у черта на куличках!

Она объяснила ему, что при хороших оценках он через год может перевестись в другой университет.

– Просто я недостаточно хорош для тебя. Мы оба это знаем, – ответил он, глядя ей в глаза. Порвал все заявления, бросил их на стол и ушел.

Кристен проводила его взглядом.

– Ты не прав, – еле слышно сказала она.

Я никогда не видела ее плачущей или проявляющей эмоции на людях. Выражение ее лица всегда спокойно и неизменно. Но, собрав порванные листы в аккуратную стопку и взяв их в руки, она вытерла глаза рукавом своей цыганской блузки. И, подойдя к двери на другом конце кафе, выбросила заявления в урну.

Теперь они оба ведут себя друг с другом так, как ведет себя человек, понимающий, что что-то подходит к концу, но не желающий этого признавать. Однако сейчас и сегодня они все еще здесь.

Счастливые, мы смеялись и курили на аллее под ярким, предвещающим снег, декабрьским небом. Всем понравились мои апельсины. Ханна рассмеялась, получив свой – я изобразила на нем лошадиную голову.

Натали пришла с картиной, завернутой в упаковочную бумагу с оранжевыми узорами и перевязанную оранжевым бантом. Захихикав, она протянула ее Ханне.

– Открой.

Ханна колебалась, словно боясь, что все вдруг смогут заглянуть в ее душу. Даже с друзьями она все еще предпочитала притворяться, что между ней и Натали только дружба. Наконец, она развязала бант, сняла упаковку и закричала: «Боже мой!», будто не зная, как еще реагировать. Может, никто раньше не делал ей таких замечательных подарков? Это была картина с тюльпанами, которую рисовала для нее Натали.

Натали неловко переступила с ноги на ногу.

– Тебе не нравится?

Ханна не ответила, продолжая смотреть на картину, не в силах отвести от нее глаз. Я тоже любовалась множеством оттенков на лепестках тюльпанов, думая о том, что похожее ощущение вызывает у меня закат солнца – восхищение от чего-то невероятно прекрасного и меняющегося с каждой секундой.

– Спасибо, – с чувством поблагодарила Ханна. Она готова была расплакаться, но сдерживалась перед всеми.

Когда мы шли к стоянке, Натали ей сказала:

– Теперь у тебя всегда будут тюльпаны. И они никогда не завянут. Я специально решила подарить тебе их именно так, нарисовав.

Она превратила нечто эфемерное в вечное, в то, что Ханна сохранит навсегда. И Ханна смотрела на нее, словно пытаясь осознать: вот что значит – иметь рядом кого-то, кто любит тебя так сильно. Во всяком случае, такая мысль пришла мне в голову, потому что я знаю, как бывает трудно поверить в то, что кто-то любит тебя, если ты боишься быть самой собой или если не можешь разобраться в себе. Бывает трудно поверить в то, что тебя не бросят. С той ночи в доме Ская неделю назад у нас с ним странные отношения. Он старается вести себя так, будто все в порядке, и когда я спросила его, не злится ли он на меня, он ответил: «Нет. Забудь об этом, ладно?». Вот я и пытаюсь забыть. Изо всех сил.

Искренне ваша,

Лорел.

Дорогой Ривер,

Вчера вечером я посмотрела «Мой личный штат Айдахо»[52]. В этом фильме вы не такой, каким были прежде. Изменились, как и я. Вы уже больше не мальчик из «Останься со мной»[53]. Вы выросли и, видно, уже перенесли много боли. Ваш герой Майк – нарколептик, живет на улице и зарабатывает на жизнь проституцией. Фильм начинается с кадра уходящей вдаль пустой дороги. Вы лежите на ней совсем один, сморенный внезапным приступом сна. По распахнутому над головой небу проносятся облака.

Вам снится ваша мама, которая гладит вас по голове и обещает, что все будет хорошо. «Я знаю, что ты сожалеешь», – говорит она. В фильме мама бросила вас совсем маленьким, и больше всего на свете вы хотите ее найти.

Моя мама тоже уехала. Я знаю, каково это – сожалеть о том, о чем нельзя рассказать. Если бы я могла пройти сквозь экран телевизора, я бы вас обняла. И я прекрасно понимаю, что вы имели в виду, говоря: «Эта дорога никогда не закончится». Я знаю такую дорогу. Это последняя дорога, по которой я ехала с Мэй.

Она идет вдоль растущих у реки тополей, железнодорожных путей и моста. Вдоль нашего прошлого, где мы с сестрой и где она встречает Пола. Вдоль всех тех фильмов, что мы с ней так и не посмотрели. Она ведет в место, где ничего этого не существует и где все это существует всегда, где нет такого понятия, как время, и есть лишь чувство, которое останется со мной навсегда и от которого я не смогу сбежать. Чувство вины. Это из-за меня сестра ушла.

Я боюсь, что из-за него и Скай оставит меня. Это же чувство не покидало меня всю ночь, когда Тристан с Кристен перед своей поездкой взяли нас на вечеринку выпускников. Они сказали, что такие грандиозные вечеринки устраивают каждый год, и им нравится на них ходить, чтобы посмотреть, как «правильные» детки срываются с катушек. Устраивали вечеринку в отсутствие родителей, в огромном доме с рождественской елкой, алкогольным гоголем-моголем и толпой незнакомых мне подростков – наверное, из других школ. Кристен надела ожерелье, переливающееся маленькими рождественскими лампочками. Она из тех девушек, которые могут позволить себе такое в сочетании со спутанными волосами и длинной широкой юбкой, и выглядеть при этом сногсшибательно.

Кристен позаимствовала у кого-то айпод и, танцуя с Натали, пела во все горло: «Свобода – просто еще одно слово…». Ханна притащила с собой Кейси и сидела рядом за обеденным столом, выпивая с другими парнями. Натали, танцуя, поглядывала на нее через плечо.

Я стояла в стороне, раздумывая, не позвонить ли Скаю. Он сказал, что устал и у него нет настроения куда-то сегодня идти. Лучше бы я была где угодно с ним, чем здесь. Я ощущала себя нелепым воздушным шариком, ниточку от которого он держит в своей руке. Стоит ему ее отпустить – и я взмою к небесам. Я размышляла о том, как высоко может улететь воздушный шар, не лопнув, и каким будет видеться мир свысока, когда краем глаза заметила Джейни – мою подругу из младшей и средней школы. Она пришла с тем же футболистом, с которым я встретила ее как-то у магазина. Прятаться было поздно. Джейни выпустила руку своего парня и шла ко мне. Ее обычно розоватые щеки раскраснелись. Похоже, она уже опьянела.

– Лорел! – закричала она, обхватив меня руками.

Я глянула по сторонам – не смотрит ли кто на нас, – но Натали с Кристен теперь танцевали под песню This Is What Makes Us Girls, а Ханна слизывала соль с запястья Кейси.

– Привет, – слабо улыбнулась я. – Что ты здесь делаешь?

– Наверное, то же, что и ты, – ответила она резко. Затем добавила: – Старший брат Лэндона дружит с парнем, который здесь живет.

– Лэндон – твой бойфренд? – Я показала на парня, с которым видела ее.

– Да.

– Здорово. Он симпатичный.

– Так странно, что я не видела тебя с… Где ты пропадала? – спросила Джейни.

– Прости. Просто, понимаешь… Я была занята. Новая школа и все такое.

– Ты здесь с теми девчонками? – Она показала в сторону Натали и Ханны, которых видела со мной у магазина.

– Да.

– Они какие-то странные.

– Нет, на самом деле, они… очень хорошие.

Натали с Ханной явно отличались от Джейни, выглядевшей в своем красном мини-платье выходного дня и под цвет ему обручем на волосах как девушка, которая пользуется популярностью в школе. Джейни с минуту смотрела на моих подруг. Закончив танец, Натали пошла к сидящим за столом Ханне с Кейси и вырвала у Ханны из руки рюмку. «Эй!» – шепотом возмутилась та. Натали выпила содержимое рюмки, поставила ее на стол и снова ушла танцевать. Танцевать так, словно стоит ей остановиться – и она рухнет без сил.

Джейни наклонилась ко мне и тихо спросила:

– Они что, влюблены друг в друга?

– Кто? – Я решила, что она говорит о Ханне с Кейси. – А, нет. Он просто…думаю, с ним ей спокойно.

– Я не о нем. О девушках.

Меня поразило, что Джейни заметила это. И впечатлило. Ханна с Натали неплохо скрывали свои чувства. Наверное, Джейни распознала боль в глазах Натали, когда та опрокинула в себя рюмку Ханны. Я кивнула и прижала палец к губам, показывая, чтобы Джейни об этом никому ни слова. Джейни кивнула в знак того, что поняла.

– Ты меня с ними познакомишь?

– Да. Только… не говори ничего о моей сестре, ладно?

Джейни перевела взгляд на меня, и на ее лице отразилось беспокойство. Прежде чем она успела что-либо сказать, я подвела ее к столу, за которым выпивала Ханна.

– Хей, Ханна, – позвала ее я. – Это моя подруга Джейни. Мы дружили с ней в…

– Всегда, – прервала меня Джейни. – Только она больше со мной не общается.

Ханна кивнула, рассматривая ее.

– Ты красивая, – сказала она. – Как принцесса из какого-нибудь диснеевского мультика.

Скорее всего, это был комплимент, но прозвучал он не очень. Джейни не стала заострять на этом внимание.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Мне тоже нравится твое платье.

Она посмотрела на сидевшего рядом с Ханной Кейси, перевела взгляд на танцующую Натали и сделала что-то совершенно потрясающее. Она схватила Ханну за руку, воскликнула: «Хочешь потанцевать?», и утащила ее от Кейси.

Я наблюдала за ними – Ханной, танцующей теперь вместе с Натали и Кристен, и Джейни, которая замыкала их круг и двигалась не столь раскованно. Я уже позабыла о том, какая замечательная Джейни. Мое сердце болезненно сжалось. Сейчас, глядя на то, как она покачивает своей светловолосой головой, я вспомнила, как здорово мы дружили, когда у меня не было от нее никаких секретов.

Почувствовав, что мне не хватает воздуха, я вышла на балкон и стояла там, разглядывая переплетенные ветви дерева, тянущиеся к чистому зимнему небу. Присоединившийся ко мне Тристан прикурил от своей гигантской кухонной зажигалки.

– Что ты здесь делаешь в одиночестве, Лорел? Постой, дай отгадаю. «Размышляешь», – поддразнил он меня.

– Помолчи уж, – улыбнулась я.

В компании Тристана моя грусть, похожая ну ту, что ощущаешь, провожая взглядом улетающий воздушный шарик, сменилась на другую – пусть мне сейчас печально, но я не одинока.

– Как ты, Лютик? – спросил он.

– Нормально, – пожала я плечами. – Вроде бы. – С ним почему-то было очень легко говорить, поэтому я задала ему мучивший меня вопрос: – Когда ты начал понимать, что влюбляешься в Кристен, тебе не было страшно? Просто у меня что-то подобное со Скаем и, кажется, я все испортила.

Посмотрев на меня, Тристан произнес то, что я никогда не забуду:

– Позволь мне кое-что сказать тебе, Лютик. В нашей жизни есть две самые важные вещи – опасность и спасение.

Я на секунду задумалась о Мэй, после чего спросила:

– А как ты думаешь, мы можем сознательно подвергать себя опасности, чтобы нас спасли?

– Иногда – да. Но порой волк спускается с горы, когда ты этого совсем не ждешь и мирно дремлешь у ее подножья.

– Но если это самые важные вещи в жизни, то как же насчет любви?

– А, по-твоему, почему любовь – такая сложная штука? Потому что в ней перемешано и то, и другое. Любя, мы одновременно и подвергаем себя опасности, и спасаем.

Стоило ему произнести эти слова, как мне все стало ясно.

– Спасибо, – поблагодарила я его.

Он затоптал окурок, потрепал меня по волосам и ушел с балкона.

Я достала мобильный и набрала номер Ская. Он ответил на звонок мягким, полусонным голосом.

– Скай, – сказала я.

– Да? Где ты?

– На вечеринке. Ты можешь приехать и отвезти меня домой? Я очень сильно хочу тебя увидеть.

Он согласился, я попрощалась с друзьями, послала Джейни, сидевшей на коленях Лэндона, воздушный поцелуй и вышла на улицу. Когда Скай подъехал, я залезла в пикап и протянула озябшие руки к печке. Скай взял их в свои ладони и потер, согревая. Наклонившись, я поцеловала его в обтянутое толстовкой плечо.

– Ты думаешь, я слишком замороченная? – спросила я его уже у своего дома.

– Для чего?

– Для тебя.

– Нет.

Он сказал это так легко и просто, что меня затопило облегчение. Все, чего мне хотелось – потерять себя в нем. Я забралась к нему на колени и забылась в его руках. У нас не было секса, но мы зашли дальше обычного. Рождественские лампочки стали гаснуть, и дома один за другим погружались во тьму и тишину. Окна в машине запотели, и ледяной узор на стекле напоминал перья диковинной птицы. Скай согревал меня своим телом, и я пообещала себе, что в этот раз буду храброй.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Джуди Гарленд,

Сегодня второй день каникул, а завтра – канун Рождества. К счастью, тетя Эми разрешила мне все каникулы провести с папой. Все ее мысли и разговоры будут заняты только одним – рождением Христа, освобождением от грехов и тому подобным, а у меня на подобное нет никакого настроения. У папы довольно уныло, но в его доме обитают призраки нашего прошлого, и мне хочется быть рядом с ними. Хотя тетя Эми с папой не особо ладят, тетя все равно придет к нам на Рождество, потому что я не хочу, чтобы она провела его в одиночестве. Я купила ей изумительный рождественский календарь с изображениями Иисуса, который можно использовать каждый год. Папе труднее было выбрать подарок, но в итоге я купила ему корзину игрушек-приколов, чтобы напомнить, как он раньше любил над нами подшучивать – с подушками-пердушками, пауками и жевательной резинкой, перекрашивающей рот в синий цвет.

За это утро я уже успела дважды посмотреть «Встреть меня в Сент-Луисе» и дважды поплакать над песней Have Yourself a Merry Little Christmas, которую вы пели голосом полным тоски. Вспоминали ли вы, исполняя эту песню для фильма, о том, как в детстве, на Рождество, пели Jingle Bells на сцене кинотеатра вашего отца? Он умер, когда вам было всего тринадцать лет, вскоре после того, как вы подписали контракт с «Эм-Джи-Эм». Он так гордился вами, подвозя каждое утро в студию и провожая в школу при ней, состоявшую лишь из одного зала! Он умирал в больнице, а вы в это время пели для него, выступая на радио. Вы так и не попрощались с ним. Это будет мое первое Рождество без Мэй.

Просмотрев финальные титры второй раз, я поняла, что пора все-таки вылезать из пижамы. Папа был слишком мрачен, чтобы готовиться к Рождеству, я решила его подбодрить. Достала с чердака рождественскую коробку, принесла из сарая лестницу и собралась развесить снаружи гирлянды, чтобы вернувшегося с работы папу встретили мерцающие огоньки. Я балансировала на лестнице, пытаясь прикрепить гирлянду к крыше, когда ко мне подошел соседский парень Марк.

Я чуть ли не с самого рождения знала его и его брата-близнеца Карла, поскольку наши родители попеременно нянчились с нами. В детстве братья всегда ходили в клетчатой одежде, у них были зачесанные на лоб волосы песочного цвета, и от них все время пахло хлоркой из домашнего бассейна, в котором мы купались каждый год летом, даже когда выросли. Пока Марк с Карлом играли в «Марко Поло» или пытались окунуть Мэй с головой, я барахталась на одном месте, избегая смотреть на одетого в одни лишь плавки Марка. Я понимала, что они с братом – близнецы и должны выглядеть одинаково, но в моих глазах никто не мог сравниться с Марком. Он был моим первым увлечением. Но оба брата влюбились в Мэй, я для них была слишком маленькой. «Малышка», – звали они меня.

Карл и Марк уехали учиться в университет, и я не видела их с похорон сестры. Помню, как они оба стояли в костюмах со своими родителями у нашего дома. Я тогда смотрела на них, впервые в жизни не различая, кто из них кто.

Но сейчас я сразу поняла, что подошел Марк.

– Эй! – крикнул он. – Тебе помочь?

Я слезла с лестницы. Дальше по улице родители Марка вместе с Карлом заканчивали наряжать свой дом – он всегда был украшен круче всех домов в нашем районе, а еще у них было огромный Санта-Клаус. Рядом с ними наш пожилой сосед мистер Лопез возился за своим кованым железным забором со светящимся в темноте рождественским вертепом[54].

– Иисус за решеткой, – шутила Мэй.

У меня мелькнула мысль: может быть, я до сих пор неравнодушна к Марку? Но я тут же поняла, что нет, ведь теперь у меня есть Скай. И все же мне было приятно видеть Марка – человека из прежней жизни.

– Конечно, – смеясь, ответила я на его вопрос. – Это труднее, чем кажется.

Мы вместе повесили гирлянду, почти не разговаривая и только перекидываясь замечаниями, как ее закреплять и где спустить провод. Когда мы наконец покончили с этим, уже начало темнеть.

– Ну и как тебе в университете? – спросила я Марка.

– Здорово, – улыбнулся он. – Тяжелее, чем я думал. Но радует то, что нет родителей под боком. Тебе тоже понравится. – Он окинул меня взглядом. – С ума сойти. Ты совсем взрослая стала.

– Да, – в ответ улыбнулась я. – Так и есть.

Я очень надеялась, что он не скажет ничего о Мэй или о том, как он сожалеет о случившемся, и, слава богу, он этого не сделал. Вместо этого он спросил:

– Как твой отец?

– Нормально. Сейчас на работе. – Я показала на гирлянду. – Хочу удивить его этим. Спасибо за помощь.

– Что ж… – произнес он, – заходи к нам, если захочется сладкого. Мама целыми днями что-то печет.

Я кивнула, зная, что не зайду.

Позже вернулся папа. Увидев светящуюся гирлянду, он сказал, что я вернула ему рождественское настроение, и мы поехали на рынок за елкой – в сельский район, находящийся в центре Южной Долины. Есть в традициях что-то особенное – их соблюдение врезается в память. Я почти видела нас Мэй, бегающих между рядами и выискивающих елку, которую, по нашему мнению, никто не купит, если ее не заберем мы. В этот раз я тоже выбрала самую невзрачную елку, на что папа только посмеялся.

Мы принесли ее домой и начали наряжать. Папа включил рождественский диск Бинга Кросби – тот, что с Mele Kalikimaka, – после чего сел на диван и стал смотреть, как я украшаю елку. С таким же успехом в доме могла стоять полная тишина. Казалось, каждое украшение несет отпечаток нашей семьи и тяжесть того, что с ней стало. Колокольчики, сделанные мной в первом классе из яичных ячеек, обернутых в блестящую фольгу, и красных ниток для подвешивания их на елку. Пластилиновые звезды и животные, сосновые шишки. Мое любимое украшение – стеклянный ангелочек с именем «Мэй». Я повесила его спереди.

Когда я развешивала мишуру, позвонила мама. Папа унес трубку в другую комнату, чтобы с ней поговорить. Я слышала, как напрягся у него голос. Затем он принес телефон мне.

Мама сказала, что ей непривычно видеть на Рождество солнце и ощущать тепло, и что в Калифорнии небо чистое и очень светло. Я попыталась представить ее ранчо и лошадей с бубенцами, бегающих вокруг пальм. Бессмыслица какая-то. Я ответила ей, что, наверное, испеку лунное печенье. Мне хотелось, чтобы она пожалела о том, что сейчас не с нами, ведь она сама нам пекла это печенье на Рождество. Сахарная пудра, которую мама сыпала через сито на горячее печенье, казалась перетертыми облаками. Мы с Мэй всегда таскали печенье с решетки.

– Это замечательно. Рецепт лежит в коричневой коробке.

– Я знаю. – И тут я не выдержала: – Когда ты вернешься?

– Не знаю, милая, – натянуто ответила она. – Пребывание здесь идет мне на пользу.

Я ничего не ответила на это, и мама решила сменить тему:

– Папа сказал, что у тебя появился мальчик?

– Да.

– Так расскажи мне о нем! – пришла в возбуждение она, как любящая посплетничать подружка. – Как его зовут?

– Скай.

– Он симпатичный?

– Да.

– Ты осторожна, Лорел?

– Да.

Мама протяжно вздохнула.

– Я послала вам подарки. Они должны прийти завтра.

– Спасибо. Ты ездила на океан? – спросила я.

– Еще нет, – ответила она и без перехода воскликнула: – С Рождеством тебя, Лорел!

– С Рождеством тебя, мама, – сказала я и нажала на отбой.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Ривер Феникс,

Вы когда-нибудь слышали о бумажных фонариках? Это традиционные украшения в Нью-Мексико в канун Рождества. Нужно наполнить бумажный пакет песком из песочницы или, если у вас ее нет, взять тот, что по праздникам привозят на городские парковки, поставить снаружи у дома, воткнуть в песок свечи и поджечь их.

По-моему, красивее всего они смотрятся на кладбище, где их расставляют на могилах. Сегодня я ходила туда одна посмотреть на океан огоньков, рождающий тишину в тишине. Каждый фонарик был сделан чьими-то руками и оставлен тому, кого они любили.

Я принесла бумажный фонарик для Мэй и поставила его под деревом. Мне хотелось хоть как-то показать, что она все еще светит для нас. Мы кремировали ее (как странно об этом говорить), но не развеяли прах. Я не хотела этого видеть. Если честно, мне порой кажется, что однажды я проснусь и сестра будет рядом. Та ночь прокручивается в моем сознании как пленка с расфокусированными кадрами, и непонятно, что на ней происходит. Убегает вдаль дорога. Несется река. Я пытаюсь убавить звук и сосредоточить внимание на океане огоньков.

Над головой мерцают звезды, точно стремясь уподобиться ярким свечам, но расстояние приглушает их свет. Уверена, ваши сестры и брат скучают сегодня по вам. А мне, наверное, просто захотелось написать вам: «привет». Или: «С Рождеством!» Или, может быть, понять: есть ли вы там, наверху, среди этих звезд на небе? И если «да», то какими они видятся вам оттуда – ярче, чем пламя или закат?

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Э. Э. Каммингс[55],

Рождественская ночь – наверное, самое тихое время, какое только может быть. В эту ночь весь мир словно состоит из одних только воспоминаний. Когда папа ушел спать, оставив включенной гирлянду на елке, пришел Скай и я вылезла к нему в окно. Мы открыли подарки на темной подъездной дорожке у моего дома.

Скай обернул мой подарок в тонкий газетный лист. Я осторожно развернула его, не разрывая бумаги, и обнаружила сердечко с моим именем, вырезанное из дерева. Оно было идеальным. Скай отшлифовал сердце, но так, что рисунок на дереве сохранился. Я сказала ему, что это самый прекрасный подарок из всех, какие я когда-либо получала. Он выглядел довольным.

Я купила ему сборник стихов, сделала закладку из красивой бумаги с гусятами и заложила страницу со стихотворением «Там, где я никогда не бывал…»[56]. Мы читали его на уроке литературы, и мне оно очень понравилось. Я прочитала его для Ская вслух. Мне прекрасно понятен смысл, вложенный в последнюю строку стиха: «Ни у кого, даже у дождя, нет таких маленьких рук». Она означает, что они могут проникнуть внутрь тебя, как вода, которая просачивается туда, куда больше никто и ничто не доберется. Так проник в меня Скай, в те места в моей душе, о которых я даже не подозревала. Он прикасается к той части меня, которой никто и никогда не касался. Такие потаенные места есть у нас обоих.

– Спасибо, – серьезно поблагодарил меня Скай.

– Я подарила тебе эту книгу, – объяснила я, – потому что это стихотворение напоминает мне о тебе. И еще потому, что тогда, после танцев, ты сказал, что хочешь стать писателем. Я знаю, что ты напишешь что-то совершенно непохожее на этот стих, но он наводит на размышления о том, что иногда, когда чувства переполняют тебя, просто необходимо найти им выход.

Скай улыбнулся.

– Надеюсь, мы оба найдем для этого слова.

Сняв перчатки, я бережно погладила пальцами вырезанное им для меня сердце. Посмотрела на Ская и призналась в том, что чувствовала все последнее время, но о чем молчала, проглатывая вертящиеся на языке слова:

– Я тебя люблю. – Мое дыхание облачком повисло в воздухе. А может быть это воздух пытался удержать его, чтобы согреться.

Скай просто смотрел на меня, ничего не отвечая. Он взял меня за руку, и мы пошли вниз по улице. Перед нами расстилался путь из рождественских огней, свет которых становился тем мягче и приглушеннее, чем дальше от нас они находились. Мы прошли полквартала, когда Скай произнес:

– Думаю, ты не полюбила бы меня, если бы действительно знала.

Я остановилась.

– Но я тебя знаю.

– Если бы ты знала все, что я совершил.

– О чем ты?

Скай молчал.

– Расскажи. Посмотрим, буду ли я тебя по-прежнему любить.

– Что ж, – сдался он, – для начала я кое-кого избил. Поэтому меня исключили из школы.

– Это не страшно.

– Я сильно его избил. Очень сильно.

– За что?

Скай на секунду перестал идти.

– Не знаю… Из-за одной девушки, моей знакомой… Я решил, что он воспользовался ею. И, ударив его раз, уже не смог остановиться, как будто вся моя злость вдруг выплеснулась наружу.

Я кивнула. Странно, но почему-то в моих глазах Скай, ввязавшийся из-за подобного в драку, стал выглядеть еще более уязвимым.

– Теперь я люблю тебя даже больше, – прошептала я и замолчала. Вдруг он захочет поделиться чем-то еще?

Мы молча продолжили наш ночной путь. Мы шли вперед, и мою грудь щемило внезапно возникшее чувство.

– Я тоже совершала плохие вещи, – наконец призналась я.

– Например? Забывала домашку? – поддразнил меня Скай.

– Нет. – Мой ответ, наверное, прозвучал зло и резко, потому что Скай вдруг совсем остановился. – Она мертва.

– Я знаю это, Лорел, – мягко ответил он. – Что случилось?

Грудь сдавило и залило свинцовой тяжестью, голова закружилось. Мне пришлось схватиться за руку Ская, чтобы не упасть.

– Я не знаю.

– Знаешь. Ты можешь рассказать мне.

Но я не могла. Мы возвращались на машине из кино. Остановились у ведущих через реку железнодорожных путей, съехав со старого шоссе. Сквозь трещины в дощатом настиле пробивались цветы. Сейчас, вспоминая об этом, я не могла дышать. Река оглушала своим ревом.

Скай держал меня за плечи и повторял:

– Лорел.

Я пыталась сделать вдох, пыталась изо всех сил втолкнуть воздух в легкие. Скай сказал мне смотреть на облачка пара, вылетающие при дыхании. Я дышала, смотрела, как они застывают в воздухе, и ни о чем больше не думала.

– Лорел. Оставайся со мной. Не уходи.

Я видела его лицо ясно и четко, и все дома с их рождественскими огоньками казались тусклыми и расплывчатыми за его спиной. Скай открыл своими «маленькими руками» дверцу во мне, и я плакала и плакала, прижавшись к нему. Он крепко обнимал меня, пока я глухо не рассмеялась. Как будто все это было шуткой. Мне хотелось все это забыть. Мы вновь продолжили свой путь сквозь строй рождественских огней, где каждая светящаяся лампочка становилась четко видна, только когда подойдешь вплотную. И Скай наконец сказал мне:

– Я тоже тебя люблю.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Джон Китс,

Я смотрю в окно на треснувшие от холода небеса, пропускающие слабые солнечные лучи. Сегодня наступил Новый Год. Уверена, в Калифорнии в этот день воздух бархатно-теплый, все залито светом и пальмы тянутся вверх, навстречу утренней заре. Мама, наверное, сейчас просыпается, радуясь своей новой жизни. Я знаю, что не должна чувствовать это, но, надеюсь, вы меня поймете – я ненавижу ее за то, что она оставила меня.

Раньше 1 января мама устраивала для нас с Мэй и ее подружками чаепитие. Мы никогда не приглашали моих друзей, потому что я любила приобщаться к миру сестры. Мне нравилось, как она, улыбаясь, клала в мою чашку сахар. Мама подавала нам к чаю сэндвичи, нарезанные идеальными треугольниками, и булочки с джемом в маленьких упаковках, которые она забирала из закусочных и хранила для нас. Джема всегда было больше чем достаточно и любого вкуса, даже малинового. Этот джем сегодня почему-то никак не идет у меня из головы. Может быть, мой разум цепляется за него, поскольку я не хочу думать ни о чем другом?

Вчера вечером мы все пошли на новогоднюю вечеринку к Кристен. Не на большую, а на такую, какая устраивается только для своих. И началась она идеально. Кристен живет в предгорье, к ней надо ехать вверх по той дороге, по которой мы со Скаем катались в наш первый раз. Оттуда виден город, и его огни внизу подобны звездам, усеявшим землю. Родители Кристен еще на Гавайях, так что ее дом был в полном нашем распоряжении. Мы сделали новогодний пунш из «Афтершока», палочек корицы, яблочного сока и красного пищевого красителя. Звучит неприглядно, но на вкус он был обалденным, и мы все перемазались им. После того, как мы провели почти все каникулы с семьями, казалось, что Новый Го д – это праздник, созданный только для нас.

Через некоторое время Кристен попросила нас всех усесться в круг и высказать свои пожелания на этот год. Она увлекается восточной философией и считает, что для того, чтобы желание исполнилось, его необходимо для начала четко сформулировать. И тогда вселенная услышит и поможет. Кристен раздала нам листки с оформлением, подобранным специально для каждого из нас. На моем были звездочки, на листе Тристана – нотные знаки, у Ханны – лошади, а у Натали – что-то похожее на мазки кистью. Рисунок на листке Ская напоминал какую-то рыбу или, как пошутил Тристан, сперматозоид. Скай не пришел в восторг от этой части вечера, так как не очень любил говорить с другими о своих чувствах и устремлениях. Однако записывал свое пожелание он с совершенно серьезным видом, даже и не думая превращать все это в шутку. План заключался в том, чтобы прочитать все записки вслух и сжечь их при помощи свечей, стоящих зажженными в центре нашего круга.

Кристен первая прочитала свое пожелание. До этого она предупредила, что желать чего-то можно не себе, а своим любимым, и ее пожелание заключалось в том, чтобы Тристан осознал, что обладает выдающимися способностями и использовал их. Тогда он станет тем, кем и должен стать, даже если при этом их пути разойдутся. Она сказала, что он невероятно талантливый музыкант. Все, включая и Тристана, выслушали ее в полнейшей тишине. После этого она подожгла свой листок.

Наступила очередь Тристана.

– Я желаю каждую ночь пристегивать Кристен наручниками к кровати, пока не буду вынужден посадить ее на самолет до Нью-Йорка, – сказал он.

Мы все покатились со смеху. Кристен же слегка разозлилась из-за того, что он валяет дурака, а может еще и потому, что он при всех заговорил о наручниках. Правда, затем Тристан вдруг стал серьезным как никогда.

– Ладно. Слушайте, вот что я написал на самом деле. – Сначала он процитировал одного из участников своей второй любимой группы The Ramones: «Мы сами для себя вечный источник молодости». Мое пожелание – пусть, пока мы живы, так будет всегда. Мы будем взрослеть и стариться, но я хочу, чтобы мы никогда не изменили самим себе, никогда не постарели душой настолько, чтобы забыть, какими мы были сегодня, все вместе.

Думаю, пожелания Кристен и Тристана ясно показывают, чем они отличаются друг от друга. Кристен хочет повзрослеть и достигнуть чего-то большего, Тристан же считает, что ценнее всего молодость и то, какой он сейчас. Опустив листок в огонь свечи, он добавил:

– И еще… Я влюблен в прекрасную женщину и молю о том, чтобы пережить ее потерю и чтобы она вернулась ко мне, если сможет.

Кристен вытерла слезы рукавом и тихо произнесла:

– Твоя очередь, Натали.

Натали не прочитала свое пожелание вслух. Она многозначительно посмотрела Ханне в глаза и сожгла свой листок.

– Теперь мои пожелания, – сказала Ханна, опустив взгляд на свой лист. – У меня их несколько. Я хочу, чтобы бабушке стало лучше. Чтобы тени перестали расти. Чтобы люди перестали злиться. Чтобы в мире можно было безбоязненно любить того, кого хочешь. Чтобы однажды я набралась достаточно храбрости и спела перед всеми. Чтобы Бадди, мой любимый конь и дорогой друг, испил живой воды и никогда не умер.

Ханна поцеловала свой листок и сожгла его.

Настала моя очередь. Наверное, я немного запьянела от пунша, но мое пожелание казалось мне очень, очень важным. Мне хотелось прочесть его вслух, но я не смогла. Открыла рот, а в горле пересохло. Поэтому я подожгла листок и смотрела, как его пожирает пламя.

Остался Скай. Он, конечно же, тоже не прочитал своего пожелания вслух, но когда опустил листок к огню, тот не занялся весь, как должен бы был, а часть его оторвалась и полетела прямо на меня! Я вовремя шарахнулась в сторону. Все закричали: «Пожар!», и Тристан выплеснул на листок свой пунш. Тот вспыхнул на секунду и потух, а мое платье от пунша промокло.

– Вот черт! – выругался Скай, и мы все истерично захохотали.

– Видать, пожелание у тебя там огого, приятель! – подколол Ская Тристан.

Интересно, что же он пожелал?

После этого наступила моя любимая часть того вечера. Мы танцевали под Sweet Child O’Mine в гостиной с множеством окон, откуда были видны городские звезды-огни. Натали кружила Ханну, Тристан – Кристен, а меня – Скай, и хотя танцор он не очень умелый, это было здорово. А потом, отпустив своих партнеров, мы все вместе танцевали и пели так, словно эта ночь – все, что у нас есть, все, что нам нужно. Если бы это было возможно, я бы осталась в ней навсегда.

Когда часы пробили полночь, мы радостно закричали и поцеловались. И знаете что? Ханна выбросила вперед руки, откинула голову назад и, видимо, позабыв обо всех своих страхах, притянула к себе Натали.

Я поцеловала Ская. Он убрал с моего лица прядь влажных после танца и пуншевого душа волос и прошептал мне на ухо, во второй раз за все это время: «Я тебя люблю». Он произнес это с надрывом – уверенно, но так, будто слова эти дались ему с болью. Мне захотелось навсегда застыть в этом мгновении, с его шепотом в ушах. Я отдала бы ему всю себя без остатка, если бы он того захотел.

Песня закончилась, и Тристан поставил ее заново, а Кристен перевела часы на три минуты назад. И мы по новой встретили полночь поцелуями и объятиями, и повторяли это снова и снова, пока не рухнули, обессилев от танцев.

Я все пила и пила пунш, и, наверное, выпила лишнего, потому что когда музыка наконец остановилась, мир вокруг меня продолжал кружиться.

Натали с Ханной уснули, переплетясь телами, на диване, а Кристен с Тристаном ушли спать в ее комнату. Не чувствуя себя усталой, я сказала Скаю, что мне нужно подышать свежим воздухом. Мы вышли на балкон и склонились над раскинувшимся внизу городом.

– Что ты загадал, Скай? – спросила я.

Он несколько секунд смотрел на меня, решая, отвечать или нет.

– Если я тебе скажу о своем пожелании, ты расскажешь мне о своем?

Я кивнула.

– Мое желание – вновь научиться испытывать чувства, подобным тем, что я испытал в одиннадцать лет, когда папа взял меня с собой на концерт The Stones. Я тогда еще не увлекался музыкой, но что-то тем вечером зацепило меня. Я пожелал, чтобы моя ненависть к отцу не затмевала память о том чувстве и не лишала меня возможности испытать его как-нибудь снова.

– А что это за чувство?

– Не знаю. Любовь к чему-то настолько сильная, что вызывает желание творить. Что-то создавать. Мне было одиннадцать. Не думаю, что я тогда мог понять это чувство, но я точно знал, что это самый лучший вечер в моей жизни.

Мне захотелось обнять его сердце своим и укрыть ото всех бед.

– Ты будешь замечательным писателем и обязательно создашь что-нибудь потрясающее.

Скай улыбнулся.

– Твоя очередь. Что пожелала ты?

– В двух словах не объяснишь. Мое пожелание связано со стихотворением Джона Китса, которое мы читали на уроке английского. Мне не давала покоя строчка: «В прекрасном – правда, в правде – красота». Я долго размышляла над ней, пытаясь понять ее значение, а тут вдруг, глядя на вас всех, записывающих свои пожелания, кажется, поняла. Я написала на своем листке: «Правда, какова бы она ни была – прекрасна. Даже если она страшная или плохая. Она красива и светла по своей сути. Правда делает тебя самим собой. А я хочу быть собой».

Закончив, я ждала, что скажет на это Скай, но он с минуту просто молча смотрел на меня.

– Красиво сказано, – наконец ответил он, – но, если честно, я не совсем тебя понял. Какой страшной правды ты боишься?

Я пожала плечами. Я думала, он поймет. Думала, что этих слов будет достаточно, чтобы передать ему то, чего я сказать не могу.

– Не знаю, – отозвалась я.

– Если ты хочешь быть самой собой, то можешь рассказать мне все что угодно. Я хочу знать истинную тебя.

Я бы с радостью рассказала ему, но моя история началась так давно. Она не умещается у меня на языке, не умещается даже в уме. Эта история началась, когда я обнаружила, как все может в одночасье рухнуть. Когда неожиданно обнаружила, что Мэй уже не в силах меня защитить. Она началась, когда понимание этого было печальней всего на свете.

Я унеслась мыслями прочь, и меня внезапно прошило осознание: Мэй больше нет. Я пыталась оттолкнуть реальность, но ее непосильная тяжесть душила, не давая дышать.

– Лорел, – позвал меня Скай, – поговори со мной. Перестань уходить в себя. Скажи мне что-нибудь. Ну хоть что-нибудь!

Мир снова кружился вокруг. Я проваливалась в прошлое, и оно занимало место настоящего, но хуже всего было невыносимое чувство вины. Я должна была избавиться от него. Должна была найти Мэй.

– Хорошо, – выдавила я. – Я расскажу тебе секрет. – Наклонившись к Скаю, я прошептала: – Я – фея.

Скай выразительно поднял брови.

– Не веришь мне, да? Тогда смотри, я тебе покажу. – Я забралась на низкую стену у края балкона. – Закрой глаза, и я полечу. – Я не слушала голос на краю сознания, который шептал: «Крылья есть только у твоей сестры». Нет, он меня разозлил.

– Спускайся оттуда, Лорел! – Cловно издалека донеслись до меня слова Ская.

– Нет. Я хочу летать. Хочу летать как Мэй, – ответила я и разрыдалась.

Скай подошел ко мне, схватил и стащил со стены. Я пыталась ударить его, чтобы вырваться. И еще раз, и еще. Но он крепко держал меня, не отпуская, не давая мне двигаться. Обессилев, я обмякла в его руках, и тогда он поднял мое лицо и сказал:

– Я не смогу так, Лорел. Я не смогу быть с тобой, если ты будешь вести себя так.

– Вести себя как? Как я себя веду?

– Как твоя сестра, – ответил он.

– Ты не знаешь, какая она была. Ты совсем ее не знал. – Я замолчала, а затем тихо спросила: – Как хорошо ты ее знал?

Скай лишь покачал головой.

– Идем. Тебе нужно поспать.

Внезапно я почувствовала себя ужасно уставшей, напуганной и пристыженной. Я физически ощущала, как все плохое и дурное во мне, как все, что я не должна была бы чувствовать, вся моя злость на сестру, устремились на поверхность. Я послушно пошла следом за Скаем в дом и легла на диван. Принеся мне воды, он сказал:

– Я поеду домой.

От понимания того, что я все испортила, у меня все внутри сжалось.

– Пожалуйста, не оставляй меня, – взмолилась я.

– Я устал, – ответил он.

– Скай… Мэй не была такой. Она не специально это сделала. Она была хорошей. Она была не такой, как я.

– Хорошо, Лорел, – кивнул он.

– Ты же знаешь, какой хорошей она была, да?

Скай прищурился, глядя на меня, будто не был уверен, на кого сейчас смотрит.

– Скажи «да», – исступленно просила я.

– Да, – подтвердил он, но тут же добавил: – Она не была идеальной.

Я бы закричала, что он ошибается, но меня подвел голос. Я лежала на диване, провожая Ская взглядом, и его слова эхом отдавались у меня в голове. Я слышала их всю ночь, пока меня не одолел сон, в котором мне снилась сестра. Она вернулась, и ее целые и невредимые крылья красиво переливались. Мэй сказала, что не умерла, а лишь ненадолго улетала.

Я звонила этим утром Скаю, но он не ответил.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

Сегодня четвертое января. День, когда мир вокруг меня поблекнет, потому что нужно убирать рождественскую елку. Мы с папой тянули с этим, пока ломкие иголки не стали так сильно осыпаться, что усеяли весь ковер под ней и уже проникли на кухню. Ни мне, ни папе не хватало духу убрать елку раньше, но сегодня утром я проснулась и поняла, что больше не выдержу этого – смотреть за завтраком в глаза папе и ни слова не говорить о том, что дерево умирает и его нужно унести, не говорить вообще ни о чем, а лишь подносить ухо к миске с рисовыми хлопьями «Райс Криспис» и выдавать дурацкие шуточки о Снэпе, Крэкле и Попе[57].

Поэтому, рано проснувшись, я прямо в пижаме спустилась в гостиную и принялась за уборку елки. Папа вышел, когда я, перекинув ее через плечо, шла к двери, и на кремовый ковер дождем сыпались иголки.

– Что ты делаешь? – спросил папа.

– Убираю елку.

– Давай я тебе помогу.

– Нет, – совсем того не желая, резко ответила я. – Сама справлюсь.

Выйдя на улицу, я поняла, что не знаю, куда елку девать, и направилась в кладовую для инструментов. Там, оглядевшись, наткнулась взглядом на пилу. Я положила елку на цементный пол и распилила ее ствол на неровные части. Хвоей пахло так ошеломляюще сильно, словно само сердце дерева сочилось через порезы наружу. Я собрала распиленные остатки и сложила их в мусорную корзину.

Папа в доме убирал с пола последние иголки. Громкое гудение пылесоса заглушило урчание в моем животе, когда я прошла мимо папы в кухню, чтобы поесть «Райс Криспис».

Потом пришел папа и тоже насыпал себе в миску хлопьев и залил молоком. Он уже надел рабочую одежду и был готов уходить.

– Что собираешься сегодня делать? – спросил он, глядя на меня.

– Не вылезать из пижамы и смотреть телевизор, – слабо улыбнулась я. Благодаря школьному расписанию у меня оставался еще один день каникул.

– А где твой парень? Не хочешь пригласить его в гости как-нибудь днем?

– У-ху, – неопределенно ответила я. Мне не хотелось говорить папе правду – что Скай не звонил мне уже целых пять дней.

Затем, подняв ложку, чтобы через силу засунуть в себя хоть немного хлопьев, я увидела его. Плавающего в моей миске пластикового паука – одного из тех, что я подарила папе на Рождество. Должно быть, папа бросил его в упаковку с хлопьями. Я постаралась как можно искреннее рассмеяться и, взглянув на папу, увидела на его лице полную надежды улыбку.

– Попалась, – сказал он.

Папа ушел на работу, а я включила альбом In Utero и прослушала Heart-Shaped Box наверное тысячу раз, пока меня не затошнило. Мне захотелось набрать номер Ская, просто для того, чтобы услышать гудки. Я звонила ему и звонила после Нового года и нажимала на отбой, только когда вызов переключался на голосовую почту и в трубке раздавался механический женский голос. Я не оставляла сообщений. Не знала, что сказать.

Вечером, пытаясь заснуть, я все думала о елке в мусорной корзине. Мне не давала покоя мысль, что это неправильно. Я не могла оставить ее там, поэтому тайком вышла на темную улицу и пронесла распиленные части через весь район, по которому гуляла со Скаем, обогнула поле для гольфа и бросила остатки дерева в канаву. Может, вода вынесет их в реку, а потом – кто знает? – в океан. И тогда их, возможно, прибьет волной на калифорнийский пляж.

Сейчас я снова лежу в постели, но сон не идет. В ладонях застряли занозы. Они пахнут лесом. Голову не оставляют мысли о том дне, когда сломались крылья Мэй.

Мы были феями, и, находясь рядом с сестрой, я ощущала волшебство и верила в него. Каждый раз, когда мне казалось, что тени в нашей комнате оживают, я будила сестру, и мы тайком выбирались во двор с новым списком ингредиентов для заклинаний. Они менялись вместе со временем года. Шесть красных ягод. Семь желтых листьев. Капелька меда из жимолости. С-трудом-отыскиваемое-перо. Растаявшая сосулька. Мы творили заклинания для отпугивания прячущихся в тенях людей, для сохранения гена феи, для победы над злыми ведьмами. Однажды я нашла раненую птицу, и мы наложили на нее заклинание исцеления. Конечно же, когда на следующий день я вернулась к коробке, в которую мы положили птицу, ее в ней уже не было. Она улетела.

Однако часть волшебного мира была недоступна мне. Я не умела летать. Да, я знала правило – только старший ребенок в семье имеет крылья, – однако очень надеялась, что есть исключения. Все, чего я хотела – летать. Я молилась об этом, когда тетя Эми водила нас с Мэй в церковь. Я крепко-крепко закрывала глаза и всем сердцем желала обрести крылья, когда Мэй сдувала с моей щеки выпавшую ресницу.

Но мое желание не исполнялось, и тогда я стала мечтать о том, чтобы хоть одним глазком увидеть крылья сестры. Если бы я увидела ее парящей в небесах, то уж точно бы приобщилась к волшебству. Я не сводила глаз с обнаженной спины сестры, когда после ванны мы лежали на постели и мама мазала нас лосьоном. Глядя на ее выступающие лопатки, я представляла, как ее гладкая кожа расходится, высвобождая прозрачные, радужные, переливающиеся крылья.

Я молила и молила о том, чтобы их увидеть. Хотя бы кончик крыла. Хотя бы на секунду. Мэй неустанно повторяла, что не может мне их показать, но я не унималась, и однажды, мне тогда было лет семь, я так сильно просила ее об этом, что разрыдалась. Наконец сестра сдалась и сказала, что взлетит на растущий во дворе вяз, после чего я смогу выйти из дома и посмотреть на нее.

– Но ни в коем случае не смотри на меня, пока я тебе этого не разрешу. Пока не приземлюсь на самой верхушке. Обещаешь?

Я пообещала. И собиралась сдержать обещание. Правда! Однако, стоя у задней двери и ожидая зова сестры, я почувствовала, как что-то неудержимо тянет меня нарушить его. Я решила, что если увижу крылья Мэй нечаянно, то это не будет считаться, поэтому приоткрыла дверь и выглянула на улицу. Устремив взгляд к дереву, я увидела, как сестра падает с самого верха вяза.

– Ты сломала их! Сломала! – кричала она.

Я в слезах побежала к ней.

– Но я даже не видела их. Я не смотрела!

– Ты их сломала, – заплакала Мэй.

– Я их исцелю! Это возможно? Могу я их исцелить?

Мэй посмотрела на меня. Я плакала горше, чем она. Вытерев слезы с моих щек, она сказала:

– Может быть, я найду способ их зашить. Они будут кривоваты, но, может, я опять смогу летать.

И она дала мне список того, что я должна ей для этого принести. Сестра собиралась снять крылья и заняться их починкой.

Именно в это мгновение я поняла, что собой представляют крылья Мэй и что она никогда больше не сможет на них летать. Сестра выдумала их, и заклинание, наложенное на меня сестрой, чтобы я в них верила, было разрушено. Но никто из нас не хотел этого признавать. Никто из нас не перестал притворяться. Целый месяц после этого Мэй ходила, опираясь на костыли и хромая дома, а я все просила у нее прощения. Сестра говорила, что все хорошо – ее крылья в порядке и ночью она снова будет летать в вышине.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Эми Уайнхаус,

Ваши родители развелись, когда вам было девять лет. Ваш отец почти всю вашу жизнь встречался с другой женщиной. Позже он сказал, что в детстве вы не очень переживали из-за того, что он расстался с вашей матерью, но я думаю, что, возможно, в глубине души вы страдали. Вы спели песню под названием What is it about men. В ней говорится о вашей темной, разрушительной стороне натуры, берущей начало в прошлом, которое вы «спрятали под кроватью». «История повторяется», – поете вы. Правда ли это? Может быть, спрятанная внутри нас боль таким образом пытается выбраться наружу? Вы однажды сказали: «Часто бывает так, что я сама не понимаю, что творю, но на следующий день, вспоминая о содеянном, умираю со стыда». Мне знакомо это чувство. Я думаю о Мэй – о том, как она испробовала все, что только могла, о том, какой красивой и лучезарной она была. Затем возвращаются воспоминания о том, что произошло с ней той ночью. Перед глазами стоит картинка, как она падает, и я ощущаю себя так же, как в тот день, когда мне было семь. Когда она могла летать, а я сломала ее крылья.

У меня появилась новая любимая ваша песня – He Can Only Hold Her. Я слушаю ее снова и снова. Мужчина в песне пытается любить одну девушку, но она рядом и в то же время не с ним. Она убегает от чего-то, происходящего внутри нее, чего он видеть не может. Мне кажется, со мной происходит то же самое.

В первый школьный день после каникул я надела новый свитер, присланный мне мамой на Рождество. Я отрезала у него горловину и прикрепила нашивку, как Мэй на свой розовый кашемировый свитер. Потом прокралась в комнату сестры и впервые слегка накрасила губы оставленной ею на комоде помадой. Я воображала, как встречусь со Скаем, мы поцелуемся у его шкафчика и он назовет меня красивой. Как я попрошу у него прощения и скажу, что не хотела пугать его в Новый год. Я просто перепила. Как он ответит, что сожалеет о своих словах о Мэй, и признается, что все время хотел мне позвонить. И мы все забудем. Он же любит меня. Он сам мне это сказал.

Но я нигде не видела его все утро. И весь день. Я ничего не понимала.

В обед Ханна принялась заигрывать с одним из футболистов и несколько из них, включая Эвана Фридмена, подошли к нашему столику. Я чувствовала на себе его взгляд и слышала, как его друг шепчет ему что-то, посмеиваясь, но избегала смотреть ему в глаза. Ханна хвасталась Нёнгом и тем, что он – гангстер и украл на Рождество подарки для своего племянника и золотую цепочку – для нее. (Ханна больше не ходила к нему домой с той ночи, как они занимались сексом, но она видела его на работе и рассказывала мне, что в часы затишья в ресторане они с ним обжимаются в служебном помещении.) Все впечатлились ее рассказом, кроме Натали, заметившей, что кража – не в духе Рождества и что если бы у нее не было денег на подарки, то она бы сделала что-то своему племяннику своими руками. Чем Ханна не поделилась со всеми, так это тем, что в новогоднюю ночь в открытую целовалась с Натали, словно обещая, что однажды Натали будет ее единственной.

Я ничего не рассказала подругам о Скае. Когда они спросили, где он, я лишь пожала плечами. Когда они спросили, все ли со мной в порядке, я лишь улыбнулась. Несмотря ни на что, я все еще надеялась, что он появится и заключит меня в объятия. Чтобы не забыть, где я нахожусь, я пыталась сосредоточиться на чем-то – к примеру, на нитке, выбившейся из шва на свитере. На восьмом уроке я пошла с Ханной на урок пения.

В прошлом семестре у нас в это время была физкультура.

– Слава богу, с ней покончено, – радовалась Ханна.

Она обожает петь и шла на урок взволнованная и полная предвкушения.

– В хоре здорово то, – сказала она, – что из-за многоголосья можно петь, не смущаясь.

Войдя в класс, я увидела его. Ская. Это было неожиданно. Конечно, на дополнительных занятиях встречаются ученики из разных классов, но я думала, Скай выберет труд или искусство. Может, там не осталось мест? Он стоял в другом конце комнаты, разговаривая с двумя одиннадцатиклассниками. Весь урок я ждала, что мы встретимся взглядами, но он ни разу не посмотрел в мою сторону. Мистер Джейнофф и миссис Бастер разбили нас на группы по голосу – альту, сопрано и т. д., – и когда мы стали разучивать нашу новую песню A whole new world из мультфильма «Аладдин», мне стало плохо. В горле будто что-то застряло. Я не могла ни петь, ни даже вздохнуть. Я хватала ртом воздух и смотрела через комнату на Ская, который не смотрел на меня. Словно меня не существовало. И тогда я подумала: может, меня действительно не существует? Я убеждала себя вскочить на ковер-самолет и взлететь ввысь. Закрыв глаза и пытаясь сосредоточиться на голосах, пытаясь услышать каждый отдельный голос, сливающийся с другими, я почувствовала на своей коже горячее дыхание теней. Я слышала Ханну, поющую рядом со мной нежным сопрано. Слышала парня с биологии, который продает «кислоту». И, кажется, слышала Ская. В песне были слова: «не закрывай глаза». Я открыла свои и взглянула на Ская – уставившись в свой нотный лист, он даже не шевелил губами. В песне говорилось о целом новом мире, который можно друг с другом разделить. Находившийся в другом конце класса Скай казался какой-то размытой фигурой. Как на потерявшей четкость старой фотографии.

Прозвенел звонок. Ханна вцепилась мне в руку:

– Что с тобой?

– Мне нехорошо, – ответила я, вырвалась и выбежала из класса.

Я слонялась по коридору как привидение, проходящее сквозь стены. И сквозь людей. Увидев двигавшуюся на меня толпу парней, я столбом застыла на месте.

– Смотри, куда идешь! – воскликнул один из них.

Вырезанное Скаем сердце все еще лежит на моем комоде. Я глажу его пальцами, чтобы убедиться, что мои руки реальны. Чтобы убедиться, что руки Ская реальны. Иначе и быть не может, раз он вырезал мне это сердце.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

Вы видели деревья зимой, когда их голые ветви покрыты птицами? Сегодня был как раз такой день. Птицы сидели неподвижно, укутав деревья своими перьями. Я дрожала. Дул сильный пронизывающий ветер, но усеянные черными дроздами ветви оставались неподвижными.

Но я не с того начала. Дело в том, что мы со Скаем в этот момент расставались. И ветер все дальше и дальше уносил от меня его голос. Я смотрела на сидящих на деревьях птиц, задаваясь вопросом, как быстро бьются их сердечки и согревает ли их быстрое сердцебиение.

Наверное, я выберусь сейчас тайком на улицу, чтобы вдоволь наплакаться.

Вернувшись сегодня домой из школы – во второй учебный день после каникул, я обнаружила прикрепленное к изгороди письмо с моим именем на нем. Это было настолько странным, я сразу же поняла, что письмо от Ская. Я села на скамейку на улице и надорвала конверт. Думаю, несмотря ни на что, я все еще надеялась на лучшее. Письмо начиналось как любовное, написанное в немного старомодном стиле. В нем говорилось о том, как сильно я отличаюсь от других девушек, о том, какая я особенная, и о том, как Скай меня любит. Он решил написать мне письмо, потому что не знал, что сказать мне в лицо. Все, чего ему хотелось – узнать меня ближе, но на Новый год он понял, что мы оба к этому не готовы. Скай написал, что я должна позаботиться о себе и что он сам позаботиться обо мне не может. «Ты будешь гораздо счастливее без меня», – написал он. После этих слов я будто со всего маху свалилась с небес на землю, в мир, из которого всеми силами пыталась улететь – в мир, где на самом деле живет Скай. Что-то очень похожее вы написали в своей предсмертной записке – что жизнь вашей дочери будет гораздо счастливее без вас. Так вот, вы ошибаетесь. Это жалкое оправдание человека, у которого не хватает духу находиться рядом. И отвратительный способ облегчить себе душу, зная при этом, что вы оставляете того, кто не хочет, чтобы вы уходили. Того, кто нуждается в вас.

Прочитав письмо, я словно потеряла разум. Мне необходимо было посмотреть Скаю в лицо, поэтому я встала со скамейки и направилась к нему домой. По дороге я пыталась до него дозвониться, но он не отвечал, и я проплакала все три с половиной километра до его дома.

Я постучала в дверь. Глаза застилали слезы, мешая видеть ясно, пока ко мне не вышла мама Ская в своем изношенном атласном халате. Ее волосы были небрежно стянуты в пучок, и из него выбивались прядки. Выражение ее лица так потрясло меня, что я перестала плакать. Оно было нежным и добрым. Ее глаза говорили, что она все прекрасно понимает. Однако прежде чем я успела хоть слово произнести, показался Скай.

– Иди в дом, мам, – сказал он. – Я скоро вернусь.

Он закрыл дверь и вышел на крыльцо, теперь украшенное блестящими пластиковыми звездами.

Моя голова была забита мыслями, но неожиданно оказалось, что мне нечего сказать. Скай был напряжен и избегал смотреть мне в глаза. Наконец он сказал:

– Идем. Я отвезу тебя домой.

Я пошла за ним, и по дороге к машине он добавил:

– Больше не приходи сюда.

Тогда у меня из глаз снова потекли слезы. Я проплакала весь обратный путь, сидя в его пикапе, пахнущем старой-престарой кожей. В этой машине мы впервые прикоснулись друг к другу. Играл ваш диск Aqua Seafoam Shame…

Когда мы приблизились к полю для гольфа рядом с моим домом, я попросила Ская остановиться. Он взглядом дал мне понять, что не сделает этого, и я повторила:

– Остановись, Скай! – Затем продолжила спокойнее: – Я просто хочу с тобой пройтись. Ты же не можешь вечно избегать разговора со мной.

Он припарковался, и мы вышли из машины. Мне вспомнилось, как мы кружили на этом поле для гольфа, пока не упали, смеясь, рядом с гусями, устроившимися на ночлег. Гуси улетели, листья опали и теперь на голых ветвях сидели дрозды, как будто укрывая их огромной шалью из перьев. У меня безостановочно текли слезы. Я хотела вернуть Ская.

– Ты сказал, что любишь меня, – сказала я.

– Да. – Его лицо заледенело.

– Тогда почему ты оставляешь меня?! – закричала я.

– Не знаю. Я не могу видеть тебя такой. Иногда ты словно исчезаешь сама в себе. Дело не в том, что ты плачешь, а в том, что я не знаю, из-за чего ты плачешь. Ты мне ничего не рассказываешь. И я не могу тебе помочь.

Я тонула в обуревавших меня чувствах и плакала все сильнее. Скай был прав. Остался бы он рядом со мной, если бы я ему все рассказала? – спрашивала я себя, уже зная, что опоздала. Почти полная луна скрылась за облаками, и, взглянув на Ская, я не увидела его лица. Лишь тень вместо него.

Во мне что-то сломано, и теперь он это видит. Никто не может меня починить. Я пыталась стать такой же храброй, как Мэй, стать яркой, свободной и сияющей, как россыпь звезд. У меня не вышло. И не могло выйти, потому что я не такая. Скай это понял. Открыл самую дальнюю дверцу в моей душе и обнаружил, что я всего лишь младшая сестренка Мэй, которая не смогла ее спасти – плохая, неправильная и во всем виноватая.

Внезапно дрозды разом взлетели с деревьев. Словно какая-то сила направила их вверх, позвала в тайное место на небесах, побывав в котором, они опять вернутся и найдут себе новые деревья. Я взлетела вместе с ними, но не уверена, что смогу когда-нибудь снова приземлиться.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогие Курт, Джуди, Элизабет, Амелия, Дженис, Джим, Эми, Аллан, Э.Э. и Джон,

надеюсь, кто-нибудь из вас слышит меня, потому что мне кажется, что весь мир погрузился в пучину тишины. Я обнаружила, что порой воспоминания застревают в теле семенами сомнений, печали и страхов, вокруг которых потом и крутятся остальные эмоции. Стоит неловко повернуться или упасть, и одно из них освободится. Оно может раствориться в крови, а может и прорасти, и тогда из маленького семени вырастет огромное дерево. Иногда стоит высвободиться одному из них, как то же самое происходит и с другими.

У меня такое ощущение, что я тону в воспоминаниях. Они все кажутся такими ясными и четкими! Мама готовит нам с Мэй чай. Возвращение из бассейна домой, в грозу, с перемазанными красными ягодами ступнями. Скачка на воображаемых лошадях через снегопад. Уезжающий на мотоцикле отец в сыплющихся на него дождем семенах вязов. Мама, укладывающая в чемодан чистые рубашки. Идущая в кино Мэй с развевающимися за спиной волосами. Ее ладонь, прижатая к оконному стеклу. Воспоминания безостановочно льются на меня.

Первое, что я помню из той ночи – звук речной воды. Она равномерно шумит, ни на секунду не прекращая своего движения. Я увидела пробивавшиеся сквозь трещины в дощатом настиле колокольчики. Два цветка затоптали, но один все еще ловил в свои чашечки лунный свет. Шум реки становился все громче, заглушая все своим ревом.

Мы с Мэй ехали по старому шоссе. В ночном небе светило множество звезд. Мы ехали с открытым в крыше люком, громко играла музыка и сестра пела нежным протяжным голосом Everywhere I Go: «Расскажите мне все, что я должна знать…». Она знала, в какой момент нужно петь приглушенно, а в какой – громко, знала мотив и чувствовала ритм. Она запела с таким чувством и силой, что, казалось, ее голос может расколоться на миллион кусочков. Я, не отрываясь, смотрела вверх, наблюдая за тем, как звезды начинают заживо поглощать небо. И загадала желание, чтобы Мэй была счастлива.

Сестра давила на газ, и машина летела по шоссе номер пять словно пущенная во тьму ракета. Шум на скорости поглотил все звуки, кроме музыки. Мы были на дороге совершенно одни. Мэй остановила машину в нашем местечке, где через реку проложены старые железнодорожные пути. Весной тут слышен звук стремительно бегущей воды. В конце лета река мелеет и течет так тихо, что ее не слышно. Зимой она почти вся замерзает. Тогда была весна. С цветами и надеждами на то, что все-все возможно.

Мы с сестрой нашли это место в детстве, когда ездили на речку с мамой и папой. Затем стали возвращаться сюда сами, в выходные после обеда, хотя должны были в это время сидеть в библиотеке, или после вечерних киносеансов, как в ту самую ночь. Припарковавшись у рельсов, мы на четвереньках ползли по дощатому настилу железнодорожного переезда, усаживались посередине и представляли, что парим в небесах. Мы как маленькие играли в «Пустяки»[58], выискивая опавшие ветки и бросая их в реку, а потом, перегнувшись на другую сторону моста, смотрели, чья ветка проплывет первой. Мы верили, что ветка-победитель первой доплывет до океана. Мы собирали охапки веток, и играли так целую вечность, воображая, какие увлекательные приключения предстоят веткам по пути к океану. А затем ползли обратно на берег.

Но в ту ночь все было по-другому. Мы сидели на середине моста. Я сказала то, что не должна была говорить. Мэй встала и пошла к берегу по железному рельсу, как по канату. Я молча молила ее удержать равновесие. Всей душой желала побежать за ней, остановить ее, сделать хоть что-нибудь, но не могла сдвинуться с места. В этот момент я словно была не в своем теле, а в теле сестры. Чувствовала, как она пошатнулась. Как она падала. Как будто то, что должно было случиться, уже случилось, и мне остается только наблюдать, и я не в силах помочь.

А затем Мэй обернулась и посмотрела на меня, устремив взгляд темных глаз во тьму. Из ее хвоста выбились пряди волос. Руки в лунном свете казались худыми и бледными.

Наши взгляды встретились, и я будто снова вернулась в свое тело. Открыла рот, чтобы позвать Мэй, но не успела издать ни звука – в эту секунду сестру словно опрокинул порыв ветра, и ее тело упало в разверзнувшуюся внизу черноту. Она не оступилась. Не прыгнула. Она как будто просто улетела. Я готова поклясться, что за мгновение до падения Мэй зависла в воздухе, не касаясь ногами рельса.

Перед глазами так и стоит, как она падает в реку. И все, чего я хочу – подбежать к ней и удержать. Я не спасла ее. Мое тело оцепенело. Голос пропал. Хотелось бы мне знать почему. Ведь теперь я только это и вижу. Мэй, зависшую в воздухе и ждущую, когда я возьму ее за руку и верну на рельсы. Проползу с ней обратно на берег. И вернусь домой не одна.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

Во втором предложении вашей предсмертной записки вы пишете, что вас довольно легко понять. Вы и правы, и ошибаетесь. То есть я понимаю, как вы к этому пришли, знаю всю вашу историю и чем она заканчивается. Известность не принесла вам счастья. Не сделала неуязвимым. Вы остались ранимым, влюбленным в окружающих вас людей и одновременно вы сердились на них. Мир стал вам в тягость. Люди подошли слишком близко. У меня не выходит из головы ваша фраза: «Я просто люблю людей… люблю так сильно, что это чертовски печалит меня». Да, я вас понимаю.

И ощущаю то же самое, когда тетя Эми перематывает ленту автоответчика и прослушивает сообщение, оставленное приверженцем Христа месяцы назад, так, словно только что получила его. Когда Ханна в новом платье бежит навстречу Кейси, при этом глядя через плечо на Натали. Когда Тристан играет на воображаемой гитаре под одну из ваших песен, мечтая написать свою собственную. Когда папа приходит поцеловать меня в макушку перед сном, измотанный до того, что у него нет сил волноваться о том, что я пойду поздно вечером гулять. Когда я вижу парня с биологии, который всегда занимает пустое место рядом с собой стопкой книг. Я могу за этим только наблюдать, но не могу ничего сделать.

Так что да, в каком-то смысле вас легко понять. Но, с другой стороны, говоря вашими же словами: все это чертовски бессмысленно. Убить себя. Какой в этом, черт возьми, смысл? Вы совсем не думали о нас. Вам было все равно, что случится с нами, когда вас не станет.

Прошло три дня с тех пор, как Скай порвал со мной. Я не перенесла бы встречи с ним в школе, поэтому сказала папе, что плохо себя чувствую, и не вылезала из постели, зарывшись в одеяла. Натали с Ханной позвонили узнать, почему я не пришла в школу, и я отправила им сообщение, что подцепила грипп. Потом выпила из аптечки лекарство со снотворным эффектом и дни напролет спала. Каждый вечер, вернувшись с работы, папа готовил мне куриный суп с вермишелью из пакетиков, как всегда делала мама, если я заболевала. Такая забота с его стороны была очень трогательной, но мне от нее становилось только хуже. Сегодня перед сном, все еще одуревшая от не нужных организму лекарств, я попросила его спеть мне колыбельную. Он пел мне: «Эта земля – твоя земля», а я, закрыв глаза, пыталась поймать то самое ощущение, которое испытывала, слушая эту песню ребенком.

Однако поиски этого ощущения привели меня совсем не туда, куда мне хотелось, а к той ночи, в которую умерла Мэй. И к ночам до этого, когда я томилась, ожидая возвращения сестры. Со мной что-то не так. И я не знаю, что именно.

Я так и сидела, оцепенев, после того, как Мэй упала. Полицейский нашел меня там на следующий день, глядящую вниз на воду – так мне сказали. Я этого не помню. Они спросили: «Что случилось с твоей сестрой?» Я ничего не ответила. Ее тело нашли в реке.

Папа не мучил меня вопросами, мама же постоянно спрашивала, что мы делали на мосту, зачем туда поехали, почему мы не пошли в кино, как собирались. Наверное, мама злилась на меня за то, что я ничего не могла объяснить. Может быть, поэтому она уехала в Калифорнию и перестала быть моей мамой. Думаю, она считала, что во всем виновата я. И думаю, что она права. Если она узнает правду, то никогда уже не вернется.

Помню, как однажды перед своим отъездом мама вытирала кухонный стол после завтрака. Подняв на меня глаза, она спросила:

– Лорел, она прыгнула?

– Нет, – ответила я. – Ее столкнул ветер.

Мамины глаза заблестели от слез. Кивнув, она отвернулась.

После того как папа лег сегодня спать, я некоторое время полежала без сна, а потом на цыпочках прошла по коридору и повернула ручку двери Мэй. Затем повернула ее обратно. Я вдруг испугалась того, как почувствую себя в спальне сестры, зная, что ее там нет. Того, какими покинутыми и притихшими покажутся мне ее вещи, оставленные на своих местах.

Слово Nirvana означает «свободу». Свободу от страданий. Наверное, кто-то думает, что ее приносит смерть. Что ж, поздравляю вас с освобождением. Мы же, оставшиеся здесь, все еще пытаемся цепляться за осколки наших жизней.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Амелия Эрхарт,

Думая о вас, я немного представляю, что вы чувствовали в самолете в то утро перед исчезновением. Вы преодолели уже 35 000 километров по маршруту своего кругосветного путешествия, и вам оставалось пролететь только 11 000 километров над почти пустой поверхностью Тихого океана. Вы должны были добраться до крохотного островка Хоуленд. Он лишь слегка выступает над водой, и с воздуха его трудно отличить от облаков.

В вашем самолете заканчивался бензин, и радиооборудование сбоило. Связь была нестабильной. Паниковали ли вы, посылая сообщение береговой охране на Хоуленд: «Мы где-то над вами, но не видим вас. Горючее на исходе». Вам ответили через четверть часа, не зная, слышите ли вы. А через час получили ваше последнее сообщение, полное помех. Вам подавали дымовые сигналы, но мы уже никогда не узнаем, видели вы их или нет. До сих пор собирают экспедиции, которые пытаются вас найти. То, что мы все еще ищем вас семьдесят пять лет спустя после вашей смерти – доказательство того, как сильно мы вас любим. Иногда я задаюсь вопросом: изменилось ли бы что-нибудь, если бы мы наконец разгадали тайну вашего исчезновения?

Сегодня понедельник, мой первый учебный день после расставания со Скаем. Папа решил, что пора сводить меня к врачу, и я поняла, что вечно притворяться больной не получится. Поэтому когда вчера пришло время переезжать к тете Эми, я сказала папе, что мне стало лучше. Утром я надела толстовку, которую не носила с восьмого класса, и стянула волосы в хвост. В обед у меня не было желания есть ни сэндвичи с салатом, ни печенье с арахисом. Я подошла к нашему столику и села с Ханной и Натали. Опередив все их вопросы, я призналась:

– Он порвал со мной.

Подруги хором ахнули: «О боже! Как ты? Из-за чего?». Хуже всего то, что когда случается что-то плохое, все начинают тебя жалеть. Это будто подтверждает: да, случилось что-то действительно ужасно неправильное. Я пыталась сдержать обжигавшие глаза слезы, но они все равно потекли. Натали с Ханной бросились меня обнимать.

– Он понятия не имеет, что потерял, – сказала Ханна, положив мою голову себе на плечо и успокаивающе поглаживая меня. – Ты самая потрясающая, самая прекрасная девушка на свете. Он полный идиот и болван, Лорел.

– Нет, – приглушенно отозвалась я, уткнувшись в ее рубашку. – Я думаю, дело во мне.

– Что? Ничего подобного. Это не так.

– Я не пойду сегодня на хор, – сказала я ей. – Не могу видеть Ская.

– Это ничего. Совсем необязательно туда идти. Мы с тобой прогуляем.

Поэтому на восьмом уроке мы сбежали из школы и сквозь круговерть снежинок, кружащих в воздухе, но тут же тающих на темной земле, пошли в супермаркет за ликером, чтобы потом выпить его у Натали до того, как ее мама вернется с работы. Забравшись на крышу ее дома и устроившись на одеялах, мы передавали друг другу бутылку «Афтершока» со вкусом корицы. Ханна пыталась меня рассмешить и найти мне нового бойфренда, предлагая на выбор друзей Кейси – Натали кривилась, – и наконец дошла до Эвана Фридмана.

– Они с Брит снова расстались, и я видела, как он смотрит на тебя.

Однако я почти не обращала внимания на то, что подруги мне говорили. В голове билась одна единственная мысль: «Она умерла». И тут это случилось. Может, потому, что я была безмерно благодарна Натали с Ханной, а может, потому, что слишком устала и слишком грустила, чтобы и дальше пытаться походить на сестру.

– Моя сестра умерла, – громко призналась я.

Мгновение царило молчание. Наконец Хана кивнула.

– Я знаю. Мне очень жаль.

– Что ты хочешь этим сказать? – не поняла я.

Поколебавшись, Ханна объяснила:

– Нам рассказал об этом Тристан. Они с Кристен раньше общались с ребятами из Сандии. Они сказали, что одна девушка оттуда умерла. Нетрудно было догадаться, что это твоя сестра.

– Что? – Меня охватила внезапная ярость. Так злишься, когда родители срывают с тебя утром одеяла, чтобы заставить встать с постели. В холодном январском воздухе собственная кожа ощущалась тонкой и почти прозрачной. – Почему же вы ничего мне не сказали?

– Ты никогда не говорила с нами об этом, – ответила Натали. – Наверное, мы ждали, когда ты будешь готова.

– Ты даже к себе домой нас никогда не приглашала, – добавила Ханна. – Мы думали, ты не хочешь поднимать эту тему.

Я молча смотрела на них. Все чувства покинули меня, включая злость, столь осязаемую всего лишь несколько секунд назад. Они столько времени знали о моей сестре, но их отношение ко мне ничуть не изменилось. Что они видят, глядя на меня?

Ханна протянула мне бутылку, и я сделала глоток ликера.

– Какой она была? – спросила Ханна.

– Красивой, – ответила я. – Она была… замечательной. Забавной, умной и вообще идеальной. – «И она оставила меня», – закричал голос в моей голове.

Я опустила взгляд на мобильный.

– Черт, уже три часа! Моя тетя!

Освежив рот ополаскивателем Ханны, который она носит в своей сумочке, я кубарем скатилась с лестницы и помчалась обратно в школу, оскальзываясь на покрытом снегом тротуаре, который уже начал покрываться корочкой. Я добралась до школы за полчаса и увидела, что парковка почти опустела. На ней стояло лишь несколько машин, включая машину тети Эми.

– Где ты была?! – воскликнула она.

– Я просто…

– У тебя красные щеки. – Тетя прижала к ним свои ладони. – Да ты ледяная!

– Прости. Я… там ребенок упал, поскользнулся на льду, и я помогла ему дойти до школы.

Тетя Эми недоверчиво смотрела на меня, не зная, стоит ли этому верить.

– Лгать грешно, Лорел.

– Я знаю, – сказала я, глядя ей прямо в глаза.

Она некоторое время молчала, заправляя за ухо серебристую прядь волос и пытаясь решить, верить мне или нет. Меня грызло чувство вины.

– Может, поедем домой? – наконец спросила я.

Тетя Эми кивнула, и ее старенький белый «жук» выехал со стоянки.

Домой я вернулась страшно измотанной, сказала тете, что все еще не очень хорошо себя чувствую, и пошла прилечь. В голову почему-то лезли мысли об «игре в мертвых». Мы с Мэй играли в нее в детстве с соседскими мальчишками Карлом и Марком.

Летом, наплескавшись в их бассейне, мы возвращались домой пообедать, а потом парни звали нас поиграть в баскетбол возле их дома. Мэй выглядела потрясающе с мячом, в промокшей от так и не снятого купальника майке. Она любила пробежать все расстояние до корзины, остановиться и захохотать, так и не кинув мяч. Но иногда Марк передавал мяч мне, и тогда я так сильно сосредотачивалась на том, чтобы забросить его в корзину, что не видела ничего вокруг. За заработанное очко Марк потом давал мне «пять», а я обожала прикосновение его ладони к своей, хоть и такое кратковременное.

Когда начинало темнеть, но еще не загорались уличные фонари, мы возвращались в дом, и Мэй говорила, что настало время для «игры в мертвых». Идеальное вечернее время, когда родители смотрят телевизор, и опускается душный сумрак. Сестра любила эту игру, потому что всегда в нее выигрывала.

Она придумала ее летом перед тем, как перешла в старшую школу, сразу после того, как мама переехала в свою квартиру. Закончив играть в баскетбол, мы обычно начинали играть в «Правду или действие»[59], и вот однажды Мэй решила, что желания Марка с Карлом – такие, как поджог соседских домов – унылые и неинтересные и что у нее есть желание получше, для всех нас.

Вот как играют в «мертвых». Нужно лечь на спину посреди дороги с завязанными глазами – середину мы помечали мелом знаком «Х» – и ждать приближения какой-нибудь машины. Выигрывает тот, кто пролежит дольше всех, прежде чем вскочить и убежать. Все дело в том, что с повязкой на глазах о приближающейся машине ты узнаешь только по звуку.

Иногда водители замечали нас и тормозили, но большей частью нас не было видно в темноте. Мэй всегда слишком долго ждала, прежде чем откатиться в сторону. Когда мы играли в эту игру в первый раз, я испугалась, что машина ее переедет. Я выбежала на дорогу перед автомобилем, махая руками, пока тот с визгом не затормозил. Из него вышла пожилая женщина и накричала на нас.

– Да что с тобой такое? – повернулась ко мне Мэй после того, как женщина уехала. – Ты что, не поняла, в чем смысл игры?

Игра заключалась в том, что будучи «мертвым», ты и только ты точно знал, когда нужно бежать. Мои щеки вспыхнули от стыда.

С этого времени, когда подходила очередь играть Мэй, я стояла на тротуаре, вжимая обнаженные пальцы ног во все еще нагретый солнцем за день асфальт, и старалась не смотреть на дорогу. Вместо этого я глядела на появляющиеся на небе звезды и всей душой желала, чтобы с сестрой ничего не случилось. Однако в последние секунды я не выдерживала. Всегда переводила взгляд на дорогу и видела лежащее без движения тело сестры. Когда она вовремя откатывалась в сторону, я вытирала с глаз горячие слезы. Мэй же после игры светилась жизнью, широко улыбалась и полной грудью вдыхала ночной летний воздух, пьянея от него.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Ривер,

Сегодня почти весь урок хорового пения Ханна держала меня за руку. Я все время повторяла себе: «Не смотри на Ская», но один раз не смогла удержаться – перевела взгляд туда, где словно мираж в другом конце класса стоял Скай, и вспомнила, как, прижимаясь к нему, ощущала его вздымающуюся и опадающую при дыхании грудь. Я бы все на свете отдала за то, чтобы снова оказаться в его объятиях. Все на свете отдала бы за то, чтобы быть кем-то другим, кем-то, кого бы он не оставил.

После занятия Ханна ждала меня, но я сказала, что встречусь с ней на аллее. Когда класс опустел, я села, опустила голову на колени и попыталась успокоить учащенное дыхание.

Взяв себя в руки, я прошла на аллею и нашла там Натали и Ханну с Тристаном и Кристен. Заметив меня, они умолкли. Выражение их лиц подтверждало мои опасения. Не стоило им ничего говорить. Если бы дело было только в Скае, они бы нашли мне что сказать. Но все было гораздо сложнее. Дело было в Мэй. Наверное, Натали с Ханной рассказали Тристану с Кристен, что я в конце концов призналась, что у меня умерла сестра.

После нескольких секунд неловкого молчания Тристан прикурил от своей гигантской кухонной зажигалки и заставил себя завести разговор. Перед тем как уйти, чтобы подготовиться к семейному ужину с родителями Кристен, Тристан и Кристен сжали мои ладони, безмолвно выражая сожаление. Но мне не нужна была их жалость. Я ее не заслуживала. Это был не тот случай, когда можно просто поплакать, погрустить и позволить погладить себя по головке. Внутри меня смешалось слишком много чувств, и одно из них росло, затмевая другие – дикая, неконтролируемая злость. Не это чувство я должна была бы испытывать. Понимая это, я чувствовала себя еще более виноватой, но поделать с собой ничего не могла.

Я собиралась уйти вслед за Тристаном и Кристен, не желая опаздывать к встречающей меня тете Эми, но тут Ханна произнесла:

– Твоя сестра… Лорел. Тут никакими словами не поможешь. Прости, что мы не сказали тебе раньше, что знали о ней.

Она сказала это так мягко и по-доброму, что я пожалела, что не могу ей всего рассказать.

– И вы меня простите, – ответила я, – за то, что я об этом с вами не заговаривала.

– Знаешь, словами далеко не все можно выразить, но стоит попытаться, – заметила Ханна.

А Натали с серьезным видом продолжила:

– Примерно так: очень печально, что люди умирают.

Мы все засмеялись, потому что это и так было очевидно, и Натали ненамеренно, но совершенно идеально подтвердила слова, сказанные до этого Ханной.

– Ты пьяна? – спросила я Натали, и наш смех перешел в хохот.

Когда мы успокоились и смех стих, я призналась:

– Я так рада, что вы у меня есть, девчонки.

И я действительно очень этому рада.

Теперь я думаю о словах Ханны, о том, что словами далеко не все можно выразить, но стоит попытаться. Может быть, я должна прилагать для этого больше сил? Я просто не знаю, что они подумают обо мне, узнав, что я сказала Мэй той ночью. Если узнают, чему я позволила происходить ночами до этого. Я боюсь их потерять.

В ночь вашей смерти, Ривер, ваши брат, сестра и девушка нашли вас лежащим на улице у клуба. Вы приняли слишком большую дозу наркотиков. Сестра попыталась сделать вам искусственное дыхание. Брат вызвал скорую помощь. Он кричал и кричал в трубку, умоляя кого-нибудь приехать. Умоляя кого-нибудь вас спасти. Но скорая приехала слишком поздно.

Когда тело Мэй вытащили из реки, следователь сказал, что она уже не похожа на саму себя, поэтому родители решили кремировать ее. Я не видела сестру мертвой. Я никого не видела мертвым.

Наверное, вам знакомо это чувство – когда вы кого-то подвели. Когда вы подвели всех. Вы были для всех ярко светящей звездой, Ривер. Такой, глядя на которую загадывают желания. Пока передозировка наркотиков не отняла у вас жизнь. Думаете, все могут стать звездами? Думаете, все сияют так, что их видят и любят? Нет. Не все могут добиться того, чего добились вы. Не все так прекрасны, как вы. А вам лишь хотелось сгореть.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Элизабет Бишоп,

«Умением терять нетрудно овладеть»[60]. Я им овладела. Дни серы и бесцветны, словно небо над моей головой затянуто облаками, еле пропускающими свет солнца. Слабый свет. Не касающийся земли.

Скай расстался со мной три недели и один день назад. Сегодня днем после школы мы с Натали, Ханной и Кристен встретились на аллее. Они болтали и курили. Я не слушала их. Смотрела на крупинки позднеянварского снега, кружившие в желтом свете уличного фонаря. Небо было насыщенного яркого оттенка, какой принимает прямо перед тем, как потемнеть. Я держала в руках толстовку Ская, которую он дал мне в одну из наших тайных ночных встреч. Надевая ее в школу после этого, я смеялась, что никогда не верну ее Скаю. И теперь это действительно так. Я наконец достала ее из своего школьного шкафчика, чтобы отнести домой и засунуть в ящик комода, где храню памятные вещи, наводящие на меня грусть. Однако на улице похолодало, и я замерзла, поэтому надела толстовку. Она пахла Скаем.

В этот миг на аллею откуда-то вышел Скай. Неприятно удивленный встречей со мной, он сказал «привет» и прошел мимо. Мои глаза наполнились слезами, и я опустила взгляд, не желая, чтобы он это видел. «Привет», – прошептала я, глядя ему в спину. Я все еще любила его, но в то же время и ненавидела.

А потом я увидела… Он остановился под одним из уличных фонарей и обнял ее. Девушку со светлыми волосами и огромной грудью, распирающей чересчур тесную розовую футболку с символом анархии. На улице шел снег, а на ней была лишь эта футболка. Скай снял кожаную куртку и надел ее на девушку. И поцеловал ее, просунув руки под свою куртку. Я понимала, что не должна на это смотреть, но не могла отвести глаз. Горло сжал спазм, и я практически не могла дышать.

Девушка заметила, что я смотрю на них, и показала на меня рукой, но я успела опустить взгляд прежде, чем Скай обернулся. Следующее, что я увидела – как девушка увозит его в своей старой желтой машине, классной машине, в которой, я уверена, достаточно места для секса.

Мне хотелось кричать. Хотелось прыгнуть перед этой дурацкой желтой машиной. Казалось, я сейчас воспламенюсь.

– Он полный кретин, Лорел. Хочешь, я его прибью? Я могу, – сказала Ханна.

Кристен протянула мне сигарету. Обычно я не курю, но в этот момент закурила только для того, чтобы хоть что-то вдохнуть через судорожно сжатое горло.

Я спросила Кристен, кто эта девушка, что была со Скаем, и Кристен ответила, что это Франческа, она окончила школу в прошлом году и работает в Safeway[61]. Пока подруги пытались меня утешить разговорами о том, что я намного красивее, замечательней и милее, я представляла, как Франческа на кассе пробивает покупателям мороженое, шоколадное молоко, мясной фарш и бурбон виски «Джим Бим», а потом выбегает в униформе на снежную улицу, где ее в пикапе ждет Скай. Мне вспомнились последние строки из вашего стиха:

«И если что-нибудь нас разлучит с тобой —

С улыбкой, с нежных рук твоих усладой,

Я не солгу: терять – уменье в нашей власти,

Но может выглядеть большим (пиши!),

большим несчастьем».

Пиши. Пиши. Пиши. Лорел

Искренне ваша.

Дорогой Джим Моррисон,

Слушая вчера вечером Light My Fire, я пыталась выбраться из туманного состояния. Я даже немного попрыгала по комнате, но песня звучала не так, как в машине Ская или на Осеннем фестивале в парке, потому что я не могла избавиться от мыслей о том, как вас нашли мертвым в ванне. Причина смерти неизвестна. Не знать ее тяжело.

У вас на фотографии – самой известной, которую можно увидеть на множестве футболок, плакатов и тому подобном – жесткий, неистовый взгляд. Он прожигает нас, притягивая и отталкивая одновременно. Вы раскинули руки, изображая крест. Ваша грудь обнажена, беззащитна, но в вас чувствуется животная сила. Я читала, что когда The Doors записывала альбом, вы лишь иногда показывались в студии и в большинстве случаев были пьяны. После вас оставались горки куриных костей, пустые пакеты из-под яблочного сока и бутылки из-под розового вина. Иногда вы кричали на людей. Печально, когда все вас знают, на самом деле не зная. Наверное, вам было грустно. Все видели вас таким, каким хотели, чтобы вы были. И ваши кожаные брюки, красивое тело, поглощаемое в огромном количестве дорогущее вино и надрывный голос с хрипотцой были теми кирпичиками, которые вы дали людям, чтобы они построили из вас то, что хотели.

Я думала, что Мэй такая, какой хочет быть сама. Думала, что она свободна, смела и что весь мир – её, но больше я в этом не уверена. Я хочу, чтобы люди узнали меня, Джим, но если кто-нибудь заглянет в мою душу, если он увидит, что я чувствую совсем не то, что должна бы чувствовать, то я не знаю, что случится.

Сейчас я сижу на алгебре. Эван Фридман, похоже, снова трогает себя. Брит, уставившись в телефон, спрятанный у нее на коленях, старается не смотреть на парня. Они во второй раз расстались.

Прошло пять недель и два дня с тех пор, как Скай бросил меня. Хотелось бы мне сказать, что мои чувства остыли к нему, но это явно не так. Иногда после занятий я иду на стоянку долгим путем, обходя стадион, и вижу, как Скай целуется с Франческой у трибун или садится к ней в машину. Мне хочется подбежать к нему, накричать и замолотить кулаками по его груди. Хочется, чтобы он обнял меня и держал в своих объятиях, пока я не успокоюсь. Хочется, чтобы он меня поцеловал и признал, что был не прав. Но сейчас нас с ним словно разделяет невероятно толстая стеклянная стена. Даже врезавшись в нее с разбегу, я не смогу ее разбить – я разлечусь на осколки сама.

Франческа ужасна. Она хочет меня побить. Вчера, когда я шла из школы через аллею, она стояла в дальнем ее конце с двумя другими незнакомыми мне девчонками. Заметив ее, я опустила голову и ускорила шаг, стремясь побыстрее пройти мимо, но они окружили меня.

– Я видела, как ты смотришь на меня и Ская, – сказала Франческа.

Мое сердце готово было выскочить из груди. Я с трудом удерживала его, не желая, чтобы оно упало на асфальт у ее ног, рядом с золотым колечком, оброненным кем-то и застрявшим в трещине. И я очень не хотела расплакаться.

– Давай-ка я объясню тебе кое-что, малышка, – продолжила она. – Он тебя больше не хочет.

Это было нечестно. Я знала, что он не хочет меня. А она не знала, какую боль мне это приносило. Глаза щипало от слез, но я не могла позволить себе расплакаться перед ней. Не могла.

Поэтому я ответила:

– Тебе не кажется стремным то, что ты все никак не распрощаешься со школой?

Ее лицо покраснело.

– Я надеру тебе задницу. Отделаю тебя так, что никто не узнает твое милое личико.

Мне нужно было срочно что-нибудь придумать. По телу прошла внутренняя дрожь, а мозг переклинило, но я прекрасно осознавала – Франческа больше меня и, без всякого сомнения, запросто может меня избить.

– Почему бы нам вместо этого не сыграть в игру? – спросила тогда я, прошла мимо нее и вышла на дорогу. – Она называется «игра в мертвых»! – крикнула я ей через плечо. – Выигрывает тот, кто продержится дольше при приближении машины.

Я легла на дорогу и закрыла глаза. Я издалека услышала шум машины. Слышала, как она приближается, но пока еще не подъехала достаточно близко. Я могла продержаться гораздо дольше.

– Боже мой, – сказала Франческа своим подругам, – эта девчонка совсем отмороженная. Валим отсюда.

И я поняла, что выиграла. Поняла, что теперь она будет меня бояться, а не я ее.

Машина все приближалась. Из ниоткуда вдруг раздался голос Ская:

– Лорел! Какого черта ты творишь?! – кричал он.

Я вовремя откатилась в сторону от колес автомобиля и побежала. Я бежала и вспоминала ту ночь, когда преуспела наконец в этой игре.

Мэй всегда была лучшей, всегда самой храброй. Карл был почти так же хорош, как она, но все же ей уступал. Марк играл хуже, чем он, а я – хуже всех. Мне хотелось бежать сразу же, как только я слышала, что вдалеке из-за поворота выезжает машина. Я пересиливала себя и старалась подождать подольше, но поднявшись и сняв с глаз повязку, видела, что машине еще предстояло проехать несколько домов до меня. И чувствовала себя глупо из-за того, что мне казалось, будто она вот-вот меня переедет. Я знала, что Марк никогда не полюбит меня, потому что я трушу прямо у них на виду. «Если бы только я могла быть такой же бесстрашной, как Мэй, – думала я. – Если бы только я могла быть такой же взбудораженной, дерзкой и прекрасной, как она. Если бы я не была такой размазней, все было бы по-другому. Он бы тогда тоже мог полюбить меня».

А потом что-то изменилось. Это случилось после того, как Мэй начала брать меня с собой в кино. Мы снова играли в эту игру, настала моя очередь и я легла на дорогу. На меня снизошло какое-то странное спокойствие. Я чувствовала себя так, словно меня ничто не может коснуться. И просто ждала, ждала приближения машины. И услышав, как она выезжает из-за поворота, я не испугалась. Я совершенно точно знала, где она находится. Для этого мне не нужны были глаза. Я и без них видела улицу и едущую машину. Вот она проехала дом Фергюсонов, Паддилов, Блэров, Вандеров. Я знала, как близко она от меня и как далеко. Вот она проехала мимо Карла и Марка.

– Лорел! – закричала Мэй. – Уйди с дороги!

Но было рано. Я подождала еще одну, последнюю, секунду. Затем откатилась в сторону и увидела, как машина промчалась мимо. Когда я прошла на тротуар, Мэй воскликнула:

– Да что с тобой такое, Лорел?!

Она очень испугалась. Так, как я всегда пугалась за нее. Я думала, Марк будет мной гордиться. Думала, он даст мне «пять», но он был белым как полотно. Мэй меня обняла.

– Больше никогда так не делай! – сказала она.

– Но я же выиграла, да?

– Да, – еле слышно ответила сестра, – ты выиграла.

После этого мы, по-моему, больше в эту игру не играли. И после этого я поняла, что Марк никогда меня не полюбит. Я изменилась.

За спиной эхом звучал голос Ская: «Какого черта ты творишь?». Я продолжала бежать – быстрее, чем когда-либо думала, что смогу; вдыхая в легкие холодный воздух. Бежала по соседним улицам, сквозь тени, отбрасываемые кривыми ветвями деревьев, мимо выстроившихся в ряд домов, суливших безопасность внутри. Бежала, пока уши не заполнило мое собственное дыхание – громкое, как шум океана.

К счастью, тетя Эми припозднилась, так что к тому времени, как я прибежала обратно в школу, ее еще не было на стоянке. Скай с Франческой и ее подругами уже уехали. Тетя Эми переживала из-за того, что опоздала, поэтому спросила, не хочу ли я картофеля фри. Я сказала, что хочу. Если бы только я могла вернуться домой, где мама готовит на ужин энчиладас[62], а Мэй сидит за столом и складывает салфетки в форме «алмазный блеск».

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

У вас была дочь, но вы уже никогда ее не узнаете. Не увидите, как она растет и какой станет. Не приготовите вместе ужин, когда она вернется летом из бассейна, пахнущая хлоркой. Не пожалеете ее, когда она, катаясь на велосипеде без рук, перелетит через руль и упадет. Не будете сидеть с другими родителями на полу спортивного зала, глядя на ее лицо с закрытыми глазами и слушая ее голос, когда будет выступать ее хор. Не увидите, как она ходит по свежему снегу в вашем дворе или ложится на землю, чтобы сделать снежного ангела. Не увидите, как она впервые влюбится. И не услышите, как она заливается слезами, свернувшись калачиком под простынями, если ее сердце будет разбито. Вас не будет рядом, когда вы будете ей нужны. Вам все равно? Как вы могли так с ней поступить?

Знаете, что будет у нее вместо отца? Ваша предсмертная записка. Неужели вы не понимали, что ваши последние слова тенью лягут на всю ее жизнь?

Вы написали, что ваша дочь, «исполненная любви и радости, целует всех, кто ей встречается, потому что все вокруг хорошие и никто не причинит ей зла». Это ужасно пугало вас. Вам была невыносима мысль, что она вырастет и станет такой же, как вы.

Думали ли вы, когда писали эти слова, когда решили уйти из жизни, что тем самым лишите ее чистоты и наивности, которые так в ней любили? Что навсегда измените ее полное радости сердце? Вы были первым, кто причинил ей боль. Первым, кто показал, что мир может быть жесток.

Не знаю, зачем я пишу вам все эти письма. Думаю, вы понимали, зачем пишете свое. Но вы тоже ушли. Как и остальные. Как только папа сегодня заснул, я прошла в комнату Мэй и сдернула со стены ваш плакат. Я разорвала его в клочки и выкинула. А потом рыдала до тех пор, пока совершенно не обессилела. И теперь этот ваш плакат не вернуть. Мне очень жаль.

Ничего нельзя изменить. Невозможно склеить плакат заново и невозможно вернуть вас к жизни. Я это ненавижу. И вас я тоже ненавижу.

Вот, я сказала это. Простите. Простите меня.

Меня мучает вопрос, простила ли вас ваша дочь, потому что не знаю, смогу ли простить свою сестру. Правда в том, что я не знаю, как это сделать. Не знаю, как ее простить, не имея никакого права злиться на нее. И еще я боюсь, что, простив, потеряю ее навсегда.

Всегда ваша, Лорел

Дорогой Хит Леджер[63],

Сегодня по телевизору показывали «Темного рыцаря». Я смотрела его вместе с папой. Это единственное, что мы сейчас делаем вместе – смотрим фильмы. И еще бейсбольные матчи, но сезон откроется только через несколько недель. Когда фильм закончился и пошли титры, папа сказал:

– Мир изменился, да? – И отправился спать.

В этих словах, по-моему, кроется вся тяжесть того, о чем мы не можем поговорить.

Раньше папа был счастлив – мужчина, у которого есть семья. И супергерои раньше были несокрушимы. Они не теряли любовь всей своей жизни, не позволяли людям умирать, не попирали моральные принципы и не горевали. А сказочные злодеи не были прежде людьми, превратившимися в нечто страшное и ужасное.

«Темный рыцарь» кажется мне чем-то вроде взрослой версии истории о супергероях. Бэтмен несчастен – он потерял любимую женщину и вынужден убивать ради блага всего города. Вы сыграли злодея Джокера, и ваша игра была бесподобна.

Честно говоря, фильм меня напугал. Вы меня напугали. Мне бы хотелось сказать, что я вынесла что-то из него, но я не могу. Все, что я чувствую – сковывающий внутренности ужас и страх от осознания того, что не будет больше никакого счастливого конца.

Идет вторая неделя марта. Весна почти вступила в свои права, но воздух еще холодный, а порывистый ветер пугает почки, вот-вот готовые распуститься. Я давно уже не писала письма – около месяца. У меня пропало желание делать это после того, как я порвала плакат Курта. Но, посмотрев «Темного рыцаря», я начала думать о вас. Впервые я увидела вас в фильме «10 причин моей ненависти»[64]. До сих пор помню сцену, когда вы запрыгнули на трибуны и спели для всей школьной футбольной команды девчонок Can’t take my eyes off you, чтобы покорить сердце нравящейся вам девушки. Однако после этого фильма, сколько бы вам предложений ни поступало, вы отказывались сниматься в подростковом кино. Вы хотели не просто быть знаменитым, а быть верным себе. И постепенно вы стали получать больше ролей – лучших ролей – и взрослели достойно, не размениваясь на слишком быструю зрелость. Вы стали таким отцом, о котором мечтает каждая дочь. Когда вас нашли в вашей квартире, умершего от острой интоксикации, вызванной передозировкой таблеток, я решила, что это был несчастный случай. Не думаю, что вы хотели уйти из жизни.

Я читала, что вы планировали купить для дочери в Бруклине гараж и переделать его в автомобильный кинотеатр, где могли бы вместе с ней смотреть кино. Мне хочется плакать, когда я думаю об этом и представляю, как вы сидите с дочкой на переднем сиденье машины, передаете друг другу попкорн, едите лакричные конфеты и смеетесь над мультфильмом, над историей, которая закончится так, как и положено, а не так, как заканчиваются те, что не дают нам покоя, когда мы взрослеем.

Этот месяц прошел как в тумане, но у меня все-таки есть несколько новостей. Первая – Ханна вдруг решила, что синяки красят, и начала рисовать их на своих скулах тенями для век. Очень натурально рисовать. Натали просит Ханну не делать этого, но так сильно ее любит, что нацеловывает их, приговаривая, что тем самым исцеляет. Порой нам хочется телесно передать внутреннюю боль, истории, которые мы прячем в наших сердцах.

Вторая новость – Ханна получила временные водительские права и в субботу мы прокатились по горным дорогам к дому Блейка. С этим парнем Ханна познакомилась на своей новой работе в ресторане Macaroni Grill. Он там помощник официанта, а она – хостес. Ханна сменила работу, потому что Натали злилась на нее каждый раз, как она заводила разговор о Нёнге. Наконец Ханна поклялась, что никогда больше с ним не встретится, и уволилась из Japanese Kitchen. Но у нее все еще есть Кейси, а теперь и Блейк тоже. Она не любит брать Натали в гости к своим бойфрендам, но и одной к ним ездить тоже не хочет, поэтому я составляю ей компанию.

Когда мы остановились перед домиком Блейка в горах, я занервничала. Дверь не была заперта, и мы сразу вошли. Внутри пахло вишневыми сигарами, и все подоконники были заставлены стеклянными, покрытыми пылью бутылками. Из спальни вышел Блейк, и я оцепенела. Ханна говорит, что ему двадцать два года, но он выглядит старше своих лет. Он очень взрослый, но не такой, как Кейси, который учится в университете, а такой, как Пол – парень Мэй – и его друг. На глаза Блейка падали длинные черные волосы, а лицо покрывала далеко не однодневная щетина.

Он прошел мимо нас, открыл холодильник, достал две банки пива и кинул нам. Я свою не поймала. Банка пролетела рядом и упала на застеленный ковром пол, который, казалось, засасывал меня в себя. Я пыталась передвинуть ноги, но они не слушались.

Ханна наклонилась и подняла мое пиво. Я ощутила, как мои пальцы сжимаются вокруг банки.

– Лорел, тебе нехорошо?

– Что? Нет, все нормально. Прости.

Я смотрела, как Блейк обнимает Ханну, но видела при этом Мэй, идущую навстречу Полу. Гладкие волосы, развевающиеся у нее за спиной. Его пожирающий взгляд.

Сосед по домику Блейка сидел на диване, обитом коричневым бархатом и выглядевшем так, словно он стоит тут с самых семидесятых. Сосед ничего не говорил. Не потому что не мог, а потому что год и девять дней назад принял обет молчания. Объяснив это, Блейк увел Ханну в свою комнату, оставив меня наедине со своим соседом, читавшим книгу «Рождение трагедии». Наверное, Блейк сказал мне, как его зовут, но я его тут же забыла.

Я подцепила ногтем колечко на банке и открыла ее с громким хлопком, прозвучавшим в тишине словно взрыв. Сделала глоток пива. Сосед посматривал на меня поверх страниц книги. Я попробовала сосчитать количество стоящих на подоконнике бутылок, но сбилась. Ноги по-прежнему не слушались, приклеившись к ковру.

Возил ли Пол сестру в такие же места, как это, забирая ее теми вечерами у меня? Провожая взглядом уезжавшую Мэй, я воображала себе что-то волшебное. Теперь же я представляла ее в комнате с зашторенными окнами и включенным светом, лежавшую на замызганном кремовом ковре, курившую сигареты и выпускавшую из темных губ струйки дыма.

Сосед Блейка подвинулся, уступая мне место на диване. Мне казалось, что ковер засасывает меня как трясина. Парень похлопал ладонью по дивану, показывая, чтобы я села рядом. В голове билась одна-единственная мысль: «Если будешь сопротивляться, будет только больнее». Мое тело само собой двинулось вперед. Мир накрыла тишина. Мы будто принимали участие в съемках немого кино. Сосед, комната и я. И я словно со стороны смотрела на это. На то, как парень протянул руку и начал трогать меня.

В висках бешено стучала кровь. Его рука… его рука легла на мое бедро. И внезапно мой разум перенесся совсем в другое место. И все, о чем я могла думать: «Нет. Пожалуйста, нет. Пусть это закончится». Я ударилась головой о деревянный подлокотник дивана, и меня пронзила боль. Под веками заплясали цветные пятна.

Не знаю, сколько времени прошло, но когда я открыла глаза, сосед Блейка в замешательстве смотрел на меня.

Потом я увидела Ханну, стоявшую надо мной в лифчике. Она выглядела встревоженной.

– Прости, – сказала я.

– Что случилось? – спросила она.

– Мы можем уехать отсюда?

Кивнув, Ханна ушла за своей футболкой. Блейк разозлился на то, что я им помешала, и она задобрила его, пообещав, что потом приласкает.

По дороге к машине я взяла в руки снег и протерла им лицо, чтобы прийти в себя.

– Что произошло, Лорел? – обеспокоенно взглянула на меня Ханна.

Ощущая растущую на затылке шишку, я заплакала.

– Пожалуйста, просто едем отсюда, – попросила я.

Ханна послушалась, но проехав часть горной дороги, снова спросила:

– Что произошло?

– Я никогда больше не хочу туда возвращаться, – сказала я.

– Хорошо. Тебе и не нужно, – мягко ответила она.

– Мне не нравится Блейк. Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась.

– Ну только не ты, – простонала Ханна. – Это излюбленная фраза Натали.

– Пожалуйста, пообещай мне это, Ханна.

– Почему?

Я не могла позволить, чтобы с Ханной что-нибудь случилось.

– Он… он напоминает мне парня, с которым встречалась моя сестра. Просто не встречайся с ним больше, ладно?

Ханна некоторое время молчала, глядя на дорогу.

– Ладно, – наконец сказала она, – если это так важно для тебя. – А потом спросила: – Ты злишься на свою сестру? За то, что она оставила тебя?

У меня сжалось сердце. Я запаниковала, подумав, что она все знает.

– Что ты имеешь в виду? – уточнила я.

– То, что она умерла.

– Но она же в этом не виновата.

– Да, но это не значит, что ты не можешь злиться на нее. Я злюсь на своих родителей за то, что они умерли и оставили меня с Джейсоном, а я ведь их даже не помню.

Я задумалась. Никто и никогда не говорил об этом так.

– Ты храбрая, – сказала я.

Ханна засмеялась.

– Если бы! Я идиотка.

– Нет, ты умная. Мне бы хотелось, чтобы ты это поняла.

А потом мы замолчали. И ехали по горным дорогам – темным и блестящим от тающего мартовского снега, включив музыку погромче.

Истории меняются с нашим взрослением. Порой они теряют первоначальный смысл. Мне бы хотелось написать новую историю, где Ханна любит Натали, Мэй возвращается домой, а я не пытаюсь быть ею, тем самым все портя.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Ривер Феникс,

В фильме «Останься со мной» есть сцена, в которой ваш герой пытается убедить Горди, что тот, возможно, когда-нибудь станет писателем. Вы говорите ему, что бог наградил его особым талантом и что он не должен его потерять. «Дети теряют все, если рядом с ними нет никого, кто бы за ними присмотрел», – замечаете вы. Эти слова бьют мне в самое сердце. Заставляют задуматься обо всем, что мы можем потерять взрослея. Мучают вопросом: у вас не было никого, кто бы за вами присмотрел, или такие люди были, но на мгновение отвернулись?

Меня не оставляет ощущение – и оно жжет меня изнутри, – что, может быть, за мной некому было присмотреть, когда я в этом очень нуждалась. Я думала, что за мной всегда присмотрит Мэй, но, может быть, за ней тоже некому было присмотреть.

Я думаю о маме и о ее вопросе:

– Она прыгнула?

– Нет, – сказала я тогда, хотя сама никогда не узнаю ответа.

Потом думаю о вопросе, который она не задала, но который читался в ее глазах: «Почему ты не остановила ее?». Вопросе, который я не могу выкинуть из головы. «А почему этого не сделала ты?» – тянет спросить меня.

Она звонила сегодня вечером. После того как я односложно ответила на ее обычные вопросы о школе и тому подобном, она спросила:

– У тебя там все хорошо?

– Вроде как.

– Точно? Ты со мной никогда ни о чем не говоришь.

– Я не знаю, что тебе сказать. Тебя даже нет здесь.

Последовало долгое молчание.

– Я хотела сказать тебе, – наконец снова заговорила мама, – что вчера съездила на океан.

– Да?

– Впервые с того времени, как приехала сюда. Такое ощущение, что я ждала для этого тебя и твою сестру. Но вчера я просто… села в машину и не успела оглянуться, как оказалась в воде. Меня словно тянула за собой Мэй. И это было так прекрасно, Лорел. Я почти чувствовала ее рядом с собой.

Мне хотелось сказать: «Я охренеть как рада за тебя», но я промолчала.

– Может, ты как-нибудь навестишь меня этим летом, и мы съездим на океан вместе?

Все, о чем я могла думать в этот момент: это значит, что она не вернется.

– Почему ты уехала, мама? – вырвалось у меня. Я хотела услышать правду. Если она уехала, потому что злится на меня или считает виноватой, или потому что я так и не ответила на ее вопросы о случившемся, то я хотела, чтобы она в этом призналась.

– Смерть твоей сестры разбила мне сердце, Лорел. Никто не знает, каково это – потерять своего ребенка.

– Папа знает.

Мама промолчала.

– Никто не знает, каково это – потерять сестру, – добавила я.

– Я знаю, милая, знаю…

– Но мы с папой не убежали. Мы остались вместе.

– Знаю, Лорел. Но остаться вместе – не лучший выход, когда при этом друг другу причиняешь боль. Не всегда все выходит так, как нам бы того хотелось.

– Да что ты! Думаешь, я еще этого не поняла?

Я услышала, что мама заплакала.

– Нет, мам, пожалуйста, не плачь. Забудь об этом, ладно? Все хорошо. Мне пора идти.

Когда я повесила трубку, вошел папа.

– Привет, милая. Ты плачешь?

Глядя прямо перед собой, я вытерла с глаз слезы.

– Ненавижу ее.

– Нет, Лорел, это не так. Я знаю, что ты злишься на нее, и это нормально. Но ты ее не ненавидишь.

– Наверное, – пожала я плечами.

Я посмотрела на поникшие плечи папы, на его лицо, на котором он изо всех сил пытался сохранить невозмутимое выражение. Он явно подыскивал что сказать, но, не найдя подходящих слов, просто подошел ко мне и ухватил меня борцовским приемом за шею, как делал, когда я была ребенком. Зная, что это должно было вызвать у меня смех, я засмеялась.

Вам пришлось рано повзрослеть, Ривер. Но, возможно, внутри вы так и остались маленьким мальчиком, нуждавшимся в защите. Можно быть великодушным, прекрасным и храбрым и все равно не избежать падения.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Дженис Джоплин,

При жизни вы вели себя неистово, кричали и пьянствовали, но пели всем своим сердцем. Делились им со всеми. Отдавали его всем своим фанатам. И уже практически находились на грани. Однажды, когда вы пропустили сеанс звукозаписи, ваш менеджер пришел за вами в отель. Он увидел на улице ваш «порше», раскрашенный смело, ярко и психоделично – с ночным небом и светлым днем, Землей на радуге и бабочкой. Машина стояла там, ожидая вас, готовая ехать. Но вы, в своем номере отеля, были мертвы. Вы умерли через шестнадцать дней после Джимми Хендрикса. Приходил конец мечтам рок-звезд. Утратили смысл и мечты шестидесятых, в которых невозможное казалось возможным, и можно было попробовать все и даже чуть больше. Сгорало все прекрасное и смелое. Вы верили, что мир способен измениться. А потом потеряли свой. Передозировка героином. Выпивка. Предположительно – несчастный случай.

Я все еще люблю вас, но начинаю осознавать, что это не совпадение. Что люди, которыми я восхищаюсь, которые сражались со своими страхами пением и актерской игрой, в конечном итоге не выиграли, нет. Наверное, именно поэтому мне все труднее и труднее писать эти письма.

Но я хотела рассказать вам одну хорошую новость – Кристен приняли в Колумбийский университет. В качестве поздравления Тристан испек ей торт и глазурью нарисовал на нем силуэт небоскребов Нью-Йорка. Я подумала, что это чудеснейший подарок. Когда мы встретились после уроков на аллее отпраздновать поступление Кристен, Тристан разрезал торт и раздал нам. Натали чмокнула Ханну в нарисованный синяк и дала ей слизать глазурь со своего куска торта. Тристан закурил сигарету, не доев своего куска, и спросил:

– Ты моя девочка из большого города, да, детка?

– Да, детка, – кивнула Кристен и грустно улыбнулась.

Выпускной меньше чем через два месяца. После этого Тристан будет учиться здесь в муниципальном двухгодичном колледже. Он уже нашел себе квартиру, и переедет туда летом. Он устроился работать разносчиком в Rex’s Chinese. Кристен с Тристаном говорят, что останутся вместе, но оба понимают, что их пути разойдутся. Она покидает его, и он, насколько это возможно, счастлив за нее. В следующем году у него, вероятно, будет другая девушка. Из его же колледжа. Со светлыми волосами и не таким неподвижным взглядом, как у Кристен. Ее взгляд будет блуждать по комнате, и Тристан будет скучать по тому, как смотрела на вещи Кристен, по тому, как она смотрела на него – так, словно только на него и стоит смотреть.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Эми Уайнхаус,

Тетя Эми спросила меня, не хочу ли я сегодня съездить с ней в торговый центр и прикупить весенней одежды, включая платье на Пасху, которая наступит завтра. Она хотела провести со мной день тети-племяшки – наверное, наподобие дня мамы-дочки. Я была не в настроении, но не хотела ее обижать, поэтому согласилась.

Мы заглянули в магазин JCPenney. Я разглядывала там топы, когда она принесла мне охапку платьев на примерку – все слишком длинные и кружевные. Удивительно, как она умудрилась найти столько чопорных платьев в универсальном магазине – уж точно не в подростковом отделе.

Я вышла из примерочной, чтобы показаться тете в первом платье.

– Ты такая красивая, – сказала она, глядя на меня в зеркало, залитую светом ламп. Сказала так, словно это ее пугало. – Будь осторожна, Лорел, – добавила она и заплакала.

Я обняла ее, пытаясь утешить. В магазине работал кондиционер, и я дрожала в платье, покрывшись мурашками.

Наконец тетя Эми вытерла глаза рукавом своей цветастой блузки и улыбнулась. Мне хотелось уйти из магазина. Я не стала мерить другие платья, просто сказала, что хочу именно это, с длинными белыми рукавами и пуговицами до самой горловины. Поэтому она заплатила за платье, и мы пошли обедать.

В закусочных торгового центра пахло как на ярмарке, только мы находились не на улице, а в здании. Я как обычно взяла хот-дог на палочке и лимонад. Мы сели рядом с искусственными деревьями под световым люком в крыше, где я раньше устраивалась с мамой и Мэй. Тетя Эми поглядывала на меня, надкусывая тесто с корн-дога.

– Скажи… ты влюблена в кого-нибудь? У тебя есть парень? – спросила она небрежно. Как будто это не она запретила мне разговаривать с любым представителем мужского пола.

У меня мелькнула мысль, что это какая-то уловка. Я никогда не рассказывала ей о Скае, потому что не хотела ее волновать. Я покачала головой.

– Ну и хорошо… – И она заговорила о другом: – Знаешь, я очень тобой горжусь. И твоя мама тоже.

Я поперхнулась, кусок кукурузного теста встал поперек горла. Вряд ли мама говорила тете Эми что-то подобное. Очевидно, она рассказала ей о нашей ссоре, и теперь тетя пытается как-то все сгладить. Я знаю, что должна позвонить маме и извиниться, но последние две недели этого избегаю.

Я не хотела говорить об этом, поэтому натянула улыбку.

– Спасибо, – поблагодарила я, не представляя, чем может гордиться тетя Эми. Разве что тем, что у меня нет парня. Но это лишь потому, что он меня бросил.

– Помнишь моего друга, с которым я совершала паломничество? – спросила тетя. Она не смогла сдержать широкой улыбки. – На следующей неделе он приезжает к нам в город.

Оказалось, что после всех этих месяцев молчания приверженец Христа на прошлой неделе наконец-то позвонил и сообщил, что приедет ее навестить. Скорее всего, они пойдут ужинать в ресторанчик Furr’s, и перед ее уходом я скажу ей, что она замечательно выглядит, а к ее возвращению притворюсь спящей, чтобы она могла делать с ним все, что велит ей бог.

По правде говоря, меня все это печалит. Ведь тетя Эми посылала ему выпечку, открытки, нью-мексиканский чили и сообщения – в особенности те, в которых пародировала Мистера Эда и ямайских бобслеистов, и была сама собой. Собой, полной надежды, словно говоря ему: «Я здесь».

Однако весь прошлый год он ей не отвечал, и, в конце концов, она перестала наряжаться в свои цветастые платья в надежде, что кто-то ее в них увидит, и убрала свое так и не пригодившееся мыло в форме розы обратно в коробочку на полку. В конце концов, она сдалась.

А теперь она снова достанет свое розовое мыло, гладкие лепестки которого потрескались от того, что все время мыло лежит в ванной в вечном ожидании чего-то. Оно уже не новое, но тетя Эми примет все, что только можно. Даже вечерний холодный чай с идеально наколотыми льдинками и фальшивым ягодным пирогом, и, возможно, ладонь приверженца Христа, протянутую через стол и накрывшую ее руку. И если он захочет большего, она ему это даст. Если он скажет: «Нам богом предназначено это сделать», она ему поверит.

После обеда мы остановились у одной из палаток, где продаются футболки. Тетя Эми взяла одну из них с надписью о том, что некоторых мужчин бог создал сверхочаровательными. Она нашла это забавным и так сильно смеялась, что из глаз у нее потекли слезы. Я не поняла этой шутки. Тетя сказала, что не может устоять и должна купить эту футболку для него. Глядя на то, как она аккуратно складывает ее и убирает в пакет, я поняла, что она снова вся во власти его обещаний. Я же не хочу, чтобы он исчез из ее жизни утром и никогда больше не перезвонил.

От этой палатки я утащила тетю Эми в один из самых классных магазинов Wet Seal, где я в тайне надеялась что-нибудь приобрести. Что-то, что поднимет мне настроение после платья, купленного для того, чтобы порадовать тетю, что-то, что подойдет мне – такой, какая я сейчас. Я давно уже ничего себе не покупала. Некоторое время я носила одежду Мэй, но перестала это делать, расставшись со Скаем. Так что большей частью я ношу свои старые вещи, стараясь не выделяться.

Сначала вся одежда в магазине показалась мне какой-то неправильной, словно выдающей себя не за ту, какая она есть на самом деле. Но потом, когда я рассматривала в задней части зала вещи со скидкой, по радио заиграла Rehab. Почти все ваши песни, даже самые грустные и сумасшедшие, звучат так, будто вы делитесь тяжелой правдой, смягчая ее танцевальными мотивами. Я очень люблю это в вас – как вы с вашей вызывающей дерзостью, распахнутой нараспашку душой или разбитым сердцем все равно не унываете.

А затем я нашла эту рубашку. Бледно-лиловую, из жатого бархата. И у меня возникло ощущение, будто вы рядом со мной. Я потерлась щекой о мягкую ткань, вспомнив, как приятно пахнет новая одежда, какая она гладкая. Как чистый сахар. Примерив рубашку, я почувствовала себя почти такой же красивой, как в платье Мэй в вечер встречи выпускников.

Завтра на Пасху я надену свое несуразное белое платье и пойду с тетей Эми в церковь, где будут петь что-то вроде Our God Is an Awesome God. А в понедельник я надену в школу новую кофту.

Эми, вы были на обложках всех бульварных журналов и газет благодаря тому, что делали. Но сейчас мир другой, он смотрит на вас иными глазами и по-иному понимает. Это меняет вашу историю. Превращает вашу жизнь в чью-то еще версию вас. А это не честно, потому что ваша жизнь не принадлежит нам. Вы подарили нам вашу музыку. И я благодарна вам за это.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Эми Уайнхаус,

Сегодня случилось нечто ужасное. Я надела в школу свою новую лиловую рубашку и на уроке английского увидела, что миссис Бастер пришла точно в такой же. Она не молодая, не красивая и не модная учительница. Она пожилая, у нее выпуклые глаза и вытянутые «утюжком» волосы. Подобное совпадение казалось невозможным. Я купила свою в отличном магазине. Магазине для подростков. С чего бы миссис Бастер тоже делать там покупки? И тем не менее она пришла в точно такой же рубашке с точно такими же перламутровыми пуговицами, которые мне так нравились и которые я все утро крутила пальцами. Конечно же, все это заметили. Я весь урок просидела с пунцовым лицом.

– Лорел! – позвала меня миссис Бастер, когда прозвенел звонок и я, поспешно собравшись, уже выходила из класса.

Я полуобернулась.

– Чудесная рубашка, – улыбнулась она.

Миссис Бастер прекрасно понимала, что мне неприятно, в какой ситуации я оказалась, так что улыбаться тут было нечего. Я отвечать улыбкой не стала.

– Как ты, Лорел? – спросила она со свойственной ей манерой, как будто не вопрос задавала, а пистолет заряжала.

– Хорошо, – ответила я, хотя мне хотелось сказать, что ничего хорошего у меня быть не может, и уж она-то должна это понимать. И еще хотелось спросить, какого черта она разрушает мою жизнь, покупая одежду в Wet Seal. Вместо этого я пробормотала:

– Я опаздываю, – и выбежала за дверь.

Я знала, что мне придется встретиться с ней снова на хоровом занятии. И со Скаем. Покупая эту рубашку, я втайне надеялась, что он заметит меня в ней и увидит, какой я могу быть. Может быть, даже почувствует острое сожаление оттого, что меня потерял. Теперь бы это явно не сработало. Я решила прогулять урок. Из-за моего мямлепения и пары прогулов хорошие оценки за хоровое пение мне не светят, но в тот момент это было неважно. Тристан всегда прогуливает восьмой урок, чтобы покурить травку, и я предупредила его, что пойду с ним.

– О, это из-за рубашки? – спросил он.

Очевидно, все уже были в курсе. Я лишь многозначительно посмотрела на него. С Тристаном мне никогда не нужно ничего говорить, если я того не хочу. Он всегда все понимает.

– В голосовании «На ком это смотрится лучше» ты бы ее уделала. Ты сегодня очень красивая.

Это было мило с его стороны, и, рассмеявшись, я прошла с ним через аллею к краю оврага, который был покрыт оставшимися с зимы глянцевыми сухими листьями, блестевшими под деревьями, на которых распускались почки.

Я никогда не курила травку, поэтому Тристан решил, что я просто составлю ему компанию, но когда он вытащил самокрутку, я сказала:

– Я тоже покурю.

Он удивленно изогнул брови, но самокрутку мне передал.

– Можно тебя кое о чем спросить? – задала я ему вопрос, прежде чем разбираться с тем, как курить.

– Валяй.

– Ты веришь в то, что сказал мне тогда о спасении? Думаешь, Скай нашел для своего спасения кого-то получше? Я о Франческе. Может быть, я просто не могу его спасти, а она может? Может быть, он теперь счастлив. По-настоящему счастлив.

– Ты слишком хороша для него, Лютик. Ты заслуживаешь лучшего мужчину. А что касается ее, то она и божьей коровки в грозу не способна спасти, дай ты ей хоть полуторакилометровый зонт.

– А моя сестра? Почему я не смогла спасти ее? – Мой голос дрожал, и все переворачивалось внутри. А может и снаружи. Я никогда не говорила об этом вслух.

Тристан посерьезнел, но не так, как большинство людей, случись им вести такой разговор. Он целую минут молчал, затем посмотрел на меня и сказал:

– Я ошибался.

– В чем?

– То, что я сказал тебе о спасении – неверно. Ты можешь верить в это, хотеть, чтобы тебя кто-то спас, или всей душой желать спасти кого-то другого, но на самом деле никто не может спасти тебя. Только не от тебя самой. Ты прикорнешь у подножия горы, и с нее спустится волк. Ты будешь надеяться, что кто-то тебя разбудит. Или прогонит его. Или пристрелит. Но лишь осознав, что волк внутри тебя, ты поймешь: ты не можешь убежать от него. И никто, кто любит тебя, не сможет его убить, потому что он – часть тебя самой. И, видя в нем твое лицо, любящий тебя человек не сможет нажать на курок.

Я долгое мгновение молча смотрела на него. Я знала, о каком волке он говорит. Постоянно ощущала его вгрызающиеся в меня зубы. И еще я поняла, что Тристан хоть и кажется сильным, он, как и я, боится, что нечто внутри него может сожрать его заживо.

– Лорел, – затем сказал он, – ты не могла спасти свою сестру. Но, милая, ты должна спасти себя. Сделай это для меня, ладно? Потому что ты заслуживаешь спасения.

Никто и никогда еще не говорил мне таких слов.

Я осознала, что так и сжимаю в пальцах самокрутку, когда Тристан спросил:

– Не отдашь ее мне? Тебе она не нужна.

Улыбнувшись, я вернула ему ее. Было почти три часа дня. Тристан ждал Кристен, поэтому я попрощалась и пошла домой.

Идя по аллее к автобусной остановке, я чуть не врезалась в него. В Ская. Краем глаза я увидела Франческу, уезжающую в своей желтой машине.

– Привет, – сказала я ошеломленно. Я не была так близко от него с самого нашего расставания, и мне до боли хотелось прикоснуться к нему.

– Привет, – ответил он и неловко переступил с ноги на ногу. – Как дела?

– Нормально. – Я несколько секунд помолчала, зная, что должна уйти, но не в силах этого сделать. Вся моя злость на него, бурля, начала подниматься на поверхность. Я представила его руки, обнимающие Франческу так же, как они обнимали меня, его голос – жаркий и хрипловатый, и то, как он дрожит, когда Скай говорит о чем-то серьезном. Я твердила себе: не плачь! Но слезы уже навернулись на глаза, и я вытерла их рукавом глупой лиловой кофты. – Как ты можешь так поступать? – спросила я. – Как ты можешь… быть с ней?

У него напряглись и тело, и голос:

– Могу, потому что мне так легче. У тебя есть замечательные друзья. У меня их нет. Так что да, приятно иметь рядом кого-то, с кем легко и просто. Я не горжусь этим. Но иногда такое случается.

– Но ты сказал, что любишь меня. После таких слов не уходят.

– Да, сказал. – Он произнес это приглушенно, словно боясь, что если даст себе волю – взорвется. – И до тебя я ни одной девушке не говорил этих слов. Ты думаешь, что только тебе может быть больно, но это не так. Что, по-твоему, я почувствовал, когда ты залезла на край балкона? Каково мне было смотреть на то, как ты все время плачешь, и знать, что ничем не могу тебе помочь? Я не лгал, когда говорил, что люблю тебя. Каково мне было видеть, как ты лежала посреди чертовой улицы и ждала, когда тебя переедет машина?

Скай злился на меня. И, как ни странно, я обрадовалась, потому что это означало, что я ему не безразлична. Ведь если ты любишь кого-то, и этот человек подвергает себя опасности, это и должно вызывать злость.

Я подумала о том, что он мне сказал. О том, что я причиняла ему боль. Я никогда об этом не думала. Порой чувства так переполняют нас, что мы вытворяем что-то, не задумываясь, как это отра зится на ком-то другом. Я была эгоисткой. Я вспомнила ощущение трепещущих внутри Ская, стремящихся к свету мотыльков и почувствовала себя погасшим фонарем.

– Прости, – прошептала я и протянула руку к его груди. Он не отстранился.

– Ничего. Просто… я знаю, что ты любишь свою сестру, но меня пугает, когда ты ведешь себя, как она.

– О чем ты? Как она себя вела? – Глубоко вздохнув, я спросила: – Как ты с ней познакомился?

Скай мгновение колебался.

– Ты действительно хочешь это знать? – В его голосе слышалось беспокойство.

– Да, – ответила я, хотя, если честно, не была в этом уверена.

– В девятом классе у нас с ней была пара общих уроков. Стоило ей где-либо появиться, как все вокруг оживали. И она была единственной девушкой из девятого класса, которая ходила на все вечеринки старшеклассников. Я никогда не тусил, но после того, как нас оставил отец, тоже начал развлекаться. Поэтому иногда общался с твоей сестрой. Обычно она была пьяна. Рассказывала мне о твоей семье, о разводе родителей и о тебе. Но она всегда гуляла со старшеклассниками. Все считали ее… распутной. Может быть, она нуждалась во внимании. Я думал, что ей постепенно все это надоест.

Скай умолк, выжидающе глядя на меня. Я не знала, что он хочет от меня услышать. Я пыталась уложить все сказанное им в голове, и кусочки пазлов вставали на свои места, но общая картинка выходила бессмысленной. Я пыталась увидеть в его словах сестру, но та Мэй, о которой говорил он, была не той Мэй, что бежала на занятия так, словно ее там с распростертыми объятиями ждал новый мир. И все-таки, наверное, это не должно было так меня поразить. Кому как не мне знать о том, что она тайком выбиралась по ночам из дома и возвращалась пьяной, о Поле и его друзьях, но в глубине души я все еще желала верить, что по другую сторону всего этого было что-то прекрасное. Что она была счастлива.

– О чем ты думаешь? – спросил Скай.

– Не знаю. Что случилось потом?

– Да ничего особенного. Но в десятом классе она словно стала совершенно другим человеком. Садилась на заднюю парту, училась и почти ни с кем не разговаривала. Она встречалась с парнем намного старше ее. Я видел их однажды на вечеринке. Она напилась, и он лапал ее. Было видно, что она ничего не соображает. Они вместе скрылись в одной из спален. Меня от этого затошнило. Через несколько дней после ее смерти я заметил, что он ошивается на парковке у школы. Может, он искал ее, не зная, что она умерла. Я пришел в бешенство и набросился на него. А, начав избивать, уже не мог остановиться. Когда меня спрашивали об этом после драки, я не хотел рассказывать ничего о том, кто этот парень. Я, конечно же, знал о семье Мэй и не хотел доставить ей проблем. Именно поэтому меня и выкинули из Сандии.

Он закончил говорить, и передо мной разверзлась бездна молчания. Я жалела, что сказанные Скаем слова нельзя вернуть ему и никогда не выпускать наружу. Потому что когда он говорил о моей сестре, его голос выдавал то, что затмевало все остальное, то, из-за чего я уже не слышала всего остального.

– Тебе она нравилась, – тихо произнесла я.

– Да, может быть, – неохотно согласился он. – Наверное, я был ею немного увлечен.

Ну почему от этого так больно? Я ведь с самого начала знала, что, глядя на меня, он видит лишь тень Мэй.

– Значит, поэтому ты со мной заговорил? Поэтому хотел быть со мной? Потому что я была лучшей заменой?

– Нет. Нет, Лорел, это не так. Конечно, сначала ты напоминала мне Мэй, но потом это прошло. Я влюбился в тебя. На самом деле ты… ты очень отличаешься от нее.

– Ладно, – передернула я плечами. – Теперь это уже неважно.

Я пошла к стоянке.

– Лорел, подожди! – окликнул меня Скай, но я не позволила себе оглянуться, а он не последовал за мной.

Добравшись до дома, я ушла в свою комнату и врубила на полную громкость Rehab. Я вторила песне «Нет, нет, нет», не переставая думать о некоторой иронии. Вы говорили: «Я такая, какая есть. Не указывайте мне, что делать». Но теперь вы мертвы, и никто ничего не смог сделать. Вы не хотели отправляться в клинику на лечение, и вам не становилось лучше. Опьяненная любовью и выпивкой, вы спотыкались на сцене, и мы любили вас за то, что вы такая как есть, но мы позволили вам уйти.

Я выключила музыку, и комната погрузилась в тишину. Я пыталась изгнать голос Ская из своей головы, но не могла избавиться от него, что бы ни делала. Я продолжала слышать, как он говорит мне то, что я боялась признать – душа Мэй тоже была надломлена, и мне никогда не стать такой же замечательной и красивой, как она.

Папа ушел спать, и я, зная, что не засну, стащила из его бара скотч. Я никогда еще не выпивала без Натали и Ханны. В этот раз я даже не смешивала алкоголь с сидром или чем-то еще, а просто проглотила его, обжигая горло.

Когда все вокруг начало кружиться, я легла, включила ваш сингл Back to black и прослушала его с самого начала. Потом встала и пошла чистить зубы перед сном. Стоя перед зеркалом, я смотрела на свое отражение и ничего не понимала. Это была я, обычная и невзрачная, и больше я в себе ничего не видела. Я вглядывалась в свое лицо в попытке найти в нем что-то еще, чего больше нет, напряженно всматривалась, пока оно не начало расплываться перед глазами. Но других очертаний в нем не проступало. Я ждала, что оно изменится, что через него проглянет Мэй и посмотрит на меня из зеркала. Но я не видела ее. Я больше не могла ее нигде найти.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

Я прошу прощения за ваш постер и за все остальное. Мне очень нужно с вами поговорить. Я ужасно себя чувствовала после последнего нашего разговора со Скаем на прошлой неделе. Затем сегодня вечером мы с Ханной, Натали и Кейси пошли на большую вечеринку. Ее устроил в своем доме футболист, окончивший школу в прошлом году. Он сказал, что это будет вечеринка с огромным количеством народа и выпивки. Когда мы вошли, Кейси принялся осматриваться в поисках выпивки, и в этот момент мы увидели Джейсона – брата Ханны. Он был недоволен тем, что она присутствует на вечеринке. Он так и сказал:

– Какого хрена ты тут делаешь?

На лице Ханны отразился испуг. Подошедший Кейси обнял ее одной рукой. Ханна, державшая их встречи в секрете от брата, попыталась высвободиться.

– Она со мной, – сказал Кейси. – И если тебя это не устраивает, мы можем выяснить отношения на улице. – Он набычился, стараясь ради Ханны выглядеть супермужественным.

– Кейси, – прошептала Ханна, – не надо… – Ее лицо выдавало страх. Она боялась, что случится что-то плохое.

Казалось, Джейсон ударит Кейси, но тут вмешался один из его приятелей:

– Слушай, к черту этого кретина. Пойдем лучше закинемся бесплатным пивком.

И они оставили нас в покое.

Ханна некоторое время нервно теребила волосы, убирая их то и дело за уши, и переводила взгляд с Кейси на Натали, а с Натали на заднюю дверь, за которой скрылся Джейсон со своими друзьями. Потом, похоже, решила, что для успокоения нервов нужно напиться, поэтому вместе с Натали, Кейси и его университетскими приятелями одну за другой опрокидывала в себя рюмки с текилой, чокалась, морщась, закусывала ломтиками лайма. Она вела себя как шальная, стукала рюмкой по столу и требовала еще. Порядком набравшись, она отошла от Кейси, повиснув на руке Натали.

Найдя укромный уголок, я пыталась отвлечься, разглядывая глянцевые листья домашнего растения с засыхающей верхушкой и выбившиеся из занавесок нитки. Вокруг кружился карнавал людей – смеющихся, гомонящих, мелькающих. Казалось, каждый здесь знает свое место, я же предпочла уединиться и рассматривать домашние растения. В глубине души я хотела, чтобы появился Скай, и ненавидела себя за то, что думаю о нем.

Я раскладывала M&Ms по цветам, когда ко мне подошел один из футболистов и друг Эвана Фридмана – Тедди – и позвал прогуляться. Мне, сидевшей в компании драже, не пришло в голову ни одной отговорки, поэтому я последовала за ним. Выйдя на улицу, я увидела Эвана с несколькими студентами – бывшими бейсбольными и футбольными игроками, включая Джейсона. Джейсон, видимо, был уже сильно пьян, потому что не обратил на меня никакого внимания.

– Привет, – сказал Эван и как-то нервно переступил с ноги на ногу. – Хорошо выглядишь.

Я опустила взгляд. На мне была обычная футболка и хлопчатобумажная юбка, так что я бы с ним не согласилась. Мир сошел со своей оси, и я стояла в недоумении, не понимая, почему Эван захотел со мной поговорить. Два других парня подтолкнули его локтями, и он протянул мне пиво. Я сделала глоток. Почувствовав его вкус, я вдруг подумала, что он напоминает мне желтый грязный дождевик. Еще мне предложили кофеиновые таблетки, сказав, что ничего плохого от них не будет и они меня просто взбодрят. По правде говоря, я предпочла бы заснуть. Крепким сном.

– Ну не знаю, – пожала я плечами.

Парни продолжали приставать ко мне, уговаривая попробовать.

– Да ладно тебе, это же вечеринка, – настаивал Эван.

Затем один из студентов прошептал:

– Это ее сестра.

Мне не следовало этого делать, но я схватила и проглотила таблетку – чем бы она там ни была, – запив пивом.

Вскоре мне стало нехорошо. Я чувствовала себя какой-то ватной, а Эван распустил руки.

– Давай куда-нибудь уйдем, – прошептал он мне на ухо.

– Я не знаю. Мне нужно найти своих друзей. – Я направилась в дом, но Эван шел за мной по пятам. Пробираясь через веселящуюся толпу, я всматривалась в окружающих, выискивая лица подруг, и спрашивала: – Где Ханна и Натали?

Меня сильно мутило, казалось, еще чуть-чуть, и стошнит. Я шла как в тумане, очень медленно.

– Идем, – настаивал Эван.

– Подожди, – отвечала я, боясь, что меня сейчас и правда вырвет.

Все расплывалось перед глазами – так много людей, слишком много, и все потные, тяжелые. Наконец я нашла ванную комнату. Наверное, в нее стояла очередь, но мне было так плохо, что я прошла, никого не замечая. И увидела в ванной их – Ханну с Натали.

Они целовались так, словно не могли насытиться друг другом. Словно им мешали соединиться собственные тела. Встретившись с Ханной взглядом, я поспешно захлопнула дверь, чтобы спрятать их от чужих глаз. Но опоздала. Все загомонили. Несколько парней заколотили в дверь.

– Эй, дамочки, открывайте! Я хочу присоединиться к веселью!

Я ушла, чувствуя себя хуже, чем раньше. Комната кружилась. Меня снова отыскал Эван.

– Мне плохо, – призналась я.

– Это ничего, – ответил он. – Иди сюда. Ложись.

Я легла, потому что не знала, что еще делать. В комнате было темно. Тут стояли двухъярусные кровати – на такой мы с Мэй спали детьми. Мне хотелось лечь на верхнюю койку. Наверху всегда спала Мэй. Я сказала Эвану, что хочу лечь наверху, но он уложил меня внизу. «Мне плохо», – повторяла я, а он твердил: «Это ничего», и прижимался ко мне. Я попыталась сесть, но он толкнул меня опять на постель. Я плавала в густейшем тумане. Казалось, все происходящее уже когда-то было. Эван терся об меня, запуская руки под мою одежду. Под юбку. Мне не нравилось то, что он делал. Я сказала ему, чтобы он перестал, но он не остановился. Все, что я слышала в этот момент, – громкое биение своего сердца и шум машин снаружи. Эван продолжал меня трогать, и шум машин возрастал, как будто я лежала на скоростном шоссе. Мне казалось, что из одной из них выйдет Мэй. Поднимет меня и заберет с собой. И мы поедем на океан. На машине, вдвоем. И приливающие волны будут омывать нас, снова и снова.

Затем я услышала Heart-Shaped Box. Чудилось, что эта песня играет на вечеринке, но нет, наверное, вы пели ее для меня одной. Я никак не могла понять, откуда доносится ваш голос, но слышала его, полный злости: «Эй, подожди!». Он меня пробудил. Вы словно закричали изнутри меня. Я с такой силой оттолкнула Эвана, что он отлетел к стене с другой стороны кровати. Он ошалело схватился рукой за голову, которой ударился о стену.

В эту секунду в комнату вошел Скай. Он был с Франческой. Увидев меня, он шагнул к кровати.

– Лорел? Что тут происходит? – спросил он.

– Мне нехорошо, – ответила я.

– Убирайся отсюда, пока я не выбил тебе все зубы, – пригрозил Скай Эвану.

Я никогда не видела его в такой ярости. Эван поспешно ретировался.

Франческа осталась в комнате, и Скай, повернувшись к ней, попросил:

– Не оставишь нас на минуту?

– Да ради бога. Мне это дерьмо не нужно.

Она ушла.

– Ты как? – спросил меня Скай.

– Я хочу лечь на верхнюю койку.

– Тебе лучше поехать домой. Где твои друзья?

Я запаниковала, вспомнив, что Натали с Ханной целовались в ванной, а я, раскрыв дверь, выдала их.

– Они целовались. – Я пыталась оправить задранную и сбившуюся юбку. Мне было очень стыдно находиться перед Скаем в таком виде.

– Идем. Я отвезу тебя домой, – сказал он.

Выйдя из комнаты, мы оказались свидетелями ссоры.

– Убирайся! – кричал Кейси Натали.

Та смотрела на Ханну дикими перепуганными глазами, однако Ханна взгляда не поднимала.

– Успокойся, Кейси, – прошептала она. – Она девушка. Это не считается.

Ее загораживал от меня своим телом Кейси. Я хотела помочь им, но Скай не позволил мне, и когда я отказалась идти за ним, просто поднял меня на руки и понес. Он прошел мимо стоящего в углу Джейсона, и я поняла, чего Ханна так боялась. Его лицо было бордовым, вены на висках и шее вздулись. Он не просто злился, он был в бешенстве.

Сев в машину, я не смотрела на Ская. Я глядела в окно на верхушки деревьев. Мне хотелось сказать что-то, что бы смягчило ситуацию, но я не могла придумать ни фразы. Скай, видно, тоже. Поэтому я закрыла глаза и не открывала их, пока мы не подъехали к моему дому.

Я почувствовала, как остановилась машина. Ее двигатель тихо урчал в тишине. Я сидела, ощущая жуткую тошноту.

– Прости, – наконец произнесла я и потянулась к дверной ручке.

– Ты что, приняла наркотик?

– Я выпила какую-то таблетку, которую мне дали. – Да, теперь я понимала, что она была совсем не кофеиновой. А может, я понимала это с самого начала.

– Зачем?

Я посмотрела ему в глаза.

– Не знаю.

Я хотела, чтобы он меня поцеловал. Хотела вернуться в осень и в ту ночь, когда, переодевшись Амелией, могла летать. Хотела почувствовать жар его ладоней на своем теле. Обновляющих меня. Стирающих все плохое, неправильное и грязное.

Я придвинулась к нему, так что мои губы оказались в нескольких миллиметрах от его губ. Затем почти коснулась их.

– Ты сейчас не в себе, – сказал он.

И был прав. Я давно уже не в себе.

– Я знаю, – ответила я. – Все должно быть не так. Мы должны были любить друг друга.

– Ты никогда не задумывалась о том, что нужно хотя бы на секунду забыть о том, каким что-то должно быть, и как-то справляться с тем, что есть?

– Ты не понимаешь. Она не должна была меня оставлять. Она должна была меня любить. – Я заплакала.

– Кто? Твоя сестра?

Я кивнула. Я пыталась избавиться от обуревающего меня чувства. Пыталась унять иссушающую меня злость. Меня душили рыдания. Я открыла дверцу машины.

– Прости, – повторила я. – Мне пора идти.

Не выключая мотора, Скай ждал, когда я заберусь в дом через окно. А потом я услышала, как он уезжает, и меня затопили горькие сожаления. Я хотела, чтобы он вернулся. Хотела всё ему рассказать.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

Мы с Мэй собираемся в кино. Она только что получила свои водительские права в Roadrunner Driving School, где не особенно беспокоятся о том, как ты водишь машину. Инструктор просто велит тебе съездить куда-нибудь, к примеру, за фейерверками. Так мне сказала Мэй, правда, скрыв это от родителей. Поэтому папа решил, что она может возить меня в кино. На этой неделе мы живем у него.

Сначала Мэй с папой поссорились, потому что она надела рубашку со шнуровкой. Посчитав, что Мэй в ней выглядит слишком сексуальной, папа потребовал, чтобы она переоделась. Он сказал, что, одеваясь подобным образом, она подает парням ложные надежды. Обычно он такого не говорит. Обычно он позволяет ей делать все, что заблагорассудится. Мэй плачет, и я плачу вместе с ней, поскольку это наш с сестрой совместный вечер, и я не хочу, чтобы папа его испортил.

– Просто переоденься, Мэй, – в конце концов мягко говорит папа. – И тогда можете ехать.

До того как сестра перешла в старшую школу, мы с ней все делали вместе. Сейчас мне тринадцать, я подросла, и мы с Мэй снова станем подружками. Я умоляла про себя Мэй послушаться папу, чтобы мы все-таки могли съездить с ней в кино.

– Хорошо, – соглашается Мэй.

Она идет в свою комнату и надевает мешковатую толстовку. Рождественскую, с выпуклым северным оленем. В ней и в туфлях на невысоком каблучке сестра выглядит забавно. Вытерев слезы, она спрашивает:

– Теперь мы можем ехать?

– Можете, – отвечает папа.

Мы собираемся посмотреть в «долларовом» кинотеатре «Аладдина». Там часто показывают старые диснеевские мультфильмы, которые мы с Мэй до сих пор любим. Мы садимся в старую «камри» Мэй с висящими на зеркале розовыми бусами, и стоит нам завернуть за угол, как сестра стягивает с себя толстовку. Подправив размазавшуюся от слез тушь, она широко улыбается мне. Я надела свою любимую с пятого класса футболку с изображением джунглей и пристегивающимися к ней животными. Я надеялась, что она выглядит так же классно, как футболки со Смурфиками или «Яркой Радугой», но теперь сомневаюсь, правильный ли выбор сделала. Но у меня чистые волосы, и я чувствую, как от них пахнет яблочным шампунем. Думаю, наш вечер все-таки не испорчен.

Сейчас конец ноября, но мы опускаем стекла, но врубаем печку и включаем музыку. Мэй подпевает песне Heart-Shaped Box, смотрит на меня и спрашивает:

– Тебе нравится?

Я киваю.

Она целует меня в лоб.

– Я встречаюсь в кино с Полом, ты не против? Только ни слова об этом ни папе, ни маме.

Я снова киваю. Мне немного грустно оттого, что мы с Мэй будем не вдвоем, но важнее всего то, что она впускает меня в свою жизнь.

Когда мы останавливаемся на светофоре перед кинотеатром, она убирает волосы за уши, затем возвращает их на место и снова убирает. А потом красит губы.

Повернувшись ко мне, она спрашивает:

– Я нормально выгляжу?

Ее губы накрашены по-взрослому, как у тех женщин, чьи фотографии она вырезает из журналов для своих коллажей, но лицо у нее мягкое и нежное. Я говорю ей, что она прекрасно выглядит. Я никогда еще не видела никого таким красивым. Даже ее.

У кинотеатра в очереди за билетами стоит только пара человек, чуть в стороне – Пол с еще одним парнем. На Поле та же самая клетчатая фланелевая рубашка, в которой я видела его на фестивале. Он выглядит чище своего приятеля, одетого в дырявые джинсы и футболку с надписью: «В наше время мы знали только девять планет».

Мэй видит Пола, и ее походка меняется – становится плавной, виляющей. Волосы развеваются у нее за спиной. Я иду за ней. Мы подходим ближе, и хотя Мэй с Полом не касаются друг друга, по взгляду сестры я понимаю, что за этим дело не станет.

Я тереблю лягушонка, отстегивая и пристегивая его к футболке.

Мэй глубоким, взрослым голосом говорит:

– Лорел, ты помнишь Пола? А это его друг Билли.

– Привет, малышка, – произносит Пол. Так зовут меня соседские ребята – Карл с Марком. Он взъерошивает мне волосы, и мне это неприятно.

– Мы с Полом отъедем кое-куда, ладно? – говорит Мэй. – Билли сводит тебя в кино.

Я не хочу смотреть «Аладдина» с Билли, у которого длинные и грязные волосы. Я хочу пойти в кино с Мэй, но, тем не менее, отвечаю:

– Хорошо.

– Он позаботится о ней? – спрашивает сестра Пола.

– Конечно.

– Правда? – смотрит Мэй на Билли.

– А то!

– Ты сводишь ее на «Аладдина». – Строго говорит ему Мэй. – Не вздумай тащить ее на фильм с рейтингом R[65].

Он заверяет ее, что не сделает этого, но мне кажется вполне возможным, что именно на такой фильм он меня и поведет. Я все еще отстегиваю и пристегиваю лягушонка к футболке. Из всех животных я люблю его больше всего. Опустив взгляд, я смотрю на тени от деревьев на тротуаре.

Мэй дает Билли папины десять долларов. Она говорит ему, что мы любим жевательные конфеты Sour Patch Kids, и заставляет его пообещать, что он купит мне их.

Затем сестра целует меня в макушку, говорит, чтобы я наслаждалась мультфильмом и что она вернется, как только он закончится. После чего уходит с Полом. Я провожаю взглядом машину, увозящую Мэй, мечтая, чтобы сестра осталась со мной.

– Так что хочешь делать? – спрашивает меня Билли.

У меня пересыхает в горле. Я сжимаю в пальцах лягушонка. Пытаюсь сглотнуть застрявший в горле ком. Я бы спросила, идем ли мы в кино, но не могу ничего произнести вслух. Найдя в кармане вишневый леденец из Village Inn, где мы ужинали до этого, я засовываю ее в рот и начинаю сосать, но во рту по-прежнему сухо.

– Ты вообще говорить умеешь? – спрашивает Билли.

Я пожимаю плечами.

Он вспоминает, что забыл кое-то в машине и зовет меня с собой. Я иду за ним по черному нескончаемому асфальту. Мир качается перед глазами, словно что-то случилось с землей под моими ногами. Мы доходим до машины, которая стоит, кажется, на краю вселенной. Билли открывает дверцу. Говорит, чтобы я садилась. Я не хочу. И просто стою. Во рту все еще сухо.

– Садись, – повторяет он. На этот раз зло.

Меня это пугает, поэтому я послушно залезаю в машину. Билли наклоняется ко мне очень близко. Я чувствую его дыхание, пахнущее чем-то приторно сладким, жарким, неправильным. Как я теперь понимаю – спиртным.

Я жалею о том, что уже стемнело. Билли говорит, что я давно выросла из мультиков, и спрашивает, не хочу ли я поехать куда-нибудь в другое место.

– За мороженым? – предлагает он.

Я мотаю головой.

– Ну как знаешь, – говорит он, но отъезжает от кинотеатра и останавливается на пустой стоянке рядом.

Следующее, что я помню – его руки на моей футболке с джунглями. Точнее – под ней. Я целиком проглатываю леденец, и он больно застревает в горле, так что невозможно вдохнуть. Лягушонок отстегнут. Я помню это, потому что сжимала его в ладони и думала о том, что его нужно пристегнуть обратно, ведь его дом на футболке. Только теперь я этого сделать не смогу. Никогда не смогу больше надеть эту футболку, а для лягушонка это плохо. Он навсегда потеряется.

Я пытаюсь не думать о том, где находится рука Билли, и сосредоточиться на том, как дышать. У него сальные волосы и длинное тело. Слишком длинное. Он говорит мне, что я красивая.

Имеет ли он в виду, что я такая же красивая, как Мэй? Я думаю о сестре с Полом. Они занимаются тем же самым? Так и должно было случиться со мной? В глубине души я понимаю, что это неправильно, но притворяюсь, притворяюсь, что я – Мэй, с ее розовыми щеками и губами, накрашенными как в журналах.

Я надеюсь, что сестра скоро вернется. Слышу в отдалении шум машин, похожий на шепот океана. Вслушиваюсь в тихое урчание моторов – то приливающих, то отливающих, подобно волнам. Меня обволакивает тишина, но похожая на ту, что слышишь, поднося к уху раковину. Иногда вдруг один звук выбивается из всех, становится громче, и я слышу приближение машины. Я думаю, что это Мэй. Она вернется за мной, и все это закончится. Как только она вернется, все это закончится. Но все приближающиеся машины поворачивают и уходят на шоссе. Может быть, они едут в Калифорнию.

Закончив свои дела, Билли высаживает меня у кинотеатра. На вывеске светятся названия фильмов и время сеансов. Горло саднит. Такое ощущение, что в нем все еще застрял леденец. Я сижу на тротуаре, стараясь отвлечься. Смотрю на разбросанные по небу бледные звезды, а потом на осколки стекла, поблескивающие на асфальте, – они ярче звезд. Затем всматриваюсь в цифры рядом с расписанием фильмов, пытаясь вычислить, сколько сейчас времени и когда за мной приедет сестра.

Должно быть, закончился какой-то сеанс, потому что вокруг раздаются голоса. Когда Мэй выпрыгивает из серебристой машины и та уезжает, все снова кажется реальным. Сестра выглядит взволнованной.

– Лорел! Почему ты одна? Где Билли?

Я пожимаю плечами. Говорю ей, что он куда-то опаздывал и должен был уехать.

– Ты долго ждала? – спрашивает она.

– Нет. Он недавно уехал.

Мэй покачивает немного на ее каблуках, и, уверившись, что со мной все в порядке, она смеется так, словно случилось что-то хорошее, даже чересчур хорошее, почти счастливое. Она говорит, что Пол предпочитает чистый сидр, который даже лучше того, что мы пили осенью на яблочных фермах.

Сидя в нашей «камри», я улыбаюсь сестре. Мне нехорошо, но я думаю о том, что мир снова стал нормальным, так как мы едем домой, и Мэй – моя сестра. Я не рассказываю ей ни о Билли, ни о произошедшем. Я понимаю, что этого не должно было случиться, и если Мэй об этом узнает, это ее расстроит. Так сильно расстроит, что я потеряю ее.

Я этого не хотела. И, возможно, если бы я никогда ей этого не рассказала, она все еще была бы с нами.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

Следующий день после вечеринки был воскресеньем. Я оставалась в постели так долго, сколько это было возможно, чтобы папа не начал волноваться, а, встав, ощущала себя бредущей сквозь густой и плотный туман – такой образуется от сухого льда. Я прошла в ванную и смыла макияж, растекшийся вокруг глаз темными пятнами.

Воспоминания об Эване, Скае, Мэй и кинотеатре покрылись в памяти мутной застывшей пеленой. В сознании всплыло лицо Джейсона. Я несколько раз звонила Натали и Ханне, но никто из них не ответил, поэтому я попросила папу подвезти меня к Натали и сказала, что уже от нее дойду сама до тети Эми.

Остановив машину возле ее дома, папа обнял меня и долго не отпускал, что показалось мне странным.

– Ты сегодня в порядке? – спросил он, посмотрев на меня.

Я испугалась, что он каким-то образом видит, что творится у меня внутри.

– Да. Я тебя люблю, – ответила я и поспешила выйти из машины, прежде чем он спросит меня о чем-нибудь еще.

На звонок в дверь никто не отозвался. Я обошла дом и обнаружила Натали лежащей на батуте и плачущей. Ханна сидела на его краю, подтянув колени к груди.

Я замерла в дальнем углу двора.

– Ты вообще любишь меня? – сквозь рыдания спросила Натали Ханну.

– Конечно, – ровно отозвалась Ханна. – Но люди не поймут. Узнав об этом, они все перевернут с ног на голову.

Натали выглядела раздавленной.

– Любовь – не секрет. Я не могу вести себя так, словно она ничего не значит. Она же что-то значит, да? – Ее голос в конце сорвался.

– Ты не знаешь моего брата, – сказала Ханна. – Он и так злится, но взбесится еще больше, если обнаружит, что мы с тобой вроде как вместе.

Мне вспомнилось выражение глаз Джейсона. Глядя в такие взбешенные глаза, любой почувствует себя карликом.

– А мы разве вместе? Ты встречаешься с Кейси и другими парнями. Словно я для тебя совершенно ничего не значу.

– Это неправда. Ты много значишь для меня, – возразила Ханна и уже мягче добавила: – Просто будет лучше, если я не буду проводить с тобой столько времени. – Она встала. – Мне пора возвращаться. Джейсон думает, что я в библиотеке.

Повернувшись, чтобы уйти, Ханна увидела меня.

– Привет. Что с тобой вчера стряслось? Ты распахнула дверь, выдала нас, а потом куда-то исчезла.

– Да. Я… простите. – Я знала, что должна рассказать им о том, что случилось с Эваном. Знала, но меня охватило жуткое паническое чувство, сжимающее горло и не дающее говорить.

– Лорел? Эй! Куда ты вчера подевалась?

– Скай отвез меня домой.

– О, клево. Значит, ты распахнула дверь, выдав нас, а потом свалила со Скаем? К твоему сведению, теперь все разрушено. Тебе на это плевать?

– Нет, то есть, я… – Мэй падает с моста. Я падаю вместе с ней. Это я во всем виновата, я одна.

– Забудь. Дело сделано.

Она перемахнула через низкую стенку. Натали провожала ее взглядом, но Ханна ни разу не обернулась. Тогда Натали заплакала еще сильнее. Я подошла и села рядом с ней, но она свернулась на батуте калачиком.

– Прости, – извинилась я и поднялась.

По дороге к тете Эми я слушала в наушниках ваш голос, поющий Lithium, и кричала вместе с вами: «Я не сойду с ума». И эти слова, вкупе со звучанием вашего голоса, передавали именно то, что я чувствовала.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

Дома тети Эми не оказалось. Наверное, она ушла на встречу с приверженцем Христа, приехавшим в город на прошлой неделе. Я легла на диван и закрыла глаза. И, видимо, уснула, потому что тетя Эми разбудила меня, открыв входную дверь.

Я спросила, как прошла ее неделя, желая узнать, счастлива ли она теперь, когда вернулся приверженец Христа, но она лишь ответила коротко:

– Хорошо. А твоя?

– Нормально, – солгала я, и тетя включила «60 минут» – единственное телешоу, которое ей нравится помимо «Мистера Эда» и, должно быть, такое же древнее, только «тикающее».

Выпуск был о фридайверах. Они ныряют на глубину больше тридцати метров без аквалангов, и при малейшей неосторожности могут потерять сознание. Потрясенная, я представляла себе, каково это – подниматься с такой глубины, без единого глотка воздуха в легких.

Когда передача закончилась, тетя Эми позвала меня есть. Она приготовила блинчики и бекон – любимый ужин Мэй. Я сидела за кухонным столом в ожидании молитвы, но тетя Эми, глядя на меня, просто спросила:

– Ты в порядке?

– Да, – ответила я и подумала: «Неужели я выгляжу так плохо?».

– Я знаю, сегодня ты, должно быть, думаешь о сестре, – сказала тетя. – Помолимся за нее?

Меня как током ударило. Мэй умерла ровно год назад, в этот день. Как я могла об этом забыть? Мне стало ужасно стыдно.

– М-м… да. Прочитаешь молитву?

Тетя сжала мою ладонь, склонила голову и произнесла:

– Великий боже, мы просим Тебя позаботиться на небесах о нашей Мэй, любимой сестре, дочери и племяннице. Мы благодарим Тебя за благословенное время, проведенное с ней. И молим о ее сестре, Лорел, оставшейся на этой земле – храни ее сердце и поддержи ее в горе. Во имя Иисуса Христа, аминь.

Закончив молитву, тетя Эми посмотрела на меня со слезами на глазах. Не зная, что сказать, я откусила блинчик и почувствовала, что меня сейчас вырвет.

После ужина я улизнула в свою комнату, но уже через пару минут ко мне с телефоном в руке пришла тетя Эми. Звонила мама. Мы поссорились в прошлом месяце, и наши разговоры теперь занимали не больше пяти секунд.

– Привет, милая.

– Привет.

– Как ты сегодня?

– Нормально вроде. – Я села на постель, закуталась в розовое одеяло и уставилась в пустые бледно-розовые стены.

– Я знаю, тебе кажется, что я очень далеко, но я хочу, чтобы ты знала – сегодня мое сердце с тобой.

– Это мило, мам, – не сдержалась я, – но мне от этого ни капли не легче.

На другом конце трубки повисла тишина. Потом мама сказала:

– Прости, Лорел. Я просто думала… Думала, что тебе будет труднее пережить случившееся, если рядом буду я со своим горем. Я не знаю, как быть сильной после смерти Мэй. Я думала, будет хуже, если буду постоянно плакать у тебя на глазах.

Слова соскользнули с языка прежде, чем я успела их остановить:

– Ничего нет хуже, когда тебя оставляет тот, кто должен бы тебя любить.

Телефонная линия наполнилась помехами, похожими на шум океана – мы обе плакали в разных уголках планеты.

– Может, ты считаешь меня виноватой? Может, поэтому ты уехала? – наконец спросила я.

– Ты ни в чем не виновата, Лорел. Ни в чем не виновата.

– А может, виновата. Я не должна была говорить ей…

– Говорить что?

Комната вращалась и вращалась перед глазами, и я слишком учащенно дышала.

– Я не знаю. Мне пора идти.

Уронив телефон на пол, я плакала и не могла остановиться.

Все разом нахлынуло на меня. Ханна в своем лифчике у Блейка, и ее лицо с нарисованным синяком; отколотый зуб Натали и «никому не говори»; распахнутая дверь, целующиеся подруги и в этом виновата я одна – я не спасла их, не могла спасти их, не могла спасти ее. Мыло в душе, которым я никогда не смогу дочиста отмыться, и лягушонок в задней части ящика комода – я оставила его там; ваш разорванный в клочки постер и разобранная двухъярусная кровать, а мне так хочется залезть наверх по лестнице и лечь рядом с Мэй, чтобы все снова стало хорошо. Уходящий и уезжающий от меня Скай, и Мэй, откатывающаяся из-под колес машины, которая чуть ее не переехала, и то, как она кричала на меня, когда я пыталась ее остановить. Несущаяся по дороге на огромной скорости машина и соседский парень Марк, который никогда меня не полюбит. Затапливающая сознание река, и рука парня, тянущаяся ко мне, трогающая меня, залезающая мне под юбку, и липкие сиденья, и просто будь такой же как Мэй, такой же красивой и храброй, это должно было случиться, таков мир, очнись, его рука на мне, ощущение ее прикосновений, и жаркая, душная, вязкая ночь, и ваш голос: «Я не сойду с ума»…

Дорогой Курт,

После того первого вечера в кино я смотрела «Аладдина» дома. Я включала его снова и снова, вспоминая о том, чего не хотела вспоминать. Ставила этот диск, чтобы заменить Билли тем самым мультфильмом, на который должна была в тот вечер сходить с Мэй, и смотрела, как Аладдин бегает по городу, ворует вещи и говорит: «На один прыжок впереди болванов», как он вместе с принцессой летит на ковре-самолете и поет A whole new world. Я пыталась, как они, взлететь надо всем и вся.

В следующий раз, решив взять меня с собой, Мэй зашла в мою комнату в маминой квартире и, подмигнув, спросила:

– Хочешь сходить сегодня в кино?

Когда мы жили у мамы, она всегда уходила гулять одна. Я просила ее взять меня с собой, но она отвечала, что я еще слишком мала. Теперь же сестра хотела взять меня с собой. Я не знала, что сказать, чувствуя, что если она сейчас уйдет без меня, я никогда не смогу ее вернуть. Я убеждала себя в том, что случившееся с Билли не так уж и плохо. Что все этим занимаются. И если я притворюсь, что этого никогда не было, то этого и не будет.

Так пятничные вечера стали киновечерами. Они начались поздней осенью после встречи Мэй с Полом и продолжались до весны. Мы ездили в кинотеатр после ужинов в Village Inn с мамиными или папиными десятью долларами в кармане. По дороге в кино Мэй красила губы темной помадой. Улыбнувшись, она передавала ее мне:

– Хочешь?

Я смотрела, как мои губы тоже темнеют, проводя по ним помадой и ощущая ее вкус. Все словно происходило понарошку. Я думала, что если буду находиться рядом с сестрой, то ее сила очистит меня, поэтому темно-красной помадой словно ластиком стирала свой страх. За нас обеих. Мы слушали песни и громко подпевали. Я не обращала внимания на тошнотворное чувство в животе. Пыталась быть счастливой. Я же была с сестрой. Она любила меня, и мы снова с ней были подругами.

А бывало, мы с Мэй действительно ходили в кино. Иногда Пол с Билли не портили нам вечера, и мы покупали жевательные конфеты, садились в кино на задний ряд и шептались.

Но в другие ночи, когда мы видели стоящих у кинотеатра Билли с Полом, мое сердце сжималось от страха.

Мэй уезжала с Полом, и как только они скрывались из вида, мы с Билли садились в его машину и он отъезжал на пустую стоянку. Через какое-то время я научилась отстраняться от происходящего, взмывая на ковре-самолете над землей или устремляясь вместе с урчанием двигателей проезжающих мимо машин к океану.

Билли шарил по мне руками, говоря:

– Я ничего не могу с собой поделать. Ты меня приворожила.

Может, я действительно нечаянно приворожила его? Что если я каким-то образом заставляла его делать это с собой, мечтая быть похожей на Мэй, мечтая о том, чтобы она брала меня с собой, когда она уходила вечерами из дома?

Иногда Билли дожидался со мной возле кинотеатра Мэй с Полом – наверное, чтобы не выглядело так, будто я всегда одна. Когда Мэй спрашивала меня, понравилось ли мне кино, я вместо ответа засыпала ее вопросами о том, где она была, представляя ее на вечеринках, где музыка играет так громко, что ее ритм сливается с биением сердца. Часто от сестры пахло спиртным, или у нее был остекленевший взгляд. Но она всегда улыбалась, так что я думала, что она счастлива. Я хотела, чтобы она была счастлива.

Возвращаясь домой и раздеваясь, я воображала, что вместе с одеждой сбрасываю кожу. И выкидывала грязные футболки, чтобы ощутить себя чистой и обновленной. Вскоре у меня не осталось одежды, и я стала просить маму купить мне новую. Я чувствовала себя виноватой – мы были небогаты, а такое количество новых футболок обходилось недешево. Мама все время спрашивала, куда подевались старые, и я отвечала, что в средней школе не носят футболки с джунглями или пустынями, или даже «варёные». Я не говорила ей, что все их скомкала и выбросила в мусорный контейнер у Макдональдса рядом с домом.

Однако лягушонка я выкинуть не смогла. Я сохранила его в потайном ящике комода. Он единственный знал о том, что случилось. И он – мой любимчик. Футболки, где он раньше жил, больше не было, но на его брюшке осталась нижняя часть кнопки, напоминая о доме, которого его лишили.

В ту ночь, когда умерла Мэй, мы тоже ездили в кино. Только в этот раз с Билли все было иначе.

– Ты становишься взрослой девочкой, – сказал он. – Давай попробуем то, что делают они.

Обычно он лишь трогал меня, а затем хотел, чтобы я смотрела, как он кое-что делает. Но в этот вечер он хотел, чтобы это делала я. Он сказал мне не останавливаться, пока все не будет закончено. Я ждала и ждала, но казалось, это никогда не закончится. И я не могла отстраниться, унестись куда-нибудь разумом. Все, что я могла – ждать, когда настанет этому конец.

После этого я ждала сестру у кинотеатра. Подъехала машина Пола, и из нее вышла Мэй. От нее пахло ликером, и, судя по ее лицу, она плакала. Но, сев в «камри», Мэй натянула улыбку и включила музыку.

– Давай не поедем пока домой, – предложила она. – Давай поедем на наше место.

Когда я коснулась ее руки, Мэй перестала петь и повернулась ко мне.

– Лорел, не позволяй ничему плохому случиться с тобой, – сказала она и снова перевела взгляд на дорогу. – Не будь похожей на меня. Я хочу, чтобы ты была лучше. Хорошо?

Тяжело сглотнув, я кивнула. Я не знала, что на это ответить. Уже на мосту, сидя в самой середине, я призналась, глядя на сестру:

– Мэй, мне страшно. – Мне очень хотелось вернуть ее себе.

– Чего ты боишься? – спросила она.

– Я… я не знаю.

– Хочешь, я сотворю заклинание? Сорви мне один из тех цветков.

Я проползла на четвереньках по мосту, вытащила из трещины в досках маленький голубой цветок и принесла его ей. Мэй один за другим оборвала его лепестки, и, сжав их в ладони, не совсем внятно произнесла:

– Бим-и-бам-и-бом – ведьмы-вылетели-вон!

Она разжала пальцы, и лепестки тут же улетели, подхваченные ветром. Мэй тихо рассмеялась и посмотрела на меня так, словно искала что-то в моем лице.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но вместо этого у меня вырвалось:

– Билли говорит, что я буду такой же красивой, как ты.

– О чем это ты? Когда он такое говорит?

– Когда вы уезжаете. Когда он… берет меня в свою машину.

Ее лицо изменилось. На нем отразился страх, от чего я испугалась еще больше. Мэй заплакала и больно вцепилась мне в плечи.

– Что случилось, Лорел? – прошептала она. – Что он сделал?

– Это неважно, – ответила я, отчаянно желая обо всем этом забыть. – Все нормально. – Я судорожно думала, как остановить слезы сестры. Мне хотелось, чтобы она снова стала волшебной феей и защитила меня от всего. – Мэй, ты помнишь… Помнишь, как ты летала?

– Да, – тихо сказала она, слегка улыбнувшись.

А потом встала. Она пошла по рельсам, раскинув руки как крылья. У меня пропал голос. Я хотела позвать ее, но словно была в другом месте. Не здесь, не в своем теле. И в следующую секунду… ее словно унес от меня ветер. Когда я закричала «Мэй!», было слишком поздно. Она не слышала меня. Она исчезла. Она уже исчезла.

– Мэй! Мэй! – звала я ее снова и снова, но мой голос тонул в шуме реки.

Она ушла туда, куда я не могла последовать за ней, и я, оцепенев, сидела на мосту, ожидая, когда она вернется. Вернется за мной. Звуки реки слышались мне шепотом далекого океана, урчанием моторов едущих в отдалении автомобилей. Но ни одна из машин не приближалась. Дорога была пуста и темна, как ночное небо без света звезд.

Дорогой Курт,

Тетя Эми похрапывает сейчас в соседней комнате. Она вошла ко мне после нашего телефонного разговора с мамой, и я плакала и плакала. Когда я наконец успокоилась, она приготовила мне чай и попыталась меня разговорить. Я сказала ей, что мне сегодня просто очень грустно, и спросила, можно ли пораньше лечь спать. Однако уснуть я не смогла, поэтому написала вам письмо, а потом не знала, чем еще себя занять. Из окна шел весенний воздух. Он пах так же, как в ночь смерти Мэй – цветением в ночи и пробивающимся через холод теплом. Одиночество стало невыносимым.

Я взяла мобильный и увидела, что пропустила звонок от Ская. Я чуть не нажала на кнопку вызова, но затем убрала палец. Потом, уговорив себя, что между нами уже не осталось ничего, что бы можно было разрушить, я позвонила ему.

Уже была полночь, но он все равно поднял трубку.

– Привет, – ответил он.

– Привет.

– Я волновался за тебя.

– Мне нужно… Я у тети и мне просто нужно… Я не могу здесь находиться сейчас. Ты не мог бы приехать за мной и забрать меня отсюда?

Он несколько секунд помолчал.

– Хорошо.

Я вылезла в окно и ждала Ская, дрожа от холода в одной толстовке. Когда я села в его пикап, Скай не посмотрел на меня. Он не отрывал взгляда от лобового стекла.

– Куда ты хочешь поехать?

– На старое шоссе. – В это мгновение я поняла, что должна это сделать.

– Уверена? – спросил Скай.

Я кивнула.

И мы повернули на дорогу, на которой я не была – если не считать воображения – с самой смерти сестры. У меня резко участилось дыхание.

Мы подъехали к мосту, и я попросила:

– Останови здесь.

Я заставила себя открыть дверцу и выйти. Подошла к краю моста и продолжала идти вперед. Поставила одну ногу на рельс. Раскинула руки. Ночь застыла. Ни ветерка. Ничего, чтобы толкнуть меня в сторону.

Я ощущала под одной ногой тонкую полоску металла, будто гимнастическое бревно из нашего детства, а под другой – ровную поверхность земли. Видела Мэй, идущую вперед, раскинувшую руки в стороны. Видела ее волшебные крылья. Как они трепещут, пытаясь ее удержать. Не дать упасть. Но я их сломала. Я вижу, как эти крылья, похожие на китайскую шелковую бумагу, отрываются, и сестра падает вниз. Я вижу, как они падают вслед за ней – медленно, словно листья. Но ее тело. Ее тело не такое легкое, как они. Оно исчезает до того, как я слышу всплеск. Тело сестры, рядом с которым я спала. Тело сестры, отбирающей у меня одеяла и заворачивающейся в них подобно буррито, так что я дрожала и придвигалась к ней, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Она пахла яблоками, мятой и летней землей. Я хотела пойти за ней. А потом услышала Ская:

– Что, черт возьми, ты делаешь?

Я убрала ногу с рельса. Почувствовала, как Скай хватает меня.

– Не подходи так близко к краю. Ты пугаешь меня.

Внизу шумела река, спокойно текущая вперед, будто вовсе не она украла у меня тело сестры. Я повернулась к Скаю и начала говорить, потому что уже все потеряла:

– Она оставляла меня. Оставляла одну в кино с парнем, который делал со мной… всякое. Я знаю, что она этого не хотела, но я была так… так зла на нее. – Я сказала это. Сказала это вслух.

– Лорел, – потянулся ко мне Скай, – конечно, ты злилась на нее. Кто этот парень?

– Это неважно. Друг Пола. И я пыталась рассказать ей о том, что случилось, а она… она так расстроилась. Боюсь, это убило ее.

– Почему ты так думаешь? Что произошло?

Я все ему рассказала, а когда закончила, он посмотрел на меня и произнес:

– Ты не виновата, Лорел.

– Но если бы я не допустила того, что случилось, или если бы я никогда ей этого не сказала, то, может быть, она все еще была бы с нами.

– Перестань. Ты не можешь винить в этом себя. Может быть, она все еще была бы с нами, если бы не пила. Или если бы ветер в ту ночь дул в другом направлении. Ты сводишь себя с ума этими мыслями. Она сделала свой выбор. Теперь ты должна позаботиться о себе. Это самое лучшее, что ты можешь сделать для нее. Этого бы она для тебя хотела.

Я смотрела ему в глаза и медленно понимала: я рассказала обо всем Скаю, и не произошло ничего плохого. Не произошло ничего ужасного. Он все еще рядом. Стоит прямо передо мной.

– Ты не ненавидишь меня?

– Нет.

– И не боишься?

– Нет. Я лишь хочу, чтобы ты знала, что больше не должна позволять делать с собой те вещи.

Он обнял меня, и меня прорвало. Я зарыдала.

– Как она могла оставить меня жить здесь без нее? Я так по ней скучаю. Я люблю ее. Я хочу, чтобы она повзрослела и стала той, кем должна была стать. Хочу, чтобы она взрослела вместе со мной.

Скай дал мне выплакаться, а потом увел от моста.

– Давай уедем отсюда, – сказал он, открыв дверцу пикапа.

Мы забрались внутрь и поехали обратно.

Скай вел машину на приличной скорости, но не слишком быстро. Просто идеально, всю дорогу. Как и всегда.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Амелия,

Иногда кажется странным то, что солнце продолжает восходить и светить, как будто ничего не случилось. Когда я проснулась сегодня утром, птицы чирикали, как ни в чем не бывало, и на улице заводились машины. Я с трудом заснула после того, как ночью вернулась с моста, и веки еле разлеплялись. Прилагая героические усилия, чтобы вылезти из постели, я почему-то подумала о вас. О вас, на крохотном островке, на котором вы, возможно, приземлились и прожили свой век точно потерпевшая кораблекрушение.

Я представила, каково это – ждать, что кто-то тебя спасет. Складывать костры и подавать дымовые сигналы, исчезающие за облаками. Как долго вы прожили на этом островке со своим штурманом? Кто из вас умер первым, а кому пришлось оплакать другого?

На острове Гарленд, лежащем близ островка Хоуленд, на котором вы должны были в то утро совершить посадку в середине Тихого океана между Австралией и Гавайями, обнаружили свидетельства деятельности человека. Там нашли куски оргстекла, сходного с тем, что было вставлено в окно вашего самолета, каблук от туфли, может быть принадлежавшей вам, птичьи и черепашьи косточки, кострище, осколки от бутылки из-под кока-колы, видимо, использовавшейся для того, чтобы вскипятить воду. А потом, совсем недавно, отыскали куски разбитой баночки из-под крема для разглаживания морщин, такой формы и размера, какие делали в то время, когда вы были живы. Все знали, что у вас есть морщинки, от которых вы хотите избавиться.

Одеваясь, я думала об этой маленькой баночке, оставленной как доказательство. Она казалась мне очень хрупкой в сравнении с вашим волевым лицом, смело обращенным к миру.

В школе этим утром уже все знали о том, что Натали с Ханной целовались на вечеринке. Я видела, как Ханна шла по коридору, и один из футболистов крикнул ей вслед:

– Не хочешь устроить тройничок?

– Две пары грудей лучше, чем одна, – добавил его друг.

Велев им заткнуться, я поспешила за Ханной, но она повернула за угол и быстро ушла.

На английском Натали сидела весь урок, натянув на голову капюшон толстовки, а после звонка вскочила и ушла до того, как я успела с ней заговорить.

На обеде наш стол пустовал. Я с минуту постояла рядом с ним, не зная, куда идти, затем села у забора, как делала раньше. Глядя на набухшие зеленые почки, я вспоминала, как в начале года смотрела на опадающие с деревьев листья.

Ко мне подошел Скай и протянул печенье с арахисовым маслом.

– Держи, – сказал он. – Я подумал, что ты не откажешься.

– Спасибо, – поблагодарила я, улыбнувшись ему.

Я взяла у него печенье, и когда он сел рядом, отдала ему половину. Так мы и сидели там, молча хрустя печеньем.

После школы я позвонила тете Эми и сказала ей, что у меня групповое занятие, а потом меня подвезут. Я торчала в библиотеке так долго, как только могла, думая о Натали с Ханной, о Мэй и о вас на вашем островке. Я думала о том, как изо всех сил старалась быть храброй в этом году. Но, может быть, я все время делала это неправильно? Есть огромная разница между тем риском, из-за которого можно сгореть дотла, и тем, на который шли вы, и благодаря которому о вас узнал весь мир. Когда стало темнеть, я вернулась домой к тете Эми. Глубоко вздохнув, повернула дверную ручку. Тетя дожидалась меня на диване. На сервировочном столике лежал разрезанный пополам сэндвич с салатом и майонезом.

– Хочешь есть?

Я хотела сказать «нет» и уйти в свою комнату, но при виде лежащего в ожидании меня сэндвича почувствовала грусть и одновременно любовь к тете Эми. Поэтому бросила рюкзак у двери и села рядом с тетей.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Я думала, она начнет с молитвы, но вместо этого она сказала:

– Лорел, вчера вечером ты была так расстроена. Я переживаю за тебя.

– Сегодня мне уже лучше, – осторожно подбирая слова, ответила я. И это не было ложью.

– Я знаю, что ты скучаешь по Мэй. И знаю, что ты восхищалась ею. Но я вижу, что ты становишься самой собой, Лорел. И горжусь тобой. Как и наш Спаситель Иисус. – Она сжала мою ладонь, посмотрела мне в глаза и добавила: – Как и Мэй, которая глядит на нас с небес.

Хотя я все еще не знала, почему тетя Эми гордится мной, и сомневалась, что мной гордится Иисус, мне было приятно слышать такое о Мэй.

Как вы провели последние мгновения своей жизни, Амелия? Смотрели ли вы на облака, в которых когда-то парили? Задавались ли вопросом: вернетесь ли вы в свои любимые небеса, чтобы провести там вечность?

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Джим Моррисон,

Вы однажды сказали: «Друг – тот, с кем ты можешь быть самим собой, свободный выбирать, что чувствовать, а что – нет. Позволить человеку быть самим собой – вот истинная дружба». Спасибо вам за эти слова, потому что я как раз и размышляю над этим. Мне кажется, я долгое время пыталась заставить себя чувствовать то, что должна, вместо того чтобы быть самой собой.

После случившегося на вечеринке я до боли скучаю по Натали и Ханне. Прошла неделя, а они избегают меня и друг друга, и вообще всех.

Придя сегодня – в понедельник – в школу, я увидела, как Ханна на стоянке выходит из черной машины с серебристой пассажирской дверью. Она развернулась помахать водителю и покачнулась оттого, что ее шпилька попала в трещину асфальта. Прощальный жест должен был выйти кокетливым, но Ханне едва ли он удался. Проследив за ее взглядом, я увидела его – Блейка из горного домика. Он вырулил со стоянки, объезжая минивэны и машины родителей, приехавших за детьми, и влился в уличное движение.

Заметив, что я иду к ней, Ханна посмотрела на меня так, будто всей душой желала, чтобы я исчезла. Она была накрашена сильнее обычного, рыжие кудри раскрутились, на щеке красовался нарисованный тенями синяк.

– Привет, – сказала я.

– Привет.

– Это был Блейк?

– Да.

– Почему он подвозил тебя в школу?

– Потому что я осталась у него на ночь.

– Ханна, ты обещала, что больше не будешь с ним встречаться.

– Я знаю. Но мне необходимо было убраться из дома. А между Кейси и мной все, конечно же, кончено.

– Ты могла бы позвонить мне.

– Я никогда не была у тебя дома, Лорел.

– Это могло бы случиться впервые…

Ханна опустила взгляд. Я видела, что она все еще злится на меня.

Затем она засмеялась. Ни с того ни с сего, ведь ничего смешного в нашем разговоре не было. Она смеялась так, словно могла защититься от всего только звуком своего смеха.

– Я не могу сегодня оставаться здесь, – сказала она. – Давай пойдем куда-нибудь?

Еще даже не прозвенел первый звонок.

– Давай, – ответила я.

Мы сбежали из школы, заказали себе в кафе Garcia на завтрак такито и уселись на открытом воздухе стоянки, где водители едят в своих машинах. Позвонили по моему мобильному в школу, представились родителями одна другой и предупредили, что заболели. Подобные штучки не пройдут, если ими злоупотреблять, но раньше мы с Ханной прогуливали только восьмой урок, поэтому надеялись, что сегодня нам повезет. И между звонками мы сделали перерыв в несколько минут, чтобы это выглядело менее подозрительным.

Когда принесли наш заказ, Ханна достала из сумочки пятидесятиграммовую бутылочку водки и отвинтила крышку.

– Плеснешь в свой лаймад? – спросила она.

– Нет, – встревожилась я. – Еще девяти утра нет.

– А где-то сейчас уже пять дня, – засмеялась Ханна. – В Норвегии, к примеру. Так что представь, что сейчас в Норвегии пять. Мне бы хотелось там быть. Или в Исландии. Или еще где, подальше отсюда. – Она собралась добавить водку в мой напиток. – Давай же. Взбодрись.

– Перестань. – Я выхватила у нее бутылочку.

– С каких это пор ты стала такой дерзкой? – раздраженно спросила она.

– Я просто… Я не пью после того, что случилось на вечеринке.

– Ты имеешь в виду, после того как выдала нас с Натали, открыв дверь, а потом бросила?

– Я ушла, потому что мне было очень плохо, – призналась я и выпалила все остальное: – Меня чуть не изнасиловал Эван Фридман. Я приняла какую-то таблетку, которую он мне дал. Он сказал, что она с кофеином, но, очевидно, это было что-то другое.

– Боже мой, Лорел. Почему ты не рассказала об этом мне? Ты в порядке?

– Вроде как. Я скинула его с себя, а потом вошел Скай.

– Надо прибить этого Эвана. Мне так жаль. Я не знала.

– Прости, что не рассказала тебе об этом раньше. Прости, что я вообще мало о чем рассказываю. – Я на мгновение умолкла. – По правде говоря, это из-за того, что случилось с моей сестрой.

Ханна выслушала мой рассказ о том, как все было с Полом и Билли, и о той ночи, когда умерла Мэй, и под конец обняла меня и сказала, что ей очень жаль. По ее щекам текли слезы.

– Думаю, будет некрасиво с моей стороны скрывать от тебя правду после того, как ты поделилась со мной всем этим, – произнесла она. На секунду отвела взгляд и стала вытирать рукавом толстовки нарисованный тенями синяк. Ее рука дрожала. Под поддельным синяком оказался настоящий – уже проходящий, пожелтевший.

– Это Джейсон? – мягко спросила я, коснувшись ее руки.

Ханна кивнула.

– Он страшно злился после той вечеринки.

– Он уже бил тебя раньше?

Она пожала плечами.

– Некоторое время назад.

– Нужно с этим что-то делать, Ханна.

– Ничего с этим не сделаешь.

– Ты говорила об этом бабушке с дедушкой?

Она покачала головой.

– Им это только причинит боль. Бабушка болеет, а дедушка должен заботиться о ней. У него так плохо со слухом, что он меня почти не слышит, когда я ему что-то говорю. Я не хотела, чтобы об этом кто-нибудь узнал, потому что боюсь, что меня отправят в приют. Или что мне придется вернуться в Аризону к тете, и тогда я навсегда потеряю Натали, и тебя, и всех. Через несколько месяцев Джейсон наконец-то пойдет служить в морскую пехоту. Лучше просто подождать.

– Натали не знает об этом? – спросила я.

– Я никому не говорила.

– Ты должна рассказать ей, Ханна.

– Она перепугается. Захочет, чтобы я рассказала об этом кому-нибудь из взрослых. Ну и к тому же она меня теперь ненавидит.

– Ты знаешь, что это не так. Она любит тебя. Просто ее сердце разбито.

– Ты думаешь, я смогу собрать его заново?

– Я думаю, она хочет, чтобы ты любила ее так же, как она любит тебя. – Я помолчала. – Ты ее любишь?

– Да, – тихо ответила Ханна.

– Тогда скажи ей об этом. Пожалуйста.

Она кивнула.

– Я подумаю об этом.

– Ты сегодня тоже не хочешь ночевать дома? Если тебе некуда идти, то ты можешь остаться на ночь у меня.

– Правда?

– Да. К счастью для тебя, я эту неделю живу с папой, так что тебе не грозят вопросы вроде: веруешь ли ты в Иисуса Христа?

Ханна согласилась выкинуть водку, и мы провели день, прогуливаясь с лаймадом. Я все еще не знала, что делать с Джейсоном, но Ханна сказала, что хочет хотя бы ненадолго об этом забыть, поэтому мы пошли в парк, где качались на качелях и спрыгивали в грязь. Ханна все время пела: то песни Эми Уайнхаус, то старенькое кантри San Francisco Mabel Joy and I Fall to Pieces. Ее голос изумительно звучал, так, как звучит, когда ты нуждаешься в нем. Потом мы пошли в Walgreens, тайком распечатали там помады и попробовали почти каждый цвет, пока не выбрали себе по одному. Ханна купила их нам на свои чаевые из Macaroni Grill. Когда кассирша спросила нас, почему мы не в школе, Ханна так уверенно ответила: «Выходной по состоянию психического здоровья», что та лишь кивнула. А в конце дня мы сели на автобус и поехали ко мне домой. Я отправила папе сообщение с вопросом, может ли Ханна у нас переночевать. Написала, что прекрасно понимаю, что сейчас учебная неделя, но ей необходимо остаться в городе. Он согласился.

Дома я показала Ханне гостиную, кухню, ванную, папину комнату и мою – так и не обустроенную толком – комнату.

Я прошла мимо закрытой двери в комнату Мэй, но затем остановилась на секунду, развернулась и повернула дверную ручку.

– А это комната моей сестры, – сказала я.

Мы вошли, и Ханна стала разглядывать полусгоревшие свечи Мэй на комоде, коллекцию ее солнцезащитных очков в форме сердец, банку с ракушками, флакон с духами «Санфлауэр». Ее фотографии на пробковой доске, плакат Ривера на стене, натянутую вдоль стен гирлянду из лампочек.

– Ух ты! Твоя сестра была классной, – восхитилась Ханна.

– Да, – улыбнулась я и услышала, как открылась входная дверь. – Пап?

Ханна внезапно занервничала.

– Думаешь, я понравлюсь ему? – прошептала она.

– Конечно, – ответила я, входя с ней в гостиную. – Привет, пап. Это Ханна.

Я никогда еще не видела Ханну такой. Она была похожа на маленькую девочку, когда переминалась с ноги на ногу и вытирала ладони о платье. Наверное, ей было очень важно, что подумает о ней мой папа. Я с грустью осознала, что она не знает, как вести себя с родителями, у нее не было опыта.

– Здравствуйте, сэр, – протянула она папе руку.

Папа улыбнулся.

– Зови меня Джим. Я очень рад наконец-то познакомиться с тобой!

– Я тоже.

– Вы хотите есть? – спросил папа.

Мы уже вечность не ели ничего кроме еды из микроволновки, и разогревала ее обычно я, но тут папа добавил:

– Я собираюсь приготовить знаменитые тако Джима.

Он хочет произвести впечатление на Ханну, поняла я и улыбнулась. Видимо, он обрадовался тому, что я пригласила домой подругу. И он хотел, чтобы нам было хорошо.

Так что папа сделал всем тако, и мы съели их вместе, а потом приготовили попкорн и сели в гостиной смотреть кино. Папа оставил выбор фильма за нами, и мы решили пересмотреть любимую нами всеми «Полночь в Париже»[66]. Этот фильм от начала и до конца удивительно забавный.

Перед сном Ханна надела мою пижаму. Мы пытались заснуть, лежа в постели под светящимися в темноте звездочками на потолке, когда Ханна повернулась ко мне и сказала:

– Мне кажется, Джейсон просто зол на весь мир. Наши родители умерли, мы вынуждены жить с бабушкой и дедушкой, и его надежды на поступление в университет и на футбол рухнули. И, думаю, он боится за меня. Что я облажаюсь и застряну здесь навсегда. Самое странное – что я должна бы ненавидеть его, но это не так. Нет, порой я, конечно, ненавижу его, но, знаешь, он ведь мой брат. Я все равно его люблю. По-твоему, я ненормальная?

– Нет, – ответила я. – Я сейчас вернусь.

Мне хотелось сделать Ханне приятное, и у меня появилась идея, как именно. Я на цыпочках вышла из комнаты, опустила лестницу, ведущую на чердак, и забралась наверх, в темноту, где мы с Мэй притворялись пробравшимися на судно безбилетными пассажирами. Отыскала и открыла коробку с надписью «Хэллоуин». Там лежали две пары крыльев, которые мы с Мэй надевали – идеальной формы, обтянутые прозрачным капроном и украшенные узорами из блесток. Я взяла крылья Мэй и принесла их Ханне.

– Возьми, – сказала я. – Я подумала, что, возможно, они тебе понадобятся. Они сделают тебя храброй.

Она села в постели, надела крылья, натянув на плечи держащие их резинки, и улыбнулась:

– Они прекрасны.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Джим,

Собираясь в школу этим утром, Ханна надела крылья и объявила:

– Сегодня я их не сниму. – И, войдя в школьный коридор, игнорировала всех, кто таращился на нее.

Я отослала сообщение Натали, и она согласилась встретиться с нами в обеденный перерыв на аллее. Ханна пообещала мне, что поговорит с ней. Мы с Ханной пришли первыми, и когда подошла и прислонилась к стене Натали, они долгое время молча смотрели друг на друга.

Наконец Ханна нарушила молчание:

– Я, правда, люблю тебя, – выпалила она. – Прости меня. Просто мне страшно. Я не знаю, как себя вести, и ненавижу, что о нас судачат. Я еще не готова объявить, что мы пара, но обещаю, что перестану встречаться с другими.

Натали не отрывала от нее взгляда.

– Правда?

Ханна кивнула и поспешно, словно опережая готовые прорваться рыдания, продолжила:

– Что-то случилось с Джейсоном после той вечеринки. Если ты думала, что он разозлился, встретив меня там с Кейси, то видела бы ты его, когда он узнал о том, что мы с тобой целовались в ванной. Он кричал: «Это нормально для лесбиянок, а не для моей сестры». Я пыталась, на самом деле пыталась отстаивать нас. Он ударил меня. Но это неважно. Главное, что он уезжает этим летом.

– Что? Он ударил тебя?

– Да, – кивнула Ханна. – Все нормально. Я в порядке.

– Ничего не нормально. Я ненавижу его. Всей душой ненавижу. Я ненавижу всех, кто причиняет тебе боль. Я люблю тебя.

Натали бросилась к Ханне и обняла ее. Ханна же отпустила себя, дав волю слезам. Ее плечи подрагивали, и кончик крыла феи хлопал по щеке Натали.

Затем Натали протянула руку ко мне:

– Ты тоже можешь присоединиться к нам, Лорел.

Это была их обычная шутка-приглашение, когда они обнимались при мне. Мы все засмеялись, и я подошла и обхватила руками их обеих.

– Что мы будем делать? – спросила я, когда мы покончили с объятиями.

Натали повернулась к Ханне:

– Переезжай ко мне. Поживешь у меня, пока он не уедет. Согласна?

Ханна вытерла с глаз слезы и с беспокойством посмотрела на Натали.

– Что ты скажешь своей маме?

– Скажу, что тебе нужно где-то перекантоваться.

– А если она спросит почему? Если захочет поговорить с моими бабушкой и дедушкой или узнает о Джейсоне?

– Кто-то должен об этом узнать, Ханна. Он причиняет тебе боль.

– Но что, если меня куда-нибудь отошлют?

– Мы этого не допустим. Я ни за что на свете не потеряю тебя. А моя мама не захочет потерять меня. Она… м-м… вроде как знает о нас, потому что после вечеринки я ей в расстройстве кое-что рассказала. Так что, скорее всего, она поселит тебя в отдельной комнате. – И с легкой улыбкой добавила: – Но ты же знаешь, что по ночам она частенько ходит на свидания.

Ханна рассмеялась.

– Ты уверена, что она разрешит мне у вас пожить? – спросила она.

– Да, обещаю.

Поэтому после школы мы отправились домой к Натали поговорить с ее мамой. Почти весь разговор Ханна вытирала ладони о платье, блуждая по комнате взглядом, но постепенно начала расслабляться, видя, что мама Натали совершенно спокойна. Мама Натали сказала, что, конечно же, Ханна может пожить у них, пока Джейсон не уедет служить, или столько, сколько понадобится. Но бабушка и дедушка Ханны должны знать о происходящем, чтобы в случае необходимости могли получить судебный запрет на приближение Джейсона. Она сказала, что пока Ханне ничего не грозит, она не будет настаивать на том, чтобы Ханна сообщила о действиях брата в полицию, так как понимает, что это все усложнит. Главное, Ханна делает первые шаги, чтобы выбраться из этой ужасной ситуации. Еще она сказала, что знает, как трудно их делать, особенно, если боишься, и что она ею гордится. У Натали потрясающая мама.

Она предложила поговорить с бабушкой и дедушкой Ханны, но Ханна ответила, что лучше сделает это сама. Конечно, никто из нас не хотел отпускать ее одну, поэтому мы с Натали поехали с ней к красным холмам. Мы надеялись, что к нашему приезду Джейсон уйдет на свои тренировки. Ханна сказала, что обычно он уходит после полудня. Однако когда Натали заехала на дорожку у дома и припарковалась, Ханна испугалась.

– Это плохая идея, – сказала она, учащенно дыша.

– Ты справишься, – заверила ее Натали и вышла из машины. Я последовала за ней, а Ханна – за нами.

Мы вошли в дом. Оглядевшись и убедившись, что Джейсона нет, Ханна постучала в дверь спальни дедушки. Он открыл ее полусонный. Не говоря ни слова, Ханна показала на свою щеку. Ее дедушка растерянно щурился, пока не разглядел синяк.

– Это сделал Джейсон, – прошептала Ханна.

– Что? – спросил он и увеличил громкость на своем слуховом аппарате.

Ханна продолжала шептать, а ее дедушка – переспрашивать, ничего не слыша, пока Ханна не закричала:

– Это сделал Джейсон!

Ее дедушка помотал головой, словно не понимая.

– Нечаянно?

Ханна смотрела на него, и по ее щекам текли слезы.

– Это ничего, – громко сказала она. – Я некоторое время поживу у Натали. Пока Джейсон не уедет, хорошо? Я не хочу, чтобы вы волновались.

Он побледнел и ошарашенно кивнул.

– Позаботишься о Бадди и Эрле, пока меня не будет?

Он пообещал, что позаботится.

После того как Ханна попрощалась с ним, мы пошли в ее комнату помочь собрать вещи. Натали принялась аккуратно складывать одежду Ханны в чемодан. Она клала футболки к футболкам, джинсы к джинсам, брюки к брюкам, кружевные блузки к кружевным юбкам. И каждый раз, находя что-то хрупкое вроде флакончика духов, она заворачивала это во что-то мягкое. Порой крохотные движения души значат очень много.

Закончив сборы, мы вынесли чемодан Ханны в коридор. Тогда-то и вошел Джейсон. Его взгляд метнулся к Ханне, а с нее – на Натали и меня.

– Куда это ты собралась? – спросил он.

Ханна вздрогнула.

– Я некоторое время поживу у Натали.

– Черта с два! Я сказал тебе не встречаться с ней! – рявкнул он, злобно глядя на Натали.

Руки Ханны дрожали, но в голосе слышалась сталь:

– Я уезжаю. И мама Натали сказала, что если ты приблизишься к их дому, мы добьемся судебного запрета.

Лицо Джейсона слегка побледнело.

– Да что ты! – Он пытался говорить со злостью, но за ней слышался страх. – И на каком гребаном основании?

– На том, что ты ударил меня!

– Да брось ты. Это называется – дисциплина. Ясно же, что никто другой здесь не приучает тебя к ней. Кто-то должен этим заниматься.

– Нет, это называется – насилие. Тебе повезло, что я не сообщила об этом в полицию.

Джейсон недоверчиво уставился на нее.

– Я знаю, что ты зол на весь мир, – сказала Ханна, – но нельзя из-за этого все время орать и вести себя как придурок. И на мне ты больше свою злость вымещать не будешь.

– Значит, ты решила уйти. Вот так просто?

– Пока не уедешь ты, – уточнила Ханна. – А если ты нарушишь судебный запрет, – добавила она, – это будет преступлением, и тогда не видать тебе морской пехоты, я в этом уверена.

– Поступай как знаешь, – голос Джейсона задрожал. – Я иду в душ.

– Мы больше не увидимся до твоего отъезда, – уже мягче произнесла Ханна. – Удачи.

Они не обнялись и не прикоснулись друг другу. Джейсон просто вышел из гостиной.

Мы отнесли вещи Ханны в машину.

– Подождите, – попросила она и побежала к сараю попрощаться с Бадди и Эрлом. Так и не снятые маленькие крылья феи хлопали за ее спиной.

Мы пошли за ней.

Когда Бадди подошел поздороваться, Ханна потерлась лицом о его морду и чмокнула его в нос.

– Не волнуйся, Бадди, – сказала она. – Я скоро вернусь. Обещаю. – Вытерев слезы, она повернулась к нам. – Идем.

По дороге домой я включила ваш первый альбом, и как только вы закричали: «Прорываясь на другую сторону», мы опустили стекла в машине и закричали вместе с вами, на мгновение позабыв обо всех проблемах и трудностях и позволив себе чувствовать то, что нам хотелось – свободу.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Курт,

На прошлой неделе все вроде бы вернулось на свои места. Ханна живет у Натали, в школе мы снова обедаем за нашим столиком, Натали с Ханной угощают друг друга соком, а я жую печенье с арахисовым маслом. Иногда к нам присоединяются Тристан с Кристен. Раньше они всегда обедали вне школы, а теперь испытывают ностальгию, потому что скоро их учеба здесь заканчивается – уже через три недели. Сегодня, впервые после холодов, можно было одеться совсем легко, и я надела джинсы, обрезанные чуть выше коленей, которые носила в начале учебного года.

С той ночи на мосту мы со Скаем мало общаемся в школе. Я не совсем понимаю, что между нами происходит, но меня очень радует то, что он больше не встречается с Франческой. А сегодня я столкнулась с ним на аллее, и он спросил, не загляну ли я к нему после уроков. Он впервые предложил мне прийти к нему домой днем. К сожалению, на этой неделе я живу у тети Эми, поэтому возник вопрос: как у нее отпроситься? С мамой я все это время старалась не разговаривать по телефону и попросить ее о том, чтобы тетя Эми отпустила меня, не могла. К тому же, мне не хотелось выдумывать правдоподобную ложь. Оставался только один выход – попробовать рассказать тете Эми правду. После того вечера, в который я расплакалась при ней, она относится ко мне с особой добротой, и я решила, что, возможно, она согласится.

Тетя Эми встретила меня на машине после уроков, и я спросила ее, не могли бы мы купить картофеля фри. По дороге в Arby’s я несколько раз открывала рот и снова его закрывала. Когда мы отстояли автомобильную очередь и тетя протянула мне пакет с картошкой, я сделала глубокий вдох и все-таки решилась:

– Есть один парень…

Тетя взглянула на меня с удивлением и беспокойством.

– … который мне нравится. Его зовут Скай. На самом деле он некоторое время был… моим парнем.

Я сделала паузу, ожидая, что тетя Эми перепугается. Однако вместо того, чтобы выехать на улицу, она остановилась на стоянке.

– Почему ты не рассказала мне об этом раньше? – спросила она.

– Я думала, ты разозлишься. Ну, ты всегда была против того, чтобы я с кем-то встречалась. Даже переночевать у подруги – и то с трудом разрешила.

Тетя Эми вздохнула.

– Я знаю, что немного строга с тобой. Просто этот мир полон опасностей, Лорел. Я не хочу, чтобы ты страдала. Для меня подростковый период прошел очень болезненно. И я хотела защитить тебя от этого. От всего этого.

После ее слов я все увидела в новом свете. Она вела себя так не потому, что верила в Бога, грехи и прочее, а потому что хотела защитить меня, и я вдруг почувствовала к ней огромную благодарность за ее заботу.

– Мне очень приятно, тетя, но тебе не кажется, что каждый сам должен пройти через все это?

Она недолго помолчала, прежде чем ответить:

– Я не могу остановить твое взросление. Но, Лорел, ты должна быть осторожна… Конечно, я буду против сексуальных отношений, особенно в таком возрасте, как и наш Господь Бог, но знай, если ты попадешь в ситуацию, в которой…

О нет. Разговор на сексуальную тему с тетей Эми? Я ее прервала:

– Я поняла. Нет, у нас не было секса. У меня не было. И потом, мы уже не вместе.

Я протянула ей пакет с картошкой фри.

– А что случилось? – спросила она. – Почему вы расстались?

– Это долгая история. В основном потому, что я еще не была готова быть с ним. Я много чего не могла ему рассказать. А потом узнала, что ему раньше нравилась Мэй, и это было для меня ударом.

Лицо тети Эми сочувственно смягчилось.

– Да, – произнесла она. – Представляю, как тебе было тяжело.

– Но с другой стороны, он замечательный друг. Он все еще нравится мне, и мне кажется, что я ему тоже могу снова понравиться. И он пригласил меня сегодня к себе домой, чтобы мы поговорили. Ты отпустишь меня к нему?

На ее лице отразились противоречивые чувства.

– Дома будет кто-нибудь из родителей?

– Да. Его мама. Она всегда дома. И я обещаю, что вернусь не поздно.

– Хорошо, – согласилась тетя Эми и добавила: – Я рада, что ты доверяешь мне.

– Я тоже, – улыбнулась я, видя, что моя откровенность действительно сделала ее счастливой.

Позже этим вечером тетя Эми отвезла меня к Скаю. Я поцеловала ее в щеку, поблагодарила за то, что она отпустила меня, и подошла к двери дома. Луковицы, посаженные нами осенью, дали ростки, и теперь распустившиеся тюльпаны тянули к солнцу свои головки.

Не обращая внимания на колотившееся в груди сердце, я постучала в дверь.

– Привет, – вышел ко мне Скай. Он стоял в дверях, словно защищая собой дом. Мы мгновение постояли на пороге в молчании, и у меня мелькнула мысль: не жалеет ли он о том, что меня пригласил?

– Я могу войти?

Через его плечо я видела тень его мамы, всматривающейся в открытую дверь.

– Кто там, Скай?

Наконец, я просто поднырнула под его руку и вошла в дом.

Телевизор вещал о чьем-то доме мечты. Ко мне подошла мама Ская. Все в том же халате, с собранными в пучок, но растрепанными волосами. Она указала на срезанные тюльпаны, гордо стоящие в вазе посреди беспорядка.

– Ты знала, что если бросить в воду монетку, тюльпаны выпрямятся? – спросила она.

– Нет, – ответила я. – Какая замечательная хитрость. Они очень красивые.

Она улыбнулась так, словно в эту минуту была искренне счастлива, однако продолжала смотреть на меня, не узнавая.

– Мам, это Лорел, – сказал Скай. – Вы с ней уже встречались. На улице, когда мы сажали цветы.

– О, – отозвалась она, – какая я глупая. – Но в ее глазах не вспыхнуло узнавание. – Не откажешься от чашечки чая? – спросила она слегка растерянно.

Я прошла за ней на кухню. Скай пытался помочь ей, но она отмахнулась. Она совершала чайный ритуал осторожно, неторопливо и шаг за шагом, будто заученные движения были опорой, не дающей ей упасть.

Когда я взяла у нее пахнущий мятой горячий чай, она сказала:

– Я пойду прилягу, Скайлар. Оставляю вас одних.

Я прошла за Скаем по скрипучему паркету в его комнату. Здесь, в отличие от остального дома, все было на своем месте. В глаза бросались прямые линии, созданные расставленной мебелью и ровно развешенными плакатами. На одном из плакатов были вы, на другом – обложка альбома In Utero, на третьем – Rolling Stones.

Скай прислонил к столбику кровати подушку и предложил сесть. Я примостилась на краешке его постели.

– Что ж… – сказала я.

– Что ж… – отозвался он.

– Я так и не поблагодарила тебя за ту ночь с вечеринкой. И за ночь у моста. За все. Спасибо тебе. За то, что ты был рядом.

– Не за что. Я рад, что ты позволила мне быть рядом.

– Могу я кое о чем тебя спросить?

– О чем?

– Ты видишь ее, глядя на меня? Я о Мэй.

– Нет. Я вижу Лорел.

– Правда?

– Да.

– Тогда почему ты меня любишь? То есть, любил.

– Потому что… ты напоминаешь мне о моем первом концерте, о котором я рассказывал тебе на Новый Год. Напоминаешь о чувстве, которое вызывает желание творить.

От этих слов мое сердце перевернулось в груди, желая выпрыгнуть ему на ладони.

– Послушай, – продолжил Скай. – Прости меня за то, что я так долго не рассказывал тебе о Мэй. И за то, что я рассказал тебе о ней именно так. Но я не хочу, чтобы ты думала… понимаешь, то, что я чувствую к тебе, я еще не испытывал ни к кому. Ни к твоей сестре, ни к другой девушке.

– Ты сказал, что Мэй в старшей школе… приходилось нелегко. Я всегда думала иначе. Почему она мне ничего не говорила?

– Ты была ее младшей сестренкой. Наверное, она хотела защитить тебя от всего этого. Наверное, она хотела, чтобы ты обожала ее.

Возможно, он прав. Я подумала о том, как далеко она заходила, чтобы я поверила, что у нее есть крылья. Может быть, она нуждалась во мне так же сильно, как я – в ней. Ей нужна была моя любовь, мое обожание.

– Ты думаешь, я ее не знала? – спросила я. – Что, если я ее совсем не знала?

– Конечно же, ты знала ее. Знала всю ее жизнь. Ничего ведь не изменилось. Она осталась для тебя той, кем и была. Просто со временем ты поняла то, чего не могла понять раньше.

– Мне кажется, она очень злилась на родителей за то, что они расстались. Мама всю жизнь твердила ей, как ее рождение скрепило нашу семью. Наверное, она чувствовала себя преданной. Их расставание не было ее виной, но, может быть, она чувствовала себя виноватой. Поэтому и на себя злилась тоже.

– Мэй иногда говорила о тебе, – сказал Скай. – О том, что надеется, что тебе будет легче взрослеть.

Я улыбнулась. Мне легче не было. В этот период, наверное всем нелегко. Правда была настолько печальной, что я не смогла всю ее сразу прочувствовать. Мэй не видела, что причиняет мне боль, потому что страдала сама.

– Как бы мне хотелось вернуться в то время и сказать ей, что она может обо всем со мной поговорить. Что я все пойму. Что все может измениться к лучшему.

– Я знаю.

– Единственное, что мне понравилось в твоем рассказе о моей сестре, – сказала я Скаю, – что ты побил Пола. Но мне жаль, что тебя за это исключили из школы. Это несправедливо.

– Да, – отозвался Скай. – То, что случилось с тобой, тоже несправедливо. И то, что случилось с ней. В жизни много несправедливости. Нам остается или вечно злиться на нее за это, или пытаться изменить к лучшему то, что у нас есть.

Я посмотрела ему в глаза.

– Ты прав.

Я не знала, поцелуемся ли мы когда-нибудь еще со Скаем или нет, но было приятно говорить о Мэй с кем-то, кто был с ней знаком.

Я взглянула на плакат с обложкой из альбома In Utero – изображенная на нем крылатая женщина с прозрачной кожей смотрела со стены на меня и Ская. Как давно я мечтаю о том, чтобы воспарить над землей! Мне хотелось, чтобы Скай видел меня такой же идеальной и красивой, какой я видела Мэй. Но внутри нас все одно – кровь и плоть. И как бы я ни пряталась от Ская, где-то в глубине души я все равно жажду того, чтобы он заглянул внутрь меня и увидел то, о чем я боюсь ему рассказать. Но мы не прозрачны. И если хотим, чтобы кто-то узнал нас, то должны сами всем поделиться.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогой Аллан Лейн,

Сегодня по дороге из школы домой тетя Эми повернулась ко мне и спросила:

– Ты не хотела бы поужинать вечером со мной и Ральфом?

(Ральф – это ее приверженец Христа).

Он никогда не приходит к ней домой – по крайней мере, когда я там, но она встречается с ним, и мыло в форме розы стало в душе гладким и круглым. Может, после того как я рассказала ей о Скае, она тоже захотела открыться мне? Может, таким образом она хочет стать мне ближе? Я согласилась.

Приехав домой, тетя Эми бросилась готовиться к ужину – помазала розовым маслом за ушами, достала из пакета из химчистки полинявшее цветочное платье.

Мы встретились с Ральфом в кафе Furr’s. Мне показалось странным, что он не заехал за нами, но я не задавала вопросов. Мы приехали первыми и ждали его у дверей. Он был одет в джинсы и пиджак от костюма, на ногах – что-то, отдаленно напоминающее «Биркеншток»[67]. Волосы у него были длинные и выглядели неряшливо – видимо, он в прямом смысле старался походить на Иисуса.

С важным видом поцеловав тетю Эми в щеку, он пожал мне руку и сказал:

– Должно быть, ты Лорел.

– Приятно познакомиться с вами, – широко улыбнулась я, желая быть вежливой.

Мы прошли вдоль всего прилавка с едой, и он взял себе стейк, солсбери стейк и жареную курицу – все сразу! Плюс кукурузный хлеб, пюре, икру из окры[68] и три пирожка с разными начинками. И позволил тете Эми заплатить за все это. Он даже не пытался достать свой бумажник. Даже не делал вид, что пытается.

Стоило мне сесть за столик и воткнуть вилку в желе, как он заявил:

– Нет-нет. Что это вы делаете, молодая леди? Никакой еды до молитвы.

– Я еще и не ела, – пробормотала я, но тетя Эми смотрела на меня, явно нервничая, и я не стала поднимать шум.

Затем Ральф взял наши с тетей Эми руки, склонил голову и произнес:

– Господи, благослови эту пищу, которую мы примем. Во имя Иисуса. Аминь.

Это самая идиотская молитва, какую я только слышала, подумала я. И это приверженец Христа? Тетя Эми всегда говорит что-то уместное обо мне, или нашей семье, или Мэй, или благодарит за что-то.

Как только мы начали есть, Ральф повернулся ко мне и спросил:

– Как дела в школе?

– Нормально.

– Подростковый период – очень трудное время. Время, когда Господь Бог проверяет вас разными испытаниями.

– Угу. Надеюсь, я не провалю экзамен, – пошутила я.

Но, похоже, моя шутка оказалась не смешной. Он не засмеялся. Тетя Эми тоже. Она все еще нервничала.

– Нельзя так легкомысленно относиться к ошибкам, ведущим к греху, – наконец сказал Ральф.

Не буду мучить вас скучным описанием остального вечера, который прошел примерно в том же духе. Я пыталась поддерживать разговор и выяснить, для чего Ральф на самом деле приехал. Наверное, он остановился в церкви и на каждой службе рассказывает верующим о своих приключениях. Но тетя Эми рядом с ним вовсе не казалась счастливой. Не пародировала мистера Эда и совсем не шутила. Она почти все время молчала. Не знаю, из-за того ли, что я с ними ужинала, или из-за того, что сильно нервничала, словно боясь, что он в любую секунду встанет и уйдет.

Наконец мы распрощались и поехали домой. В машине царила тишина, пока мы не остановились на светофоре и тетя Эми сказала:

– Спасибо, что поужинала с нами, Лорел. – Она помолчала, а потом спросила: – Что думаешь?

– Ты хочешь, чтобы я сказала тебе правду? – уточнила я.

– Да, – коротко ответила она. – Конечно.

– Я думаю, что ты слишком хороша для него. Он тебя не достоин. И в подметки тебе не годится. Я думаю, если ты любишь бога, это еще не значит, что ты должна любить и его.

Тетя не рассердилась. Не отрывая взгляда от дороги, она сказала:

– Спасибо за честность. Я благодарна тебе за нее.

– Правда?

– Да.

На светофоре загорелся зеленый, и, проехав немного вперед, тетя Эми свернула в тихую темноту нашей улицы. Она остановилась у кирпичного домика, в котором прожила так много лет, выключила зажигание, но из машины не вышла. Я ждала, не скажет ли она мне что-то еще.

– Он просит у меня денег, – наконец призналась тетя Эми, – чтобы набрать сумму для своего следующего паломничества. Но я не хочу ему больше ничего давать. Я лучше буду копить тебе на университет.

Это были одни из самых великодушных слов, какие мне когда-либо говорили. Не только из-за денег – я знаю, что мне понадобятся деньги на обучение, но и потому, что это значило, что она заботится обо мне, и, может быть, начала заботиться и о себе. Я даже представить себе не могла, каково это – так долго быть одной, и мне хотелось, чтобы у нее кто-нибудь был. Но только тот, кто разглядит настоящую ее.

Мы вошли в дом, и я спросила тетю Эми:

– Хочешь посмотреть «Мистера Эда»?

Она улыбнулась и сказала, что хочет. Когда началась музыкальная заставка, я без всяких просьб и уговоров забарабанила по столу, изображая стук копыт, и заржала. Тетя Эми рассмеялась.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Джуди Гарленд,

Я часто представляла вас ребенком. Девочкой, которая отбивает чечетку в охлажденном кондиционерами кинотеатре посреди пустыни – отец аплодирует ей, а потом несет ее через жар летней ночи в фургон. Девочкой, которая поет родителям, чтобы те перестали ссориться, а потом убаюкивает песней саму себя. Девочкой, которая подписала контракт с киностудией, где ей накладывали фальшивые зубы и говорили, что она некрасивая. Она принимает таблетки, которые ей давали, носит косички и постоянно снимается: одна кинолента сменяет другую. Девочкой, чей голос срывался на рыдания в песне Somewhere Over the Rainbow. Вы безумно уставали, но вам давали все больше таблеток и заставляли петь снова и снова. Вы пели. Вы стали почти звездой, когда умер ваш отец. Маленькая девочка, с голосом слишком мощным и сильным для такого хрупкого тела. Но я не знала, что своим детям вы тоже причиняли боль. Я смотрела вчера фильм о вас, снятый несколько лет назад. Знаю, не все, что говорят по телевизору – правда. Показывали вас с вашими дочками. Вы сами когда-то были такой же маленькой девочкой, как они. Вы научили их вставать и петь. Научили, что аплодисменты – это проявление любви. Рассказали им, что люди любят вас за то, что хотят в вас видеть, а не за то, какая вы на самом деле. Какая печальная история. Вы могли бы научить их совсем другому.

Может быть, даже повзрослев, вы остались в душе маленькой девочкой, которая нуждалась в том, чтобы кто-то позаботился о ней. Поэтому вы хотели, чтобы о вас позаботились ваши собственные маленькие девочки. И когда у них это не получилось – а разве могло получиться? – вы оставили их навсегда.

Я спрашиваю себя: не похожа ли в этом моя мама на вас? Может, она так рано выпорхнула в жизнь, что не успела повзрослеть? И, может, именно поэтому она так сильно нуждалась в нас – особенно в Мэй?

Она звонила сегодня, и тетя Эми пыталась всучить мне телефон. Я уже почти три недели избегаю разговоров с мамой. Я сказала, что перезвоню ей попозже, но тетя настаивала, что мне необходимо поговорить с мамой сейчас, и я сдалась.

Разговор начался как обычно.

– Как ты, милая? – спросила мама.

– Неплохо.

– Ждешь не дождешься лета?

– Да. Странно, как быстро пролетел год.

Затем она перешла к главному:

– Лорел, в прошлый раз ты упомянула, о том, как ты что-то сказала своей сестре. Я беспокоюсь за тебя.

Я вытерла ладони о платье.

– Я не хочу говорить об этом по телефону, мам.

– Я все думала о твоих словах, о том, что не осталась рядом с вами. И знаю, что ты не горишь желанием приезжать сюда ко мне. Но я так давно тебя не видела. Вот и подумала, что вернусь к вам на лето. И если не останусь навсегда, то по крайне мере навещу вас. Я могу остановиться у тети Эми.

– Хорошо… – Я не знала, как реагировать на это. – Но ты же знаешь, что я буду жить и у папы. Я не могу его бросить только потому, что ты приехала.

– Да, я знаю, милая, – сказала она и добавила: – Я очень хочу тебя поскорее увидеть.

– Да. Я тоже, мам.

Я все это время ждала маминого возвращения, однако сейчас не понимала, что чувствую в связи с этим. Такое ощущение, будто я просто привыкла к тому, что рядом со мной только папа и тетя Эми. Но больше всего меня пугала мысль, что она возвращается затем, чтобы попытаться меня разговорить. Чтобы я рассказала ей, что случилось с Мэй, и подтвердила ее подозрения, что в этом виновата я. «Ладно, – думала я, – если она захочет обо всем узнать, я ей расскажу. А потом она может хоть навсегда исчезнуть из моей жизни». Я уже потихоньку стала оправляться, но после разговора с мамой снова почувствовала себя брошенным ребенком.

Джуди, вы принимали таблетки, которые давали вам на киностудии. Таблетки, которые назначали вам врачи. Принимая их в таком раннем возрасте, вы потом уже не могли остановиться. А потом вас не стало. У меня закралось подозрение, что никто в душе так до конца и не взрослеет. Я смотрю на вас в «Волшебнике страны Оз» и на дорогу, мощенную желтым кирпичом. Вы надеетесь, что она приведет вас домой, и я понимаю, что вы всю жизнь хотели туда попасть.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Амелия,

Сегодня утром в школе случилось нечто замечательное. Я увидела Ханну, стоящую рядом с Натали и вынимающую из своего шкафчика учебники. Она застегнула сумку, наклонилась к Натали и поцеловала ее в губы. Прямо там, на глазах у всех проходящих мимо, на глазах у всех любопытствующих. Взяв Натали за руку, она пошла с ней по коридору, мимо футболистов, которые пялились на них, и тыкающих в них пальцами ботаников, не обращая внимания на перешептывания и пересуды.

Вы однажды сказали, что люди слишком боязливы, чтобы пересекать свои собственные Атлантики, и я думаю, что это правда – в нашей жизни полно океанов. Атлантика Ханны – противостояние ее брату. И, мне кажется, что теперь, находясь на другом ее конце, Ханна осознала, какой храброй может быть.

Наверное, для меня пересечь Атлантику – значит научиться говорить о разных вещах, пусть даже понемногу и постепенно. Но, по-моему, больше всего храбрости требуется для того, чтобы осознать, что, сколько бы океанов я ни пересекла, дурацкая правда всегда будет оставаться на другом берегу. Мэй была рядом с нами, а затем ушла. Я любила ее всей душой, а она умерла. И никакая злость, тоска и чувство вины этого не изменят. Я разжимаю судорожно сжатый кулак и понимаю, что держусь за пустоту. Это невыносимо печально. Я больше не знаю, как удержать сестру. Порой я, как обычно, стою на аллее со своими друзьями или готовлюсь ко сну, как вдруг меня пронзает такая острая тоска по Мэй, что земля уходит из-под ног.

Но иногда мне что-то помогает отвлечься. Сегодня был как раз такой вечер. К нам в гости пришел Скай и посмотрел вместе со мной и папой бейсбольный матч. Папа так обрадовался, когда я пригласила Ханну, что я решила почаще приводить в дом гостей. И он, кажется, отлично ладит со Скаем. Я слегка отстраненно слушала их разговор об игре, обмене игроками и остальном, в том же духе. Сезон только открылся, но я знаю, что у «Кабс» пока все складывается удачно. Однако в сегодняшней игре они проигрывали с разгромным счетом; папа выключил телевизор и вдруг предложил:

– Как вы смотрите на то, чтобы пойти во двор и самим немного поиграть?

Удивительно, как он оживает в присутствии других людей. Возможно, он видит в этом знак, что я впускаю его в свою жизнь или что мне не стыдно за свою семью. А возможно, в доме чересчур долго стояла тишина.

Идея была немного сумасшедшей, потому что на улице почти стемнело – наступили сумерки, подходящие для «смертельной игры», но я подумала: почему бы нет? Папа вытащил свои старые перчатки, биту и бейсбольный мяч и подавал мне и Скаю. Я все время промахивалась, но папа подал мне три страйка, и я наконец смогла отбить мяч. Затем Скай подавал мяч папе, и папа так его отбил, что тот перелетел через крышу! Папа был в восторге.

– У твоего старика еще остались силенки! – воскликнул он, обежал участок, пересекая воображаемые базы, и вернулся: – Я «дома»[69]!

Уже почти совсем стемнело, и мы решил закончить игру на этой хорошей ноте. Папа пошел спать. Он находился в таком прекрасном настроении, что, пожелав нам спокойной ночи, даже не выставил Ская из дома. Мы со Скаем пошли в мою комнату и уселись вдвоем на кровать.

– У тебя классный отец, – сказал Скай. – Нам нужно почаще общаться.

– Ты ему нравишься. В твоем присутствии он оживает.

– Правда?

– Да. Спасибо, что пришел.

– Не за что, – улыбнулся он.

Опустившись на подушку, я сказала:

– Моя мама возвращается. В следующие выходные. На все лето.

– Ого. Ты рада?

– Не знаю. Хочу радоваться, но боюсь в это поверить.

– Понимаю, – кивнул Скай. – Когда родители сбегают, нелегко их простить.

Он лег рядом со мной, и я позволила себе положила руку ему на грудь.

– Вам было хорошо, когда отец жил с вами? – спросила я.

– Да не особо. На него иногда накатывало, правда, ненадолго. – Скай умолк, а потом продолжил: – Я не знаю, что будет с мамой через год, если я поступлю в университет и уеду. Меня порой пугает то, что я окажусь таким же, как отец. И всегда буду тем, кто оставляет других.

Я взглянула на него.

– Ты лучше своего отца. И ты не обязан вечно расплачиваться за его ошибку.

Его губа, чуть искривленная вправо, натянулась. Он обдумывал мои слова.

Мы некоторое время молча лежали рядом, глядя на неровности в потолке, образовывавшие различные фигуры. Я вспомнила, как лежала на верхней постели Мэй, таращась и пытаясь не уснуть, чтобы увидеть, как летает сестра.

– Посмотри, – показала я Скаю на потолок. – Это лицо. Наполовину девушка, наполовину призрак. Видно, где оно разделяется – только на одной стороне есть длинные волосы. – Я указала на то место, где краска собралась длинными морщинками, образуя пряди волос. – А там – рука. Она принадлежит мужчине, живущему в стене. Он собирает капли дождя и хочет выйти и отдать их девушке. Она победит призрака, и они вдвоем переплывут тот океан, – показала я.

Скай засмеялся и уткнулся лицом в мою шею. Я погладила его по голове. В эту минуту он казался мне маленьким мальчиком. Я впервые видела его таким. Может быть потому, что чувствовала себя сейчас сильной. Достаточно сильной, чтобы удержать его.

Мы не целовались и не делали ничего такого. Просто лежали вместе, дыша в унисон. Я ощущала незримое движение внутри и вокруг нас – так под землей, смещаясь, движутся скрытые плиты. Вы думаете, что хорошо знаете кого-то, но этот человек меняется, и вы меняетесь тоже. И я внезапно поняла, что значит – быть живым. Это значит ощущать, как смещаются в наших телах «скрытые плиты», перестраивая нас в тех, какими мы должны стать.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Элизабет Бишоп,

Вся школа бурлит от энергии, исходящей от учеников, ожидающих приближения лета. После урока английского я сегодня сама подошла к столу миссис Бастер. До этого я никогда не общалась с ней по собственному желанию. Но сейчас мне нужно было ей кое-что сказать.

– Вы помните задание, которое дали нам в начале года? Написать письмо? – спросила я.

– Да, – удивилась она.

– Я все еще работаю над ним, – объяснила я и добавила: – Я работала над ним весь год. У меня вся тетрадь исписана письмами. Я хотела, чтобы вы это знали.

– О, рада слышать это, Лорел. – Ее лицо осветилось улыбкой, но затем она посмотрела на меня знакомым взглядом, как будто чего-то ждала. Как будто хотела, чтобы я рассказала ей что-нибудь о Мэй. Поэтому я спросила: – Какой была Мэй, когда училась у вас?

– Девочкой, отчаянно пытающейся найти саму себя, очень похожей в этом на тебя. Она была живой и смышленой. Я думала, она может многого в жизни достичь. То же самое я думаю о тебе. – Миссис Бастер помолчала. – Я знаю, каково это – потерять близкого человека, Лорел.

– Правда?

– Да. У меня был сын. Он умер.

– О боже. Мне так жаль. – Я не знала, что еще сказать. Сердце болезненно сжалось при мысли о том, что миссис Бастер такое пережила. – Когда… когда это случилось?

– Он был молод. Попал в автомобильную аварию.

Я смотрела в ее огромные голубые глаза, и они больше не казались мне выпуклыми. Они казались печальными. Я внезапно увидела в ней не учительницу, а человека. Наверное, теряя кого-то, мы иногда ощущаем себя так, словно одни такие на всем белом свете. Я не одна.

– Мне очень жаль, что это случилось с вашим сыном, – повторила я. – И простите меня за то, что в этом году я так себя вела. Вы замечательная учительница. Я обожаю все стихи, которые вы нам давали. И мне… мне действительно жаль. Мне бы хотелось сказать вам что-то утешительное, но, боюсь, тут никакими словами невозможно помочь.

– Зато словами можно передать человеческий опыт и переживания, – ответила миссис Бастер. – Потому у нас и есть поэзия. – Она улыбнулась. – Вот. – Она достала из ящика стола листок. – Я хотела дать его тебе. Распечатала еще в начале года, тебе же очень понравилось стихотворение Бишоп. Но потом… наверное, ты еще была для него не готова.

Я взяла листок и поблагодарила ее.

– Я горжусь тобой, – сказала миссис Бастер. – Тебе пришлось нелегко в этом году, но ты прекрасно справилась.

Она не обязана была быть ко мне так добра, но была.

Я еще раз поблагодарила ее за стихотворение. Мне не терпелось его прочитать, поэтому прежде чем пойти на обед, я присела на улице на скамейку. Миссис Бастер распечатала мне ваше стихотворение «Броненосец»[70]. Оно понравилось мне так сильно, что при чтении замирало сердце. И я поняла, почему учительница дала его мне. В нем не только заложена красота, которую мы все так жаждем, но и показана невероятная хрупкость жизни. В его первых строчках говорится об огненных фонариках, которые люди посылают в небеса. Возносясь к звездам, бумажные фонарики трепещут как сердца, горящие и полные света. В безветрие они парят, стремясь к ярчайшим звездам Южного Креста, но стоит подуть ветру, и они становятся опасными. В конце стихотворения говорится о трагедии, которой все может закончиться.

Вчера в ночи один такой упал —

Взорвался за домами от удара

И искрами забрызгал склоны скал.

Взметнулось пламя. Вспугнутая пара

Сов с криком закружилась над землей —

Две тени в черно-белом оперенье,

Расцвеченном губительной зарей.

Затем они, покинув поле зренья,

Исчезли в вышине. Пожар спалил

Их древнее, как время, гнездовище.

Лоснящийся от жара армадилл

Испуганно покинул пепелище.

Огонь пылал. Как удивились мы,

Когда, прядая мягкими ушами,

Крольчонок серый выскочил из тьмы —

Как будто пепел ожил под ногами.

Причудливы твои подобья, мрак!

Шар, пламенем и паникой объятый, —

И слабый бронированный кулак,

В неведенье на фоне неба сжатый! [71]

Меня не оставляют мысли об этом – о наших горящих сердцах, пытающихся подняться к звездам, о том, как мы можем упасть, стоит лишь подуть сильному ветру. Не знаю, об этом ли вы говорите в своем стихотворении, но оно заставило меня задуматься о том, что во всех нас есть обе эти стороны. У всех нас в душе есть и огненные фонарики, и нежные живые создания, которым эти фонарики могут причинить боль. Легко почувствовать себя и застывшим в ужасе крольчонком, и одним из небесных фонариков, по прихоти ветра взлетающим ввысь или падающим вниз, или небрежно бросаемым из стороны в сторону.

Но в вашем стихотворении есть кое-что еще – ваш голос. Голос человека, который видел все это сам и, рассказывая об этом другим, облек боль и ужас в прекрасные строки. Может быть, говоря о том, что нас волнует, изливая слова на бумагу, выражая свои чувства, мы перестаем быть такими уж беспомощными. Прочитав ваше стихотворение сегодня, я подумала о том, что тоже хочу стать писательницей, как вы. И хотя я вряд ли когда-нибудь смогу написать такое же замечательное стихотворение, я, возможно, смогу разобраться со своими чувствами – даже с грустью, страхом и злостью. Может быть, рассказывая истории, какими бы ужасными они ни были, мы выходим из-под их власти. И тогда уже не мы им принадлежим, а они – нам. Может быть, взросление – это понимание того, что ты не просто герой какой-то истории, идущий туда, куда она тебе велит; понимание того, что ты сам способен стать ее автором.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогая Джуди,

Четыре дня назад приехала мама. И, конечно же, она это сделала в последние выходные перед окончанием учебного года. Я хотела погулять с друзьями, но вместо этого торчала в аэропорту с тетей Эми, ожидая на лавочке, наблюдая за сумками, вращающимися на ленте выдаче багажа, и нервно комкая подол платья.

Затем я увидела маму, спускающуюся на эскалаторе и словно вышедшую из другой жизни. Она перекидывала с плеча на плечо дорожную сумочку – ту самую, которую в нашем с Мэй детстве набивала закусками, чтобы тайком пронести их в кинотеатр. Ее светло-каштановые волосы были стянуты сзади в хвост. Встретившись со мной взглядом, она помахала рукой и натянула широкую счастливую улыбку. Последовали те неловкие секунды, когда находишься еще достаточно далеко от человека, чтобы что-то ему сказать. Наверное, мне следовало подбежать и обнять ее, но я продолжала сидеть на скамейке.

Я встала, только когда мама подошла ко мне. Она притянула меня к себе и обняла. От нее знакомо пахло кондиционирующими салфетками для сушильной машины, духами с лавандой, которыми она всегда мажет за ушами, и чем-то еще – каким-то убаюкивающим ароматом.

– Лорел, – сказала она, – я так по тебе соскучилась!

– Я тоже по тебе соскучилась, мам.

Затем она обнялась с тетей Эми, и мы постояли, дожидаясь маминого чемодана и неловко болтая о пустяках – о школе, погоде, о там, как прошел полет. Не о том, как прошел весь год без нее. Пролетевшее время ощущалось разверзнувшимся между нами каньоном.

И так продолжалось первые дни. Словно мы все еще находились в аэропорту – месте, соединяющем два мира. Словно мы уже не были дома, но еще никуда не успели добраться. Большую часть времени я проводила в своей комнате, готовясь к экзаменам, а мама, похоже, стремилась наверстать упущенное за весь год и делала мне на завтрак вафли, собирала на обед сэндвичи из идеально поджаренного хлеба и готовила на ужин свои знаменитые энчиладас. А тетя Эми много болтала. Она рассказывала маме о том, как здорово мне дается в школе естествознание, и хвалила ее за то, что она замечательно воспитала дочь, так как я все время помогаю ей мыть посуду. Мама задавала мне нейтральные вопросы, вроде: «Какой у тебя в этом году был любимый предмет?». Мне казалось, будто мы на цыпочках ходим по льду, который в любую секунду может треснуть. Мы продержались целых три дня без упоминания имени Мэй.

Этим утром, когда она ставила передо мной вафли, с аккуратно залитыми сиропом квадратиками, я не выдержала:

– Без обид, мам, мне конечно очень приятно и все такое, но я теперь на завтрак ем хлопья. Мне же пришлось справляться как-то без тебя весь этот год. Совсем необязательно теперь быть самой лучшей мамой на свете.

На ее глазах появились слезы, и я тут же почувствовала себя виноватой.

– Я пытаюсь, Лорел, – произнесла она.

– Я знаю, – мягко ответила я и начала нарезать вафли. Если все это для нее так важно, то как же она прожила столько времени, ничего этого не делая? Мне это казалось странным.

Мама вытерла слезы и сказала:

– У меня есть идея. Хочешь сходить сегодня куда-нибудь поужинать? Вдвоем?

Я согласилась, и мы пошли вечером в The 66 Diner, заказали бургеры, картошку фри и клубничные коктейли.

– Как там на ранчо? – завела я разговор, желая, чтобы наш вечер удался.

– Красиво. Умиротворяюще, – ответила мама.

Мое воображение почему-то все равно отказывалась его нарисовать.

– Там есть пальмы?

Мама рассмеялась.

– На ранчо – нет. А в городе есть.

– О, – отозвалась я, потягивая из трубочки коктейль. – Ты ездила в Лос-Анджелес?

– Да. Впервые в жизни.

– Что ты там делала?

– Ходила на «Аллею Славы». Нашла звезду Джуди Гарленд. Мне хотелось постоять на ней.

– Классно было?

– Не знаю. На самом деле, было странновато. Думая об «Аллее Славы» – а я всегда думала о ней, мечтая стать актрисой, – представляешь себе ее сверкающей и блестящей. Но правда в том, что звезды находятся на тротуаре. Рядом с автостоянкой. И люди ходят прямо по ним. – В ее голосе слышалось разочарование, как у маленького ребенка, узнавшего, что Санта-Клауса не существует.

– Тогда нам нужно найти звезду на небе и назвать ее в честь Джуди, – предложила я.

– Давай так и сделаем, – улыбнулась мама.

Мы некоторое время молчали. Я окунула кусочек картофеля в кетчуп и откусила.

Оторвав взгляд от тарелки, мама сказала:

– Лорел, я должна перед тобой извиниться. Прости, что уехала так надолго.

Я не знала, что на это ответить. «Все нормально»? Но это не так. И мне хотелось быть честной.

– Да, – сказала я. – Это было тяжело. – И добавила: – Я знаю, что ты уехала, потому что злилась на меня. Я знаю, что ты считаешь меня виноватой, и именно поэтому захотела уехать. Признайся.

– Что? Лорел, нет. Конечно же, я не считаю тебя виноватой. Откуда такие мысли?

– Оттуда, что ты уехала. Я решила, что причина в этом.

– Лорел, если я и уехала из-за чьих-то ошибок, то из-за своих, а не твоих. Я просто… должно быть, я худшая мама на свете. – Ее голос задрожал. – Как я могла позволить этому случиться? Как я могла ее потерять?

Я и не осознавала, что мама тоже чувствует себя виноватой.

– Но мам, – я потянулась и взяла ее руку через стол, – ты не виновата.

– Виновата. Я должна была ее защитить. И не смогла.

– Может, – тихо произнесла я, – ты просто не знала как?

Мама покачала головой.

– Понимаешь, маленькими вы нуждались во мне. Я была солнцем, вокруг которого вы вращались. Но вы взрослели и ваша орбита расширялась, и я потеряла свое место во вселенной. Я говорила себе: «Так и должно быть. Они взрослеют». Я думала, что самое лучшее, что могу сделать – не пытаться удержать вас. Но вы обе были смыслом моей жизни.

– А как же папа? – спросила я. – Почему ты разлюбила его?

– Я всегда буду любить твоего папу, но мы слишком рано поженились, Лорел. Когда у вас с Мэй появилась своя собственная жизнь, у нас с папой начались проблемы. Стало ясно, что кроме дочерей у нас с ним нет ничего общего. Однако я не должна была его оставлять. Думаю, Мэй меня за это так никогда и не простила.

Мама дрожала. Она опустила взгляд на свой едва надкушенный бургер. Она казалось хрупкой, как ребенок. Теперь я поняла, почему Мэй держала от нее в секрете все трудности, с которыми сталкивалась.

– И посмотри на себя, – продолжила мама. – У тебя все замечательно. Я не могу не думать о том, что была права. Что тебе лучше без меня.

– Мам, ты говоришь глупости. Я люблю тебя, и ты все еще мне нужна.

– Ты хочешь рассказать мне, Лорел? Хочешь рассказать, что случилось?

Вот оно. Я знала, что все к тому и идет, и не смогла сдержать нахлынувшей злости:

– Так вот для чего ты на самом деле приехала, да? Для того чтобы наконец-то узнать, что случилось? Чтобы найти на все ответы и чтобы тебе полегчало?

– Нет! Нет. Я просто хочу, чтобы ты знала, что можешь поговорить со мной, если захочешь.

– Что ж, я не хочу. Только не об этом. Мы можем поговорить о чем-нибудь другом.

Мама выглядела так, словно этими словами я пронзила ей сердце.

– Ладно, мам, слушай. Помнишь, мы ездили с Мэй в кино? Так вот по большей части мы туда не ездили. Мэй встречалась с парнем намного старше ее. И она уезжала с ним. Она думала, что я хожу на фильмы с его другом, который должен был позаботиться обо мне, пока их нет, но и я в кино не ходила, потому что вместо этого дружок ее парня лапал меня. Той ночью я пыталась рассказать Мэй об этом, она расстроилась, встала на мосту, делая вид, что она фея, и поскользнулась, или оступилась, или упала, или я не знаю что еще. Вот. А теперь можешь возвращаться в свою Калифорнию.

Я поднялась и вышла из кабинки. Я плакала на стоянке и ненавидела себя за то, что плачу, за то, что была так жестока к маме, за все. Мне должно было стать легче оттого, что я во всем призналась, сказала все это вслух, но я не испытывала никакого облегчения. Я смотрела на небо невидящими от слез глазами, пытаясь найти вас, найти Мэй, найти хоть какой-то знак, показывающий, что все не так беспросветно, как кажется.

Затем вышла мама. Она тоже плакала, несмотря на то, что пыталась сдержаться.

– Прости меня, Лорел, – обняла она меня. – Прости за то, что я позволила этому случиться.

И не знаю почему, может потому, что от нее пахло мамой, или потому, что она гладила меня по голове, как делала это в детстве, укладывая меня спать, но я почувствовала себя снова маленькой, прижалась лицом к ее груди и разрыдалась. Я изменилась, и уже была не такой, как год назад, до ее отъезда. Но она моя мама. И сейчас я вспомнила, каково это – когда у тебя есть мама, и с головой отдалась этому ощущению.

Люди могут уезжать, а потом – возвращаться. Вроде бы это очевидно. Но когда я поняла это сама, мне показалось, что это очень важно. Моя мама не идеальна. И она не всегда заботится обо мне. Но она уезжала не навсегда.

Перестав плакать, я взглянула на небо и показала ей на звезду в центре Пояса Ориона.

– Вот она, – сказала я маме. – Звезда Джуди Гарленд. – А затем указала на другую, в самом конце ручки ковша Большой Медведицы. – А эта пусть будет звездой Мэй.

Искренне ваша,

Лорел

Дорогие Курт, Джуди, Элизабет, Амелия, Ривер, Дженис, Джим, Эми, Хит, Аллан, Э.Э. и Джон,

Я пишу, чтобы всех вас поблагодарить, потому что это письмо, вероятно, будет последним. Мне кажется это правильным. Вчера мы закончили учиться. Когда прозвенел последний звонок, коридоры огласились ликующими криками. Миновав радовавшихся и поздравлявших друг друга с окончанием года учеников, я направилась на аллею к своим друзьям. В воздухе витала странная атмосфера – мы не знали, грустить или веселиться. Подошедший Тристан шлепнув Кристен по попке, спросил:

– Как моя нью-йоркская детка?

Она улыбнулась. Для них это был последний день в старшей школе. Тристан сказал, что такое событие нужно отпраздновать, и Кристен с ним согласилась.

Мы поехали домой к Кристен, и Тристан во дворе соорудил из веток высокий костер и поджег его своей кухонной зажигалкой. Мы собирались сделать то же самое, что и на Новый Год, только в этот раз сжечь то, с чем хотим попрощаться. Тристан достал из рюкзака все, что выгреб из школьного шкафчика – контрольные по математике, лабораторные работы, тесты с итоговой оценкой в 68 баллов, обведенной красным, – и начал бросать их в огонь. Затем вытащил сочинение под названием «Я потерял свой Рай», за которое получил отлично. Кристен выхватила страницы у него из рук, раньше, чем он успел их сжечь.

– Я возьму его себе.

– Хочешь мое сочинение, детка?

– Оно замечательное.

Тристан несколько мгновений смотрел на нее, потом улыбнулся:

– Ладно.

– Кто следующий? Неужели только мне нужно что-то сжечь?!

Голодный костерок жадно пожирал страницы. Солнце садилось, вторя его пламенеющиму зареву.

Ханна бросила в огонь свои контрольные, сухие цветы и открытки от парней, и глянула через плечо на Натали. Их лица освещал костер. Натали широко ей улыбнулась. Кристен сожгла фотографии Нью-Йорка, которые хранила в школьном шкафчике, потому что теперь она поедет туда сама и мечта станет явью.

Мне тоже хотелось участвовать в этом, и я подумала о тетради со своими письмами к вам. Представила, как они будут гореть. Возможно, пламя и ветер смогли бы донести их до вас, где бы вы ни были.

Я потянулась за тетрадью и поняла, что у меня не хватит духу этого сделать.

В письмах к вам я рассказала историю. В чем-то правдивую. Поэтому я решила отдать их миссис Бастер. Школа еще несколько дней будет открыта, чтобы учителя закончили всякие дела, так что завтра или послезавтра я оставлю тетрадь для миссис Бастер в ее ящике для почты. Почему-то – возможно потому, что именно она дала мне такое задание – я хотела, чтобы она прочитала все мои письма.

Поэтому вместо того, чтобы сжечь тетрадь, я вырвала из нее последнюю чистую страницу и бросила в огонь. Я смотрела, как горит белый лист в голубую линейку, и из моих глаз текли слезы. Я плакала обо всех вас, так рано ушедших из жизни. И о Мэй.

Когда огонь сожрал мою страницу, я увидела, что все глядят на меня.

– Я скучаю по сестре, – просто призналась я. Как здорово, что друзьям я могла сказать это вслух.

Ханна обняла меня одной рукой, а другой вытерла мои слезы.

– Она бы полюбила всех вас, – добавила я.

– Если она была хоть чуть-чуть похожа на тебя, мы бы тоже ее полюбили, – ответил Тристан и улыбнулся.

После этого трогательного мгновения мы опустили взгляд и увидели, что огонь продолжает расти. Тристан пошел за садовым шлангом, чтобы его залить. Он брызнул водой из шланга на Кристен, и она взвизгнула, а затем он облил остальных. Выхватив у него шланг, мы окатили водой и его. Мы все промокли, но никому до этого не было дела, так как летний вечер был теплым.

После того как солнце ушло за горизонт, мы сели на веранде и я отправила Скаю сообщение с вопросом, не присоединится ли он к нам. Мое сердце подпрыгнуло, когда его пикап заехал на подъездную дорожку. Стояли первые летние дни, но Скай как всегда был в своей бессменной кожаной куртке. Такой же красивый, как и в самый первый раз, когда я увидела его, а может даже еще красивее – потому что теперь я его знала.

Он подошел и сел с нами, и небеса распахнулись над головой, предвещая летнюю грозу. Мы некоторое время смотрели на них, а потом Кристен принесла бутылку шампанского и мы открыли ее с хлопком и чокнулись бокалами.

Пригубив шампанское, я отдала свой бокал Тристану.

– Тристан, – обратилась я к нему.

– Да, Лютик?

– Мне кажется, в следующем году в колледже тебе нужно собрать группу.

Он улыбнулся мягкой улыбкой, так не похожей на его обычную угловатость.

– Ты права. Действительно нужно это сделать.

– Ты можешь назвать ее «Нормальные чудаки».

– Клевое название! – рассмеялся Тристан и, помолчав немного, сказал: – Но зачем же тогда ждать до колледжа? – Он повернулся к Ханне: – Так мы споем с тобой вместе или как?

Глаза Ханны загорелись. Она впервые готова была выступить перед кем-то кроме меня и Натали. Она кивнула. Тристан пошел за гитарой, а мы – за ним. Он поставил в гостиной стул для Натали, и мы все устроились рядом.

– Что ты хочешь спеть? – спросил он.

Ханна вытерла ладони о платье и целую минуту раздумывала над ответом.

– Sweet Сhild О’Mine, – выбрала она нашу новогоднюю песню.

Улыбнувшись, Тристан тут же ударил по струнам, и гитарный перелив отозвался вибрацией во всем моем теле. Сначала голос Ханны звучал тихо и подрагивал, но постепенно становился все громче и громче, пока песня не полилась как будто сама собой. Ханна смотрела на Натали. Тристан же глядел на Кристен, неистово играя и подпевая Ханне. И тогда я посмотрела на Ская. Схватила его за руку и прошептала:

– Я безумно хочу тебя поцеловать.

Он взял мое лицо в свои ладони и прильнул к губам. Этот поцелуй не был похож ни на один из наших прежних поцелуев. Я не ощущала себя ни светом, к которому тянулся Скай, ни уличным фонарем, ни даже луной. Я ощущала себя так, словно в каждом из нас есть солнце. И оно по-разному нас согревает. Поэтому когда наши губы соединились, меня опалило огнем.

Стоило Тристану с Ханной закончить песню, как мы все запрыгали, крича строчку из нее: «И куда же мы теперь идем?». Ханна засияла, и Тристан сыграл концовку еще раз. Не могу передать, что я чувствовала в этот момент, рядом со своими близкими друзьями, стоя у самой границы того, кем мы были и кем хотим стать.

Порой, рассказывая о чем-то, мы в ответ слышим тишину. Или эхо. Словно кричим внутри самих себя. И от этого ощущаем невероятное одиночество. Но такое случается только тогда, когда мы невнимательно слушаем. А значит, не готовы услышать ответ. Потому что каждый раз, когда мы говорим, слышен наш голос. И нам отвечает весь мир.

Я нашла свой голос, когда писала всем вам эти письма. И когда я обрела этот голос, мне ответили. Не в письме. А по-новому зазвучавшей песней. Историей, рассказанной в фильме. Цветком, пробивающимся сквозь трещины в дощатом настиле. Трепетанием крыльев мотыльков. Приближающимся полнолунием.

Я знаю, что написала письма людям, у которых нет адреса на этой земле. Я знаю, что вы мертвы. Но я слышу вас. Слышу вас всех.

«Мы были здесь. Наша жизнь не прошла бесследно».

Искренне ваша,

Лорел

Эпилог

Дорогая Мэй,

Я видела вчера сон о тебе. Ты шла по рельсам, и твои залитые лунным светом, раскинутые в стороны руки походили на тонкие белые крылья. Ты повернулась ко мне, и наши взгляды встретились. Я понимала, что ты сейчас упадешь. Видела, как ты зависла в воздухе, не касаясь ногами рельсов. Я отчаянно пыталась обрести контроль над своим телом и подойти к тебе. Но не могла. Ноги не слушались. В голове билась мысль, что ты меня ждешь. Оставалось всего одно мгновение. Если бы я могла шагнуть вперед, то смогла бы схватить тебя за руку. Но мое тело оцепенело. Я старалась изо всех сил, но поднять ногу для меня было все равно, что сдвинуть гору. Я никогда еще не испытывала такого ужаса, как в этот момент – пытаясь дотянуться до тебя.

Затем я услышала твой шепот:

– Лорел. – Ты повернулась ко мне спиной. – Посмотри.

И тогда я увидела это. Как появляются и расправляются твои крылья. Тонкие, но невероятно прочные, блестящие как вода. Они не были сломаны. Они уносили тебя в небо, и ты становилась все меньше, пока не превратилась в яркую точку, горящую как звезда. И я поняла, что ты там. Ты везде.

Проснувшись, я пошла в твою спальню. Не считая одежды, которую я брала у тебя (но всегда возвращала назад) и сорванного со стены плаката Nirvana (прости), все в твоей комнате осталось так же, как в тот последний вечер перед кино. Я посидела немного на твоей постели, а затем забрала твои мексиканские свечи, чтобы зажечь у себя, и твою коллекцию морских ракушек, чтобы разложить их на своем столе. Теперь я не боялась трогать твои вещи и подыскивать им новое место. Моя комната почти не изменилась с тех пор, как ты переехала из нее, перейдя в старшую школу. И я хотела, чтобы она стала больше похожей на меня – такую, какой я стала. Чтобы среди моих вещей – диска Дженис Джоплин, который отдала мне Кристен перед отъездом в Нью-Йорк, сердечка Ская, которое он вырезал мне на Рождество, и светящихся в ночи звезд, приклеенных к потолку в нашем детстве, были частички тебя.

Разглядывая твою книжную полку, я нашла сборник стихов Э. Э. Каммингса. У тебя в нем лежала закладка – ты сделала ее сама в третьем классе. «Мэй» – написано на ней голубым лаком с блестками. Я прочитала отмеченное тобой стихотворение, и оно было таким красивым, что я заплакала. Оно прекрасно все целиком, но последняя строчка идеальна: «Я несу твое сердце, твое сердце в своем».

Я забрала этот сборник себе, вместе с закладкой. Снова и снова перечитывала стихотворение и понимала, что ты отметила его для меня. Понимала, что должна была его найти. Мэй, я ношу тебя в себе.

Но это не меняет того, что я безумно скучаю по тебе. Каждый раз, когда что-то происходит, даже какая-нибудь мелочь, я жалею, что не могу поделиться этим с тобой. Мы со Скаем снова вместе. Иногда, уносясь мыслями в будущее, я беспокоюсь о том, что случится через год, когда он уедет учиться в университет. Тогда я делаю глубокий вдох и думаю о настоящем. Этим летом я устроилась на работу в закусочную при городском бассейне. Мои подруги Натали и Ханна иногда приходят туда к окончанию моей работы, ближе к вечеру. Ханна читает журналы, Натали рисует, и мы все пьем кока-колу и едим чипсы. Они никогда не залезают в бассейн, а я, как и в детстве, обожаю плавать. Обожаю то, как отталкиваю воду руками, а она всегда возвращается обратно. Иногда мы сталкиваемся в бассейне с Джейни и ее парнем. Ты бы удивилась, увидев ее сейчас. Она приходит в розовом купальнике в белый горошек. Сначала мы чувствовали некоторую неловкость, она сердилась на меня за то, что я исчезла из ее жизни после твоей смерти. Но постепенно это прошло. Теперь она даже присоединяется в бассейне к нам с Ханной и Натали. Сегодня мы вспоминали, как ты учила нас прыгать с трамплина в воду. Мы ужасно боялись, но ты показала нам, как это просто и легко.

Я написала много писем в этом году, и мне это очень помогло. После того как я наконец отдала их своей учительнице (оставила в ее ящичке для почты), она перезвонила мне и сказала, что гордится мной. Я поблагодарила ее за то, что она прочитала мои письма. Затем она сказала, что мне нужна помощь, чтобы справиться со всем этим, и я ей ответила, что родители уже водят меня к психотерапевту. Психотерапевт на самом деле милая женщина и считает меня умной. Когда мама вернулась из Калифорнии, я рассказала ей о том, что случилось, а она потом рассказала об этом папе.

– Прости, что подвели тебя, Лорел, – сказал он. – Прости, что подвели твою сестру.

Говоря это, он выглядел так, словно кто-то выстрелил ему в самое сердце. Я обняла его, не зная, что еще сделать.

Мэй, теперь я осознаю – дело не в том, что я не должна была рассказывать тебе о Билли. Дело в том, что я должна была рассказать тебе о нем раньше, и тогда, возможно, ты тоже смогла бы поделиться тем, что происходит с тобой, и никому из нас не пришлось бы возвращаться туда снова и снова. Я думаю, что если бы ты все еще была здесь, то мы бы помогли друг другу. Ты бы ушла с того края, на котором стояла, и все то яркое и прекрасное, что было в тебе, продолжало бы нам всем светить. Теперь я не могу тебя вернуть. Но я прощаю себя. И прощаю тебя. Мэй, я люблю тебя всей душой. Долгое время я хотела лишь одного – быть похожей на тебя. Однако я поняла, что я – не ты, я другая, и сейчас могу носить твое сердце в своем, куда бы я ни пошла.

Сегодня я решила, что пора кое-что сделать. Я знала, что настало время.

Из твоей комнаты я пошла к папе, как обычно слушавшему запись бейсбольного матча. Когда я вошла, он убавил звук.

– Как поживают «Кабс»? – спросила я.

– Выиграли три игры в первой серии. Скрести за нас пальцы.

Улыбнувшись, я показала, что мои пальцы уже скрещены.

– Пап?

– Лорел? – поддразнил меня он.

– Я хочу развеять прах Мэй.

Он этого не ожидал.

– О, – судорожно сглотнув, отозвался он, а потом попытался взять себя в руки: – Что же… А где бы ты хотела это сделать?

– На реке.

Я могла бы подождать и развеять твой прах у океана, но мне хотелось, чтобы ты сначала попутешествовала по реке со всеми ее поворотами. И я знаю: когда я увижу, как его волны омывают берег и услышу их шепот, то почувствую, что ты рядом.

– Хорошо, – сказал папа. – Думаю, это отличная идея.

– Тогда пойдем? – спросила я.

– Сейчас? – У него сорвался голос.

Я кивнула.

– И нужно заехать за мамой.

Папа снова сглотнул.

– Хорошо, – согласился он и поднялся, позабыв о бейсбольном матче, звуки которого все еще тихо доносились из колонок.

Я позвонила маме, которая жила у тети Эми, и сказала, что мы сейчас за ней заедем. Она не спорила и не задавала никаких вопросов. Просто сказала: «Ладно». Тетя Эми встречалась с Фредом, с которым познакомилась в церкви. Он очень милый, намного лучше ее приверженца Христа. Про себя я называю его Мистером Эдом, потому что у него нос как у лошади и свои длинные седые волосы он собирает в хвост.

Мама с папой молчали всю дорогу. Я сидела сзади и крепко сжимала урну с прахом, удивляясь ее тяжести и думая о ее содержимом – о том, что осталось от твоего тела. Девушка, когда-то хохотавшая от души, скакавшая галопом на воображаемой лошади, спавшая в своем красном платье с блестками – теперь всего лишь горстка пепла в урне. А затем я поняла, что это больше не ты. Ты совсем не там.

Мы остановились у нашего с тобой места, и мама с папой прошли за мной по рельсам к середине моста. В эти мгновения наш с тобой укромный уголок снова стал для меня таким, каким был при тебе. Местом, которое мы нашли, когда гуляли с родителями в лесу и убежали далеко вперед, пытаясь добежать до небес. Местом, где мы часами сидели, болтали и играли в «Пустяки». Река, которую мы любили в любое время года, текла по-летнему еле слышно. Я передала урну маме, и, зачерпнув горсть пепла, она со слезами на глазах разжала пальцы. Передав урну папе, она потянулась ко мне. Развеяв по ветру еще одну горсть, папа сказал:

– Мэй, эта земля – твоя земля.

Помнишь? Он пел нам эту песню в детстве. «От Калифорнии до островов Нью-Йорка, От секвойного леса до вод Гольфстрима…» Он прав. Это твоя земля. Вся она. Ты везде на ней. Во всем огромном мире, о котором мы так мечтали.

Папа передал урну мне. Высыпав весь оставшийся пепел, я смотрела, как ветер несет его к воде. Частицы пепла прилипли к пальцам.

– Теперь она свободна, – сказала я.

И папа разрыдался как маленький ребенок. Никогда еще я не видела его таким. Я обняла его. Мама, постояв в стороне, тоже подошла, и мы уже втроем затряслись от плача.

Успокоившись, папа взъерошил мне волосы:

– Я люблю тебя, Лорел.

– Я тоже люблю тебя, пап.

– Ты сильная, но для нас ты все еще наша маленькая девочка, – сказала мама. Она перевела взгляд на папу и несколько секунд, не отрываясь, смотрела ему в глаза. – Мы гордимся тобой. И твоя сестра тоже.

Улыбнувшись им, я спросила:

– Хотите поиграть в «Пустяки»?

Они засмеялись.

– Я уже и забыл, когда играл в последний раз, – улыбнулся папа.

– Мы с Мэй играли в нее здесь, – призналась я. – После того, как ты нас этому научил. Давайте сыграем для нее.

Мы перешли на другой берег реки, чтобы набрать в лесу веток. Мама выбрала одну с красивой шишкой на конце. Папина ветка была похожа на трость. Я нашла одну себе – с корой, а другую тебе – гладкую, прямую и прочную. Мы вернулись на мост и перегнулись через перила.

– Раз, два, три, – сосчитал папа, мы бросили ветки и перебежали на другую сторону моста.

Твоя выиграла! Я сказала папе с мамой: это потому, что ты спешишь к океану.

Я представила, как твою ветку сотни лет омывают волны, как она становится гладкой и жесткой как камень. Как спустя множество лет ее находит на пляже маленькая девочка и кладет себе на полку, куда ставит все вещи, которые дарят ей ощущение, что мир – волшебен.

Мэй, я решила, что, когда вырасту, хочу стать поэтом. И так как я уже почти чувствую себя взрослой, то написала на этой неделе свое первое стихотворение. Я написала его тебе. Перед тем как уйти с моста, я прочитала тебе его вслух.

Письмо моей сестре на небеса

Призрак не может открыть конверт. И все же я пишу это тебе:

Я сохраню этот мир для тебя, смотри.

Бежит река. Поля золотятся. Яблоки надкушены.

Призрак не может открыть конверт.

Призрак не может бежать.

Дорога ведет в бесконечную даль.

Две девушки замерли у моста.

Как медленно падают листья…

Весна продлится вечно после грозы

Я открываю этот конверт для тебя, смотри.

Раскрывшийся голубой цветок. Бумажный фонарик

хранит свечу.

Я позволяю миру открыть себя.

Падает лист. И стерты все пути

к девушке в красном платье.

Я читаю слова, которые ты предназначила мне.

Я надеюсь, что ты откроешь конверт,

Поэтому я открываю в себе новый мир.

И посылаю свои слова тебе.

Река вливается в океан.

В океане слышна бесконечность.

Мы достаточно взрослые, чтобы услышать ее.

Обе.

Буду любить тебя вечно,

Твоя сестра Лорел

Благодарности

Когда я думаю о том, что «Письмо в небеса» – это книга, которая теперь существует не только в моем сердце или у меня в голове, или на экране компьютера, а вышла в свет, то кажется, что нет таких слов, какими я могла бы передать свою благодарность. Я от всего сердца говорю «Спасибо!» всем, кто этому посодействовал.

Стивен Чбоски, мой дорогой друг и наставник, сначала посоветовавший мне написать роман, а потом оказавший неоценимую поддержку: спасибо тебе за то, что ты позволил мне принять участие в создании твоих произведений, и за то, что помог мне научиться писать свои.

Лиз Макки, первая прочитавшая набросок этой книги: спасибо тебе за то, что ты увидела, какой она может выйти, и за твою безграничную любовь и поддержку, подарившие мне веру в то, что у меня все получится. Твоя дружба – настоящая путеводная звезда.

Ханна Дейви, разделившая со мной первые дни в старшей школе и с тех пор навсегда ставшая моей лучшей подругой (и, к моей радости, одаренным читателем): спасибо тебе за то, что наши воспоминания превратились в истории, а истории – в воспоминания, и за наше взросление вдвоем.

Дуг Холл, любовь моя, я каждый день безмерно благодарна тебе. Спасибо за то, что ты не только помогал мне совершенствоваться в писательском деле, но и за то, что помог стать той, кем я должна была стать, чтобы закончить эту книгу.

Мне невероятно повезло работать с гениальной Джой Пескин, проявившей величайшее внимание и великодушие к Лорел, ее семье и друзьям. Такой редактор – просто мечта. Спасибо тебе, Джой, за то, что ты нашла спрятанное мной от чужих глаз и помогла вынести это на свет и страницы этой книги.

Мой чудесный агент, Ричард Флорест, спасибо тебе за то, что ты с самого начала поверил в эту историю и с таким рвением и сопереживанием боролся за нее весь проделанный ею путь, шаг за шагом. У книги не может быть лучшего друга, чем ты.

Спасибо всем из FSG: я восхищаюсь всеми вами и безумно благодарна, что вы так тепло приняли эту историю, впустили ее в свои сердца и умы. Отдельное спасибо Кэти Фи, Молли Бруйетт, Кэйтлин Суини, Холли Ханникат и Эндрю Арнольд за все то, что вы сделали для «Письма в небеса».

Спасибо моим друзьям и первым читателям – Анат Бензви, Каю Беверли-Вайтмор, Майклу Бортману, Мэтту Брэдли, Шону Брэдли, Уилле Дорн, Лорен Гоулд, Лиан Халфон, Уиллу Слокому, Кэти Таб и Саре Вейс – за поддержку, вдохновение и наблюдательность. Без вас эта книга никогда бы не стала такой.

Также огромное спасибо моим замечательным учителям из «Программы поддержки литературного творчества штата Айова», Чикагского университета и Академии в Альбукерке, изменившим мою жизнь и сделавшим возможным написание этой книги. Спасибо Кэрол Хэкман. И спасибо моей приемной маме, Джейми Уэллс, за ее поддержку и доброту.

Спасибо Курту Кобейну, Джуди Гарленд, Элизабет Бишоп, Амелии Эрхарт, Риверу Фениксу, Дженис Джоплин, Джиму Моррисону, Эми Уайнхаус, Хиту Леджеру, Аллану Лейну, Э.Э. Каммингсу и Джону Китсу за вашу прекрасную жизнь и творчество, которые продолжают вдохновлять меня и многих других.

Мой папа – Том – спасибо тебе за любовь, поддержку, честность, наставления и мудрость. За безбрежную любовь и нашу совместную жизнь. Я так горжусь тем, что я твоя дочь!

И особое спасибо моей сестре Лауре – моей фее и сообщнице по части всего волшебного: я счастлива, что росла вместе с тобой, и благодарю тебя за все то, чему ты меня научила. Я люблю тебя больше всех на свете.

notes

Примечания

1

Кобейн, Курт Дональд (1967–1994) – автор песен, музыкант и художник, более известный как вокалист и гитарист рок-группы Nirvana, исполнявшей альтернативный рок.

2

В американской школе урок английского (родного) языка – это, по сути, урок литературы, а также языка, его истории, лингвистического анализа.

3

West Mesa High School – государственная школа США (г. Альбукерке) последнего – «старшего» – этапа школьного обучения для 9 – 11 классов.

4

Sandia High School – государственная школа США (г. Альбукерке) последнего – «старшего» – этапа школьного обучения для 9 – 11 классов.

5

Скай (англ. Sky) в переводе с английского – «небеса».

6

Песня группы Nirvana, написанная Куртом Кобейном.

7

Гарленд, Джуди (1922–1969) – американская актриса и певица. В семнадцать лет получила специальный юношеский «Оскар» за работу в музыкальном фильме «Волшебник страны Оз».

8

Пластиковые кубики, которые используются для охлаждения напитков вместо льда.

9

Morningtown Ride – песня группы The Seekers.

10

Ivory – бренд мыла (США), начало продаж – 1879 г.

11

Бишоп, Элизабет (1911–1979) – американская поэтесса.

12

Стихотворение Э. Бишоп One Art цитируется в переводе Д. Суминой (Ю. Ходосова).

13

Феникс, Ривер Джуд (1970–1993) – американский актер и кумир подростков. Старший брат актера Хоакина Феникса.

14

Stand by Me (1986) – фильм, снятый по роману Стивена Кинга «Тело» (The Body).

15

Эрхарт, Амелия Мэри (1897–1937) – известная американская писательница и пионер авиации. Была первой женщиной-пилотом, перелетевшей Атлантический океан. Пропала без вести.

16

Хостес в ресторанах встречают гостей, провожают к столу, предлагают меню, а также бронируют столики, распределяют гостей, а при большом наплыве посетителей помогают официантам.

17

Уайнхаус, Эми Джейд (1983–2011) – английская певица и автор песен, известная своим контральто-вокалом и эксцентричным исполнением смеси музыкальных жанров, включая R&B, соул и джаз.

18

Слова из песни Back to black.

19

«Чикаго Кабс» (англ. Chicago Cubs) – профессиональный бейсбольный клуб США.

20

Фарм-клуб (англ. Farm club) – резервная база главной команды. Здесь тренируются молодые игроки.

21

Граунд-аут (англ. ground-out, бейсбольный термин) – удар, при котором нападающий игрок другой команды выводится из игры.

22

Easter Parade (1948), Babes On Broad Way (1941), Meet Me In St. Louis (1944).

23

Zing, zing, zing went my heartstrings – слова из песни The Trolley Song.

24

Игра слов. В фильме «Гринч – похититель Рождества» жареную говядину (англ. roast beef) называют жареной зверятиной (англ. roast beast).

25

Джоплин, Дженис Лин (1943–1970) – американская рок-певица.

26

«Привет, малышка!» (исп. Chiquitita – «маленькая девочка»).

27

I’m one of those regular weird people (англ.).

28

Лейн, Аллан (1909–1973) – американский актер.

29

«Мистер Эд» (англ. Mister Ed) – американский ситком (комедия положений). Главный герой сериала – мистер Эд, конь, который умеет говорить. «Голосом» коня был Аллан Лейн.

30

Такито – тортильи с разной начинкой, блюдо мексиканской кухни.

31

Моррисон, Джим (1943–1971) – американский певец, поэт, автор песен, лидер и вокалист группы The Doors.

32

«Девственная пинаколада» – безалкогольный коктейль.

33

Пристонский универстет (основан в 1746 г.), входит в Лигу Плюща – в десять элитных, старейших университетов США.

34

Амхерстский колледж (основан в 1821 г.) – частный университет США, ведущий гуманитарный вуз США, не раз опережавший по рейтингу университеты Лиги Плюща (кроме Принстона).

35

Конфеты в виде початков кукурузы оранжево-желто-белого цвета.

36

Согласно основным правилам игры ведущий загадывает предмет, а другой игрок должен отгадать его, задав 20 наводящих вопросов. Правила могут меняться и усложняться.

37

Buddy (англ.) – малыш, приятель.

38

Cline, Patsy (1932–1963), McEntire, Reba Nell (род. в 1955 г.) – американские кантри-певицы.

39

Литл Бо-Пип – персонаж английского стихотворения, маленькая пастушка; все время теряет овец, за которыми должна присматривать.

40

«Кэнди-Лэнд» (англ. Candy Land, дословный перевод «Конфетная земля») – популярная настольная игра. В России известна как «Карамельный замок».

41

Китс, Джон (1795–1821) – английский поэт-романтик.

42

«Ода к греческой вазе» (Ode on a Grecian Urn) цитируется в переводе Григория Кружкова.

43

Grass (англ.) – трава.

44

Песня This Land Is Your Land, написанная Вуди Гатри (1912–1967) – американским певцом, музыкантом, представителем направлений фолк и кантри.

45

The doors (англ.) – «двери».

46

Рождественский календарь – специальный календарь, показывающий время, остающееся до Рождества. По традиции это открытка или картонный домик с открывающимися окошками, где в каждой ячейке лежит конфета, записка с пожеланиями (в религиозных семьях – с выдержками из Писания) или маленькие подарки. Рождественский календарь состоит из 24 дней, начинается в первое из четырех воскресений до Рождества (или 1 декабря) и заканчивается в Сочельник.

47

Родители Ривера давали детям «говорящие» имена. «Рэйн» (англ. rain) переводится как «дождь». Девочка была рождена в дождливую ночь. Имя «Ривер» же происходит от выражения «река жизни» из романа Германа Гессе «Сиддхартха», которую в то время читали его родители.

48

Семейные ценности (англ.)

49

Хула – гавайский танец.

50

Scholastic Aptitude Test (SAT) в переводе с англ. «Академический Оценочный Тест» – стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения в США. Возможные результаты лежат в диапазоне от 600 до 2400 баллов, составляющих сумму трех тестов (математика, анализ текста и грамматика), каждый из которых может дать до 800 баллов.

51

Колумбийский университет Нью-Йорка (основан в 1754 г.) – первый колледж Нью-Йорка, входит в Лигу Плюща.

52

My Own Private Idaho (1991).

53

Stand by Me (1986).

54

Рождественский вертеп – воспроизведение сцены рождения Христа.

55

Каммингс, Эдвард Эстлин (1894–1962) – американский поэт, писатель, художник, драматург.

56

somewhere I have never travelled, gladlybeyond — стиль поэта характеризуется намеренно искаженной грамматикой и пунктуацией.

57

Снэп, Крэкл и Поп – три маленьких персонажа с упаковок рисовых хлопьев «Райс Криспис».

58

Игра в Пустяки (англ. Poohsticks), в которой соревнующиеся бросают палочки в текущую реку с моста и ждут, чья палочка первой пересечет финишную прямую.

59

Во время этой игры задающий вопрос спрашивает у другого игрока: правда или действие? Если ответ «правда», задается какой-то личный вопрос, если – «действие», загадывается желание, которое игрок должен выполнить.

60

The art of losing isn’t hard to master – строка из стихотворения One Art.

61

Сеть продовольственных супермаркетов в США.

62

Энчиладас – традиционное мексиканское блюдо, представляет собой тортильи с начинкой, завернутые в рулет и запеченные под острым соусом. Начинка чаще всего мясная.

63

Леджер, Хит (1979–2008) – австралийский актер.

64

10 Things I Hate About You (1999).

65

Подростки до семнадцати лет допускаются на фильм с таким рейтингом только в сопровождении одного из родителей, либо законного представителя.

66

Midnight in Paris (2011).

67

Немецкий бренд анатомической обуви.

68

Овощное стручковое растение.

69

В бейсболе существует четыре базы, три из которых – квадраты, а четвертая – дом (домашняя база). Игрок приносит очко команде, если пробежит по полю, поочередно коснувшись всех трех баз в строгой последовательности, и достигнет дома (четвертой базы).

70

The Armadillo.

71

Перевод Елены Фельдман.

Table of Contents

Ава Деллайра Письмо на небеса

Дорогой Курт Кобейн[1],

Дорогой Курт Кобейн,

Дорогая Джуди Гарленд[7],

Дорогая Элизабет Бишоп[11],

Дорогой Ривер Феникс[13],

Дорогая Амелия Эрхарт[15],

Дорогая Амелия Эрхарт,

Дорогой Курт Кобейн,

Дорогой Курт,

Дорогая Эми Уайнхаус[17],

Дорогой Курт,

Дорогая Джуди Гарленд,

Дорогая Дженис Джоплин[25],

Дорогой Аллан Лейн[28],

Дорогая Дженис Джоплин,

Дорогая Джуди Гарленд,

Дорогой Джим Моррисон[31],

Дорогая Эми Уайнхаус,

Дорогой Курт,

Дорогой Аллан «Рокки» Лейн,

Дорогой Курт,

Дорогая Амелия,

Дорогая Амелия,

Дорогой Ривер Феникс,

Дорогой Джон Китс[41],

Дорогой Курт,

Дорогой Джим Моррисон,

Дорогая Дженис Джоплин,

Дорогой Ривер Феникс,

Дорогой Курт,

Дорогой Ривер,

Дорогая Джуди Гарленд,

Дорогой Ривер Феникс,

Дорогой Э. Э. Каммингс[55],

Дорогой Джон Китс,

Дорогой Курт,

Дорогая Эми Уайнхаус,

Дорогой Курт,

Дорогие Курт, Джуди, Элизабет, Амелия, Дженис, Джим, Эми, Аллан, Э.Э. и Джон,

Дорогой Курт,

Дорогая Амелия Эрхарт,

Дорогой Ривер,

Дорогая Элизабет Бишоп,

Дорогой Джим Моррисон,

Дорогой Курт,

Дорогой Хит Леджер[63],

Дорогой Ривер Феникс,

Дорогая Дженис Джоплин,

Дорогая Эми Уайнхаус,

Дорогая Эми Уайнхаус,

Дорогой Курт,

Дорогой Курт,

Дорогой Курт,

Дорогой Курт,

Дорогой Курт,

Дорогой Курт,

Дорогая Амелия,

Дорогой Джим Моррисон,

Дорогой Джим,

Дорогой Курт,

Дорогой Аллан Лейн,

Дорогая Джуди Гарленд,

Дорогая Амелия,

Дорогая Элизабет Бишоп,

Дорогая Джуди,

Дорогие Курт, Джуди, Элизабет, Амелия, Ривер, Дженис, Джим, Эми, Хит, Аллан, Э.Э. и Джон,

Эпилог

Письмо моей сестре на небеса

Благодарности

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71