Annotation

«Каждое утро я вскакиваю с постели и наступаю на мину. Эта мина — я сам», — пишет Рэй Брэдбери, и это, пожалуй, и есть квинтэссенция книги. Великий Брэдбери, чьи книги стали классикой при жизни автора, пытается разобраться в себе, в природе писательского творчества. Как рождается сюжет? Как появляется замысел? И вообще — в какой момент человек понимает, что писать книги — и есть его предназначение?

Но это отнюдь не скучные и пафосные заметки мэтра. У Брэдбери замечательное чувство юмора, он смотрит на мир глазами не только всепонимающего, умудренного опытом, но и ироничного человека. Так, одна из глав книги называется «Как удерживать и кормить Музу».

Кстати, ответ на этот вопрос есть в книге, и он прост — чтобы удерживать Музу, надо жить с увлечением и любить жизнь, прислушиваться к ней и к самому себе.

- Рэй Дуглас Брэдбери

- Как забраться на древо жизни, кидаться камнями в себя самого и спуститься на землю, не сломав себе шею и не сломив дух. Предисловие с названием, немногим длинней самой книги

- Радость писательства

- Беги быстрее, стоишь — замри, или Чудище на чердаке, или Новые призраки старого разума

- Как удерживать и кормить Музу

- В заключение

- Пьяный за рулем велосипеда

- Вложения по десять центов: «451° по Фаренгейту»

- Моя Византия: «Вино из одуванчиков»

- Долгая дорога на Марс

- На плечах великанов

- Потайной разум

- Раскадровка хайку

- Дзен в искусстве написания книг

- …Немного о творчестве

- Поступью пантеры

- Я — мой главный труд

- Другой я

- Троя

- Проблем в дорогу не бери

- Если я умираю, то со мной умирает весь мир

- Делать — значит быть

- Искусство не даст умереть от правды

- Благодарности

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

Рэй Дуглас Брэдбери

Дзен в искусстве написания книг

Лучшему из моих учителей, Дженнет Джонсон, с любовью

Как забраться на древо жизни, кидаться камнями в себя самого и спуститься на землю, не сломав себе шею и не сломив дух. Предисловие с названием, немногим длинней самой книги

Иногда я поражаюсь способности девятилетнего себя видеть ловушки и не попадаться.

Как могло получиться, что мальчишка-четвероклассник, которым я был в октябре 1929-го, из-за насмешек школьных друзей разорвал свои комиксы с Баком Роджерсом, а через месяц рассудил, что все его друзья — идиоты, и начал опять собирать коллекцию?

Откуда взялась эта сила и рассудительность? Какие из моих тогдашних переживаний пробудили способность сказать: я словно мертвый. Кто меня убивает? От чего я страдаю? Чем это лечится?

Нет сомнений — я смог ответить на эти вопросы. Я выявил болезнь: собственноручно разорванные комиксы. Я нашел лекарство: снова начать собирать коллекцию, несмотря ни на что.

Я так сделал. И выздоровел.

И тем не менее… В таком возрасте? Когда нам привычнее прогибаться под давлением сверстников?

Где я взял смелость сопротивляться, изменить свою жизнь, перестать быть как все?

Не хотелось бы все это преувеличивать, но мне, черт возьми, нравится этот девятилетний мальчишка, кем бы он ни был. Без него я бы не выжил и не писал бы сейчас предисловие к этой книге.

Конечно, отчасти все объясняется моей безумной влюбленностью в Бака Роджерса. Меня убивала сама мысль о том, что мой герой — моя любовь, моя жизнь — уничтожен. Это как если бы твой лучший друг, твой закадычный приятель, центр всей твоей жизни, вдруг утонул или его застрелили бы из ружья. Погибших друзей не спасешь от могилы. Но я догадался: у Бака Роджерса может быть вторая жизнь, если я так захочу. И я сделал ему искусственное дыхание, и — глядите! — он сел и сказал: «Знаешь, что? Кричи. Прыгай. Играй. Сделай этих сукиных сынков. Они никогда не сумеют жить так, как ты. Давай. Вперед».

Только собачьих детей я, само собой, не упоминал. Такого не разрешалось.

— Черт! — вот самое большое, что я себе позволял в смысле крепости выражений. Живи!

И я собирал комиксы, и влюблялся в бродячие цирки и Всемирные выставки, и начал писать. И чему же, вы спросите, учит писательство?

Во-первых, оно напоминает о том, что мы живы, что жизнь — привилегия и подарок, а вовсе не право. Если нас одарили жизнью, надо ее отслужить. Жизнь требует что-то взамен, потому что дала нам великое благо — одушевленность.

И пусть искусство не может, как бы нам этого ни хотелось, спасти нас от войн и лишений, зависти, жадности, старости или смерти, оно может хотя бы придать нам сил.

Во-вторых, писательство — это вопрос выживания. Как, разумеется, и любое искусство, любая хорошо сделанная работа.

Для многих из нас не писать — все равно что умереть.

Каждый день мы берем в руки оружие, скорее всего, заведомо зная, что битву не выиграть до конца, но все равно надо сражаться, пусть в меру сил, но надо. Даже стремление победить в каком-то смысле уже означает победу под конец каждого дня. Вспомним того пианиста, который сказал: «Если я не репетирую один день — это услышу я сам. Если не репетирую два дня подряд — это услышат критики. На третий день — это услышит весь зал».

То же самое верно и для писателей. Конечно, за несколько дней простоя твой стиль, каким бы он ни был, форму не потеряет.

Но вот что случится: мир догонит тебя и попытается одолеть. Если не будешь писать каждый день, яд постепенно накопится, и ты начнешь умирать, или безумствовать, или и то и другое.

Нужно опьяняться и насыщаться творчеством, и реальность не сможет тебя уничтожить.

Потому что писательство дает столько правды жизни в правильных дозах, сколько ты в состоянии съесть, выпить и переварить без того, чтобы потом судорожно ловить воздух ртом и биться, как умирающая рыбешка.

За время разъездов я понял, что если не пишу один день, мне становится не по себе. Два дня — и меня начинает трясти. Три — и я близок к безумию. Четыре — и меня корежит, как свинью при поносе. Один час за пишущей машинкой бодрит мгновенно. Я на ногах. Бегаю кругами, как заведенный, и громко требую чистые носки.

О чем и пойдет речь в этой книге. Так или иначе.

Каждое утро принимайте щепотку мышьяка, чтобы дожить до заката. На закате — еще щепотку, чтобы продержаться до следующего рассвета.

Микродозы мышьяка, проглоченные сейчас, готовят к тому, чтобы не отравиться потом.

Работа в гуще жизни и есть та самая дозировка. Чтобы управляться с жизнью, бросайте вверх разноцветные шары, пусть они перемешаются с темными, пусть смеси красок создадут вариации правды. Мы приникаем к прекрасным и благородным явлениям жизни, чтобы примириться с ужасами и бедой, поражающими нас напрямую, через родных и друзей, или же через газеты и телевидение.

Отрицать ужасы невозможно. У кого из нас не было друга, умершего от рака? У кого в семье не было случая смерти или увечья в автокатастрофе? Я не знаю таких людей.

В моем собственном близком кругу автомобильные аварии унесли тетю, дядю, двоюродного брата и шестерых друзей. Список бесконечен и угнетает, если не сопротивляться творчеством.

Это значит — писательство исцеляет. Безусловно, не полностью. Ты никогда до конца не сможешь оправиться после тяжелой болезни родителей или смерти любимого человека.

Я не хочу использовать слово «терапия», слишком холодное, слишком стерильное слово. Я вот что скажу: когда смерть останавливает других, ты должен взбежать на трамплин и нырнуть головой вперед в пишущую машинку.

Художники и поэты иных времен, давно ушедших времен, хорошо знали все, о чем я сейчас говорю и о чем написал в нижеследующих эссе. Аристотель уж сколько веков говорит то же самое. А вы давно слушали Аристотеля?

Эти эссе я писал в разное время, на протяжении тридцати с лишним лет, чтобы рассказать о конкретных открытиях и решить конкретные задачи. Но в них во всех звучит эхо все той же правды — правды взрывного самообнаружения и непрестанного изумления тому, что скрывают глубины твоего собственного колодца, если туда хотя бы просто заглянуть или крикнуть.

Прямо сейчас, когда я работаю над предисловием, пришло письмо от одного молодого неизвестного автора. Он пишет, что собирается жить под девизом, взятым из моего «Конвектора Тойнби».

«…обманываешь себя и стараешься, чтобы обман стал правдой… в итоге, все вокруг — обещание… то, что кажется ложью, есть приостановленная необходимость, ждущая своего часа…»

А теперь:

Давеча я придумал другое сравнение для описания себя самого. Оно может стать вашим.

Каждое утро я вскакиваю с постели и наступаю на мину. Эта мина — я сам.

После взрыва я целый день собираю себя по кусочкам.

Теперь ваша очередь. Вставайте!

Радость писательства

«Пыл». «Упоение». Как редко мы слышим эти слова. Как редко встречаем кого-то, кто с этим живет или даже творит. И все-таки, если бы меня попросили назвать самую важную составляющую в арсенале писателя, силу, которая придает материалу именно такую, а не другую форму, и уносит его туда, где ему хочется оказаться, я бы ответил так: его драйв, его упоение своим делом.

У вас есть свой список любимых писателей; у меня есть свой. Диккенс, Твен, Вулф, Пикок, Шоу, Мольер, Джонсон, Уичерли, Сэм Джонсон. Поэты: Джерард Мэнли Хопкинс, Дилан Томас, Поуп. Художники: Эль Греко, Тинторетто. Композиторы: Моцарт, Гайдн, Равель, Иоганн Штраус (!). Задумайтесь об этих именах, и вы задумаетесь о великих и мелких, но все равно важных страстях, аппетитах, стремлениях. Задумайтесь о Шекспире и Мелвилле, и вам придет на ум гром, молния, ветер. Все эти люди знали радость творческого труда в формах крупных и малых, на холстах гигантских и тесных. Дети богов, они знали, что такое радость творчества. И неважно, что не всегда получалось легко; неважно, какими болезнями и бедами страдала их скрытая от всех частная жизнь. Важно лишь то, что осталось в творениях их рук и умов, в произведениях, переполненных до краев животной энергией и интеллектуальной мощью. Даже ненависть и отчаяние они умели выразить через любовь.

Посмотрите на удлинения Эль Греко и скажите мне, если сможете, что он не находил удовольствия в своей работе. Неужели вы и вправду станете утверждать, что свое «Сотворение животных» Тинторетто писал не ради упоительного наслаждения в самом широком и всеобъемлющем смысле слова? Лучший джаз говорит: «Буду жить вечно; не верю в смерть». Лучшая из скульптур, голова Нефертити, повторяет вновь и вновь: «Красота была, есть и пребудет навечно». Каждый из названных мной людей схватил капельку ртутной текучести жизни, заморозил ее на века, а затем в восторге творческого упоения обернулся к своему творению, указал на него и воскликнул: «Разве это не хорошо?!» И это было хорошо.

Но при чем тут сочинение рассказов в наши дни?

А вот при чем: если вы пишете без упоения, без пыла, без любви, без радости, вы только наполовину писатель. Это значит, вы постоянно коситесь одним глазом либо в сторону коммерческого рынка, либо в сторону авангардной тусовки, и перестаете быть собой. Вы себя даже не знаете. Потому что писатель обязан быть прежде всего одержимым. Его должно лихорадить от жара и восторга.

Без этого горения ему лучше заняться чем-то другим — собирать персики, рыть канавы; видит Бог, это будет полезнее для здоровья.

Как давно вы сочинили рассказ, в котором ваша истинная любовь или истинная ненависть, так или иначе, вылилась на бумагу? Когда вы в последний раз отважились высвободить свое нежно любимое пристрастное мнение, чтобы оно било в страницу, как молния? Что у вас в жизни — самое лучшее, а что — самое худшее, и когда вы уже удосужитесь поведать об этом миру, шепотом или во весь голос?

Разве было бы не чудесно, например, отшвырнуть в сердцах номер «Harper’s Bazaar», который вы случайно пролистали в приемной дантиста, рвануться к пишущей машинке и излить свое бешенство и возмущение, громя в пух и прах их дурацкий, а иногда и шокирующий снобизм? Когда-то я так и сделал. Мне попался один номер, где фотографы из «Bazaar», с их извращенными представлениями о равенстве, вновь задействовали жителей пуэрториканских трущоб в качестве декораций, на фоне которых их худосочные, словно недоедающие модельки принимали картинные позы для еще более истощенных полуженщин из лучших салонов страны. Эти фотографы так меня разозлили, что я побежал — не пошел — к своей пишущей машинке и написал «Солнце и тень», рассказ о старом пуэрториканце, который испортил день съемок фотографу из «Bazaar», влезая в каждый кадр и спуская штаны.

Думаю, некоторые из вас были бы не прочь сделать то же самое. Я же здорово повеселился, испытав очищающее воздействие смеха, и то придушенно гоготал, то неудержимо ржал. Возможно, редакторы «Bazaar» даже не видели этот рассказ. Но читатели видели и кричали: «Давай, «Bazaar», давай, Брэдбери!» Я не утверждаю, что победил. Но когда снял перчатки — на них была кровь.

Когда вы в последний раз написали рассказ вот так — только от возмущения?

Когда вас в последний раз останавливала на улице полиция, потому что вам нравится гулять и, может быть, думать по ночам? Со мной это случалось так часто, что я разозлился и написал «Пешехода» — рассказ о будущем на пятьдесят лет вперед, когда человека арестовали и отвезли на психиатрическое обследование лишь потому, что он упорствовал в желании смотреть на нетелевизорную реальность и дышать некондиционерным воздухом.

Но довольно о злости и раздражении. А как же любовь? Что вы любите больше всего на свете? И в большом, и в малом, я имею в виду. Трамвай, пару теннисных туфель? В детстве для нас эти вещи исполнены волшебства. В прошлом году я опубликовал рассказ о мальчишке и его последней поездке в трамвае, где прохладно-зеленые, мшисто-бархатные сиденья и искрящееся электричество, где пахнет всеми отгремевшими грозами одновременно; но он обречен уступить место более практичному, с более прозаичными запахами автобусу. Еще рассказ — о мальчишке, мечтавшем о новых теннисных туфлях, в которых ему будет по силам перепрыгивать через реки, дома и улицы, и даже через кусты, тротуары, собак. Для него эти туфли — стремительный бег антилоп и газелей по африканскому вельду. Энергия бурливых рек и бушующих гроз сокрыта в этих туфлях; они ему необходимы, они нужны ему больше всего на свете.

Итак, вот мой очень простой рецепт.

Чего вам хочется больше всего на свете? Что вы любите, что ненавидите?

Придумайте персонажа, похожего на себя, который будет всем сердцем чего-то хотеть или же не хотеть. Прикажите ему: беги. Дайте отмашку на старт. А потом мчитесь следом за ним со всех ног. Персонаж, следуя своей великой любви или ненависти, сам приведет, примчит вас к финалу рассказа. Жар его страстей — а в ненависти жара не меньше, чем в любви — озарит ландшафт и раскалит вашу пишущую машинку.

Все это адресовано прежде всего писателям, которые уже выучились своему ремеслу; то есть овладели грамматикой и накопили достаточно литературных знаний, чтобы не спотыкаться на бегу. Однако этот совет пригодится и для начинающих, хотя их шаги могут сбиваться по чисто техническим причинам. Но зачастую и тут выручает страсть.

Значит, история каждого рассказа должна читаться почти как прогноз погоды: сегодня жарко, завтра прохладно. Сегодня сожги дом дотла. Завтра вылей холодную воду критики на тлеющие угольки. Завтра будет достаточно времени, чтобы подумать, внести исправления, переписать. Но сегодня воспламеняйся — взрывайся — разлетайся на части! Следующие шесть или семь черновиков будут настоящей пыткой. Так почему бы не получить удовольствие от первого наброска, в надежде, что твой жар разыщет кого-то еще в этом мире, кто, прочитав твой рассказ, тоже вспыхнет?

Не обязательно, чтобы это был большой костер. Достаточно маленького огонька, может быть, света свечи; жажды механического чуда, вроде трамвая, или животного чуда, вроде пары теннисных туфель, скачущих кроликами по лужайкам с утра пораньше. Ищите маленькие любови и крошечные горести, находите их и заключайте в слова. Пробуйте их на вкус, дайте их попробовать листу бумаги. Когда вы в последний раз брали в руки томик стихов или находили время вечерком прочесть пару эссе? Вы хоть однажды читали выпуск «Гериатрии», официального бюллетеня Американского гериатрического общества, журнала, посвященного «изучению и клиническому исследованию старческих болезней и процессов, связанных со старением»? Вы читали или хотя бы видели журнал «What’s New», выпускаемый Лабораторией Эббота в Северном Чикаго и содержащий статьи, вроде «Применение тубокурарина при кесаревом сечении» или «Использование фенурона в лечении эпилепсии», и тут же — стихи Уильяма Карлоса Уильямса и Арчибальда Маклиша, рассказы Клифтона Федимана и Лео Ростена; в иллюстрациях Джона Грота, Эрона Борода, Уильяма Шарпа, Расселла Коулса? Абсурд? Может быть. Но идеи лежат повсюду, словно яблоки-паданцы, сгнивающие в траве, потому что не хватает прохожих с зорким глазом и вкусом к красоте, будь она хоть абсурдна, хоть пугающа, хоть благолепна.

Джерард Мэнли Хопкинс пишет так:

Славен наш Господь за то, что придумал

пятнистые вещи.

Чего стоят, например, небеса, бело-голубые

в облачную погоду, –

словно шкура волшебной коровы?

А розовые родинки на блестящей шкурке

форели, играющей над волной?

Осыпающийся белыми лепестками –

словно горящий костер искрами –

цветущий каштан. Крылья зяблика.

Сама земля — с высоты птичьего полета,

расчерченная плугом под пашни.

Все Им продумано до малейшей детали, –

до веснушки на твоем лице (а кто знает, как

появляются они? откуда?)

Все исчислимые вещи мира — неповторимые

и одинаковые. Странные.

Быстрые и медленные одновременно. Кислые

и сладкие. Яркие и тусклые.

… красота Его — в непостоянстве,

Слава Ему!

Томас Вулф глотал человечество и извергал лаву. Диккенс ежечасно обедал за новым столом. Мольер, вкусив мира, тянулся за скальпелем, так же делали Поуп и Шоу. Куда ни глянь, на просторах литературного космоса великие только и делают, что любят и ненавидят. В своих сочинениях вы отказались от этих вечных ценностей, считая их старомодными? Значит, вы сами лишили себя наслаждения. Наслаждения яростью и разочарованием, наслаждения любить и быть любимым, увлекаться и увлекать других в этот пляшущий маскарад, влекущий нас от колыбели до могилы. Жизнь коротка, страдания неизбывны, смерть неотвратима. Но почему бы, отправляясь в путь, не взять с собой два надутых свиных пузыря с надписями «Пыл» и «Упоение». Шагая с ними к могиле, я намерен еще надрать задницы парочке простофиль, потрепать по волосам хорошенькую девчонку и помахать мальчишке, взобравшемуся на ветку хурмы.

Если кто хочет присоединиться, в армии Кокси[1] всем хватит места.

1973

Беги быстрее, стоишь — замри, или Чудище на чердаке, или Новые призраки старого разума

Беги быстрее, стоишь — замри. Вот урок ящериц. Всем писателям. Посмотрите почти на любое живое создание, и вы увидите то же самое. Прыгай, беги, замирай. Только из-за этой способности взвиваться в мгновение ока, срываться резко, как удар хлыста, в один миг — еще быть, а в другой уже исчезнуть — жизнь изобилует на земле. А когда жизнь не бежит, чтобы спастись, она замирает — с той же целью. Смотрите, колибри! А вот ее уже нет. Как мысль — промелькнет и исчезнет, так же и летняя дымка; прочистка космической глотки, падающий лист. Там, где он только что был, — только шепот.

Чему писатель может научиться у ящериц, у птиц? Тому, что в скорости — истина. Чем быстрей ты изливаешь слова, чем стремительней пишешь, тем ты честнее. В замирании — мысль. Это время для того, чтобы отточить стиль, пока не гонишься за правдой — единственный стиль, который стоит того, чтобы падать замертво или ставить капканы на тигров.

А что в перерывах между стремительными забегами? Будь хамелеоном, переходи из одного оттенка в другой, меняйся вместе со своим окружением. Будь камнем, лежи в придорожной пыли, спрячься в бочке с дождевой водой — в той, давней бочке под водосточной трубой, во дворе, возле дедушкиного окна. Будь вином из одуванчиков в бутылках из-под кетчупа с этикетками, подписанными от руки: Июньское утро, первый день лета 1923-го. Лето 1926-го, ночь фейерверков. 1927-й: Последний день лета. ПОСЛЕДНИЕ ОДУВАНЧИКИ, 1 октября.

И из всего этого выйдет твой первый писательский успех. Рассказ, который опубликуют в «Weird Tales» и заплатят тебе 20 долларов.

С чего начинается этот почти новый вид литературы, который и впрямь пробирает читателя до костей?

Обычно ты набредаешь на него случайно. Сам не знаешь, что делаешь, и вдруг — вот оно. Ты не задаешься целью сделать революцию в определенном виде литературы. То, что ты делаешь, вырастает из твоей собственной жизни и ночных страхов. Ты оглядываешься вокруг и вдруг видишь, что создал что-то почти небывалое.

Проблема любого писателя в любом жанре заключается в том, что он действует в рамках, ограниченных тем, что было сделано до него и что вот прямо сейчас печатается в книгах и журналах.

Я вырос на классических страшных историях Диккенса, Лавкрафта, По, а позднее — Каттнера, Блоха и Кларка Эштона Смита. Я пытался писать рассказы под сильным влиянием этих авторов, и у меня выходили кривые четырехслойные «куличики». Тяжеловесные по стилю и языку, они не держались на плаву и камнем шли на дно. Я был слишком молод, чтобы понять, в чем проблема. Я слишком увлекся имитацией.

Я чуть было не столкнулся нос к носу со своим творческим «я» в выпускном классе школы, когда написал что-то вроде длинного воспоминания о глубоком овраге в моем родном городе и о том, как я боялся его по ночам. Но у меня не нашлось истории, подходящей к оврагу, так что отворение истинного источника моих будущих творений отложилось еще на несколько лет.

Ежедневно начиная с двенадцати лет я писал как минимум тысячу слов в день. В течение многих лет за одним плечом у меня стоял По, а за другим — Уэллс, Эдгар Берроуз и почти все писатели, публиковавшиеся в «Astounding» и «Weird Tales».

Я их любил, и они меня поглощали. Я еще не научился отводить взгляд, и в процессе смотрел не на себя самого, а на то, что происходило у меня за спиной.

И только открыв для себя «сласти и напасти» свободных словесных ассоциаций, я начал нащупывать верный путь по минному полю подражательства. Я в конце концов сообразил, что если уж ты собираешься наступить на мину, сооруди ее сам. Подрывайся, да, но на своих собственных радостях и печалях.

Я начал делать короткие заметки и описания всего, что люблю и ненавижу. Все два года, когда мне было двадцать и двадцать один, я ходил кругами вокруг летних полдней и октябрьских полуночей, чувствуя, что где-то там, в ярких и темных временах года, есть что-то такое, в чем кроется мое настоящее «я».

И я нашел это «что-то», когда мне было двадцать два. Как-то после обеда я сел за пишущую машинку и напечатал название «Озеро» на первой странице рассказа, который написался сам буквально за два часа. Когда эти два часа миновали, я сидел за машинкой на крыльце, залитом солнцем, и слезы капали с кончика моего носа, а волосы на загривке стояли дыбом.

С чего вдруг волосы дыбом и капель с носа?

Я понял, что наконец сочинил на самом деле хороший рассказ. Первый за десять лет. Причем это был не просто хороший рассказ, это была дивная помесь на грани чего-то нового и небывалого. Не традиционная страшная история, а история о любви, времени, памяти и смерти.

Я отправил «Озеро» Джули Шварц, моему литагенту. Рассказ ей понравился, но она сказала, что это не традиционная вещь и ее будет трудно пристроить в журнал. «Weird Tales» походил вокруг, присмотрелся, потыкал трехметровым шестом, но все же решил — ладно, черт с ним! — напечатаем, хотя рассказ и не вписывался в их формат. Но я должен пообещать, что в следующий раз напишу старую добрую страшную историю в лучших традициях жанра. Я пообещал. Мне заплатили двадцать долларов, и все были счастливы.

Что ж, кто-то из вас знает, что было дальше. За прошедшие с той поры сорок четыре года «Озеро» переиздавалось десятки раз. Именно этот рассказ впервые заставил редакторов других журналов разуть глаза и заметить парня с вздыбленными волосами и мокрым носом.

Извлек ли я трудный или не очень урок из «Озера»? Нет, не извлек. Я вернулся к сочинению старых добрых страшных историй в лучших традициях жанра. Я был еще слишком молод, чтобы хорошо разбираться в писательском мастерстве, и мои собственные открытия оставались незамеченными мной еще много лет. Я болтался по разным жанрам и писал, в основном убого.

В двадцать с небольшим мои опусы в жанре ужасов были полностью подражательскими, с редкими сюрпризами в виде ярких идей и еще более редкими неожиданными удачами стиля; мои научно-фантастические рассказы были ужасны, а детективные вещи — на грани бреда. Я тогда находился под сильным влиянием моего доброго друга Ли Брэкетт, с которой встречался по воскресеньям на пляже Масл-Бич в Санта-Монике, штат Калифорния, где запоем читал ее великолепные марсианские рассказы о Старке, завидовал и пытался имитировать ее истории в «Flynn’s Detective».

Но в те же годы я начал составлять длинные списки, куда вносил самые разные существительные, иногда — с определением. Именно эти списки в конечном итоге и подтолкнули меня к написанию моих лучших вещей. Я на ощупь искал путь к чему-то искреннему и честному, спрятанному под крышкой люка у меня в голове.

Списки были примерно такими:

ОЗЕРО. НОЧЬ. СВЕРЧКИ. ОВРАГ. ЧЕРДАК. ПОДВАЛ. ЛАЗ В ПОТОЛКЕ. МЛАДЕНЕЦ. ТОЛПА. НОЧНОЙ ПОЕЗД. ГУДОК В ТУМАНЕ. ГАЗОНОКОСИЛКА. КАРНАВАЛ. ЦИРК. КАРУСЕЛЬ. КАРЛИК. ЗЕРКАЛЬНЫЙ ЛАБИРИНТ. СКЕЛЕТ.

Я начал видеть закономерности в списках, в этих словах, которые я спонтанно изливал на бумагу, позволяя своему подсознанию вроде как сыпать крошки птицам.

Глядя на эти списки, я видел свои прежние любови и страхи, связанные с цирками и бродячими карнавалами. Я вспоминал, забывал и опять вспоминал, как отчаянно перепугался, когда мама посадила меня на первую в жизни карусель.

Каллиопа вопила, мир кружился, эти страшные деревянные кони скакали, и мои крики вплетались в общий гвалт. Я потом много лет даже не подходил к каруселям. А когда спустя несколько десятилетий все-таки подошел, карусель унесла меня прямо в самую гущу книги «Что-то страшное грядет»[2].

Но задолго до этого я продолжал составлять списки. ЛУГ. ЯЩИК С ИГРУШКАМИ. ЧУДИЩЕ. ТИРАННОЗАВР-РЕКС. ЧАСЫ НА БАШНЕ. СТАРИК. СТАРУХА. ТЕЛЕФОН. ТРОТУАР. ГРОБ. ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СТУЛ. ФОКУСНИК.

Из нагромождения этих имен существительных я выудил научно-фантастический рассказ, который не был научно-фантастическим рассказом. Я назвал его «Р — значит ракета». Опубликовали его под названием «Король серых пространств». Это история о двух мальчишках, больших друзьях, одного из которых взяли в Академию космонавтики, а второго — нет. Рассказ отвергли во всех научно-фантастических журналах, потому что это всего лишь история о дружбе, которая проверяется обстоятельствами, даже если обстоятельства связаны с полетами в космос. Мэри Гнедингер из «Famous Fantastic Mysteries» прочла рассказ и опубликовала. Но, опять же, я был слишком молод, чтобы понять, что «Р — значит ракета» — именно из тех рассказов, которые сделают из меня писателя-фантаста, любимого многими, но многими и обруганного за то, что я никакой не фантаст, а «человеческий» писатель; и черт бы с ними!

Я продолжал составлять списки, куда попадали не только кошмары, ночь, темнота и вещицы, спрятанные на чердаке, а еще игрушки, которыми люди играют в космосе, и идеи, почерпнутые из детективных журналов. Большую часть моих детективных историй, опубликованных в «Detective Tales» и «Dime Detective», когда мне было двадцать четыре, даже не стоит теперь перечитывать.

Периодически я наступал на собственные шнурки и писал почти неплохие рассказы, вспоминая Мексику, которая меня напугала, или Лос-Анджелес во время бунтов пачуко. Но мне понадобилось почти сорок лет, чтобы усвоить жанр детектива/триллера/саспенса и заставить его работать в моем романе «Смерть — дело одинокое».

Но вернемся к моим наброскам. Зачем к ним возвращаться? К чему я веду? Ну, если вы писатель или надеетесь стать писателем, подобные списки, почерпнутые из глубин вашего собственного сознания, могут помочь вам найти себя, точно так же, как после долгих-долгих метаний нашел себя я.

Я принялся просматривать эти списки, выбирать одно слово и писать о нем длинное стихотворение в прозе — эссе.

Где-то посередине первой страницы или, может быть, на второй стихотворение в прозе превращалось в рассказ. Вдруг появлялся персонаж и говорил: «Это я» или «Эта идея мне нравится!». И потом уж он сам заканчивал рассказ вместо меня.

Становилось все более очевидным, что меня многому научили эти списки. А потом я понял, что мои персонажи сделают всю работу за меня, если им не мешать, если дать им их собственное разумение, не мешать их фантазиям и страхам.

Я смотрел на свой список, видел слово СКЕЛЕТ и вспоминал свои первые детские рисунки. Я рисовал скелетов, чтобы пугать двоюродных сестер. Меня зачаровывали эти неприкрытые медицинские экспозиции черепов, ребер и тазовых скульптур. Моей самой любимой песней была: «Греха в том нет, чтобы кожу снять и так плясать. Плясать, одетым только в кости». Однажды, когда я как раз вспоминал о своих детских художествах и любимой песне, у меня заболело горло и я пришел к врачу. Я позволил ему ощупать свой кадык, жилы на шее и поинтересовался, что посоветует медицина.

— Знаете, что у вас? — спросил доктор.

— Что?

— Открытие гортани! — радостно сообщил он. — Вы узнали, что она у вас есть. Примите аспирин. С вас два доллара!

Открытие гортани! Господи, так красиво! Я рысью помчался домой, ощупывая свое горло, ребра, затылок, коленные чашечки. Боже мой! А почему бы не написать рассказ о человеке, который жутко боялся того, что таится у него под кожей, в его нутре — как символ всех готических ужасов в историях о скелетах!

Рассказ написался за считаные часы.

Идея вполне очевидная, однако в литературе ужасов еще никто не додумался ее раскрыть. Я нырнул вместе с ней в пишущую машинку и вынырнул с новым, абсолютно оригинальным рассказом, который скрывался у меня под кожей с тех самых пор, как я нарисовал первый череп со скрещенными костями в шесть лет.

Я начал набирать обороты. Теперь идеи приходили быстрее, и все — из моих списков. Я рыскал на чердаке и в подвале дома дедушки с бабушкой. Я слушал гудки полуночных поездов, мчащихся по пространствам северного Иллинойса, и это были поезда смерти, похоронные поезда, уносящие моих любимых на какой-то далекий погост. Я вспоминал самую рань, пять часов утра, предрассветные прибытия цирка братьев Ринглинг, Барнума и Бейли и всех животных, проходивших парадом по улицам еще до восхода солнца, держа курс на пустые луга, где уже совсем скоро, словно невероятные грибы, вырастут огромные шатры. Я вспоминал мистера Электрико и его странствующий электрический стул. Вспоминал иллюзиониста Блэкстоуна, его пляшущие волшебные платки и исчезающих слонов. Вспоминал дедушку, сестру, тетушек и двоюродных сестер и братьев — в их гробах, навечно ушедших под землю на кладбищах, где бабочки сидят, как цветы, на могилах, а цветы порхают над камнями, как бабочки. Я вспоминал своего пса, который как-то раз потерялся на несколько дней, а потом вернулся, уже почти ночью, зимой, весь в снегу, грязи и листьях, запутавшихся в шерсти. И истории начали пробиваться, расцветать из этих воспоминаний, скрытые в именах существительных, затерянные в списках.

Воспоминание о моем псе и его зимней шерсти превратилось в «Гонца», рассказ о прикованном к постели мальчугане, который посылал своего пса на улицу, собирать на шерсть запахи времен года и приносить их обратно. И вот однажды ночью пес возвращается с прогулки по кладбищу и приводит с собой «компанию»…

Слово из списка СТАРУХА вылилось в два рассказа: «Жила-была старушка» — о старой даме, которая наотрез отказывается умирать и требует свое тело обратно из похоронной конторы, не поддаваясь Смерти, и «Сезон неверия», о детях, не верящих, что древняя старуха когда-то была молодой, была маленькой девочкой, ребенком. Первый рассказ вошел в мой первый сборник «Темный карнавал». Второй стал частью еще одного испытания со словесными ассоциациями, которое я себе задал, — «Вино из одуванчиков».

Безусловно, теперь мы видим — ведь, правда, видим, — что личные наблюдения, странные фантазии, причудливые идеи в конечном итоге приносят плоды. Меня завораживали старики. Я пытался разгадать их тайну моим юным умом и молодыми глазами, и каждый раз с изумлением понимал, что когда-то давным-давно они были мною и что когда-нибудь, еще очень нескоро, я стану кем-то из них. Категорически невозможно! И все же они были здесь, прямо передо мной — мальчишки и девчонки, запертые в стариковских телах, в совершенно безвыходном положении.

Опять же из своего списка я вытащил название БАНКА, результат моего потрясения при виде человеческих зародышей, выставленных в балаганчике бродящего цирка, когда мне было двенадцать, и потом еще раз, в четырнадцать. В те давно минувшие времена, в 1932 и 1934 годах, мы, дети, конечно, вообще ничего не знали о сексе и деторождении. Так что представьте, как я был ошарашен, когда бродил по той выставке и разглядывал человеческие зародыши и зародыши собак и кошек в банках с надписанными этикетками. Меня совершенно ошеломили эти неродившиеся мертвецы, ошеломили и пробудили у меня в голове мысли о новых тайнах жизни — в тот же вечер и на долгие годы. Родителям я не сказал ни слова об этих банках и зародышах в формалине. Я понимал, что наткнулся на некую правду, которую лучше ни с кем не обсуждать.

Все это, конечно же, всплыло, когда я писал «Банку» — и бродячий цирк, и выставка зародышей, и все прежние страхи излились из кончиков пальцев прямо в пишущую машинку. Старая тайна, наконец, обрела место успокоения — в моем рассказе.

Я нашел в своем списке еще одно название для рассказа — ТОЛПА. Неистово стуча по клавишам, я вспоминал одну страшную аварию. Мне тогда было пятнадцать. Услышав грохот, я выскочил из дома друга и увидел машину, налетевшую на телефонный столб. Машина переломилась пополам. Люди лежали мертвые на тротуаре, одна из женщин умерла прямо у меня на глазах, ее лицо было все разворочено. Еще один мужчина умер через минуту. И еще один — на следующий день.

Я в первый раз видел такое. Я шел домой, натыкаясь на деревья, в шоке. Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы справиться с ужасом после той сцены.

Многие годы спустя, держа перед собой список, я вспомнил несколько странностей, связанных с тем происшествием. Машина разбилась на перекрестке, где с одной стороны располагались опустевшие к вечеру фабрики и безлюдный школьный двор, а с другой — кладбище. Я выбежал из ближайшего дома, в ста ярдах от места аварии. И все же за считаные секунды здесь собралась толпа. Откуда взялись все эти люди? Уже теперь мне подумалось, что в столь позднее время они могли появиться, как это ни странно, из пустых фабрик или, что еще более странно, с кладбища. И через пару минут за пишущей машинкой меня осенило: да ведь это всегда одна и та же толпа, и она собирается на всех авариях! Это жертвы давних несчастных случаев, обреченные вновь и вновь возвращаться к местам новых несчастий.

Как только идея нашлась, рассказ написался буквально за вечер.

Тем временем цирковые артефакты подступали все ближе, их огромные кости начали рваться наружу, протыкая мне кожу. Я все чаще и чаще писал длинные прозаические стихотворения о бродячих цирках, прибывающих в город глубокой ночью. Все эти годы, когда мне было чуть за двадцать, я частенько бродил по Зеркальному лабиринту на старом пирсе в Венеции со своими друзьями, Ли Брэкетт и Эдмондом Гамильтоном, и однажды Эд вдруг воскликнул: «Пойдемте отсюда скорее, пока Рэй не придумал историю о карлике, который приходит сюда каждую ночь, чтобы посмотреть на себя, высокого, в кривом зеркале, которое вытягивает фигуры!» «Вот оно!» — вскричал я и помчался домой писать «Карлика». «Будет мне наука — впредь держать язык за зубами», — сказал Эд, когда прочитал мой рассказ на следующей неделе.

МЛАДЕНЕЦ из списка, конечно, я сам.

Я помнил свой давний кошмар. О том, как рождался на свет. Я помнил, как лежал в колыбельке, трех дней от роду, и орал во всю глотку, возмущаясь, что меня вытолкнули в этот мир; давление, холод, натужные крики — в жизнь. Я помнил мамину грудь. Помнил доктора, на четвертый день моей жизни. Помнил, как он наклонился надо мной со скальпелем, чтобы сделать мне обрезание. Я все помнил, я помнил.

Я изменил название — не МЛАДЕНЕЦ, а «Маленький убийца». Рассказ был включен в десятки антологий. И я прожил эту историю — или часть этой истории — с первого часа жизни и дальше, но по-настоящему вспомнил ее и схватил, когда мне было уже за двадцать.

Написал ли я рассказы на основе всех, до единого, слов из моих многостраничных списков?

Не всех. Но большую часть я задействовал. ЛАЗ В ПОТОЛКЕ, внесенный в список в 1942 или 1943 году, проявился только три года назад как рассказ в «Omni».

Еще одна история обо мне и моем псе дожидалась своего часа больше полувека. В рассказе «От греха моего очисти меня» я возвращаюсь назад во времени и вспоминаю, как двенадцатилетним мальчишкой побил своего пса, чего я себе никогда не мог простить. Я написал рассказ, чтобы, наконец, разъяснить этого жестокого, унылого мальчишку и уже навсегда оставить в прошлом призрак его самого и призрак моего любимого пса. Кстати, это был тот же пес, который привел «компанию» с кладбища в «Гонце».

Все эти годы моим учителем, наряду с Ли Брэкетт, был Генри Каттнер. Он советовал авторов — Кэтрин Энн Портер, Джон Кольер, Юдора Уэлти — и книги — «Потерянный уикенд», «На вкус и цвет», «Дождь в дверном проеме», — которые надо читать и по которым надо учиться.

По ходу дела он познакомил меня с книгой Шервуда Андерсона «Уайнсбург, Огайо». Закончив читать, я сказал себе: «Мне бы хотелось когда-нибудь написать роман с действием на Марсе, с похожими героями». Я тут же настрочил список, какого сорта людей мне бы хотелось поселить на Марсе и посмотреть, что из этого получится.

Я забыл о «Уайнсбурге, Огайо» и своем списке. За многие годы я написал цикл рассказов о Красной планете. Однажды я поднял глаза и увидел, что книга завершена, список укомплектован, и «Марсианские хроники» отправились в типографию.

Вот как-то так. Если вкратце: вереницы имен существительных, изредка с прилагательными, которые обозначали неизвестную территорию, неоткрытые земли, немного о Смерти, все остальное — о Жизни. Если бы я не придумал эти рекомендации для Открытий, никогда бы я не стал тем, кем стал — любителем археологических или антропологических диковин, всеядной сорокой.

Той самой сорокой, что выискивает блестящие вещицы, странные штуковины и деформированные кости в кучах старого хлама у меня в голове, где свалены остатки разнообразных столкновений с жизнью, да еще Бак Роджерс, Тарзан, Джон Картер, Квазимодо и все остальные герои, пробудившие во мне желание жить вечно.

Как поется в старой песне «Микадо», «у него был свой маленький список», только мой список был вовсе не маленьким, и он привел меня в страну Вина из одуванчиков, и помог перенести страну Вина из одуванчиков на Марс, откуда я отрикошетил обратно в страну темного вина, в которую ночной поезд мистера Мрака прибывает задолго перед рассветом. Но самое первое и самое важное скопление существительных было наполнено шепотом листьев вдоль тротуаров в три часа ночи, похоронными караванами на пустынных железных дорогах и сверчками, которые вдруг умолкают без всякой причины, так что ты слышишь стук своего сердца, хотя лучше бы его не слышать.

Что приводит нас к последнему откровению…

В моем списке, составленном еще в школе, было Чудище, или, вернее, Чудище на чердаке.

Когда я был маленьким и мы жили в Уокигане, штат Иллинойс, у нас в доме была только одна уборная, наверху. Чтобы включить свет, надо было пройти почти до середины темного коридора. Я пытался уговорить отца, чтобы свет оставляли на ночь. Но электричество было недешево. Свет выключали.

Примерно в два или три часа ночи я просыпался, потому что хотел в туалет. Полчаса я лежал, разрываясь между мучительной необходимостью облегчить мочевой пузырь и страхом перед тем, что, я знал это точно, поджидало меня в темноте на ступенях чердачной лестницы. Наконец боль выгоняла меня из постели. Осторожно выбираясь в коридор, я говорил себе: беги со всех ног, подпрыгивай, включай свет, только не смотри вверх. Если взглянешь вверх прежде, чем включишь свет, оно будет там. Чудище. Кошмарное Чудище, притаившееся на лестнице. Поэтому беги вслепую; не смотри.

Я бежал, я подпрыгивал. Но каждый раз — это было сильнее меня — уже в самый последний миг я моргал и смотрел в жуткую темноту наверху. И оно было там, Чудище. Я кричал дурным голосом, и мчался обратно, и будил спящих родителей. Отец стонал и ворочался в постели, удивляясь, как у него получился такой вот сын. Мама вставала, находила меня, съежившегося в коридоре, включала свет и ждала, пока я сбегаю в туалет и спущусь обратно. Потом она расцеловывала мое залитое слезами лицо и укладывала мое дрожащее тельце в постель.

То же самое повторялось и следующей ночью, и следующей ночью, и следующей за ней. Доведенный до ручки моими истериками, отец откопал старый ночной горшок и засунул его мне под кровать.

Но я так и не излечился. Чудище осталось на лестнице навсегда. Мне удалось спастись, только когда мы перебрались на запад и мне уже было тринадцать.

Что я предпринял, недавно, по поводу этого кошмара? Ну…

Даже теперь, через столько лет, Чудище все еще прячется там, в темноте, и ждет. С 1926-го и до весны нынешнего 1986-го — это долгое ожидание. И вот, наконец, просмотрев свой верный список, я создал «Чудище на чердаке» — и смело взглянул и в темноту наверху, и в арктический холод, которые шестьдесят лет оставались на месте, в ожидании, когда их пригласят спуститься вниз, сквозь мои оцепеневшие пальцы — прямо к вам в кровь. Этот рассказ на основе воспоминаний был закончен на этой неделе, пока я писал это эссе.

Я оставляю вас у подножия вашей собственной лестницы, в половине первого ночи, с блокнотом, ручкой и списком, который надо составить. Вызывайте в воображении имена существительные, дразните свое тайное «я», почувствуйте вкус темноты. Ваше собственное Чудище ждет там, в сумраке на чердаке. Если говорить тихо-тихо и записывать все слова, которые захотят вылиться на бумагу из вашей нервной дрожи…

Чудище, притаившееся наверху, в вашей собственной сокровенной ночи… вполне может спуститься.

1986

Как удерживать и кормить Музу

Это непросто. Если кому-то и удавалось, то лишь ненадолго. Те, кто стараются изо всех сил, только отпугивают ее, и она убегает прочь. Те, кто поворачиваются спиной и идут по своим делам, тихонько насвистывая себе под нос, слышат, как она тайком крадется следом, привлеченная тщательно изображаемым пренебрежением.

Разумеется, мы говорим о Музе.

В наше время это слово уже выходит из употребления. В большинстве случаев, когда мы слышим его, то снисходительно улыбаемся и представляем себе этакую хрупкую древнегреческую богиню, одетую в лесные травы, с арфой в руках, ласкающую покрытый испариной лоб Сочинителя.

Муза — самая боязливая из всех дев. Она вздрагивает, слыша резкий звук, бледнеет, если ты обращаешься к ней с вопросом, и уносится прочь, если ты потревожишь ее одежды.

— Что ее беспокоит? — спросите вы. — С чего она так робеет?

Откуда она приходит и куда уходит? Как заставить ее задержаться подольше? Какая ей больше подходит температура?

Какие ей нравятся голоса, громкие или тихие? Где брать для нее еду, и какую именно еду, в каких количествах, и в котором часу ее надо кормить?

Для начала перефразируем строки Оскара Уайльда, только он писал о любви, а мы обратим эти строки к искусству:

Ослаблю хватку хоть немного — убегаешь,

В пылу сожму покрепче — умираешь.

Держу в объятиях со страхом и гадаю:

То ль убиваю я тебя, то ли теряю.

Не нравится слова «искусство» — подставьте, что хотите: «творчество», или «подсознание», или «пыл», или как вы сами называете то, что происходит, когда вы вертитесь огненным колесом — и рассказ или стихотворение «случается».

Еще один способ описать Музу — сравнить ее с этими мельтешащими светлыми пятнышками, с этими крошечными воздушными пузырьками, возникающими в глазах из-за мелких изъянов в хрусталике глаза или во внешней его оболочке. Мы их не замечаем годами, но стоит лишь раз обратить на них внимание, и они превращаются в невыносимое, досадное неудобство, которое отвлекает вас постоянно. Непрестанно присутствуя перед глазами, они портят все, на что падает взгляд. Когда обращаешься с этой проблемой к врачам, те дают неизбежный совет: не обращайте на них внимания, и они исчезнут. На самом деле они никуда не исчезают; они остаются на месте, просто мы их не видим, потому что сосредотачиваем внимание на том, что лежит за ними — на окружающем мире и его вечно меняющихся объектах, как, собственно, и следует поступать.

Так же и с нашей Музой. Если сосредоточить внимание не на ней, а за ней, она никуда не девается, но не мешает тебе смотреть.

Я утверждаю, что для того, чтобы удержать Музу, перво-наперво следует предложить ей угощение. Как накормить что-то такое, чего еще нет, объяснить сложновато. Но мы живем в окружении парадоксов. От еще одного парадокса хуже не станет.

Все очень просто. Всю жизнь, потребляя пищу и воду, мы строим новые клетки, мы растем, мы становимся больше и крепче. То, чего не было прежде, появляется и существует. Это неочевидный процесс. Его результаты заметны лишь по прошествии времени. Мы знаем, что процесс идет, но не знаем, как именно и почему.

Точно так же всю жизнь мы вбираем в себя звуки, зрелища, запахи, вкусы и осязаемые текстуры — людей, животных, пейзажей, событий, великих и малых. Мы вбираем в себя впечатления и переживания, и наш отклик на них. У нас в подсознании копится не только фактическая, но и реактивная информация, связанная с нашей реакцией на то или иное событие в жизни.

Это и есть та пища, на которой растет и крепчает Муза. Это наша кладовая, наш архив, куда мы должны возвращаться по сто раз на дню в бодрствующем состоянии, чтобы сверить реальность с воспоминаниями, и во сне — чтобы сверить воспоминания с воспоминаниями, то есть — призрака с призраком, с тем, чтобы изгнать этих бесов, если необходимо.

То, что для всех и каждого, — подсознание, для писателей становится Музой, в его творческом аспекте. Это два разных названия для одного и того же понятия. И, независимо от того, как мы его называем, в нем заключается суть личности, которую мы так превозносим, возвеличиваем и всячески славословим в демократическом обществе. Это материал, из которого складывается оригинальность. Поскольку один человек отличается от другого именно суммой накопленного им опыта, суммой переживаний — и отложившихся в голове, и забытых. Поэтому даже похожие события каждый из нас видит совершенно по-разному. Кто-то раньше впервые сталкивается со смертью, а кто-то позже. Кто-то сразу встречает любовь, кто-то ждет дольше. Два свидетеля одной и той же аварии, как мы знаем, расскажут о ней совершенно по-своему, каждый — на собственном языке, непонятном другому. В мире не сто элементов, а два миллиарда. И все они проявляют разные свойства.

Каждый человек интересен и оригинален, даже самый тупой и недалекий. Если правильно к нему подступиться, разговорить его, не мешать ему излагать свои мысли, а потом спросить: «Чего ты хочешь?» (Или, если он очень старый: «Чего ты хотел?») — он расскажет вам о своей мечте. А когда человек говорит от сердца, в свой момент истины он говорит, как поэт.

Со мной такое случалось не раз. Всю жизнь мы с отцом не особенно ладили и подружились лишь в самом конце. Его повседневная речь, его повседневные мысли были вполне заурядны. Но когда я просил: «Папа, расскажи о надгробном камне, когда тебе было семнадцать» или «о пшеничных полях в Миннесоте, когда тебе было двадцать», — папа рассказывал, как в шестнадцать лет, в начале нашего века, еще до того, как были определены последние границы, когда не было никаких автострад, а были лишь верховые тропы и железные дороги, а Неваду трясло в Золотой лихорадке, он убежал из дома и направился на запад.

Не на первой минуте, и даже не на второй, и не на третьей, нет, в самом начале папин голос еще не менялся, не обретал правильный ритм и слова. Но если он говорил подряд пять-шесть минут, к нему внезапно прежняя страсть возвращалась — старые добрые времена, старые песни, погода, солнечный свет, звук голосов, грохот товарных вагонов в ночи, тюрьмы, дороги, сужавшиеся за спиной в золотистую пыль, Запад, открывавшийся перед тобой, — все это было в его рассказах. И ритм, и мгновения — много мгновений — истины, а значит, поэзия.

К папе вдруг приходила Муза.

Правда лилась наружу.

Подсознание говорило само за себя, не затронутое ничем, оно свободно стекало с его языка.

Чему мы, писатели, и должны научиться.

Нам есть чему поучиться у любого мужчины, женщины или ребенка, которые, если затронуть их душу, искренне расскажут о том, что они любили или ненавидели — сегодня, вчера или когда-то давным-давно. Это тот миг, когда бикфордов шнур, прежде влажно трещавший, воспламеняется — и начинается фейерверк.

Да, для многих это тяжелый труд, с их хромающей речью. Но я слышал, как фермеры рассказывают о своем самом первом урожае пшеницы на первой ферме после переезда из другого штата, и если это говорил не Роберт Фрост, то его брат, пусть даже и пятиюродный. Я слышал, как машинисты рассказывают об Америке в духе Томаса Вулфа, который исколесил всю страну на своем авторском стиле, как они сами разъезжают по ней на своих локомотивах. Я слышал, как матери рассказывают о долгой ночи после рождения их первенца, когда они боялись, что могут умереть вместе с ребенком. Я слышал, как бабушка рассказывала о своем первом бале в семнадцать лет. И все они, воспламенившись душой, стали поэтами.

Если вы подумали, что я отвлекся от темы, возможно, так оно и есть. Но я хотел рассказать о том, что есть в каждом из нас и всегда было, хотя лишь немногие дают себе труд это заметить. Когда меня спрашивают, где я беру идеи, я смеюсь. Это так странно: мы так заняты тем, что рыщем снаружи в поисках способов и путей, что нам некогда заглянуть внутрь.

А ведь Муза — вернемся к теме — она там и прячется, в фантастической кладовой идей, в нашем собственном естестве. Все самое подлинное, самобытное уже готово и ждет, когда мы его призовем. И все же мы знаем, что это не так-то просто. Мы знаем, насколько хрупок узор, сплетаемый нашими отцами, дедами или друзьями, как легко его может разрушить одно неверное слово, хлопнувшая дверь, проехавшая мимо пожарная машина. Да, смущение, застенчивость, занозы чьих-то критических замечаний подавляют обычного человека настолько, что он все меньше и меньше способен открыться.

Конечно, каждый из нас кормился сначала жизнью, а потом книгами и журналами. Разница в том, что какие-то из событий мы глотаем легко, а какие-то впихиваем в себя насильно.

Если мы собираемся кормить подсознание правильно, как подготовить меню?

Список можно начать вот с чего:

Ежедневно читайте поэзию. Поэзия хороша тем, что разминает мышцы мозга, которые мы задействуем крайне редко. Поэзия развивает чувства и держит их в тонусе. Она помогает нам осознавать собственный нос, глаза, уши, язык и руки. И самое главное, поэзия — концентрированная метафора или сравнение. Эти метафоры, как японские бумажные цветы, могут развертываться в гигантские фигуры. Идеи разбросаны по всем книгам стихов, однако мне редко когда доводилось слышать, чтобы преподаватели писательского мастерства рекомендовали студентам читать поэзию.

Мой рассказ «Берег на закате» — это прямой результат чтения прелестного стихотворения Роберта Хилльера о русалке, найденной у Плимутского камня. Мой рассказ «Будет ласковый дождь» основан на одноименном стихотворении Сары Тисдейл, и его настроение задано темой стихотворения. Из байроновского «И по-прежнему лучами серебрит простор луна» вышла одна из глав моих «Марсианских хроник», в ней рассказывается о погибшей расе марсиан, которым уже никогда не придется бродить по пустым, пересохшим морям под ночным небом. В каждом из этих случаев — и еще в десятках других — меня сражала метафора, закручивала волчком и заставляла написать рассказ.

Какую поэзию? Любую поэзию, от которой у вас мурашки по коже. Только не надо себя насиловать. Не надо чрезмерно усердствовать. С течением лет вы, возможно, догоните, пойдете вровень, а потом и перегоните Томаса Элиота на пути к другим пастбищам. Говорите, вы не понимаете Дилана Томаса? Да, но ваши нервные узлы понимают, потайные уголки вашего разума понимают, все ваши нерожденные дети понимают. Читайте его стихи, как вы читаете взглядом коня, вольно мчащегося по бесконечным зеленым лугам в ветреный день.

Что еще подойдет для нашей диеты?

Книги эссе. И опять же: выбирайте с умом, пройдитесь по прошлым векам. Там есть из чего выбирать — в тех эпохах, когда эссе еще не утратили популярность. Никогда не знаешь, в какой момент тебе вдруг захочется узнать больше о том, как гулять под луной, разводить пчел, вытесывать надгробные камни или катать обруч. Здесь ты в роли дилетанта, но дилетантство в этом случае — самое то. Ты, по сути, бросаешь камни в колодец. И каждый раз, когда слышишь эхо из своего подсознания, ты узнаешь себя чуточку лучше. Маленькое эхо может подать идею. Большое — отозваться готовым рассказом.

Ищите книги, которые помогут вам усовершенствовать восприятие цвета, чувство размера и формы. Почему бы не узнать больше о слухе и обонянии? Вашим персонажам нужно хоть иногда пользоваться ушами и носом, чтобы не пропустить добрую половину запахов и звуков большого города, и все звуки дикой природы, до сих пор сохранившиеся среди деревьев и в городских парках.

Почему я так упорно на этом настаиваю? Потому что если вы собираетесь убедить читателя в том, что он и вправду попал в созданный вами мир, вам нужно воздействовать на все его органы чувств поочередно: цветом, звуком, вкусом, фактурой. Если читатель чувствует солнечное тепло у себя на коже, чувствует, как его рукава развеваются на ветру, значит, полдела готово. Самые невероятные истории можно сделать правдоподобными, если читатель — всеми своими чувствами — ощущает себя в гуще событий. Значит, ему не удастся остаться в стороне. Ему волей-неволей придется участвовать. Логика событий всегда уступает логике чувств. Разумеется, кроме тех случаев, когда вы совершаете что-то совсем уже непростительное, чтобы вырвать читателя из контекста, например, вооружаете пулеметами армию времен Войны за независимость или помещаете в одну сцену динозавров и пещерных людей (а их разделяют миллионы лет). Но даже в этом последнем случае вполне можно придать сцене правдоподобие с помощью хорошо описанной, технически безупречной Машины времени.

Поэзия, эссе. А как же рассказы, романы? Конечно. Читайте авторов, пишущих так, как мечтаете писать вы сами, мыслящих так, как вам самим хочется мыслить. Но читайте и тех авторов, которые мыслят не так, как вы, или пишут не так, как хотелось бы писать вам — для того, чтобы получить стимул посмотреть в том направлении, куда вы и не взглянули бы многие годы. И опять же не позволяйте снобизму других отвратить вас от чтения, например, Киплинга, если его больше никто не читает.

Наша культура и наше время неимоверно перенасыщены как мусором, так и сокровищами. Иногда бывает непросто отличить мусор от сокровища, и люди сдерживают себя, боясь высказать свое мнение. Но поскольку мы с вами стремимся обрести самобытность, собрать истину на многих уровнях и самыми разнообразными способами, испытать себя в столкновениях с жизнью, испытать свою правду против правды других, предлагающих нам комиксы, телешоу, книги, журналы, газеты, пьесы и фильмы, нам не надо бояться, что нас увидят в странной компании. Мне всегда нравился «Крошка Эбнер» Эла Кэппа. Я считаю, что «Мелочь пузатая» может многое объяснить в детской психологии. Целый мир романтических приключений существовал в «Принце Вэлианте», созданном Хэлом Фостером. Мальчишкой я коллекционировал замечательный комикс о жизни простых американцев среднего класса «Дела житейские» Джеймса Роберта Уильямса, влияние которого, возможно, сказалось на моих книгах. В 1935-м я обожал «Новые времена» Чарли Чаплина, в 1961-м запоем читал Олдоса Хаксли. Я — не что-то одно. Во мне много чего из того, что представляла собой Америка в мое время. Мне хватает мозгов, чтобы идти вперед, учиться, расти. И я никогда не хаял те вещи, из которых вырос, и не поворачивался к ним спиной. Я учился у Тома Свифта и учился у Джорджа Оруэлла. Я восторгался «Тарзаном» Эдгара Райса Берроуза (и по-прежнему отношусь с уважением к тому былому восторгу, и ничто меня не заставит от него отвернуться) точно так же, как теперь восторгаюсь «Письмами Баламута» Клайва Стейплза Льюиса. Я знал Бертрана Рассела и знал Тома Микса, и моя Муза возросла на почве хорошего, плохого и никакого. Я тот, кто вспоминает с любовью не только расписанный Микеланджело потолок Сикстинской капеллы, но и голоса актеров старой радиопостановки «Вик и Сейд».

Но что скрепляет все это воедино? Если я кормил свою Музу сокровищами пополам с мусором — как получилось, что я со временем стал выдавать что-то такое, что некоторые считают вполне приемлемыми рассказами?

Я считаю, что скрепляет все это только одно. Все, что я делал, я делал с воодушевлением, потому что хотел это сделать, потому что мне это нравилось. В разное время величайшими из всех людей для меня были Лон Чейни, или Орсон Уэллс в «Гражданине Кейне», или Лоуренс Оливье в «Ричарде III». Люди менялись, но одно оставалось неизменным: пыл, упоение, восторг. Я хотел сделать — и поэтому делал. Когда я хотел есть, я ел. Помню, как я, совершенно ошеломленный, спустился со сцены, держа в руках живого кролика, которого мне вручил фокусник Блэкстоун на величайшем из всех представлений! Помню, как я, совершенно ошеломленный, бродил по сделанным из папье-маше улицам на Чикагской выставке «Век прогресса» в 1933-м; по залам дворцов венецианских дожей в Италии в 1954-м. Эти события были абсолютно разными, но моя способность впитывать их в себя оставалась все той же.

Это вовсе не означает, что отклик на все вокруг на каждом определенном отрезке времени должен быть одним и тем же. Во-первых, так не бывает. В десять лет мы принимаем Жюля Верна и отвергаем Хаксли. В восемнадцать мы принимаем Томаса Вулфа, а Бака Роджерса перерастаем. В тридцать мы открываем для себя Мелвилла и забываем Томаса Вулфа.

Но остается константа: поиски, находки, восхищение, любовь, честный отклик на материал, находящийся под рукой, и неважно, насколько убогим он покажется нам однажды, когда мы будем смотреть на него сквозь призму времени. Когда мне было десять лет, я отправил по почте купон от упаковки макарон «Фулда» — потому что в качестве приза обещалась дешевая керамическая статуэтка африканской гориллы. Когда посылка пришла, она получила такой же восторженный прием, как «Мальчик Давид» на первой премьере.

Таким образом, кормление Музы представляется мне бесконечной погоней за увлечениями и привязанностями, проверкой этих привязанностей на предмет соответствия с твоими теперешними и будущими потребностями, движением от простейших фактур — к более сложным, от наивных — к более искушенным, от кондовых — к интеллектуальным. Ничто не теряется, ничто не проходит бесследно. Если вы странствовали по безбрежным просторам и решались любить всякие глупости, вы сможете научиться чему-то даже от самых примитивных штуковин, подобранных на жизненном пути и отложенных в сторону. Из непреходящего любопытства ко всем видам искусства: от плохих радиопостановок до хорошего театра, от детских стишков до симфонии, от хижины в джунглях до «Замка» Кафки — рождается умение отсеивать лишнее, находить правду, пробовать ее на вкус и сохранять для последующего употребления. Быть сыном своего времени означает уметь делать все перечисленное.

И не отворачивайтесь ради денег от всего, что собрали за жизнь.

Не отворачивайтесь от всего, что есть вы, ради тщеславия напечататься в интеллектуальных изданиях — не отворачивайтесь от заключенного в вас материала, который делает каждого уникальным, а значит, незаменимым для всех остальных.

Чтобы кормить свою Музу, нужно самому с детства испытывать вечный голод — неутолимое желание жить. Если у вас было не так, начинать уже поздновато. Но лучше поздно, чем никогда. Ну что, вы готовы?

Это значит, что надо по-прежнему совершать долгие ночные прогулки по городу или дневные — за городом. И долгие прогулки — в любое время — по библиотекам и книжным магазинам.

И теперь, пока Муза насыщается, остается решить вопрос, как ее удержать.

Муза должна иметь формы. Чтобы придать ей формы, нужно писать по тысяче слов в день в течение десяти или двадцати лет, учиться грамматике и принципам построения сюжета — так, чтобы это вошло в подсознание, не сдерживая и не искажая вашу Музу.

Живя полной жизнью и наблюдая за ней, много читая и проникаясь прочитанным, вы кормите свое единственное и неповторимое «я». Практикуясь в писательском мастерстве, вновь и вновь упражняясь, подражая хорошим примерам, вы создаете чистую, хорошо освещенную комнату, где будет жить Муза. Вы предоставляете ей место, где она может развернуться. Постоянные тренировки научат вас расслабляться настолько, чтобы не таращиться во все глаза, когда в комнату войдет вдохновение.

Вы научитесь без промедления садиться за пишущую машинку и сохранять вдохновение, перенося его на бумагу.

И вы узнаете ответ на вопрос, который мы задавали ранее: какие голоса нравятся Музе, громкие или тихие?

Похоже, громкий и пылкий голос угоден ей больше. Повышенные тона, конфликт, столкновение противоположностей. Садитесь за пишущую машинку, подбирайте героев самого разного толка, пусть они сшибаются лбами. И уже очень скоро проявит себя ваше тайное «я». Нам всем нравятся твердость и решительные заявления; громогласные вопли за, громогласные вопли против.

Это не значит, что исключаются тихие истории. Тихие истории тоже бывают волнующими и страстными. В спокойной, тихой красоте Венеры Милосской заключен неизбывный восторг. Зритель здесь так же важен, как сама вещь, на которую смотрят.

Будьте уверены: если в вас говорит истинная любовь, если вы проявляете истинное восхищение, если нарастает волнение, если ненависть клубится дымом — творческая удача вам обеспечена навек. Ядро вашей творческой изобретательности должно быть тем же, что и ядро созданной вами истории, и главного героя этой истории. Что хочет ваш персонаж, о чем он мечтает, что он собой представляет и как выражает себя? И то, в чем и как он себя выражает, и есть воплощение его жизни — а значит, и вашей жизни как Творца. В то мгновение, когда извергается правда, подсознание превращается из корзины для мусора в ангела, пишущего в золотой книге.

Значит, смотрите в себя. Задумайтесь обо всем, чем кормили себя за прошедшие годы. Это был пир горой или полуголодная диета?

Кто ваши друзья? Они в вас верят? Или сдерживают ваш рост насмешками и неверием? Если ответ на последний вопрос «да», значит, у вас нет друзей. Заведите себе настоящих.

И наконец: хорошо ли вы тренировались, чтобы суметь сказать то, что хотите сказать, не запинаясь на каждом слове? Исписали ли вы достаточно страниц, чтобы суметь расслабиться и позволить правде освободиться, не тушуя ее застенчивой сдержанностью и не искажая ее из желания стать богатым?

Чтобы расти, надо хорошо питаться. Чтобы сохранить то, чему вы научились, в наивысшей кондиции, надо много и постоянно работать. Опыт. Труд. Вот две стороны одной монеты, которая, если ее крутануть, будет не опыт и не труд, а миг откровения. Из-за оптической иллюзии монета превращается в шар, в яркий кружащийся шар жизни. Это мгновение, когда тихонько потрескивают качели на веранде и звучит голос. Все затаило дыхание. Голос звучит то громче, то тише. Отец рассказывает о своей юности. Тени былого срываются с его губ. Подсознание просыпается и протирает глаза. Муза, преодолев робость, пробирается в папоротники под верандой, где летние мальчишки, распростертые на лужайке, слушают во все уши. Слова превращаются в поэзию, и никто против этого не возражает, потому что никому не приходит в голову назвать ее так. Здесь время. Здесь любовь. Здесь история. Хорошо накормленный человек сберегает и спокойно передает другим свою крошечную долю вечности. Летней ночью она кажется необозримо огромной. Она и вправду огромная, как это и было извечно, всегда, когда появлялся кто-то, кому есть что сказать, а рядом случались мудрые, тихие люди, готовые слушать.

В заключение

Первый киноактер, которого я запомнил: Лон Чейни.

Мой первый рисунок: скелет.

Мой первый благоговейный восторг: звезды на летнем небе в Иллинойсе.

Первые рассказы, которые я прочитал: научно-фантастические рассказы в «Amazing».

Впервые я уехал далеко от дома: в Нью-Йорк на Всемирную ярмарку «Мир будущего», заключенную в Перисферу под сенью Трилона[3].

Первое решение о будущей профессии я принял в одиннадцать лет. Я собирался стать фокусником и объездить весь мир со своими представлениями.

Второе решение я принял в двенадцать лет, когда мне подарили на Рождество игрушечную пишущую машинку.

И я решил стать писателем. Но между решением и его воплощением в жизнь лежало восемь лет, пока я учился в средней школе, старшей школе, продавал газеты на улицах Лос-Анджелеса и написал три миллиона слов.

Впервые мой рассказ приняли в журнале Роба Вагнера «Script», когда мне было двадцать.

Во второй раз меня напечатали в «Thrilling Wonder Stories».

В третий раз — в «Weird Tales».

С тех пор я пристроил 250 рассказов почти во все журналы США и плюс к тому написал сценарий «Моби Дика» для Джона Хьюстона.

Я написал о Лоне Чейни и людях-скелетах для «Weird Tales».

Я написал об Иллинойсе и его первозданной природе в романе «Вино из одуванчиков».

Я написал об этих звездах над Иллинойсом — о звездах, к которым стремится новое поколение.

Я создал миры будущего на бумаге, очень похожие на тот мир, который я видел мальчишкой на Всемирной ярмарке в Нью-Йорке.

И я, хотя и запоздало, решил, что никогда не откажусь от своей первой мечты.

В конце концов, в каком-то смысле я — и фокусник тоже, единокровный брат Гудини, крольчонок — сын Блэкстоуна, родившийся, как мне нравится думать, при свете экрана в старом кинотеатре (мое второе имя Дуглас — Фэрбенкс был на пике славы, когда я родился в 1920-м) и возмужавший в лучшую из эпох, когда человек сделал последний и величайший шаг за пределы — прочь от моря, давшего ему начало, от пещеры, укрывавшей его, от земли, что поддерживала и питала его, и от воздуха, что призвал его и уже никогда не оставлял в покое.

Короче, я — гибридное детище века массовых сдвигов, массовых развлечений, одиночества в нью-йоркской толпе.

Это прекрасное время, чтобы в нем жить и умереть в нем, или же за него, если так будет нужно. Любой стоящий фокусник скажет вам то же самое.

1961

Пьяный за рулем велосипеда

В 1953 году я написал статью для «The Nation» в защиту своих научно-фантастических произведений, хотя научная фантастика составляет всего примерно треть моей ежегодной «продукции».

Спустя пару недель, в конце мая, пришло письмо из Италии. На обороте конверта неразборчивым почерком было написано:

Б. Беренсон

1 Татти, Сеттиньяно

Флоренция, Италия

Я повернулся к жене и сказал:

— Господи, неужели тот самый Беренсон, великий историк искусства?! Не может быть!

— Открой письмо и прочти, — сказала жена.

И я открыл. И прочел:

Дорогой мистер Брэдбери,

Прожив 89 лет, я впервые оказался в роли поклонника, который пишет письмо своему кумиру.

Я только что прочитал вашу статью в «The Nation» — «Послезавтра». В первый раз в жизни я встретил художника, в какой бы то ни было области, который заявляет, что работать по-настоящему творчески можно, лишь наполняя фантазии жизнью и наслаждаясь процессом, как веселой забавой или захватывающим приключением.

Разительный контраст со стенаниями работников тяжелой промышленности, в каковую теперь превратилось профессиональное писательство!

Будете во Флоренции, заходите в гости.

Искренне ваш,

Б. Беренсон.

Так, в возрасте тридцати трех лет, я получил одобрение своего понимания жизни и творчества от человека, ставшего мне вторым отцом.

Я нуждался в этом одобрении. Нам всем нужно, чтобы кто-то, кто старше, мудрее и выше нас, сказал, что мы все-таки не безумцы и то, что мы делаем, это нормально. Нормально, черт побери, замечательно!

Ведь так легко засомневаться в себе: как посмотришь вокруг, на сомкнувшихся в едином мнении других писателей, других интеллектуалов, так и зальешься краской виноватого стыда. Принято считать, что писательство — это тяжелый, мучительный, ужасающий труд, кошмарное занятие.

Но дело в том, что мои истории вели меня по жизни. Они звали, я шел на зов. Они подбегали и кусали меня за ногу — я отвечал тем, что записывал все, происходящее во время укуса. Когда я заканчивал, идея разжимала зубы и убегала прочь.

Вот так я и жил. Пьяный за рулем велосипеда, как однажды записал в протоколе один ирландский полицейский. Да, пьяный от жизни, и без понятия, куда мчаться дальше. Но ты все равно отправляешься в путь до рассвета. А сам путь? Ровно наполовину — ужас, ровно наполовину — восторг.

Когда мне было три года, мама таскала меня в кино по два-три раза в неделю. Моим первым фильмом был «Горбун из Нотр-Дама» с Лоном Чейни. В тот день, в далеком 1923-м, я заработал себе перманентное искривление позвоночника и воображения. С того часа и впредь я всегда с первого взгляда узнавал соплеменников, прекрасно гротескных созданий тьмы. Я бегал по несколько раз на все фильмы с Чейни, чтобы восхитительно испугаться. Призрак оперы в его алом плаще напрочь вошел в мою жизнь. А когда не было Призрака, то была страшенная рука, машущая из-за книжного шкафа в «Коте и канарейке», приглашающая меня поискать еще больше тьмы, скрытой в книгах.

В то время я был влюблен в чудища и скелеты, бродячие цирки и ярмарки, в динозавров и, наконец, в красную планету Марс.

Из этих простейших кирпичиков я построил свою жизнь и карьеру. Все хорошее, что со мной приключилось, вышло из моей неизменной любви ко всем этим невероятным вещам.

Иными словами, меня не смущают цирки. Есть люди, которых смущают. Цирки шумные, вульгарные и пованивают на жаре. Многие люди, когда им исполняется четырнадцать или пятнадцать, избавляются от своих детских любовей, от своих первых интуитивных увлечений, отвергают их поочередно, и когда эти люди становятся взрослыми, в них уже не остается веселья, упоения, пыла и вкуса к жизни. Их осуждают другие, и они сами себя осуждают и тем самым вгоняют себя в смятение. Когда в пять утра, под конец темной прохладной летней ночи, цирк въезжает в город под звуки каллиопы, эти люди не вскакивают с постели и не выбегают на улицу, они ворочаются во сне, а жизнь проходит мимо.

Я вскакивал и бежал. Я узнал, что был прав, а все остальные не правы, когда мне было девять и я учился в четвертом классе. В тот год появился Бак Роджерс, и это была любовь с первого взгляда. Я собирал вырезки из газет и сходил по ним с ума. Друзья этого не понимали. Друзья смеялись. Я разорвал свои комиксы с Баком Роджерсом. Месяц я ходил в школу, совершенно убитый и опустошенный. Однажды я горько расплакался и спросил себя, почему мне так плохо и пусто. И сам же себе и ответил: из-за Бака Роджерса. Он исчез, и жизнь больше не стоила того, чтобы жить. Следующая моя мысль была: они мне не друзья — те, кто заставил меня разорвать комиксы с Баком Роджерсом, а вместе с тем разорвать пополам и свою жизнь — они мне враги.

Я снова стал собирать Бака Роджерса. И с тех пор живу счастливо. Именно с этого и началась моя карьера писателя-фантаста. Я больше никогда не слушал тех, кто насмехался над моим увлечением космическими полетами, цирками или гориллами. Если что-то подобное происходило, я забирал своих динозавров и выходил из комнаты.

Потому что все это — перегной, удобряющий почву. Если бы я всю жизнь не забивал себе взгляд и голову всем перечисленным выше, то, когда бы пришло время превращать словесные ассоциации в идеи для историй, я выдал бы тонну просто нолей и полтонны нолей без палочки.

«Вельд» — яркий пример того, что творится в голове, переполненной образами, мифами, игрушками. Как-то раз, лет тридцать тому назад, я сел за пишущую машинку и напечатал два слова: «Детская комната». Детская комната — где? В прошлом? Нет. В настоящем? Едва ли. В будущем? Да! Ладно, теперь надо понять, какой будет детская комната в будущем. Я начал печатать, выдавая словесные ассоциации с детской. В ней должны быть телевизоры, ряды телевизоров на каждой стене и на потолке. Когда ребенок заходит в такую комнату, он может крикнуть: Река Нил! Сфинкс! Пирамиды! — и они появляются на экранах, окружают его, в цвете, в звучании и — почему бы нет? — в восхитительно теплых запахах, ароматах, фимиамах, выбирайте любое слово.

Все это пришло ко мне за считаные секунды быстрого стука по клавишам. Комната уже есть, теперь надо туда поместить персонажей. Я отстучал персонажа по имени Джордж, привел его в кухню из будущего, где жена обернулась к нему и сказала:

— Джордж, пожалуйста, посмотри детскую комнату. Мне кажется, она сломалась…

Джордж с женой пошли по коридору. Я следовал за ними, печатая, как сумасшедший, и не зная, что будет дальше. Они открыли дверь в детскую и зашли туда.

Африка. Жаркое солнце. Стервятники. Падаль. Львы.

Два часа спустя львы выпрыгнули из стен детской комнаты и сожрали Джорджа с женой, пока их околдованные телевизором дети сидели рядышком и пили чай.

Конец словесных ассоциаций. Конец рассказа. Вся вещь — взрыв идеи — закончена и почти готова к отправке издателю за какие-то 120 минут.

Львы в этой комнате, откуда они взялись?

Они произошли ото львов, которых я находил в книгах в городской библиотеке, когда мне было десять. От львов, которых я видел в цирках, когда мне было пять.

От льва, рыскавшего в 1924 году в фильме «Тот, кто получает пощечины» с Лоном Чейни!

«В 1924-м?!» — переспросите вы с недоверием. Да, в 1924-м. Впервые я пересмотрел этот фильм только в прошлом году. Буквально с первых же кадров я понял, откуда взялись мои львы в «Вельде». Все эти годы они скрывались и ждали, затаившись в глубинах моего подсознания.

Потому что такой уж я есть: чудо природы, взрослый с ребенком внутри, который помнит все, что с ним было. Я помню день и час, когда появился на свет. Помню, как мне сделали обрезание на четвертый день после рождения. Помню, как сосал мамину грудь. Годы спустя я спросил у матери об обрезании. Я знал то, что мне об этом никогда не рассказывали и не могли рассказать, да и зачем бы рассказывать что-то такое ребенку, особенно в те, еще викторианские времена. Мне ведь сделали обрезание не в больнице? Да, не в больнице. Отец отвез меня к доктору. Я помню доктора. Помню скальпель.

Рассказ «Маленький убийца» я написал двадцать шесть лет спустя. В нем говорится о младенце, который родился в полном сознании, объятый ужасом от того, что его вытолкнули в холодный мир. И он мстит родителям, тайком выбирается по ночам из колыбельки и, в конце концов, убивает обоих.

Когда же все началось по-настоящему? Мое писательство, я имею в виду. Все сложилось одно к одному летом, осенью и зимой 1932-го.

К тому времени я был буквально нафарширован Баком Роджерсом, книгами Эдгара Райса Берроуза и вечерним радиосериалом «Волшебник Чанду». Чанду говорил о магии и сверхъестественных способностях, о Дальнем Востоке и других странных местах, и я каждый вечер садился и записывал по памяти сценарий каждого выпуска.

Но все это нагромождение мифов, и магии, и падений с лестницы с бронтозаврами, только чтобы подняться вместе с Ла из Опара, встряхнул и расставил по местам один человек по имени мистер Электрико.

Он приехал с захудалым цирком «Совместные представления братьев Дилл», в выходные на День труда в 1932-м, когда мне было двенадцать. Каждый вечер три дня подряд мистер Электрико садился на свой электрический стул, и в него запускали десять миллиардов вольт чистой голубой шипящей энергии. Протянув руку к зрителям — глаза горят, белые волосы стоят дыбом, искры летят из зубов, открытых в улыбке, — он проводил мечом Экскалибуром над головами детей, посвящая их в рыцари пламенем. Подойдя ко мне, он похлопал меня по обоим плечам и щелкнул по кончику носа. В меня ударила молния. Мистер Электрико воскликнул: «Живи вечно!»

Я решил, что это самая замечательная идея их всех, что мне доводилось слышать. Я пошел посмотреть на мистера Электрико и на следующий день, под предлогом, что игрушка для фокуса с монеткой, которую я купил у него вчера, не работает. Он починил игрушку и провел меня по шатрам циркачей, выкрикивая перед тем, как войти: «Не сквернословить! Со мной ребенок!» А потом мы заходили, и там были карлики, акробаты, толстые женщины и люди из картинок.

Потом мы пошли к озеру Мичиган, где мистер Электрико изложил мне свое краткое мировоззрение и послушал рассказ о моем, всеобъемлющем. Мне до сих пор непонятно, почему он так со мной возился. Но он слушал или делал вид, что слушает, может быть, потому, что находился далеко от дома, может быть, потому, что где-то на белом свете у него был сын, или у него не было сына, а он хотел, чтобы был. Так или иначе, он рассказал, что раньше был пресвитерианским священником, но потом его лишили сана, что он живет в Каире, штат Иллинойс, и я могу написать ему туда в любое время, когда захочу.

А потом он сообщил мне поразительную новость.

— Мы встречались раньше, — сказал он. — Ты был моим лучшим другом во Франции в 1918-м и в том же году умер у меня на руках в битве в Арденнском лесу. И — вот он ты, снова родился. В новом теле и с новым именем. С возвращением!

После того разговора с мистером Электрико я шел домой, совершенно ошеломленный и окрыленный двумя полученными подарками: подарком знать, что я уже жил на свете (и мне об этом сказали) … и подарком, что мне надо будет постараться жить вечно.

Пару недель спустя я начал писать свои первые рассказы о планете Марс. И с той поры так и не остановился. Дай Бог здоровья мистеру Электрико, катализатору, где бы он ни был.

Если проанализировать все вышесказанное, станет ясно, что, как писатель, я неизбежно должен был начаться на чердаке. С двенадцати и до двадцати двух или двадцати трех лет я писал свои вещи далеко за полночь — причудливые рассказы о призраках и домах с привидениями, о штуковинах в банках, которых я видел в пропахших кислым потом бродячих цирках, о друзьях, навечно канувших в воды озера, и о сообщниках ночи, чьим душам приходится летать в темноте, чтобы не быть застреленными при свете солнца.

Мне потребовалось много лет, чтобы спуститься с чердака, где мне приходилось как-то справляться со своей собственной бренностью (нормальное подростковое занятие), и перебраться сначала в гостиную, а потом — на лужайку под ярким солнцем, где цвели одуванчики, готовые для вина.

Наши семейные торжества в День независимости на лужайке у дома не только дали мне истории о Гринтауне, штат Иллинойс, но и отправили меня на Марс, куда, по совету Эдгара Райса Берроуза и Джона Картера, я взял с собой весь свой детский багаж — моих тетушек, дядюшек, маму, папу и брата. На самом деле, прибыв на Марс, я обнаружил, что они уже ждут меня там — или не они сами, а очень похожие на них марсиане, которые притворялись моими родными, замыслив меня погубить. Истории о Гринтауне неожиданно сложились в роман под названием «Вино из одуванчиков», а истории о Красной планете сгруппировались в еще один, совершенно случайный роман, под названием «Марсианские хроники». Я писал их вперемежку, одновременно, бегая к дождевой бочке у дома бабушки с дедушкой, чтобы зачерпывать воспоминания, мифы и словесные ассоциации прошлых лет.

По ходу дела я воссоздавал своих родных и близких еще и в образе вампиров, населяющих городок, похожий на Гринтаун в «Вине из одуванчиков», этот городок был темным двоюродным братом того города на Марсе, где погибли участники Третьей экспедиции. Так что я жил тремя жизнями одновременно: я был исследователем маленького городка, космическим путешественником и скитальцем в компании американских кузенов графа Дракулы.

А ведь я еще не рассказал об одной расе разнообразных существ, которые неизменно присутствуют в моей коллекции чудес, всплывают из глубин кошмаров и уходят на дно в одиночестве и отчаянии: о динозаврах. За период от семнадцати до двадцати двух лет я написал с полдюжины рассказов о динозаврах.

Однажды вечером мы с женой гуляли по пляжу в Венеции, штат Калифорния, где мы жили в гостинице, в номере для новобрачных за тридцать долларов в месяц, и во время прогулки набрели на остов Венецианского пирса и на каркас древних американских горок, обрушившихся на песок и разъедаемых морем.

— А что здесь, на пляже, делает динозавр? — спросил я.

Моя жена проявила благоразумие, ничего не ответив.

Ответ пришел на следующую ночь, когда меня разбудил рев во тьме. Я прислушался и услышал одинокий голос туманного горна в бухте Санта-Моники, который гудел, и гудел, и гудел.

«Ну, конечно! — подумал я. — Динозавр услышал рев туманного горна на маяке, решил, что это другой динозавр, поднявшийся из глубин прошлого, и рванулся на зов для любовного противоборства, но обнаружил, что это всего лишь туманный горн, и умер от разбитого сердца тут же, на берегу».

Я вскочил с постели, написал рассказ и отправил его в «Saturday Evening Post», где его вскоре и напечатали под названием «Чудовище с глубины 20 000 саженей». Спустя два года по этому рассказу, уже под названием «Ревун», сняли фильм.

В 1953-м рассказ прочитал Джон Хьюстон, после чего сразу же позвонил мне и предложил написать сценарий для его фильма «Моби Дик». Я согласился и перекинулся от одного чудовища к другому.

Благодаря «Моби Дику» я перечитал биографии Мелвилла и Жюля Верна и сравнил их безумных капитанов в эссе, написанном для предисловия к новому переводу «20 000 лье под водой». В 1964 году это эссе прочли организаторы Всемирной выставки в Нью-Йорке и пригласили меня разработать концепцию всего верхнего этажа павильона Соединенных Штатов.

Из-за этого павильона студия Диснея наняла меня, чтобы я помог придумать план оформления аттракциона «Космический корабль Земля» для тематического парка Epcot, постоянной Всемирной выставки, которая должна была открыться в 1982 году. В одно это здание я умудрился впихнуть всю историю человечества, путешествуя вперед и назад во времени, а потом устремляясь в наше безумное будущее космических путешествий.

Там было все, включая динозавров.

Вся моя творческая активность, все мое развитие, все мои новые работы и новые любови вышли из той первозданной детской любви к чудовищам, которая открылась во мне в пять лет и которую я бережно сохранил и в двадцать, и в двадцать девять, и в тридцать лет.

Если перебрать все мои рассказы, там найдется всего лишь один или два, написанных по горячим следам происходивших со мной событий. Почти всю жизнь я отчаянно сопротивлялся, когда меня посылали куда-нибудь проникаться местным колоритом, «впитывать» нравы туземцев, пейзажи и впечатления. Я давно понял, что не могу мыслить прямолинейно, что почти всю работу по «впитыванию» выполняет мое подсознание и что может пройти много лет, прежде чем на поверхность всплывут впечатления, готовые к использованию.

В юности я жил в многоквартирном доме в мексиканском квартале Лос-Анджелеса. Большинство моих латиноамериканских рассказов было написано через много лет после того, как я переехал из того квартала, за одним, полным ужасов, скоропалительным исключением. Летом 1945 года, сразу по окончании Второй мировой войны, один мой друг собрался съездить в Мексику на старом раздолбанном «Форде V-8» и пригласил меня составить ему компанию. Я напомнил ему об обете бедности, который вынужден был принять под давлением обстоятельств. Он обозвал меня трусом и спросил, почему я до сих пор не набрался смелости отправить издателям три-четыре рассказа, которые прячу от всех. А прятал я их по одной простой причине: я уже пробовал пристроить эти рассказы в журналы и их там не приняли. Но под давлением друга я все же стряхнул пыль с рассказов и разослал их по журналам под псевдонимом Уильям Эллиот. Почему под псевдонимом? Побоялся, что кто-то из манхэттенских издателей мог видеть имя «Брэдбери» на обложках «Weird Tales» и теперь отнесется предвзято к автору «бульварного чтива».

Я отправил три рассказа в три разных журнала, во вторую неделю августа 1945 года. 20 августа один рассказ приняли в «Charm», 21 августа второй рассказ взяли в «Mademoiselle», а 22 августа, в мой двадцать пятый день рождения, третий рассказ купил «Collier’s». В общей сложности мне заплатили тысячу долларов, что соответствует десяти тысячам по нынешним временам.

Я разбогател. Ну, или был так близок к этому, что совершенно ошалел. Разумеется, это был переломный момент в моей жизни, и я поспешил написать редакторам всех трех журналов и раскрыть свое настоящее имя.

Все три рассказа вошли в список «Лучших американских рассказов 1946 года», а на следующий год один из них вошел в сборник победителей литературной премии имени О’Генри под редакцией Хершела Брикелла.

На эти деньги я съездил в Мексику, в Гуанахуато, где катакомбы с мумиями. Это место так меня потрясло и ужаснуло, что я едва дождался, когда мы уедем из Мексики. Мне снились кошмары, будто я умер и обречен оставаться навечно в сумрачных залах мертвых вместе с этими закрепленными на подпорках и проволоке телами. Мне нужно было избыть этот ужас немедленно, и я написал рассказ «Следующий». Тот редкий случай, когда впечатления выплеснулись на бумагу почти мгновенно.

Но хватит о Мексике. Как насчет Ирландии?

Я написал немало ирландских рассказов, потому что, прожив полгода в Дублине, я понял, что у большинства ирландцев, с которыми мне приходилось встречаться, есть самые разные способы как-то справляться с этим ужасным чудовищем по имени Действительность. Можно атаковать его в лоб, на что решится не каждый, можно обойти его по широкой дуге, толкнуть его в бок, сплясать для него, сочинить песню, написать сказку, заговорить ему зубы, наполнить фляжку. Да, это стереотипы, расхожие представления об ирландцах, но все они правдивы, невзирая на их отвратную погоду и никудышных политиков.

Я узнал каждого дублинского нищего: и тех, кто стоит у моста О’Коннела, с их маньячными шарманками, перемалывающими не столько мелодии, сколько кофе, и тех, кто делит единственного ребенка на все племя промокших до нитки попрошаек, так что этого младенца можно увидеть утром на Графтон-стрит, в обед — у отеля «Роял Хайберниан», а в полночь — у реки. Но я понятия не имел, что когда-нибудь стану о них писать. Пока однажды ночью меня не обуяло желание выть и рыдать от ярости, оно подняло меня на дыбы и заставило написать «Отпрыска Макгиллахи», рассказ, родившийся из ужасной догадки и завываний бредущего под дождем, просящего подаяния призрака, которого следовало упокоить. Я посетил несколько древних сгоревших поместий крупных ирландских землевладельцев и узнал историю одного намечавшегося поджога, который так и не состоялся, и написал «Поджог по-ирландски». «Спринт до начала гимна» — еще одно ирландское впечатление, оформившееся в рассказ много лет спустя, когда одним дождливым вечером мне вдруг вспомнилось, как мы с женой бессчетное число раз устремлялись к выходу в дублинских кинотеатрах, расталкивая стариков и детей, лишь бы успеть выбраться из зала до того, как начнут играть национальный гимн.

Но как именно я стал писателем? Начиная со знакомства с мистером Электрико, я писал по тысяче слов в день. На протяжении десяти лет я сочинял, как минимум, один рассказ в неделю, почему-то догадываясь, что однажды настанет день, когда я все-таки перестану себе мешать, и все станет получаться само собой.

Этот день настал в 1942 году, когда я написал «Озеро». Десять лет я все делал неправильно, но из этих десяти неправильных лет вдруг родилась правильная идея, правильное место действия, правильные персонажи, правильный день, правильное время для творчества. Я написал этот рассказ, сидя с пишущей машинкой на лужайке перед домом. Все было готово буквально за час, волосы у меня на затылке стояли дыбом, и слезы текли из глаз в три ручья. Я понял, что впервые в жизни написал по-настоящему хорошую вещь.

Все это время, когда мне было двадцать с небольшим, я жил по следующему расписанию. В понедельник, с утра пораньше, я делал первый набросок нового рассказа. Во вторник я его правил. В среду правил опять. В четверг правил снова. В пятницу выправлял еще раз. В субботу, с полуденной почтой, я отправлял в Нью-Йорк шестой, и окончательный, вариант. А в воскресенье? В этот день я обдумывал все безумные идеи, дравшиеся за мое внимание. Ждавшие своего часа на запертом чердаке, теперь, после «Озера», они уже не сомневались, что совсем скоро я выпущу их на свободу.

Возможно, кому-то покажется, что я работал и жил, как автомат. Но это не так. Такой распорядок задавали идеи. Чем больше я делал, тем больше мне хотелось делать. Ты становишься жадным. Тебя лихорадит. Тебя опьяняет работа. Ты не спишь по ночам, потому что идеи — твои собственные чудовища — рвутся на волю и заставляют тебя ворочаться с боку на бок. Это замечательный образ жизни.

Была еще одна причина, по которой я так много писал: публиковавшие меня журналы бульварного чтива платили от двадцати до сорока долларов за рассказ. В те годы я точно не жил на широкую ногу. Мне надо было продавать, как минимум, по одному, а лучше — по два рассказа в месяц, чтобы мне худо-бедно хватало на хот-доги, гамбургеры и проезд в трамвае.

В 1944 году я продал в журналы около сорока рассказов, но заработал за год всего 800 долларов.

Мне вдруг пришло в голову, что мне есть что сказать по поводу многих рассказов из этого сборника. Например, The Black Ferris («Чертово колесо») интересно тем, что ранней осенью, двадцать три года назад, из этого коротенького рассказа получился сначала сценарий, а потом и роман «Что-то страшное грядет».

«Пришло время дождей» — еще одна словесная ассоциация, сложившаяся из раздумий о жарком солнце, пустынях и арфах, способных менять погоду.

«Прощание» — это правдивая история о моей прабабушке, которая собственноручно чинила крышу, когда ей было уже далеко за 70, а потом ложилась в постель, говорила всем «до свидания» и засыпала. Мне самому тогда было три года.

Рассказ «Окно» («Звонок в Мексику») родился из одного впечатления летом 1946 года. Я отправился в гости к своему другу, и когда вошел в комнату, он вручил мне телефонную трубку и сказал: «Слушай». Я поднес трубку к уху и услышал звуки Мехико, доносившиеся через расстояние в две тысячи миль. Вернувшись домой, я описал это переживание в письме другому своему другу, парижскому. Где-то на середине письмо превратилось в рассказ, который я в тот же вечер отправил издателю.

«Погожий день»[4] («Бархатный сезон»[5]) был результатом вечерней прогулки по пляжу с женой и друзьями. Я подобрал палочку от эскимо и принялся рисовать на песке.

— Вот был бы ужас, — сказал я, — если бы ты всю жизнь мечтал стать обладателем картины Пикассо и вдруг встретил бы его здесь, на пляже, где он рисовал бы на песке мифологических чудовищ… твои собственные «гравюры» Пикассо, прямо у тебя на глазах…

Я закончил рассказ о Пикассо на пляже к двум часам ночи.

Хемингуэй. «Попугай, который знал Папу». Однажды ночью, в 1952 году, мы с друзьями проехали через весь Лос-Анджелес и ворвались в типографию, где печатали номер журнала «Life» с повестью Хемингуэя «Старик и море». Заполучив еще теплые, только что из-под пресса, свежие номера, мы засели в ближайшем баре и заговорили о Папе, «Финка Вихия», Кубе и почему-то о попугае, который жил в баре и каждый вечер разговаривал с Хемингуэем. Вернувшись домой, я черкнул пару строк о попугае и отложил этот черновик на шестнадцать лет. В 1968-м, разбирая старые записи, я наткнулся на эту запись, озаглавленную «Попугай, который знал Папу».

«Господи, — подумал я. — Папы нет на свете уже восемь лет. Если этот попугай, который помнит Хемингуэя и говорит его голосом, еще жив, то он стоит миллионы. А если кто-то его украдет и потребует выкуп?»

«Зловещий призрак новизны»[6] появился благодаря Джону Годли, лорду Килбракену. Он написал мне из Ирландии, что побывал в доме, который сгорел дотла и был восстановлен вплоть до мельчайших деталей, как точная копия оригинала. Первый черновой вариант рассказа был готов в тот же день, когда я получил открытку от Килбракена.

Но довольно. У вас есть книга. В этот сборник вошли сто рассказов, созданных мной почти за сорок лет жизни. Наполовину он состоит из погибельных истин, которые я прозревал темной полночью, наполовину — из спасительных истин, которые я заново обретал на следующий день. Если я чему-то и научился, так это составлять карту жизни того, кто отправляется в путь и идет. Я не особо задумывался о своем пути в жизни, я просто жил, что-то делал, и понимание, что это такое и кто я такой, приходило, только когда все уже было сделано. Каждый рассказ был открытием нового «я». И каждое «я», найденное сегодня, слегка отличалось от «я», обнаруженного вчера.

Все началось в тот день осенью 1932 года, когда мистер Электрико подарил мне два подарка. Не знаю, верю ли я в предыдущие жизни, и не уверен, что смогу жить вечно. Но тот мальчишка, которым я был, верил и в то, и в другое. И я дал ему волю. Это он писал за меня мои рассказы и книги. Это он двигает спиритическое блюдце и говорит «да» или «нет» — ответ на скрытые истины или полуистины. Он — кожа, через которую фильтруется все, что просачивается на бумагу. Я всегда доверял его увлечениям, его страхам и радостям. И он редко когда меня подводил. Когда у меня в душе поселяется долгий сырой ноябрь и я слишком много размышляю и слишком мало понимаю, это значит, что пора возвращаться к тому мальчишке с его теннисными туфлями, лихорадочным пылом, разнообразными радостями и ужасными кошмарами. Я точно не знаю, где кончается он и начинаюсь я. Но я горжусь нашей упряжкой. Я могу пожелать ему только добра — а как же иначе? — а также хочу выразить искреннюю благодарность и пожелать всего самого лучшего еще двум людям. В том же месяце, когда я женился на Маргарет, я начал работать в тесном сотрудничестве с моим литературным агентом и лучшим другом Доном Конгдоном. Мэгги перепечатывала и критиковала мои рассказы, Дон их критиковал и продавал результаты. С двумя такими товарищами по команде на протяжении последних тридцати трех лет — как я мог не добиться успеха? Мы — быстроногие из Коннемары, спринтеры до начала гимна. И мы до сих пор устремляемся к выходу.

1980

Вложения по десять центов: «451° по Фаренгейту»

Сам не зная об этом, я писал «грошовый роман» в прямом смысле слова. Весной 1950-го я вложил девять долларов восемьдесят центов десятицентовыми монетками в работу над первым вариантом «Пожарного», который впоследствии превратился в «451° по Фаренгейту».

Все эти годы начиная с 1941-го я работал, сидя за пишущей машинкой в гаражах: в той же калифорнийской Венеции (где мы жили от недостатка денег, а вовсе не от избытка «модности»), или позади тесного домика, где мы с женой Маргарет растили детей. Из гаража меня выкуривали мои же любящие дочки, которые с завидным упорством разгуливали под окном, выходящим во двор, распевали песни и стучали в стекло. Отцу приходилось выбирать: закончить рассказ или поиграть с девочками. Конечно, я выбирал игры, что угрожало доходу семьи. Мне нужен был кабинет. Но мы не могли себе это позволить.

Наконец я нашел подходящее место, зал для машинописных работ в подвале библиотеки Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Там стояло штук двадцать старых пишущих машинок, «ремингтонов» и «ундервудов», сдававшихся внаем по десять центов за полчаса. Ты бросал в щель монетку, часы тикали, как сумасшедшие, а ты, как маньяк, долбил по клавишам, чтобы успеть завершить работу до того, как закончатся отведенные полчаса. Получается, у меня был двойной стимул: дети, гнавшие меня из дома, и счетчик времени на машинке, подгонявший печатать с безумной скоростью. Время — деньги, так оно и было. Первый набросок повести я закончил за девять дней. 25 000 слов, почти половина того романа, в который со временем превратится «Пожарный».

В перерывах между вложениями монеток, нервными срывами на заедающую машинку (драгоценное время тратилось впустую!) и заправкой листов в устройство я поднимался наверх, в книгохранилище. Там я бродил, забывшись в обожании, среди стеллажей, прикасался к книгам, брал их с полок, листал, ставил на место, проникался извечным духом, самой сущностью библиотеки. Согласитесь, это было отличное место для сочинения романа о том, как в будущем сжигают книги.

Но довольно о прошлом. Как «451° по Фаренгейту» соотносится с настоящим? Изменилось ли мое отношение к тому, о чем говорила мне эта книга, когда я был моложе? Если под изменением понимается — усилилась ли и окрепла ли моя любовь к библиотекам, то ответ будет «да». «Да», которое отскакивает рикошетом от книжных стеллажей и стряхивает тальк со щеки библиотекаря. После «451° по Фаренгейту» я написал столько рассказов, эссе и стихов о писателях, сколько не сочинял больше никто из литераторов, насколько мне это известно. Я писал стихотворения о Мелвилле, о Мелвилле и Эмили Дикинсон, об Эмили Дикинсон и Чарльзе Диккенсе, Готорне, По, Эдгаре Райсе Берроузе и попутно сравнивал Жюля Верна и его Безумного Капитана с Мелвиллом и его в равной мере помешанным китобоем. Я сочинял стихи о библиотекарях, мчался в ночных поездах по бескрайним континентальным просторам в компании любимых писателей, и мы не спали всю ночь, мы разговаривали и пили, пили и разговаривали. В одном из стихотворений я предупреждал Мелвилла, чтобы он держался подальше от твердой земли (это была не его стихия!) Я превратил Бернарда Шоу в робота, чтобы со всеми удобствами погрузить его в космический корабль, отправлявшийся в долгое странствие к альфе Центавра, и слушать в дороге его предисловия, которые транслировались с его языка прямо в мои восхищенные уши. Я написал рассказ о машине времени, в котором переносился в прошлое, к смертным одрам Уайльда, Мелвилла и По, чтобы сказать им, как я их люблю, и согреть их в последние часы жизни… Но довольно. Вы уже поняли, что я становлюсь настоящим маньяком, когда речь заходит о книгах, писателях и великом хранилище, где содержатся их мысли.

Недавно, с подачи театра-студии «Плейхаус» в Лос-Анджелесе, я вызвал из тени всех персонажей «451° по Фаренгейту». Что у вас случилось нового, спросил я у Монтэга, Клариссы, Фабера, Битти, с тех пор, как мы виделись в последний раз в 1953-м?

Я спросил. Они ответили.

Они добавили новые сцены, раскрыли некоторые аспекты своих еще неразгаданных душ и мечтаний. В результате появилась двухактная пьеса, которая пользовалась успехом у публики и снискала хорошие отзывы критиков.

Битти первым вышел из-за кулис, чтобы ответить на мой вопрос:

— С чего все началось? Почему ты решил стать брандмейстером и сжигать книги?

Неожиданный ответ Битти дается в сцене, где тот приводит к себе домой нашего главного героя, Гая Монтэга.

Войдя в квартиру, Монтэг замирает, ошеломленный. Он видит бессчетное множество книг, покрывающих все четыре стены в тайной библиотеке брандмейстера! Монтэг оборачивается к начальнику и восклицает:

— Но ведь вы же брандмейстер! У вас не может быть столько книг! У вас вообще не может быть книг!

На что брандмейстер отвечает с сухой, легкой улыбкой:

— Хранить книги — не преступление, Монтэг. Преступление — их читать! Да, все верно. Книги у меня есть, но я их не читаю.

Потрясенный Монтэг ждет объяснений.

— Ты разве не понимаешь, в чем прелесть, Монтэг? Я их не читаю. И никогда не читал. Ни одной книги, ни единой главы, ни единой страницы, ни одного абзаца. Какая ирония, правда? Иметь тысячи книг — и не прочесть ни одной, даже не заглянуть, повернуться спиной к ним ко всем и сказать: «Нет». Это как если бы у тебя был полон дом красивых женщин, а ты бы ни разу к ним не прикоснулся. Так что, как видишь, я никакой не преступник. Если поймаешь меня за чтением — да, тогда меня можно сдавать властям! Но это место чисто и невинно, как бежево-белая спальня двенадцатилетней девственницы в летнюю ночь. Эти книги умирают на полках. Почему? Потому что я так хочу. Я не даю им поддержки и не даю им надежды на то, что их будут читать. Эти книги ничем не лучше обычной пыли.

Монтэг поражен:

— Но как же вы можете устоять…

— Перед таким искушением? — перебивает его брандмейстер. — О, этот этап уже пройден давным-давно. Яблоко съедено и переварено. Змий-искуситель вернулся на дерево. Сад зарос сорняками, врата проржавели.

— Наверное, когда-то… — Монтэг мнется, но все-таки продолжает:

— Наверное, когда-то вы очень любили книги.

— Не в бровь, в а глаз! — восклицает брандмейстер. — Ниже пояса. С размаху в челюсть. В самое сердце. Кишки наружу. Посмотри на меня, Монтэг. Человек, любивший книги… нет, мальчишка, сходивший по ним с ума, влюбленный без памяти, мальчишка, который взбирался на книжные полки, как обезумевший шимпанзе. Я поглощал их без разбора. Книги были мне сандвичем на обед, они были мне завтраком, ужином и перекусом перед сном. Я вырывал страницы, ел их с солью, макал их в соус, грыз переплеты, облизывал главы! Книги десятками, сотнями, миллиардами. Я перетаскал домой столько книг, что годами ходил согнувшись. Философия, история искусств, политические трактаты, обществознание, поэзия, эссеистика, великая драматургия — все, что угодно. Я был всеяден. А потом… а потом… — Голос брандмейстера затихает.

— Что потом? — спрашивает Монтэг.

— Потом со мной случилась жизнь.

Брандмейстер закрывает глаза, вспоминая.

— Жизнь. Как всегда. Как обычно. Любовь, не совсем та, какую хотелось. Рухнувшая мечта. Секс, разрывающий на части. Внезапные смерти друзей, незаслуженные. Кто-то из близких убит, кто-то сошел с ума. Медленная смерть мамы, неожиданное самоубийство отца… паническое бегство слонов, сметающих все на своем пути, эпидемия катастроф. И ни одной, ни одной правильной книги в нужное время, чтобы заткнуть брешь в рушащейся плотине, чтобы сдержать наводнение, плюс-минус метафора, плюс-минус сравнение. И вот в тридцать лет, почти в тридцать один, я поднялся с земли, весь переломанный, весь в синяках, кровоподтеках и шрамах. Я посмотрел в зеркало и увидел старика, потерявшегося за испуганным лицом молодого человека, увидел ненависть ко всем и вся, и я пошел в свою замечательную библиотеку, и стал просматривать книги, и обнаружил там — что? Что? Что?!

Монтэг высказывает догадку:

— Страницы были пусты?

— Прямо в точку! Совершенно пусты! Нет, слова были на месте, но они текли по глазам, как нагретое масло, и не значили вообще ничего. Не давали ни помощи, ни утешения, ни приюта, ни мира, ни любви, ни пристанища, ни света во тьме.

Монтэг вспоминает:

— Тридцать лет назад… когда горели последние библиотеки…

— И опять в точку, — кивает Битти. — Не имея работы, будучи неудавшимся романтиком… или кем там еще… я подал заявление в передовую бригаду пожарных. Первый — вверх по ступеням, первым врываюсь в библиотеку, первый — в пылающей топке сердец своих ревностных соплеменников, облейте меня керосином, дайте мне огнемет!

Все, конец лекции. Так-то, Монтэг. А теперь уходи!

Монтэг уходит, его любопытство по поводу книг возбуждено, как никогда. Он уже на пути к тому, чтобы стать изгоем, очень скоро за ним погонится и едва не убьет Механический пес, мой роботизированный клон собаки Баскервилей Артура Конан Дойля.

В моей пьесе старик Фабер, давно лишившийся работы профессор английского языка, говоривший с Монтэгом всю долгую ночь (через радиоприемник-«ракушку» в ухе), становится жертвой брандмейстера. Как? Битти подозревает, что Монтэг получает инструкции по секретному устройству, выбивает «ракушку» у него из уха и кричит в нее, обращаясь к профессору:

— Мы идем за тобой! Мы уже у двери! Мы поднимаемся! Тебе не уйти!

Фабер напуган, его сердце не выдерживает.

Отличные сцены. Заманчивые идеи. Мне пришлось побороть искушение вставить их в книгу.

И наконец: многие читатели писали мне гневные письма, возмущаясь исчезновением Клариссы и вопрошая, что с нею стало. Тем же вопросом задался и Франсуа Трюффо. В его экранизации моей книги он спас Клариссу от забвения и привел ее к людям-книгам, бродившим по лесу и декламировавшим наизусть свою книжную литанию.

Мне тоже хотелось ее спасти, ведь, как ни крути, это она — своими сумасшедшими разговорами — пробудила в Монтэге интерес к книгам и к тому, что в них содержится. Вот почему в моей пьесе Кларисса появляется вновь и встречает Монтэга, и финал у этой в сущности мрачной вещи выходит чуть-чуть счастливее.

Однако роман остается таким, каким был изначально. Я глубоко убежден, что нельзя переделывать произведения молодых писателей, тем более, если этим молодым писателем когда-то был я. Монтэг, Битти, Милдред, Фабер, Кларисса — все они действуют и говорят так же, как это было тридцать два года назад, когда я впервые выпустил их на бумагу, по десять центов за полчаса, в подвале библиотеки Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Я не изменил ни одной мысли, ни единого слова.

И последнее открытие. Как вы уже поняли, я пишу все свои вещи на волне увлеченности и восторга. И только недавно, перечитывая роман, я сообразил, что Монтэг назван именем компании, производящей бумагу. А Фабер, конечно же, производитель карандашей. Мое хитрющее подсознание дало им эти имена.

И ничего не сказало мне!

1982

Моя Византия: «Вино из одуванчиков»

«Вино из одуванчиков», как и большинство моих книг и рассказов, появилось нежданно. Слава богу, я начал познавать природу таких неожиданностей, будучи еще молодым автором. А до этого я, как и все начинающие писатели, был убежден, что идею можно осуществить, если дубасить по ней со всей силы, лупцевать ее и колотить. Разумеется, при таком обращении любая порядочная идея сложит лапки, перевернется кверху брюшком, устремит взгляд в вечность и тихо издохнет.

Вот почему я испытал несказанное облегчение, когда в двадцать с небольшим лет открыл для себя собственный метод письма. Тогда я барахтался в словесных ассоциациях, каждое утро, встав с постели, сразу же мчался к столу и записывал любые слова или цепочки слов, приходившие мне на ум.

Потом я брался за оружие — воевать против мира или же за него — и выводил когорту героев, чтобы они воздали должное этому миру и показали мне, что он значит в моей собственной жизни. А спустя час или два, к моему несказанному изумлению, у меня получался готовый рассказ. Это было действительно неожиданно и приятно. Вскоре я обнаружил, что мне придется работать в том же ключе всю оставшуюся жизнь.

Сначала я рылся у себя в голове в поисках слов для описания моих личных кошмаров и ночных страхов из детства, это был мой материал для рассказов.

Потом я стал все дольше и дольше задерживать взгляд на зеленых яблонях, на старом доме, где я родился, на соседнем доме, где жили бабушка с дедушкой, на всех летних лужайках, на которых я рос год за годом, и я начал подбирать слова для всего этого.

Стало быть, «Вино из одуванчиков» представляет собой урожай одуванчиков изо всех этих лет. Метафора о вине, проходящая через всю книгу, поразительно точна. Я всю жизнь собирал образы, хранил их — и напрочь о них забывал. Мне надо было придумать, как вернуться назад, используя слова в качестве катализаторов, чтобы открыть кладовые воспоминаний и посмотреть, что там есть.

Так что с двадцати четырех до двадцати шести лет у меня не проходило ни дня, чтобы я не бродил в своих воспоминаниях по зеленым лугам северного Иллинойса в надежде наткнуться на старую, наполовину сгоревшую петарду, проржавевшую игрушку или обрывок письма, которое я написал себе самому, когда был совсем юным. В надежде связаться с тем взрослым, которым я стану когда-то, и напомнить ему о его прошлом, о его жизни, его семье и друзьях, его радостях и облитых слезами печалях.

Для меня это стало игрой, которой я предавался с неослабевающим пылом: проверить, сколько я смогу вспомнить о самих одуванчиках или о том, как мы собирали дикий виноград с отцом и братом, вновь открыть для себя дождевую бочку, рассадник комаров под окном дома бабушки с дедушкой, заново ощутить запах золотисто-пушистых пчел, что жужжали вокруг винограда, оплетавшего стойки на заднем крыльце. У пчел, между прочим, есть запах. А если нет, то все равно должен быть, потому что их лапки покрыты пыльцой с миллионов цветов.

А потом мне захотелось вспомнить, каким был овраг, особенно в те вечера, когда мы возвращались домой из кино, где обмирали в восхитительном страхе перед «Призраком оперы» с Лоном Чейни, и мой брат Скип уносился вперед, и прятался под мостом через ручей в овраге, совсем как Душегуб, и выскакивал из укрытия, и хватал меня, вопя во весь голос, а я бежал, падал и снова бежал, всю дорогу до дома. Это было здоровски.

Попутно я сталкивался лоб в лоб — через словесные ассоциации — с прежними и нынешними друзьями. Я перенес Джона Хафа, моего друга детства, из Аризоны на восток, в Гринтаун, чтобы попрощаться с ним, как положено.

Попутно я усаживался за стол завтракать, обедать и ужинать с давно умершими и бесконечно любимыми. Потому что я был мальчуганом, который и вправду любил родителей, и дедушку с бабушкой, и брата, даже когда этот брат его «изводил».

Попутно я оказывался в подвале, где помогал отцу управляться с винным прессом, или на нашем переднем крыльце, вечером в День независимости, когда мы с дядей Бионом заряжали его самодельную медную пушку и поджигали фитиль.

Так я открыл для себя удивление и неожиданность в писательском ремесле. Кстати, мне никто не говорил, что надо себя удивлять. Самые лучшие способы творчества я нашел через неведение, методом проб и ошибок, и сам испугался, когда правда выскочила из кустов, как куропатка перед охотничьим выстрелом. Я наткнулся на творчество так же интуитивно, как дети учатся ходить и видеть. Я научился не мешать своим чувствам и своему Прошлому рассказывать мне обо всем, что неизменно оказывалось настоящей правдой.

И вот я превратился в мальчишку, бегущего с ковшиком к той самой бочке у дома дедушки с бабушкой, чтобы зачерпнуть чистой дождевой воды. И, конечно, чем больше ты из нее забираешь, тем больше туда прибывает. Этот источник никогда не иссякнет. Как только я научился вновь и вновь возвращаться в те годы, у меня набралось множество воспоминаний и чувственных ощущений, с которыми можно играть — не работать, а именно играть. «Вино из одуванчиков» — ничто без мальчишки-спрятавшегося-внутри-взрослого, который играет в зеленой траве на Господних лугах во всех минувших августах, в самой гуще начала взросления, начала старения, когда ты чувствуешь, что темнота ждет под сенью деревьев, готовясь посеять свои семена у тебя в крови.

Меня позабавило и слегка огорошило высказывание одного критика, который пару лет назад написал статью с разбором «Вина из одуванчиков» и некоторых более реалистичных работ Синклера Льюиса; в этой статье он поражался, как я мог родиться и вырасти в Уокигане, переименованном у меня в книге в Гринтаун, и не заметить, каким безобразным был порт, какими унылыми были угольные доки и сортировочная железнодорожная станция на окраине города.

Конечно, я их замечал и, как прирожденный волшебник, был заворожен их красотой. Поезда, товарные вагоны, запах угля и пламени не представляются детям уродливыми. Уродство — это понятие, с которым мы сталкиваемся позднее и начинаем стыдиться его проявлений. Считать вагоны товарняков — основное развлечение для мальчишек. Взрослые беспокоятся, раздражаются и чертыхаются на поезд, который мешает пройти, но мальчишки радостно считают и выкрикивают имена вагонов, прибывших из дальнего далека.

И опять же, именно на эту, якобы безобразную, станцию прибывали ярмарки и цирки со слонами, которые поливали кирпичную мостовую мощными едкими струями в пять утра, когда еще было темным-темно.

Что касается угля из доков, каждую осень я спускался в подвал и ждал прибытия самосвала с его металлическим кузовом, который опрокидывался и сбрасывал вниз тонну черных сокровищ — прекраснейших метеоритов, падавших из далекого космоса прямо ко мне в подвал и грозивших меня завалить.

Иными словами, если ваш мальчуган настоящий поэт, для него конский навоз значит только одно: будущие цветы. А что еще он может значить?

Возможно, мое новое стихотворение объяснит лучше всякого предисловия, как все летние дни моей жизни проросли в одной книге.

С чего начать стихотворенье?

Я родом не из Византии.

Другого времени дитя,

другого места обитатель.

Народ мой прост, умеет драться.

Правдив (когда он сам захочет).

Мальчишка я из Иллинойса.

Из захолустья Вокегана.

Нарочно имя не придумать!

Ни тени славы и ни капельки любви

не слышится, сколь слух не напрягай.

Я не из Византии.

…а хотел бы.

Стихотворение продолжается, в нем говорится о моих отношениях с родным городом — отношениях, длящихся целую жизнь:

…и до сих пор я вижу

с верхушки дерева, посаженного папой,

весь горизонт в блаженной синей дымке.

Такой, наверное, был Йейтсу мил.

Уокиган, куда я потом приезжал не раз, не уютнее и не красивее любого другого маленького городка на Среднем Западе. Он очень зеленый. Деревья и вправду смыкаются над улицами. Улица перед моим старым домом до сих пор вымощена красными кирпичами. Что же такого особенного в этом городе? Так ведь я там родился! Это была моя жизнь. Я должен был написать о нем так, как представлялось правильным:

…взрослели мы,

воображая древний мир ушедших,

чтоб есть наш хлеб нам было веселее

(арахисовое намазать масло

бывает проще, если думать, что оно –

амброзия, божественная пища).

Из пены скучных облаков

к нам часто выходила Афродита,

белея женственным бедром…

Мой дед, ровесник мифа и Платона,

отчасти в этом виноват, мечтатель.

А бабушка — противовес житейский:

раскачиваясь в кресле круглый день,

вязала шаль стесняющей заботы.

(Казалось мне, из-под ее крючка

выскальзывают белые снежинки,

которые нас летом заморозят.)

В кружок садились дяди: курят трубки.

Серьезно говорить о важном — скучно,

поэтому все облекали в шутку.

И радовались мудрости своей.

А тетушки, их жены, лимонад

в стаканы с пониманьем разливали.

И нам, мальчишкам, все еще казалось,

что не крыльцу мы преклоним колени,

в игре упав и вскакивая вновь,–

а греческому храму. Он проступит

на миг на фоне нашей летней дачи

и скроется в гнилых ее стропилах.

… когда я засыпал, душа болела.

Комар ее подзуживал умело:

он пел про то, что нет, не Вокеган

а город под другим веселым небом

нам тайно вписан в метрики рожденья.

Там только Йейтс гуляет несравненный.

Там Византии светит молодое солнце.

Уокиган /Гринтаун/Византия.

Значит, Гринтаун действительно существовал?

Да, и еще раз — да.

А мальчик по имени Джон Хаф?

Да, и он тоже. И это его настоящее имя. Только не он от меня уехал — я уехал от него. Но вот отличная новость: он еще жив, сорок два года спустя, и помнит нашу любовь.

А что Душегуб?

Он тоже существовал, и его именно так и звали. Он рыскал по городу по ночам, когда мне было шесть, и его все боялись, и его так никогда и не поймали.

А главное, существовал ли тот большой дом, где жили дедушка с бабушкой, и квартиранты, и дяди, и тети? Я уже ответил на этот вопрос.

И овраг — тоже реальный, глубокий и темный по ночам? Да, он такой. До сих пор. Несколько лет назад я свозил туда дочерей и перед поездкой опасался, что за прошедшие годы овраг обмелел. С облегчением и радостью сообщаю, что он еще глубже, темнее и таинственнее, чем прежде. Я не решился бы — даже теперь — пройти через этот овраг, возвращаясь домой из кино после просмотра «Призрака оперы».

Вот такие дела. Уокиган был Гринтауном и был Византией, со всей подразумеваемой в них радостью, со всей печалью, заключенной в этих именах. Люди там были богами и карликами, и все знали, что смертны, поэтому карлики ходили, выпрямившись во весь рост, чтобы не смущать богов, а боги сгибались в три погибели, чтобы маленькие чувствовали себя свободнее. В конце концов, разве не в том заключается суть нашей жизни, чтобы научиться проникать в головы других людей, и смотреть их глазами на мир, это обалденное чудо, и восклицать: «Так вот как ты это видишь!»? Ого, это надо запомнить.

Стало быть, я восхваляю не только жизнь, но и смерть, не только свет, но и тьму, не только юность, но и старость тоже, ум и глупость, взятые вместе, чистую радость и предельный ужас, запечатленные мальчишкой, который когда-то висел вниз головой на деревьях, наряженный в костюм летучей мыши, с карамельными клыками во рту, а в двенадцать лет, наконец, слез с деревьев, засел за игрушечную пишущую машинку и сочинил свой первый «роман».

И последнее воспоминание.

Летающие фонарики.

Сегодня их почти не осталось, хотя, я слышал, в некоторых странах такие фонарики делают до сих пор и наполняют теплым дыханием крошечного соломенного костерка, подвешенного снизу.

Но в Иллинойсе 1925 года они еще были, и вот одно из последних моих воспоминаний о дедушке: День независимости сорок восемь лет назад, последний час праздника, почти ночь, мы с дедом вышли на лужайку у дома, перед крыльцом, где собрались дети и дяди, двоюродные браться и сестры, мамы и папы, зажгли маленький костерок, наполнили горячим воздухом круглый бумажный шар в красно-бело-синюю полоску, и напоследок еще на мгновение задержали его в руках, это мерцающее, ангельски-яркое чудо, а потом отпустили его, очень мягко, и шар, бывший жизнью, и светом, и тайной, выскользнул из наших рук и поднялся в летнее небо, все выше и выше, над уже засыпающим городом, среди звезд — такой же хрупкий, волшебный, ранимый и прекрасный, как сама жизнь…

Я буквально наяву вижу, как дед стоит, запрокинув голову к небу, смотрит на улетающий шарик света и думает свои тихие думы. Я вижу себя — в глазах стоят слезы, потому что все кончилось, ночь завершилась, и я знаю, что другой такой ночи не будет уже никогда.

Никто ничего не сказал. Мы все просто смотрели в небо, вдыхали и выдыхали воздух, и думали одно и то же, но никто не сказал это вслух. Однако, в конце концов, кто-то ведь должен сказать, разве нет? Пусть это буду я.

Вино все еще ждет в подвалах.

Моя любимая семья так и сидит на крыльце в темноте.

Летающий фонарик плывет и горит в ночном небе еще не сгоревшего лета.

Как? Почему?

Потому что я так сказал.

1974

Долгая дорога на Марс

Как я перебрался из Уокигана, штат Иллинойс, на Красную планету, Марс?

Возможно, об этом могли бы рассказать два человека.

Их имена указаны в посвящении юбилейного издания, выпущенного к сорокалетию со дня выхода в свет «Марсианских хроник».

Эти двое — мой друг Норман Корвин, который первым выслушивал мои марсианские истории, и мой будущий редактор Уолтер Брэдбери (не родственник), который сразу же разглядел, что я затеял, хотя сам я об этом еще не подозревал, и убедил меня закончить роман, который я даже не знал, что пишу.

Мое путешествие в тот весенний вечер 1949 года, когда Уолтер Брэдбери заставил меня удивиться себе самому, проходило по неуправляемой траектории многочисленных «а что, если».

А что, если бы я не услышал радиопостановки Нормана Корвина и не влюбился в нее, когда мне было девятнадцать?

А что, если бы я не отправил свой первый сборник рассказов Корвину, который потом стал мне другом на всю жизнь?

А что, если бы я не последовал его совету и не поехал в Нью-Йорк в июне 1949 года?

Ответ простой: возможно, не было бы никаких «Марсианских хроник».

Однако Норман упорно твердил, что мне пора бы уже засветиться в манхэттенских издательствах, и что он со своей женой Кэти встретят меня в Нью-Йорке, все покажут, расскажут и будут всячески оберегать. Из-за его уговоров я, оставив беременную жену в Лос-Анджелесе, проехал через всю страну — четверо суток в междугороднем автобусе, четыре долгих дня и ночи, свернувшись, как прокисший чайный гриб, в шарообразный, заплесневелый грибок, с 40 долларами на банковском счету и договоренностью с общежитием Молодежной христианской ассоциации (5 долларов в неделю), ожидавшим меня на Сорок второй улице.

Корвины, выполняя свое обещание, всячески меня опекали и знакомили с редакторами, которые спрашивали:

— Вы привезли роман?

Я признавался, что, будучи спринтером, привез только пятьдесят коротких рассказов и древнюю, побитую жизнью пишущую машинку. Есть у них надобность в полусотне рассказов, плодов буйного творческого воображения, в основном гениальных? Такой надобности у них не было.

Что приводит к последнему, самому главному «а что, если».

А что, если бы я не пошел ужинать с последним из редакторов, которому я был представлен — Уолтером Брэдбери из Doubleday, и он не задал бы мне все тот же гнетущий вопрос: есть ли у меня готовый роман, и не услышал бы в ответ мой рассказ о забеге на милю за четыре минуты, это когда за завтраком я наступаю на мину-идею, она взрывается, а я собираю куски и осколки и сплавляю их заново, чтобы к обеду они охладились.

Уолтер Брэдбери покачал головой, доел десерт, крепко задумался и сказал:

— Мне кажется, вы уже написали роман.

— Как? — спросил я. — Когда?

— А вот эти ваши марсианские рассказы, которые вы публиковали последние четыре года, — сказал он. — Ведь там же есть некая общая нить? Может быть, вы их как-то пришьете друг к другу, вроде как соберете мозаичный гобелен, троюродный брат романа?

— О, Боже! — воскликнул я.

— Что?

— О, Боже, — повторил я. — В 1944-м я прочел «Уайнсбург, Огайо» Шервуда Андерсона, и книга настолько меня впечатлила, что я сказал себе: надо бы попытаться написать что-то хотя бы наполовину такое же сильное, а действие перенести на Марс. Я даже составил краткие описания героев и событий на Красной планете, но потом потерял их в своих бумагах!

— Похоже, мы их нашли, — сказал Брэд.

— Правда?

— Даже не сомневайтесь, — сказал Брэд. — Возвращайтесь к себе в общежитие и составьте краткий конспект всех марсианских рассказов. Завтра несите его ко мне. Если мне понравится, сразу подпишем договор, и я дам вам аванс.

Дон Конгдон, мой лучший друг и литературный агент, сидевший напротив, кивнул.

— В полдень буду у вас в редакции! — сказал я Брэду.

Чтобы это отметить, я заказал второй десерт. Брэд и Дон взяли по пиву.

Была типичная для Нью-Йорка жаркая июньская ночь. Кондиционеров тогда еще не придумали. Я просидел за машинкой до трех часов пополуночи, в одних трусах, обливаясь потом, сводил по весам и центровкам своих марсиан в их странных городах в последние часы до прибытия и отбытия моих космонавтов.

Ровно в полдень, усталый, но довольный, я положил конспект на стол Уолтера Брэдбери.

— Вы это сделали! — сказал он. — Завтра подпишем договор, и сразу получите чек на аванс.

Кажется, я выражал свои чувства чересчур бурно. Слегка успокоившись, я спросил про другие мои рассказы.

— Сейчас, когда мы будем публиковать ваш первый роман, — сказал Брэд, — можно рискнуть и с рассказами, хотя подобные сборники редко когда продаются. Сможете придумать название, которое объединило бы два десятка разрозненных рассказов? Вроде как одело бы их в кожу…

— В кожу? — переспросил я. — Тогда почему бы не «Человек в картинках»? Так называется мой рассказ о цирковом зазывале, чьи татуировки двигались, и оживали, и разыгрывали будущее в живых картинах у него на груди, на руках и ногах.

— Похоже, придется выписывать сразу два чека, на два аванса, — сказал Уолтер Брэдбери.

Через три дня я уехал из Нью-Йорка с двумя подписанными договорами и двумя чеками на общую сумму 1500 долларов. Достаточно, чтобы платить целый год за съемное жилье по 30 долларов в месяц, поднять ребенка и внести первый взнос за маленький типовой домик вдалеке от Венеции, штат Калифорния, и от моря. К тому времени, когда родилась наша первая дочь — осенью 1949 года — я уже совместил и приладил друг к другу все, когда-то потерянные, а теперь вновь обретенные марсианские штуковины. У меня получился не парад чудаковатых персонажей, как в «Уайнсбурге, Огайо», а сплав странных идей, представлений, фантазий и грез, которые виделись мне во сне и грезились наяву, начиная с двенадцати лет.

«Марсианские хроники» вышли на следующий год, в конце весны 1950-го.

Когда я поехал на восток той весной, то еще сам не ведал, что сотворил. Оказавшись в Чикаго, я пошел в Институт искусств, чтобы пообедать с одним из моих друзей. Я увидел толпу на лестнице института и подумал, что это туристы. Но, как только я стал подниматься, эти люди бросились мне навстречу и окружили со всех сторон. Оказалось, что это не поклонники искусства, а читатели, которые уже прочитали мои «Марсианские хроники» и пришли, чтобы сказать мне, что именно я написал, сам того не понимая. После той встречи моя жизнь изменилась уже навсегда. После той встречи все стало иначе.

Список этих «а что, если» можно продолжать бесконечно. А что, если бы я не встретил Мэгги, которая согласилась стать моей женой и приняла ради меня обет бедности? Что, если бы в ту же неделю, когда я женился на Маргарет, Дон Конгдон не пожелал бы стать моим литературным агентом, каковым он остается уже сорок три года?

И что, если бы, вскоре после выхода «Хроник», я не зашел бы в тот маленький книжный в Санта-Монике, куда в то же самое время заглянул и Кристофер Ишервуд?

Я быстренько подписал и вручил ему экземпляр моей книги.

Ишервуд принял подарок с выражением встревоженным и тоскливым, и тут же сбежал.

Через три дня он позвонил мне домой.

— Знаете, что вы сделали? — спросил он.

— Что?

— Вы написали отличную книгу. Я буквально на днях стал главным книжным обозревателем в журнале «Tomorrow», и ваша книга будет первой, о которой я напишу.

Спустя пару месяцев Ишервуд позвонил и сказал, что известный английский философ Джеральд Херд хочет со мной познакомиться и для этого приехать ко мне.

— Ко мне нельзя! — крикнул я.

— Почему?

— Потому что мы только что въехали в новый дом, и у нас нет мебели!

— Джеральд Херд будет сидеть на полу, — сказал Ишервуд.

Херд приехал и сидел на единственном в доме стуле.

Мы с Мэгги и Ишервудом сидели на полу.

Через пару недель после той встречи Херд и Олдос Хаксли пригласили меня на чай, и оба спросили, вторя эхом друг другу:

— Вы сами-то знаете, кто вы?

— Кто?

— Вы поэт, — сказали они в один голос.

— О, Боже, — ответил я. — Правда?

Так что мы завершаем на том, с чего начали: один друг отправляет меня в дорогу, другой встречает в конце пути. Что, если бы Норман Корвин не уговорил меня уехать в Нью-Йорк, а Уолтер Брэдбери не принял бы меня там?

Возможно, у Марса никогда не появилась бы атмосфера, и марсиане никогда не рождались бы и не жили в своих золотых масках, а их непостроенные города навсегда затерялись бы среди холмов с неразработанными карьерами. Большое спасибо этим двоим за ту поездку в Манхэттен, обернувшуюся путешествием в другой мир — кольцевым рейсом, который существует уже сорок лет.

6 июля 1990

На плечах великанов

Сумерки в музее роботов: возрождение воображения

Уже лет десять я пишу длинную повествовательную поэму о маленьком мальчике из ближайшего будущего, который приходит в аудио-аниматронный музей, быстро идет мимо входа в правую галерею, обозначенную «Древний Рим», мимо двери с табличкой «Александрия» и переступает порог того зала, где указатель с надписью «Древняя Греция» направлен в сторону зеленого луга.

Мальчик бежит по искусственной траве и встречает Платона, Сократа и, может быть, Еврипида, сидящих в полдень под оливковым деревом, пьющих вино, вкушающих хлеб и мед и изрекающих истины.

Сперва мальчик робеет, а потом спрашивает у Платона:

— Как там ваша Республика?

— Присядь, мальчик, — отвечает Платон, — и я тебе расскажу.

Мальчик садится. Платон рассказывает. Сократ тоже вставляет словцо иной раз. Еврипид разыгрывает сцену из одной из своих пьес.

По ходу дела мальчик вполне может задать вопрос, занимающий наши умы уже несколько десятилетий:

— Как получилось, что в США, стране передовых идей, так долго пренебрегали фэнтези и научной фантастикой? Почему на них обратили внимание только в последние тридцать лет?

Мальчик может задать и другие вопросы:

— Кто запустил волну перемен?

— Кто велел учителям и библиотекарям взяться за ум, сесть прямо и слушать внимательно?

— И кто в нашей стране, в то же самое время, отошел от абстракции и вернул изобразительное искусство в русло чистой иллюстративности?

Поскольку я жив и не робот, а наш аудио-аниматронный Платон вполне может и не быть запрограммированным отвечать на такие вопросы, я постараюсь ответить сам.

Ответ такой: ученики. Молодежь. Дети.

Они возглавили революцию в чтении и рисовании.

Впервые в истории искусства и педагогики дети стали учителями. До недавнего времени знания спускались сверху вниз, с вершины пирамиды к ее широкому основанию, где ученики трепыхались, как могли. Боги вещали, дети внимали.

Но — смотрите! — сила тяжести меняет направление. Массивная пирамида переворачивается, как тающий айсберг, и вот уже наверху оказались мальчишки с девчонками. Теперь основание учит верхушку.

Как это произошло? Ведь в двадцатые-тридцатые годы ни в одной школьной программе не значилось ни одной научно-фантастической книги. Немного их было и в библиотеках. Книги, которые можно хоть как-то причислить к литературе чистого вымысла, ответственные издатели отваживались выпускать по одной-две в год.

Если бы вы заглянули в среднестатистическую американскую библиотеку в 1932-м, 1945-м или 1953 годах, вы бы там не нашли:

Никакого Эдгара Райса Берроуза.

Никакого Лаймена Фрэнка Баума и никакой страны Оз.

В 1958-м или 1962-м вы не нашли бы ни Азимова, ни Хайнлайна, ни Ван Вогта, ни… э… Брэдбери.

Ну, разве что изредка — по одной, по две книги перечисленных выше авторов. Что касается остальных: пустыня.

Почему? В чем причина?

Среди библиотекарей и учителей бытовала тогда, да и сейчас еще подспудно упорствует, мысль, идея, концепция, что на завтрак с пшеничными хлопьями надо есть только Факты. Фантазии? Фэнтези? Кому нужны эти сказки?! Фэнтези, даже когда оно принимает форму научной фантастики, что происходит достаточно часто, опасно. Это бегство от действительности. Пустые мечтания, оторванные от реального мира и его проблем.

Так говорили снобы, которые даже не знали о том, что они снобы.

Так что полки стояли пустыми, книги лежали нетронутыми в издательских закромах, в школах не учили интересоваться будущим.

И тут в дело вступает эволюция. Выживание вида под названием Ребенок.

Дети, умиравшие от недоедания, изголодавшиеся по идеям, которые лежали повсюду на этой волшебной земле, запертой в механизмы и архитектуру, взялись за дело сами. И что они сделали?

Они вошли в классы в Уокешо, Пеории, Нипаве, Шайенне, Мус-Джо и Редвуд-Сити и положили на стол своим учителям тихую, мирную бомбу. Вместо яблока — Азимова.

— Это что? — с подозрением спросили учителя.

— Почитайте. Вам это полезно, — ответили ученики.

— Спасибо, не надо.

— Вы начните читать, — не отставали ученики. — Прочтите хотя бы первую страницу. Если не понравится, бросите.

После чего умные ученики развернулись и вышли из класса.

Учителя (а чуть позже и библиотекари) все никак не могли приступить, книжка неделями валялась дома, а потом, как-то раз, ближе к ночи, они все же сподобились прочитать первый абзац.

И бомба взорвалась.

Они прочитали не только первый абзац, но и второй, вторую и третью страницы, четвертую и пятую главы.

— Господи! — восклицали они почти хором. — А ведь в этих книжонках действительно что-то есть!

— Боже правый! — восклицали они, читая вторую книгу. — А здесь есть мысли!

— Батюшки светы! — бормотали они, проносясь через Кларка, погружаясь в Хайнлайна, выныривая из Старджона. — Эти книги, страшно сказать, актуальны!

— Да! — отвечал со двора хор голодных детей. — Да! Да! Да!

Вернувшись в классы, учителя обнаружили одну удивительную вещь: ученики, которые раньше вообще ничего не читали, вдруг загорелись, взялись за ум и начали читать и цитировать Урсулу Ле Гуин. Дети, которые в жизни не одолели ничего длиннее киноафиши, вдруг принялись глотать книги, требуя еще и еще.

Библиотекари были потрясены, обнаружив, что научную фантастику не только хватают десятками тысяч, но и не возвращают обратно, зачитывают!

— Где были наши глаза?! — вопрошали друг друга библиотекари и учителя, разбуженные поцелуем прекрасного Принца. — Что в этих книгах такого, что детей тянет к ним как магнитом?

История Идей.

Дети не смогли бы передать это словами. Они просто чувствовали, читали и любили. Дети чувствовали, хотя и не умели сказать, что первыми авторами-фантастами были пещерные люди, пытавшиеся разгадать тайну первой науки — о чем? О том, как добывать огонь. И что делать с этим огромным мамонтом, который все бродит и бродит у входа в пещеру. И как повыдергивать клыки у саблезубого тигра и превратить его в домашнюю кошку.

Размышляя над этими проблемами и их возможным решением, пещерные люди рисовали свои научно-фантастические мечты на стенах пещер. Неумелые рисунки, сделанные сажей, намечали возможные планы действий. Изображения мамонтов, тигров, огня: как решить эти задачи? Как превратить научную фантастику (поиск решения) в научный факт (решение найдено)?

Некоторые смельчаки выбежали из пещеры наружу, где их раздавили мамонты, растерзали клыками саблезубые тигры и погубил дикий огонь, живущий на деревьях и пожирающий лес. Но кто-то вернулся целым и невредимым и нарисовал на стенах победу над мамонтом, рухнувшим на землю мохнатым храмом, беззубого тигра и огонь, прирученный и принесенный в пещеру, чтобы разгонять светом кошмары и согревать душу и тело.

Дети чувствовали, хотя и не умели сказать, что вся история человечества — это истории поиска решений, история научной фантастики, которая глотает идеи, переваривает и исторгает формулы выживания. Без одного не существует другого. Нет фантазии — нет реальности. Нет анализа потерь — нет выгоды. Нет воображения — нет воли. Нет невозможных мечтаний — нет возможных решений.

Дети чувствовали, хотя и не умели сказать, что фэнтези и ее механическое дитя, научная фантастика, это вовсе не бегство от действительности. Это хоровод вокруг реальности, чтобы заворожить ее и заставить вести себя так, как надо нам. В конце концов, что такое самолет, как не пляска вокруг реальности, вызов, брошенный силе тяжести: смотри, у меня есть волшебная машина и я тебе больше не повинуюсь! Сила тяжести, прочь. Расстояние, посторонись. Время, замри или повернись вспять, потому что я, наконец, обгоняю солнце — смотрите! смотрите же! — на катере, в самолете, в ракете за 80 минут вокруг света!

Дети догадывались, хотя не могли это выразить, что вся научная фантастика — одна большая возможность решать проблемы, делая вид, что смотришь в другую сторону.

Где-то я уже сравнивал этот литературный процесс с Персеем, сражающимся с Медузой. Глядя на отражение Медузы в медном щите, Персей притворился, что вовсе не смотрит на свою противницу, а сам завел руку с мечом за спину и срубил ей голову. Так и фантастика притворяется описанием будущего, чтобы лечить больных псов, лежащих на сегодняшних дорогах. Окольный путь — наше все. Метафора — наше лекарство.

Детям нравятся катафрактарии, хотя они их так не называют. Катафрактарий — это всего лишь особым образом вооруженный персидский воин на коне, специально выращенном для боя, однако именно эти всадники когда-то давным-давно громили римские легионы. Решение проблем. Проблема: огромная армия римской пехоты. Научно-фантастические мечты: катафрактарий/человек на коне. Римляне разбиты. Проблема решена. Научная фантастика становится научным фактом.

Проблема: ботулизм. Научно-фантастические мечты: придумать контейнер для пищи, в котором продукты хранились бы свежими, предохраняя людей от смерти. Научно-фантастические мечтатели: Наполеон и его инженеры. Мечта становится фактом: изобретение консервной банки. Результат: миллионы людей живы-здоровы, а не умерли в корчах.

Так что, похоже, мы все — те самые научно-фантастические дети, которые мечтают, выдумывая себе новые способы выжить. Мы — ковчеги для мощей всех прошедших времен. Но вместо того, чтобы помещать кости святых в золото и хрусталь, чтобы к ним прикасались верующие из грядущих веков, мы храним голоса и лица, грезы и невозможные мечты на магнитной пленке, на грампластинках, в книгах, в телепрограммах и фильмах. Человек способен решать проблемы лишь потому, что он стал Хранителем идей. Лишь открывая и создавая новые технологии, чтобы беречь время, измерять время, учиться у времени и, развиваясь, находить решения, мы сумели дожить до нынешних времен, пережить их и устремиться вперед, к лучшему будущему. Мы живем в загрязненной среде? Мы можем ее раз-грязнить. Нам слишком тесно? Мы можем себя рас-теснить. Мы одиноки? Больны? В больницах по всему миру теперь стало лучше — у нас есть телевидение, чтобы заглянули гости, подержали тебя за руку и забрали половину проклятия болезни и одиночества.

Мы хотим звезды? Мы их получим. Сможем ли мы позаимствовать у солнца его огонь? Сможем, да. И должны это сделать, и осветить мир.

Куда ни посмотришь, везде проблемы. Но приглядишься внимательнее — и увидишь решения. Дети людей, дети времени, как может их не пленить этот вызов? А значит: научная фантастика и ее недавняя история.

Кроме того, как я уже говорил, молодежь забросала бомбами и вашу ближайшую картинную галерею, и ваш городской художественный музей.

Дети прошли по залам и едва не заснули перед образчиками современного изобразительного искусства, каким оно стало за последние шестьдесят с лишним лет абстракций, заабстрагировавших себя до полного исчезновения в собственной заднице. Пустые холсты. Пустые умы. Никаких мыслей и образов. Иногда — никаких красок. Никаких идей, способных заинтересовать даже блоху, выступающую с дрессированными собаками.

— Хватит! — воскликнули дети. — Да будет фантазия! Да будет фэнтези! Да будет свет научной фантастики!

Да возродится иллюстрация.

Да воспроизведут себя прерафаэлиты и да размножаются на земле!

И стало так.

А поскольку дети космической эры, сыновья и дочери Толкина, захотели увидеть свои мечты и фантазии в иллюстрациях, древнем искусстве сказительства, которое осуществляли наши пещерные люди, наш Фра Анджелико, наш Данте Габриэль Россетти, было изобретено заново, и вторая гигантская пирамида опрокинулась с ног на голову, и обучение стало спускаться от основания к вершине, и старый порядок полностью перевернулся.

Отсюда — наша Двойная Революция в чтении, в преподавании литературы и в изобразительном искусстве.

Отсюда — в процессе осмоса, диффузии — промышленная революция, электроника и космическая эра, наконец, просочились в кровь, в костный мозг, в сердце, плоть и мозг молодых, которые учат нас тому, что мы должны были знать всегда.

Все та же истина: История идей, каковой всегда и была научная фантастика. Идеи рождаются, превращаются в факты и умирают, но лишь для того, чтобы возродиться в новых мечтах и идеях, в еще более завораживающих формах, некоторые из них остаются надолго, и все заключают в себе обещание Выживания.

Надеюсь, мы не станем впадать в излишнюю серьезность, поскольку серьезность грозит обернуться Красной смертью[7], если дать ей свободно разгуливать среди нас. Ее свобода — наша тюрьма, наше поражение и смерть. Хорошая идея должна рвать нас зубами, как пес. А мы, в свою очередь, не должны замучить ее до смерти, задавить интеллектом, усыпить догматическими разглагольствованиями, прикончить, раскромсав на тысячу аналитических срезов.

Давайте же оставаться детьми, не впадая при этом в детство, с нашим стопроцентным зрением, со всеми нашими телескопами, ракетами или волшебными коврами-самолетами, необходимыми нам, чтобы поспевать за чудесами и физики, и мечты. Двойная Революция продолжается. А впереди ждут другие, невидимые, революции. Проблемы будут всегда. И слава богу.

У проблем будут решения. И слава Богу. Сколько еще будет завтрашних утр, чтобы искать эти решения! Восславим Господа и наполним библиотеки и художественные галереи мира марсианами, эльфами, гоблинами, космонавтами, библиотекарями и учителями на альфе Центавра, неустанно твердящими ребятишкам, чтобы те не читали фантастику или фэнтези: «От них мозги разжижаются!»

И тогда в залах моего музея роботов, в его долгих сумерках, Платон скажет из самого сердца своей электромеханической компьютеризированной Республики:

— Давайте, детишки. Бегайте и читайте. Читайте и бегайте. Показывайте и рассказывайте. Раскрутите еще одну пирамиду на острие. Переверните еще один мир вверх тормашками. Стряхните сажу с моих мозгов. Перекрасьте Сикстинскую капеллу у меня в голове. Смейтесь и размышляйте. Мечтайте, учитесь и стройте.

— Бегите, мальчишки! Бегите, девчонки! Бегите!

И, послушавшись столь замечательного совета, они побегут.

И Республика будет спасена.

1980

Потайной разум

Я никогда в жизни не думал о том, чтобы поехать в Ирландию. Но вот однажды мне позвонил Джон Хьюстон и пригласил меня выпить. В тот же день, ближе к вечеру, за дружеской выпивкой Хьюстон пристально посмотрел на меня и спросил: «Как ты смотришь на то, чтобы приехать в Ирландию и написать сценарий для «Моби Дика»?

И мы все внезапно сорвались и помчались за Белым китом; мы с женой и две дочери.

Мне потребовалось девять месяцев, чтобы выследить и поймать зверюгу и исторгнуть из себя его хвост.

С октября по апрель я жил в стране, где мне совсем не хотелось жить.

Мне казалось, что я ничего не видел, ничего не слышал и ничего не чувствовал об Ирландии. Церковь была унылой. Погода — мерзкой. Бедность — недопустимой. Я не хотел даже слышать об этом. К тому же у меня был Белый кит…

Я и не думал, что мое подсознание выкинет такой фокус. В море всей этой потрепанной сырости, пока я пытался загарпунить Левиафана посредством пишущей машинки, моя внутренняя антенна все-таки замечала людей. Не то чтобы их не замечало мое зоркое «я», всегда в сознании и начеку. Разумеется, я видел людей, часто с ними общался, кем-то восхищался, с кем-то по-настоящему подружился. Но всеобъемлющее настроение, довлевшее надо всем остальным, складывалось из дождя, бедности и жалости к себе в жалкой стране.

Когда ворвань Зверя перетопили на жир и доставили на съемочную площадку, я бежал из Ирландии, абсолютно уверенный, что не узнал ничего, кроме того, как бояться бурь, туманов и нищих на улицах Дублина и Килкока.

Но подсознание не дремлет. Пока я, чуть ли не через день, сокрушался по поводу тяжкой работы и своей неспособности ощущать себя Германом Мелвиллом настолько, насколько мне этого хотелось, мое внутреннее «я» пристально наблюдало, чутко принюхивалось, внимательно слушало, смотрело во все глаза и сохраняло Ирландию и ее людей в архивах памяти, приберегая впечатления до лучших времен, когда я расслаблюсь и позволю им выйти наружу, неожиданно для самого себя.

Я возвращался домой через Сицилию и Италию, где грелся на солнце, освобождаясь от ирландской зимы, и уверял всех и каждого: «Я никогда не напишу ни строчки о Быстроногих из Коннемары или Доннибрука».

Мне бы стоило припомнить свой давний опыт с Мексикой, где я столкнулся не с дождем и бедностью, а с солнцем и бедностью и бежал оттуда со всех ног, перепуганный убийственной погодой и устрашающе сладким запахом, когда мексиканцы выдыхали смерть. Но в конечном итоге из всего этого у меня написалось несколько дивных кошмаров.

Но я все равно утверждал, что Эйре мертва, поминки закончены, и ее люди не будут являться мне по ночам.

Прошло несколько лет.

И вот однажды, в дождливый день, таксист Майк (чье настоящее имя Ник) присел где-то на краешке моих мыслей, слегка подтолкнул меня локтем и решился напомнить о наших совместных поездках по болотам, вдоль реки Лиффи, о том, как он болтал без умолку, пока медленно вел свою старенькую машину сквозь туманную ночь, отвозя меня домой, в отель «Роял Хайберниан», — человек, которого я знал лучше всех в той дикой зеленой стране, знал по сотне Путешествий во мраке.

— Расскажи правду обо мне, — попросил Майк. — Просто рассказывай, как все было.

И у меня вдруг сложились рассказ и пьеса. В рассказе — все правда, и в пьесе тоже. Все именно так и было. И не могло быть по-другому.

Ну ладно, с рассказом понятно, но почему после стольких лет меня вдруг потянуло к сцене? На самом деле это был не новый прорыв, а возвращение.

Еще в детстве я играл в любительском театре и в радиопостановках. В юности я писал пьесы. Эти пьесы, никогда не поставленные, были настолько плохи, что я дал себе слово ничего не писать для театра, пока не наберусь опыта, и не научусь работать в других жанрах — самым что ни на есть наилучшим образом. Одновременно с этим я прекратил и актерскую деятельность, потому что меня пугали конкурентно-политические игры, которые необходимо вести актерам, чтобы не потерять работу.

К тому же: рассказы и повести звали. Я ответил на зов. Я окунулся в писательство с головой.

Шли годы. Я ходил в театры, видел сотни спектаклей. Мне они нравились. Но я по-прежнему сдерживал себя. По-прежнему не садился писать «Акт I, сцена 1». Потом был Моби Дик, и время, затраченное на его обдумывание, а потом неожиданно возник Майк, мой таксист — он шарил у меня в душе, перебирал фрагменты приключений, случившихся несколько лет назад, у холма Тара или во время осеннего листопада в Киллешандре. Моя старая любовь к театру все-таки догнала меня и сбила с ног.

Но вместе с нею пришли неожиданные подарки, поток писем от незнакомых людей. Лет восемь-девять назад я начал получать письма, примерно следующего содержания:

«Сэр, вчера ночью, в постели, я пересказывал супруге вашего «Ревуна».

Или:

«Сэр, мне пятнадцать лет, я живу в Герни, штат Иллинойс, и я выиграл ежегодный школьный конкурс чтецов, продекламировав наизусть ваш рассказ «И грянул гром».

Или:

«Дорогой мистер Брэдбери, с радостью сообщаем Вам, что вчера вечером, на нашей конференции учителей английского языка чтение в лицах Вашего романа «451° по Фаренгейту» было тепло встречено всеми 2000 участниками конференции».

На протяжении семи лет десятки моих рассказов были прочитаны, продекламированы наизусть и разыграны в лицах школьниками, студентами и актерами любительских театров по всей стране. Гора писем росла. Наконец, она обвалилась прямо мне на голову. Я повернулся к жене и сказал:

— Все, кому не лень, приспосабливают меня для сцены, и все веселятся, кроме меня! Как так?!

В общем, все получилось, как в старой сказке, только наоборот. Вместо того чтобы кричать, что король голый, эти люди кричали, и вполне недвусмысленно, что ученик, исключенный из старшей школы в Лос-Анджелесе, одет в сто одежек и по своей дурости этого не замечает!

Вот тогда я и начал писать пьесы.

И последнее, что подтолкнуло меня в сторону сцены. За последние пять лет я прочел множество европейских и американских идейных пьес; я ходил на спектакли в театр абсурда и театр более чем абсурда. При таком положении дел я просто не мог не заметить, что большинство пьес получаются хилыми и болезненными, какими-то слабоумными, но самое главное — в них отсутствуют основные реквизиты, а именно: воображение и талант.

И будет вполне справедливо, если я, выразив столь категоричное мнение, теперь сам должен положить голову на плаху. Если угодно, можете меня казнить.

Это не такая уж и редкость. История литературы знает немало примеров, когда писатели чувствовали в себе силы — ошибочно или нет, это другой вопрос — как-то подправить, улучшить определенный жанр, а то и произвести в нем революцию. Очень многие из нас, очертя голову, бросались туда, где ангелы не оставляют следов в пыли.

Отважившись один раз по причине избытка кипучей энергии, я отважился снова. Как только Майк спрыгнул с моей пишущей машинки, на его место пришли другие.

Они буквально толпились, пихая друг друга локтями.

И я вдруг увидел, что знаю об ирландских смятениях и суматохах гораздо больше, чем могу написать за месяц и даже за год. Вот так, без всякого умысла, я мысленно благословил свой потайной разум, свое подсознание, и принялся перебирать эту внутреннюю камеру хранения воспоминаний, называя по именам города, ночи, погоду, зверей, велосипеды, церкви, кинотеатры, траурные процессии и забеги.

Майк подтолкнул меня на быстрый шаг; но уже очень скоро я перешел на легкий бег, а там и помчался со всех ног.

Рассказы и пьесы рождались целыми выводками. Мне оставалось лишь отойти и не мешать.

Сейчас, когда я закончил с ирландскими пьесами и взялся за пьесы о научно-фантастических механизмах, появилась ли у меня задним числом какая-нибудь теория о том, как писать для театра?

Да.

Потому что лишь после можно выразить, исследовать и объяснить.

Пытаться узнать наперед — значит заморозить и убить.

Самосознание — враг любого искусства, будь то театр, литература, живопись или искусство жить, величайшее из всех искусств.

Вот моя теория. Нам, писателям, следует помнить, что:

Мы создаем нарастающее напряжение, предпосылки к смеху, потом даем разрешение, и смех происходит.

Мы создаем нарастающее напряжение грусти, и, наконец, говорим: «Плачьте», и надеемся увидеть слезы на глазах зрителей.

Мы создаем нарастающее напряжение насилия, поджигаем огнепроводный шнур и бежим со всех ног.

Мы создаем странное напряжение для возникновения любви, и тогда сразу многие напряжения, сплетаясь друг с другом, видоизменяются и превосходят все, бывшее прежде, воплощаясь в сознании зрителей.

Мы создаем нарастающее напряжение — и это особенно актуально сейчас — тошнотворности, и если мы достаточно хороши, наблюдательны и талантливы, мы даем зрителям возможность проблеваться.

Любое напряжение ищет выхода, освобождения, надлежащего завершения.

Отсюда следует, что ни одно нагнетаемое напряжение не должно оставаться невысвобожденным — ни с эстетической, ни с практической точки зрения. Если этого не случится, искусство останется незавершенным, оно остановится на полпути к цели. Как мы знаем, в реальной жизни неспособность разрядить напряжение иной раз приводит к безумию.

Существуют кажущиеся исключения из этого правила, когда роман или пьеса заканчивается на пике напряжения, однако разрядка все равно подразумевается. Зрителям предлагается пойти дальше и самостоятельно раскрыть идею. Последнее действие передается от создателя произведения к читателю-зрителю, чья задача — завершить смех, слезы, жестокость, влечение или приступ тошноты.

Не знать об этом — означает не знать самой сути творчества, которая в своей сердцевине — суть человеческой жизни.

Если бы меня попросили дать совет начинающим писателям, если бы я собирался дать совет себе самому, как начинающему писателю, который решил обратиться к театру абсурда, театру почти абсурда, театру идей или любому другому театру, я посоветовал бы следующее:

Избавьте меня от неостроумных шуток.

Я буду смеяться над вашим отказом дать мне посмеяться.

Не нагнетайте напряжение к слезам, если вы не дадите мне выплакаться.

Иначе я найду себе стену плача получше.

Не сжимайте за меня кулаки, если не покажете мне, куда бить.

Иначе я могу засветить вам самим.

И самое главное, не вызывайте у меня тошноту, если не собираетесь указать, как быстрее добежать до борта.

Пожалуйста, уясните себе: если я из-за вас отравлюсь, меня может стошнить. Сдается мне, многие авторы, создающие тошнотворные фильмы, тошнотворные книги и пьесы, забывают о том, что яд отравляет не только тело, но и разум. На флакончики с ядом обычно клеят этикетки с описанием рвотного средства. Из-за небрежности, невежества или полной недееспособности новые интеллектуальные Борджиа пихают комки шерсти нам в глотки и не дают возможности нам стошнить, чтобы поправить здоровье. Они позабыли — если вообще знали — древнюю истину, что выздороветь после тяжелой болезни можно, только избавившись от всей гадости, что скопилась внутри. Даже животные знают, когда нужно хорошенько проблеваться. Так что научите меня, где и когда надо вывернуться наизнанку, чтобы снова встать на ноги и бродить по полям с мудрыми, улыбчивыми псами, которые знают, какую нужно сжевать траву.

Эстетика искусства — она всеобъемлюща, в ней есть место для каждого страха, для каждой радости, если напряжение, предваряющее эти страхи и радости, нарастает до крайних пределов и высвобождается в действии. Я не прошу счастливых концовок. Я прошу надлежащих концовок, вытекающих из правильного расчета количества накопившейся энергии и взрыва, эту энергию высвобождающего.

Если Мексика поразила меня количеством тьмы в разгар яркого солнечного полудня, то Ирландия поразила количеством солнца, проглоченного туманом, чтобы всем было тепло. Дробь барабанов вдали, которую я слышал в Мексике, приводила меня к похоронной процессии. Барабанная дробь в Дублине вела меня прямой дорогой по пабам. Пьесам хотелось быть счастливыми. Я дал им сочиняться, как хочется им самим, исходя из их собственных потребностей и устремлений, их странных радостей и понятных восторгов.

Так что я написал с полдюжины пьес об Ирландии — и буду писать еще. Знаете ли вы, что по всей Эйре люди то и дело сталкиваются на велосипедах лоб в лоб, а потом еще многие годы страдают от тяжких контузий? Все так и есть. Об этом я написал в одной из своих пьес. Знаете ли вы, что каждый вечер во всех кинотеатрах Ирландии по окончании фильма играют национальный гимн, и зрители мчатся к дверям, создавая на выходе давку, чтобы успеть сбежать до того, как заиграет эта кошмарная музыка? Все так и есть. Я это видел. Я бежал вместе с ними. А теперь побежал снова в пьесе «Спринт до начала гимна». Знаете ли вы, что если вы едете ночью, в густом тумане, по заболоченной ирландской глубинке, то лучше не зажигать фары? И лучше гнать на полной скорости! Я об этом писал. Что движет язык ирландца к красоте, его кровь или виски, которое он вливает в себя, чтобы разогнать кровь, которая движет языком, произносящим стихи под бренчание арфы? Я не знаю. Я вопрошаю свое потайное «я», и оно отвечает. Мудрый человек, я слушаю.

Так, считая себя неудачником и банкротом, никем не отмеченным и не замеченным, я написал одноактные пьесы, пьесы в трех актах, эссе, стихи и целый роман об Ирландии. Я был богат и сам об этом не знал. Мы все — богачи, не замечающие скрытые сокровища накопленной мудрости.

Вот так и выходит, что снова и снова мои рассказы и учат меня, напоминают о том, что нельзя сомневаться в себе, в своем нутре, в нервных узлах, в спиритической доске подсознания.

Отныне и впредь я надеюсь всегда быть начеку и постоянно учиться чему-то новому. Но даже если я что-нибудь упущу, то потом, в будущем, я обращусь к своему потайному разуму и посмотрю, что он впитал в себя, пока я думал, что он простаивает без дела.

Мы никогда не простаиваем без дела.

Мы — чаши, которые наполняются постоянно, без лишнего шума.

Фокус в том, чтобы понять, как наклонить эту чашу и излить в мир красоту.

Мой театр идей.

Время.

Время поистине театрально. Оно переполнено безумием, сумасбродством, блеском, изобретательностью; оно бодрит, но оно же и угнетает. Говорит либо слишком много, либо слишком мало. Но одно постоянно во всех перечисленных выше примерах.

Идеи.

Идеи расходятся по всему миру.

Впервые в долгой и бедственной истории человечества идеи существуют не только на бумаге, как философия — в книгах.

Сегодня идеи распространяются в светокопиях, имитируются, конструируются, электрифицируются, герметически закрываются и выпускаются в мир, чтобы придать людям энергию или, наоборот, истощить.

Но при всем при этом, как редко встречаются фильмы, романы, стихи, рассказы, картины и пьесы, в которых рассматривается величайшая проблема нашего времени: человек и его удивительные орудия, человек и его механические дети, человек и его роботы, не понимающие морали, что приводит самого человека — странно и необъяснимо — к безнравственности.

Я хочу, чтобы мои пьесы были прежде всего развлечением, которое стимулирует, провоцирует, ужасает и, будем надеяться, забавляет. Мне кажется, это важно: рассказать занимательную историю, хорошо прописать эмоции — вплоть до последней реплики. Пусть озарение придет потом, когда спектакль закончится и зрители разойдутся по домам. Пусть зрители просыпаются посреди ночи и восклицают: «Так вот о чем он хотел сказать!» Или на следующий день: «Он имел в виду нас! Он имел в виду сейчас! Наш мир, наши проблемы, наши радости и печали!»

Я не хочу быть ни читающим лекции снобом, ни высокопарным доброхотом, ни скучным реформатором.

Я хочу бежать со всех ног, хочу схватить это время — лучшее время в истории человечества — набить им все свои чувства, видеть и слышать его, прикасаться к нему, ощущать его запах и вкус и надеяться, что другие тоже побегут вместе со мной, вдогонку за идеями и машинами, производящими идеи.

Меня не раз останавливали полицейские, желая знать, что я делаю на улице ночью.

Я написал пьесу под названием «Пешеход», ее действие происходит в будущем, и в ней говорится о тяжкой участи вот таких вот ночных прохожих в больших городах.

Я наблюдал бесконечное множество телесеансов и детей всех возрастов, завороженных, забывшихся, выпавших из реальности, и написал «Вельд», пьесу о комнате с телевизорами во всю стену, комнате из недалекого будущего, ставшей центром существования и ловушкой для целой семьи.

И я написал пьесу о поэте обыденного, мастере заурядного, о старике, держащем в памяти тысячи мелочей, например, как в далеком 1925 году выглядел «Мун», «Кисел» или «Бьюик», вплоть до колпаков ступиц, лобовых стекол, приборных досок и номерных знаков. О человеке, способном вспомнить цвет каждого фантика каждой купленной им конфеты и рисунок на каждой пачке сигарет, выкуренных за всю жизнь.

Я надеюсь, что эти пьесы, эти идеи, теперь запущенные на сцене, будут считаться истинными продуктами нашего времени.

1965

Раскадровка хайку

Все началось с небольшого рассказа «Чертово колесо», опубликованного в «Weird Tales» (1948), о двух мальчишках, которые заподозрили, что в приехавшем в город цирке творится что-то неладное. Из рассказа вырос семидесятистраничный литературный сценарий «Темный карнавал» (1958) для фильма, задуманного режиссером Джином Келли. Фильм так и не сняли, и сценарий был переработан в роман «Что-то страшное грядет» (1962); роман, киносценарий (1971), потом второй киносценарий (1976) и вот наконец фильм. Автором рассказа, литературного сценария, романа и киносценариев был, конечно же, Рэй Брэдбери. Хорошо, что Брэдбери, по его собственным словам, «всегда был хорошим редактором своих собственных произведений».

«Я пытался учить собратьев по перу, что существует два разных искусства: первое — это закончить произведение; а второе великое искусство — сократить его так, чтобы не поранить и не убить. Когда начинаешь писательскую карьеру, ты всей душой ненавидишь эту обязанность, но теперь, когда я стал старше, она превратилась в увлекательную игру, и этот вызов мне нравится ничуть не меньше, чем написание первоначального варианта. Потому что это действительно вызов, испытание писательского мастерства. Непростая интеллектуальная задача: взять скальпель и разрезать пациента, не задев жизненно важных органов».

Если редакторская работа — это увлекательная игра, тогда «Что-то страшное грядет» можно назвать настоящей игровой площадкой возможностей и вариантов, столько раз Брэдбери переделывал, перерабатывал, переиначивал свой рассказ об Уилли Холлоуэе, Джиме Найтшейде и демонической карусели, чьи ездоки с каждым кругом стареют на год. Брэдбери говорит, что снятый на студии Disney фильм Джека Клейтона, который выйдет на экраны в феврале, «на данный момент — самая близкая к оригиналу из всех существующих экранизаций моих вещей». Он, похоже, остался доволен сотрудничеством: «Я полгода работал над новым сценарием для Джека, и это был потрясающий опыт, потому что Джек — замечательный человек, и с ним приятно работать».

Митч Такман

У меня был 260-страничный сценарий. Шесть часов экранного времени. Джек сказал: «Отлично, а теперь надо вырезать сорок страниц». Я сказал: «Видит Бог, не могу!» Он ответил: «Да ладно! Я знаю, что сможете. Я буду рядом и помогу». И я вырезал сорок страниц. Джек сказал: «Хорошо, а теперь надо выкинуть еще сорок страниц». Я сократил сценарий до 180 страниц, и тогда Джек сказал: «Еще тридцать». Я сказал: «Невозможно! Никак невозможно!» Ладно, я сократил рукопись до 150 страниц, а Джек сказал: «Еще тридцать». Он все твердил, что я справлюсь, и с Божьей помощью я прошелся по сценарию в последний раз — и довел его до 120 страниц. Так получилось намного лучше.

Когда вы давали Клейтону 260 страниц, вы и вправду думали, что он все это отснимет? Как опытный сценарист, вы должны были знать…

Конечно, я понимал, что это чересчур длинно. Я знал, что смогу кое-что сократить… но после первой правки дело пошло туго. Во-первых, ты устаешь, глаз замыливается. Поэтому нужно, чтобы режиссер или продюсер с их свежим взглядом помогали тебе выбирать, что можно сократить, и подавали дельные мысли.

И какие мысли вам подавал Клейтон?

Просто он каждый день сидел рядом со мной и говорил: «Вместо этих шести строк диалога, наверное, можно придумать, как сказать то же самое в двух строках?» Он ставил передо мной задачу находить более короткие способы выражения мыслей; и я их находил; так что его участие заключалось в косвенных рекомендациях и психологической поддержке, которая очень важна.

Вы сокращали диалоги или действия?

Я сокращал все. Главное — это компрессия, сгущение смысла. Дело не столько в том, чтобы выкидывать куски текста, сколько в том, чтобы найти правильную метафору — и вот тут мне очень пригодилось знание поэзии. У великих стихотворений и великих сценариев есть одно общее свойство: они оперируют компактными образами. Если ты подберешь правильную метафору, правильный образ, и вставишь его в эпизод, он один может заменить четыре страницы диалога.

Возьмем, например, «Лоуренса Аравийского»: в некоторых из лучших сцен фильма вообще нет диалогов. Возьмем эпизод, где Лоуренс возвращается в пустыню, чтобы спасти погонщика верблюдов: там нет ни единого слова. Эпизод длится почти пять минут — и весь состоит из образов. Когда Лоуренс возвращается из пустыни, после того, как все остальные ждали его эти долгие пять минут под яростным солнцем, на убийственной жаре, — музыка ускоряется, и твое сердце стучит быстрее.

Вот такие находки нам и нужны.

Я — прирожденный сценарист, и всегда был таковым. Мое сердце всегда принадлежало кино. Я — дитя кинематографа. Начиная с двух лет я пересмотрел все существующие киноленты. Я набит фильмами под завязку. В семнадцать лет я смотрел по двенадцать-четырнадцать фильмов в неделю. Это чертовски много. Это значит, что я видел все, в том числе — полную дрянь. Но это хорошо. Это своеобразная школа. Смотришь и учишься, как не надо делать. Просмотры отменных фильмов вообще ничему не учат, потому что во всех таких фильмах скрывается тайна. Великий фильм всегда загадочен. Эта загадка неразрешима. Чем хорош «Гражданин Кейн»? Он просто хорош. Он блистателен на всех уровнях, ты не можешь ткнуть пальцем в какой-то конкретный кусок и сказать: «Вот это правильно». Там все правильно. А все огрехи плохого фильма сразу бросаются в глаза, и ты говоришь себе: «Вот этого я никогда не сделаю, и вот этого, и этого тоже».

Рассказов о том, как писателей огорчали экранизации их работ, существует великое множество. Очень часто это огорчение происходит от их собственных ошибочных ожиданий. Можете вы привести пример, что посоветовал бы Брэдбери-сценарист Брэдбери-романисту в ходе переработки в сценарий романа «Что-то страшное грядет»?

Мы с Джеком долго обсуждали Пыльную ведьму. Это действительно страшный персонаж. У меня в романе она приходит в библиотеку, и ее веки зашиты нитками. Но мы оба боялись, что в фильме не получится передать это правильно, что это будет смешно. И мы сделали наоборот; теперь она стала самой красивой женщиной на свете (Пэм Гриер). Время от времени она неожиданно превращается в старую ведьму, и мальчики видят, кто она на самом деле: жуткое, злобное существо. Мне кажется, так получилось намного лучше.

В книге Чарльз Холлоуэй сокрушается о том, что молодость неизбежно проходит. Был ли способ передать это в фильме еще как-то, помимо горестного выражения лица? Сохранить внутренний монолог, никак не связанный с действием?

Такой способ есть. Конечно, мы не передали всего, но мы, как мне кажется, даже усилили эту линию. В какой-то момент своей жизни, когда его сын был совсем маленьким, Чарльз Холлоуэй (Джейсон Робардс) не смог спасти сына, когда тот тонул; мальчика спас сосед, мистер Найтшейд.

Это стало повторяющимся аккордом. В самом конце Холлоуэй все же спасает сына (Видала Питерсона) в зеркальном лабиринте; вот вам и усиление.

Есть еще и намеки, разбросанные по всему сценарию, когда отец беседует с матерью (Эллен Гир) поздно ночью или с сыном — на крыльце. Тут не нужно давить слишком сильно. В этом-то и заключается вся прелесть кино: нужно показать зрителю определенные образы, нужно заставить его проникнуться тем или иным настроением, и вовсе не нужно разводить долгие речи.

Там есть прекрасная сцена, когда Уилл с отцом сидят на крыльце поздним вечером, и мальчик говорит: «Иногда ты стонешь по ночам, я слышу. Мне бы хотелось сделать тебя счастливым». И отец отвечает: «Просто скажи мне, что я буду жить вечно». Сердце разрывается.

А как же гипербола? Наверное, в фильме никак не выразишь: «Весь этот сонм голосов разом смолк, словно поезд подхватил и умчал огненный нездешний вихрь».

Мой юный друг, в фильме есть сцена, когда мальчишки (Питерсон и Шон Карсон) бегут через кладбище и видят, как мимо проходит поезд. Они сидят, съежившись, рядом с насыпью — и в какой-то момент поезд дает свисток, надгробные камни шатаются, и ангелы плачут пылью. Вот оно!

Вы очень эффектно используете существительные вместо глаголов. Например, в описании пляшущего Чарльза Холлоуэя есть такие слова: «Отец аистил ногами и индюшатил руками». Можно ли перенести на экран подобные описания?

Хороший режиссер может.

И зрители прямо воочию увидят птиц?

Хороший режиссер найдет способ это передать, потому что мы снимаем хайку. Мы даем раскадровку хайку, чтобы перенести его на экран.

Позвольте мне привести пример того, о чем мы сейчас говорим. Я уже двадцать два года читаю лекции на факультете кинематографии Университета Южной Калифорнии — приезжаю туда пару раз в год — и ко мне не раз подходили студенты с вопросом: «Можно снять фильмы по вашим рассказам?» Я всегда отвечаю: «Конечно, снимайте. Но только с одним условием. Снимайте весь рассказ целиком. Просто читайте, что я написал, и выстраивайте кадры по абзацам. Каждый абзац — это кадр. По тому, как читается каждый абзац, вы поймете, крупный здесь план или общий». И так, с Божьей помощью, эти студенты с их учебными камерами и бюджетом не больше 500 долларов снимали фильмы, которые были намного лучше картин крупных студий, потому что студенты следили за ходом рассказа.

Все мои рассказы кинематографичны. «Человек в картинках» не прошел на Warner Brothers пару лет назад (1969), потому что они не читают рассказы. Возможно, я — самый кинематографичный из всех писателей в нашей стране на сегодняшний день. Все мои рассказы можно снимать прямо с листа. Каждый абзац — это кадр.

Когда-то, давным-давно, мы с Сэмом Пекинпа обсуждали возможность экранизации «Что-то страшное грядет». Я спросил его: «Как вы думаете снимать фильм, если мы соберемся его сделать?» Он ответил: «Буду вырывать страницы из книги и скармливать их камере». Я сказал: «Да! Так и надо».

В конечном итоге, вся работа заключается в том, чтобы выбрать метафоры из книги и перенести их в сценарий в правильных пропорциях, чтобы не насмешить людей.

Например, недавно я видел по телевизору фильм Джорджа Стивенса «Единственная забава в городке» с Уорреном Битти и Элизабет Тейлор, которая там малость напоминает поросенка Порки. Примерно через полчаса от начала фильма Тейлор говорит Битти: «Отнеси меня в спальню». Ну, как же тут не рассмеяться?! Я подумал: «Он же надорвется, бедняга». И все — весь фильм насмарку.

Поэтому, если уж вы переносите фантазии на экран, постарайтесь, чтобы люди не падали с кресел.

С чего начинается процесс переработки литературного произведения в сценарий для фильма?

Я все выкидываю и начинаю заново.

И даже не обращаетесь к исходному материалу?

Когда я пишу киносценарий или пьесу для театра на основе какой-то из своих работ, я никогда не заглядываю в исходник. Закончив пьесу, я возвращаюсь к исходному материалу и смотрю, что я пропустил. Если что-то пропущено, это всегда можно вставить. Ведь гораздо интереснее послушать, что скажут тебе твои персонажи спустя тридцать лет.

Два года назад я переработал «451° по Фаренгейту» в пьесу для одного лос-анджелесского театра; я просто пришел к своим персонажам и сказал: «Привет! Мы не виделись тридцать лет. Вы же наверняка выросли за это время? Надеюсь, что да. Я сам вырос». И они тоже, конечно. Брандмейстер подошел ко мне и сказал: «Слушай, тридцать лет назад, когда ты меня выдумал, ты забыл спросить, почему я сжигаю книги». Я сказал: «Черт! Хороший вопрос! Почему ты сжигаешь книги?» И он мне рассказал — получилась великолепная сцена, которой нет в романе. Она есть в пьесе. Когда-нибудь потом я собираюсь взять книгу, открыть ее и вставить туда новый материал, потому что он великолепен.

Не собираетесь сделать еще один фильм?

В этом нет необходимости, потому что мне нравится фильм Трюффо, но мне бы хотелось сделать телеспектакль по пьесе со всеми новыми добавлениями; дать брандмейстеру шанс рассказать, что он — разочаровавшийся романтик: он думал, что книги могут излечить все. Мы все так считаем на определенном этапе жизни — верно? — когда открываем для себя книги. Мы считаем, что в критической ситуации достаточно просто открыть Библию, или Шекспира, или Эмили Дикинсон, и они нам помогут. Потому что: «Да-да, как же! Ведь им известны все тайны!»

При таких знаниях о том, как писать сценарии и что можно, а чего нельзя делать на экране, вам никогда не хотелось стать кинорежиссером?

Нет, мне не хочется руководить таким количеством людей. Режиссеру надо добиться, чтобы его любили или боялись — или и то и другое вместе — сорок-пятьдесят человек одновременно. И как можно руководить таким количеством людей и сохранять разум и всегда оставаться вежливым? Боюсь, я начну раздражаться, а мне бы этого не хотелось.

Видите ли, я привык так: встаю каждое утро и бегу к пишущей машинке — и уже через час я создаю мир. Мне не надо никого дожидаться. Не надо никого подгонять и ругать. Все уже готово. Мне нужен всего один час — и я всех обогнал. Теперь можно весь день предаваться безделью. Утром я уже написал тысячу слов; и если мне вдруг захочется пообедать и просидеть за столом два-три часа, я могу себе это позволить, потому что я уже всех победил.

А режиссер говорит: «О Боже, я ощущаю прилив вдохновения. Теперь надо, чтобы воодушевились и все остальные». А что если моей исполнительнице главной женской роли сегодня нездоровится? Что если мой исполнитель главной мужской роли сегодня не в духе? Как мне с этим справляться?

Персонажи таких проблем не создают?

Никогда.

Вы просто ставите их на место?

Как только случаются затруднения, я встаю и иду прочь. Это большой секрет творческого труда. С идеями следует обращаться, как с кошками: надо добиться, чтобы они сами за тобой бежали. Если вы попытаетесь подойти к кошке и взять ее на руки — нет! — она этого не позволит. Тут надо сказать: «Ну и черт с тобой». И кошка скажет себе: «Погоди-ка минуточку. Он ведет себя странно. Не так, как все люди». И кошка пойдет следом за вами просто из любопытства: «Да что с тобой? Почему ты меня не любишь?»

Так же и с идеями. Понимаете? Я говорю: «Ну и ладно, и черт с тобой. Мне не нужно уныние. Мне не нужно расстройство. Мне не нужно куда-то рваться». И идеи идут за мной следом. Когда они теряют бдительность, я оборачиваюсь и хватаю их.

1982

Дзен в искусстве написания книг

Я выбрал это название из-за его очевидной эпатажности. Разнообразные отклики на такой заголовок наверняка обеспечат внимание публики, пусть даже лишь любопытствующих зевак, которые приходят пожалеть и остаются обличать. Некогда балаганные «целители» использовали каллиопу, барабан и индейца из племени черноногих, чтобы зритель, раскрыв рот, позабыл обо всем на свете. Надеюсь, мне простят этот ДЗЕН, который я применяю для тех же целей, во всяком случае — в самом начале.

Потому что в конце вы, может быть, выясните, что я не шучу.

Но давайте наращивать серьезность поэтапно.

А сейчас, раз уж вы подошли к моей сцене, какие я выставлю надписи на транспарантах — ярко-красными буквами высотой в десять футов?

РАБОТАЙ.

Это первая надпись.

РАССЛАБЛЯЙСЯ.

Это вторая. А вот и последняя, третья:

НЕ ДУМАЙ!

Ну, хорошо. А при чем тут дзен-буддизм? При чем здесь писательское мастерство? При чем тут я? И, самое главное, при чем тут вы?

Во-первых, давайте подольше посмотрим на это слегка неприятное слово РАБОТАЙ. В конце концов, именно этим мы и занимаемся почти всю жизнь. Но начиная с этого мгновения, вам нужно стать не рабом вашей работы — уж слишком это зловещее слово, — а ее полноправным партнером. Когда вы и ваша работа сделаетесь настоящими со-трудниками, это слово утратит для вас свой неприятный оттенок в значении.

Давайте задержимся еще на мгновение и зададим некоторые вопросы. Почему, будучи членами общества с пуританским наследием, мы испытываем столь противоречивые чувства по отношению к работе? Мы ощущаем себя виноватыми, если не завалены работой по самые уши, разве не так? Но, с другой стороны, мы себя чувствуем измотанными, если вкалываем до седьмого пота.

Могу только предположить, что мы специально загружаем себя работой, надуманными делами, чтобы спастись от скуки. Или, что еще хуже, мы придерживаемся идеи, что работать надо ради денег. Деньги становятся целью и смыслом, всему началом и всему концом. И работа, важная только как средство для достижения этой цели, вырождается в скуку. Стоит ли удивляться, что мы так люто ее ненавидим?

В то же самое время среди более утонченных литераторов бытует мнение, что гусиное перо и пергамент, праздный полуденный час, капля чернил, изящно оброненная на бумагу — вполне достаточно для писательского труда, осененного вдохновением. Плоды упомянутого вдохновения можно узреть, например, в последнем номере «The Kenyon Review» или в любом другом литературном журнале. Пара слов в час, пара филигранных абзацев в день, и — вуаля! — я Творец! А еще лучше — Джойс, Кафка, Сартр!

Нет ничего дальше от настоящего творчества. Нет ничего разрушительнее, чем эти две точки зрения, упомянутые выше.

Почему?

Потому что и то, и другое — ложь.

Ложь — писать ради денег на коммерческом рынке.

Ложь — писать ради славы в узком кругу псевдолитературных снобов из интеллектуальных журналов.

Стоит ли говорить, что литературная периодика переполнена до краев молодыми авторами и авторшами, дурачащими себя мыслью, что они создают что-то новое, хотя на самом деле они всего лишь подражают росчеркам и виньеткам Вирджинии Вулф, Уильяма Фолкнера или Джека Керуака?

Стоит ли говорить, что женские журналы и прочие массовые издания переполнены до краев другими юными авторами и авторшами, дурачащими себя мыслью, что они создают что-то новое, хотя на самом-то деле они лишь подражают Кларенсу Бадингтону Келланду, Ани Сетон или Саксу Ромеру?

Авангардный лжец обольщается мыслью, что его будут помнить за его изощренную ложь.

Коммерческий лжец на своей колокольне обольщается мыслью, что он ходит косо, потому что весь мир скособочен; сейчас все так ходят!

Мне бы очень хотелось верить, что людей, читающих эту статью, не интересует ни та, ни другая ложь. Каждый из вас — всех, кому интересно творчество — хочет найти в себе то, что действительно самобытно. Вам хочется славы и денег — да пожалуйста, но только в качестве награды за честно и хорошо сделанную работу. Известность и крупная сумма на банковский счет должны приходить уже после того, как сделано все остальное. Это значит, что у вас не должно быть и мысли об этом, пока вы сидите за пишущей машинкой. Человек, у кого есть эти мысли, так или иначе лжет, чтобы потрафить либо крошечной аудитории, способной только забить идею до полусмерти, а то и вовсе до смерти, либо широкой аудитории, которая не узнает идею, даже если та подбежит и укусит их за ногу.

Мы много слышим о том, как писатели тяготеют в сторону коммерческих рынков, и не слышим практически ничего о том, как писатели тяготеют в сторону литературных группировок. При ближайшем рассмотрении и то, и другое — не самый удачный выбор для писателя в этом мире. Никто не помнит, никто не хочет, никто не обсуждает кособокую книгу, будь то смягченный Хемингуэй или третья заварка Элинор Глин.

Какова величайшая награда для писателя? Когда кто-нибудь подбегает к тебе — глаза горят восхищением, лицо пышет искренностью — и говорит: «Ваша новая книга, она потрясающая! Удивительная!» — разве нет?!

Тогда, и только тогда — ваш писательский труд на самом деле чего-то стоит.

И внезапно помпезность интеллектуальных снобов рассыпается в пыль. Внезапно приличные деньги, собранные от глянцевых журналов, становятся неважны.

Самый бесчувственный из коммерческих авторов ждет этого мгновения.

Самый искусственный из элитарных писателей живет ради этого мгновения.

И мудрый Господь частенько дарит такие мгновения самым жадным до денег писакам или жадным до славы литературщикам.

Потому что бывает, что закоренелый макулатурный писака вдруг так влюбляется в идею, что начинает гореть, мчаться во весь опор, бредить, трястись, задыхаться и писать прямо от сердца, вопреки себе самому.

Также бывает, что и автора с гусиным пером в руке вдруг обдает жаром, и он отвергает лиловые чернила ради честного пота. Измочалив десятки перьев, несколько часов спустя он восстает, опустошенный, с одра творения, с таким видом, словно выбрался из-под лавины, которую сам и обрушил.

Вы спросите, что приключилось? Что заставило этих двоих почти маниакальных лжецов начать говорить правду?

Дайте-ка я еще раз помашу транспарантами.

РАБОТАЙ.

Это вполне очевидно — оба просто работали.

Стоит только начать, и работа сама обретает свой ритм. Все механическое уходит. Тело берет управление на себя. Защита сходит на нет. И что происходит тогда?

Человек расслабляется.

РАССЛАБЛЯЙСЯ. И тогда он уже без труда может последовать моему последнему совету:

НЕ ДУМАЙ.

Что приводит к еще большему расслаблению, еще большему недуманью и громадной творческой продуктивности.

Теперь, когда я окончательно сбил вас с толку, я помолчу и послушаю ваши смятенные крики.

— Недостижимо! — говорите вы. — Как можно одновременно работать и расслабляться? Как можно творить, не стоя на грани нервного срыва?

Это достижимо. Это делается каждый день на неделе, круглый год.

Это умеют спортсмены. Художники. Альпинисты. Дзен-буддисты с их луками и стрелами.

Даже я так могу.

А если я так могу, значит — как вы, кажется, цедите сквозь зубы — и вы тоже сможете!

Хорошо, давайте еще раз рассмотрим мои транспаранты. На самом деле их можно расставить в любом порядке. На первом месте можно поставить РАССЛАБЛЯЙСЯ или НЕ ДУМАЙ, а уже за ними — РАБОТАЙ. Но для удобства расположим их так (и добавим еще четвертый):

РАБОТАЙ. РАССЛАБЛЯЙСЯ. НЕ ДУМАЙ. РАССЛАБЛЯЙСЯ. ЕЩЕ БОЛЬШЕ.

Давайте подробнее разберем первый пункт.

РАБОТАЙ.

Вы как раз и работали, да?

Или, может быть, вы собираетесь составить план — сразу, как только прочтете статью?

Что за план?

Что-то вроде: «Тысяча или две тысячи слов ежедневно на протяжении следующих двадцати лет. Для начала можно поставить себе задачу: по рассказу в неделю, пятьдесят два рассказа в год, на протяжении пяти лет». Вам придется много писать, многое выбрасывать или сжигать, пока что-то не начнет получаться. Лучше начать прямо сейчас, чтобы быстрее разделаться с подготовительной работой.

Потому что я убежден: со временем количество переходит в качество.

Как так?

Микеланджело, да Винчи, Тинторетто делали миллионы набросков, набирая количество и готовя себя к переходу в качество, к единичным рисункам, портретам, пейзажам, исполненным удивительной соразмерности и красоты.

Великий хирург набирает количество — разрезает сотни, тысячи, десятки тысяч трупов, тканей и органов, — готовя себя к той минуте, когда от качества его работы будет зависеть человеческая жизнь.

Чтобы пробежать стометровку на соревнованиях лучше всех, спортсмен пробегает десятки тысяч километров.

С количеством копится опыт. Только из опыта может родиться качество.

Любое искусство, малое и великое, есть устранение лишнего ради краткого и выразительного заявления.

Художник должен учиться убирать все ненужное.

Хирург знает, как проникнуть прямо к источнику заболевания, не тратя зря времени и избегая лишних сложностей.

Спортсмен учится распределять силы и задействовать нужные мышцы в каждый отдельный момент времени.

Писатель чем-то от них отличается? Я думаю, нет.

Зачастую его талант проявляется именно в том, о чем он умолчал, что оставил невысказанным, в его способности к простым выражениям ясных чувств, в прямом движении к той точке, где ему хочется оказаться.

Писатель должен работать так много и долго, чтобы его разум жил как бы сам по себе — в кончиках пальцев.

То же относится и к хирургу, чья рука, как рука да Винчи, наконец, набивается до того, что ей можно доверить чертить спасающий жизнь узор на человеческой плоти.

То же относится и к спортсмену, чье натренированное тело, в конечном итоге, само становится разумом.

Упорной работой, накоплением количественного опыта человек освобождает себя от любых обязательств, которые мешают ему заниматься делом.

Художник не должен думать о хвалебных отзывах критиков или о деньгах, которые получит за свои картины. Он должен думать о красоте, готовой сорваться на холст с кончика кисти.

Хирург должен думать не о зарплате, а о человеческой жизни, бьющейся под его скальпелем.

Спортсмен должен отрешиться от зрителей и дать своему телу бежать за него.

Писатель должен позволить своим пальцам пробежать всю историю персонажей, которые, будучи просто людьми с их странными мечтаниями и навязчивыми идеями, будут лишь рады бежать вместе с вами.

А значит, работа — упорная работа — готовит почву для первой стадии релаксации, когда человек приближается к тому состоянию, которое Оруэлл мог бы назвать Брось мысль!

Точно так же, когда ты учишься машинописи, в какой-то момент отдельные буквы — ф-ы-в и о-л-д — уступают место потоку слов.

Поэтому не стоит смотреть свысока на работу и относиться к вашим сорока пяти или пятидесяти двум рассказам, написанным за первый год, как к неудаче. Потерпеть неудачу — значит сложить лапки и сдаться. Вы не стоите на месте, вы в процессе развития. Неудач быть не может! Процесс идет. Работа делается. Если ее результат хорош — вы чему-то учитесь. Если плох — вы учитесь еще больше. Сделанная работа — это урок, который необходимо выучить. Пока ты не остановился, неудач быть не может. Если ты не работаешь, ты перестаешь развиваться, ты зажимаешься, становишься нервным и раздражительным и, таким образом, разрушаешь весь творческий процесс.

Видите ли, мы работаем не ради работы, мы производим не ради собственно производства. Будь это так, вы были бы правы, если бы в ужасе отвернулись от меня, закрывшись руками. На самом деле мы пытаемся найти способ выпустить на волю правду, заключенную в каждом из нас.

Разве уже не очевидно, что чем больше мы говорим о работе, тем ближе подходим к релаксации.

Скованность происходит из-за незнания или отказа от всех попыток узнать. Работа дает нам опыт, а значит, уверенность в своих силах и в конечном итоге — способность расслабиться. Мы сейчас говорим о динамической релаксации, как в искусстве скульптуры, где скульптору не нужно сознательно приказывать пальцам, что делать. Хирург не инструктирует свой скальпель. Спортсмен не дает наставления своему телу. Тело внезапно улавливает свой естественный ритм. Тело думает само за себя.

Так что вернемся к нашим трем транспарантам. Расположите их рядом, как вам больше нравится.

РАБОТАЙ-РАССЛАБЛЯЙСЯ-НЕ ДУМАЙ.

Раньше — все по отдельности. Теперь — все вместе в едином процессе. Если ты работаешь, то в конечном итоге ты расслабляешься и прекращаешь думать. Тогда и только тогда получается настоящее творчество.

Но работа без правильных мыслей почти бесполезна. Да, я повторяюсь, но писатель, который хочет нащупать великую правду в себе, должен противостоять искушениям Джойса, Камю или Теннесси Уильямса, как их представляют в литературных обзорах. Он должен забыть о деньгах, ожидающих его в массовых тиражах. Он должен спросить себя: «Что я действительно думаю об этом мире, что я люблю, что ненавижу, чего боюсь?» — и рассказать обо всем этом на бумаге.

И тогда, через чувства, через усердную работу в течение долгого времени, его манера письма прояснится; он сумеет расслабиться, потому что мыслит правильно, и будет мыслить еще вернее, потому что расслабится.

Релаксация и мышление станут взаимозаменяемы. Он, наконец, начнет видеть себя. По ночам свечение его внутреннего пространства станет отбрасывать длинные тени на стену. Этот прорыв, это согласованное сочетание работы, релаксации и недуманья станет кровью в его жилах — кровью, которая течет, потому что не может не течь, прямо из сердца.

Что мы пытаемся разыскать в этом потоке? Человека, незаменимого для мира. Человека, единственного в своем роде. Вас. Как был только один Шекспир, Мольер, доктор Джонсон, так и вы — «штучная вещь», самобытная личность, индивидуальность, ценность которой мы все демократически провозглашаем, но которая так часто теряется или теряет себя в суматохе.

Из-за чего же мы теряемся?

Из-за неверно поставленных целей, как я уже говорил. Из-за того, что хотим славы — и как можно скорее. Из-за того, что хотим денег — немедленно. Как бы нам научиться не забывать, что слава и деньги — это дары, которые нам вручают лишь после того, как мы сами подарим миру нашу лучшую, одиночную, индивидуальную правду!

Так что давайте-ка соорудим лучшую из мышеловок, и не важно, повалит к нам толпами народ или нет.

Что вы думаете о мире? Вы — призма, преломляющая свет мира; он проходит через ваш разум и отбрасывает разноцветные узоры на белый лист — уникальные узоры, которые не создаст больше никто.

Дайте миру светить сквозь вас. Преломляйте свет мира, белый, палящий, направляйте его на бумагу. Создавайте свои уникальные спектроскопические узоры.

И тогда вас — новый химический элемент — откроют, внесут в таблицу и назовут!

И тогда — чудо из чудес! — возможно, вы даже станете популярным в среде литературных журналов, и однажды у вас, состоятельного и известного автора, появится повод для искренней радости, когда кто-то из ваших читателей с жаром воскликнет: «Отлично написано!»

Чувство профессиональной неполноценности зачастую отражает истинное неумение, происходящее просто из недостатка опыта. А значит — работайте, набирайтесь опыта, чтобы чувствовать себя свободно в писательстве, как рыба в воде.

В мире есть лишь один тип истории. Ваша история. Если вы напишете свою собственную историю, скорее всего, ее купят в любом журнале.

У меня есть рассказы, которые не взяли в «Weird Tales», но приняли в «Harper’s».

У меня есть рассказы, которые не взяли в «Planet Stories», но приняли в «Mademoiselle».

Почему? Потому что я всегда пытался писать свои собственные истории. Можно, если угодно, прикрепить к ним ярлыки, назвать их научной фантастикой, фэнтези, детективами или вестернами. Но, по сути, любая хорошая история — это просто история, написанная уникальным человеком с позиций его уникальной правды. Такая история подойдет для любого журнала, будь то «Post», «McCall’s», «Astounding Science Fiction», «Harper’s Bazaar» или «The Atlantic».

Спешу добавить, что подражательство — естественный и необходимый этап для начинающего писателя. В подготовительный период писатель должен выбрать ту питательную среду, в которой, как ему кажется, его идеям будет вольготно расти и развиваться. Если ему близка философия Хемингуэя, он будет подражать Хемингуэю. Если его герой — Лоуренс, он будет подражать Лоуренсу. Если он испытал на себе влияние вестернов Юджина Мэнлава Родса, это проявится в его вещах. Работа и подражательство идут рука об руку в процессе учебы. Только когда подражательство переходит границы своих изначальных задач, оно начинает мешать творческому развитию. Для того чтобы найти свою собственную, уникальную историю, кому-то требуются годы, а кому-то — лишь несколько месяцев. После миллионов слов подражательства, когда мне было двадцать два, у меня случился внезапный прорыв, иными словами, я, наконец, расслабился и написал оригинальный «научно-фантастический» рассказ, который был моим «собственным».

Следует помнить, что выбирать свою область литературы — вовсе не то же самое, что имитировать эту область. Если ваша большая любовь — мир будущего, правильнее всего будет направить энергию на сочинение научной фантастики. Ваша страсть защитит вас от перекосов и подражаний за пределами допустимого для учебных целей. Ни одна область литературы, если ее по-настоящему любят, не бывает плохой для писателя. Вред причиняет только абстрактная, умозрительная писанина.

Почему в наше время не появляется больше таких «творческих» произведений? В основном, как мне кажется, потому, что многие авторы даже не знают о существовании такого способа работы, о котором я сейчас говорю. Мы так привыкли к делению литературы на «элитарную» и «коммерческую», что даже не задумывались о Срединном пути и не дали ему определения — пути, подходящем для всех и наиболее благоприятном для создания произведений, приемлемых и для снобов, и для масс. Как обычно, мы решили проблему — или подумали, что решили, — рассовав все по двум коробкам с двумя ярлыками. Все, что не годится ни для одной, ни для другой коробки, не годится, мол, вообще ни на что. Пока мы продолжаем так делать и думать, наши писатели будут слепы и связаны по рукам и ногам. Прямая дорога, счастливый путь лежит посередине.

А теперь — вы не удивлены? — я всерьез рекомендую вам почитать книгу Ойгена Херригеля «Дзен в искусстве стрельбы из лука».

Там слова РАБОТАЙ, РАССЛАБЛЯЙСЯ и НЕ ДУМАЙ — или подобные им — встречаются в самых разных аспектах и ситуациях.

Я сам узнал о ДЗЕНЕ лишь пару недель назад. То немногое, что я знаю сейчас, раз уж вам любопытно, почему я выбрал такое название для статьи, заключается в следующем: может пройти много лет, прежде чем человек, овладевающий искусством стрельбы из лука, научится хотя бы натягивать лук и устанавливать стрелу. А потом ему надо будет еще долго и нудно учиться, как отпускать тетиву и стрелу, чтобы дать ей свободу. И все ради того, чтобы понять — стрела сама летит в цель, а стрелок не должен задумываться о выстреле.

Думаю, что после этой длинной статьи мне уже не нужно разъяснять, как искусство стрельбы из лука соотносится с искусством написания книг. Я уже предупреждал, что не стоит задумываться о целях.

Много лет тому назад я интуитивно понял, какая роль в моей жизни должна отводиться работе. Больше двенадцати лет назад я написал на своей пишущей машинке, справа от клавиш: НЕ ДУМАЙ! Стоит ли удивляться, что я так обрадовался, увидев подтверждение своей интуиции в книге Херригеля о дзене?

Придет время, когда ваши персонажи будут писать истории за вас, когда ваши чувства, свободные от литературных изысков и коммерческих поползновений, опалят бумагу и расскажут правду.

Помните: сюжет — это не более чем следы, оставшиеся на снегу после того, как ваши персонажи промчались по нему на пути к невероятным целям. Сюжет следует обозревать уже задним числом, а не загодя. Он не может предшествовать действию. Это схема, которая остается, когда действие завершается. Ничем другим сюжет быть не может. Это человеческое устремление: гнать, бежать, достигать цели. Оно не может быть механическим. Оно может быть лишь динамическим.

Так что отойдите в сторонку, забудьте о мишенях и дайте волю персонажам, дайте волю своим пальцам, телу, крови.

Дайте им делать дело.

Стало быть, созерцайте не свой пупок, а свое подсознание с «мудрой пассивностью», как называл это Вордсворт. Ищите решение проблем в дзене. Дзен, как и всякая философия, идет вслед за людьми, которые знают интуитивно, что для них хорошо. Каждый токарь по дереву, каждый стоящий скульптор, каждая балерина практикуют принципы дзена, пусть даже они в жизни не слышали этого самого слова.

«Мудр тот отец, кто знает своего ребенка» — следует перефразировать в «Мудр тот писатель, кто знает свое подсознание». И не только знает, но и позволяет ему говорить о мире, каким он видится лишь ему одному, и придавать миру форму, согласно собственной правде.

Шиллер советовал тем, кто берется творить, «убрать стражников от ворот разума».

Кольридж определял это так: «Текучая природа ассоциаций, каковой управляет мышление, сдерживая поток».

Вдобавок к тому, что уже было сказано, я советую почитать «Воспитание амфибии» Олдоса Хаксли в его сборнике «Завтра, завтра и завтра».

И еще одна очень хорошая книга: «Как стать писателем» Доротеи Бранд. Книга вышла давным-давно, но в ней подробно рассмотрены многие способы, как писателю выяснить: кто он есть на самом деле, и как выразить себя на бумаге, часто — посредством словесных ассоциаций.

Возможно, вам кажется, что я говорю, как какой-то сектант? Йог, вкушающий злаки, кумкват и миндаль под сенью баньяна? Уверяю вас, я говорю все эти вещи лишь потому, что они служили мне верой и правдой на протяжении полувека. Думаю, вам они тоже послужат. Проверьте их в деле. Примените конструктивный подход. Если вы не довольны результатами своего писательского труда — испытайте мой метод.

И, возможно, тогда вы откроете для себя новое определение работы.

Это будет ЛЮБОВЬ.

1973

…Немного о творчестве

Поступью пантеры

Не нахрапом, не разрушая, не громя,

но — тихо находя и сохраняя,

иди сквозь сон, крадучись, как пантера.

Пока твой разум спит, оружие сложив.

Крадись и подбирай. Когда проснешься,–

в заботы мира снова окунешься.

А собранное в редкие часы

отложишь прочь, на черный день унынья

(но если этот день наступит ныне?)

… иди, крадучись, оставляя след

и метки на проторенной дороге.

Вперед на ощупь и не торопясь:

пусть подмечает твой уставший глаз

не только очевидные дары,

но даже те, что скрыты до поры.

Ты можешь сам не понимать свой путь,–

иди крадучись, острожным будь.

Играет с нами разум в догонялки:

он прячет истины от нас,

как спрятана в горе глубокой жила

золотоносная.

Играй же с ним,

с коварным разумом твоим.

И вот настанет час, когда, играя,

из чащи выйдут звери — как из рая.

И антилопа превратится вдруг

в огромного слона, который рушит

и давит все вокруг.

Так что же лучше — не искать в ночи,

крадучись как пантера, искру правды?

Или найти ее, обжечься и понять,

что надо все равно ее искать?

Я — мой главный труд

Джерарду Мэнли Хопкинсу

Мой главный труд есть я.

Для этого я создан.

Для этого я в мир явился!

Так говорил нам Джерард,

кроткий Джерард Мэнли Хопкинс.

Перст судьбы

велел ему писать стихи и прозу.

Хотя, конечно, Хопкинс мог подвинуть

надменный этот перст и заниматься

другим свободным делом:

в крови у нас таится десять тысяч

возможных вариантов разных судеб.

…когда б у Бога некий судмедэксперт

мог взять обычный отпечаток пальца,

тем отпечатком был бы человек.

Ты только появляешься на свет,

тебя Он тут же метит беспощадно:

касается бровей или ресниц,

пока кричит от боли роженица,

и акушерка лается с врачом

(им в это время, в общем, не до Бога).

И вот ты опечатан, как сосуд,

тебя лелеют, тискают, ласкают,

того гляди — прикосновение сотрут.

Действительно, его всегда стирают.

И ты, взрослея, тщишься вновь найти,

как будто в том была прикосновенье

инструкция о жизненном пути,

маршрут прямого верного движенья.

Но Бог, не так он прост, чтобы написать:

иди туда и сделай то и то-то.

Ты сам едва ли был бы рад

играть марионетку-идиота.

Младенческое трогая лицо,

Господь шептал слова благие:

В тебе течет река отцов,

но берега ее другие.

Я дал тебе неповторимый образ.

Носи его, не подражая прочим.

Судьбы иной не находи:

не путай карты, не сыграв хоть раз.

Но если ты рискнешь и все же

смешаешь несколько колод,

то знай, что в каждой капле крови

все целое твое живет.

И даже если ты сойдешь с пути…

тебе с него до смерти не сойти.

Милый Хопкинс. Нежный Мэнли. Редчайший Джерард. Какое хорошее имя. То, что мы делаем — и есть мы. Благодаря тебе. Для того мы и пришли в этот мир.

Другой я

Другого Я мне сложно описать:

мне надо постоянно с ним сверяться.

Но стоит быстро повернуться

к нему лицом,

как он бежит за дверь.

Я сам давным-давно ее открыл.

И так и не закрыл с тех пор.

Порой он слышит мой призыв

и понимает: нужен, нужен!

Он нужен мне. Я — маска без лица.

Мое лицо принадлежит Другому.

У Бога нет к нему претензий. Потому

он к Богу ближе: вместе сочиняют

они большую оперу. А я –

фасад театра для премьеры.

Но вот я, весь бледнея, замираю,

пока его рука проходит сквозь мою:

сначала сквозь запястие, потом –

сквозь локоть, так — до самых пальцев.

Другой меня наденет как перчатку.

(и так же снимет, если надоем).

Его язык шевелится в моем,

Другой рассказывает мною миру

историю таинственной души

в таинственном ее движенье.

Он легок на подъем: легко берется

писать, потом легко бросает.

Играем в прятки с ним неделю за неделей.

Как тяжело мне брать и притворяться,

что если я Другого не найду,

я выживу без грусти и печали.

Я не умру.

Но я умру, когда Другой меня, играючи, покинет.

Где прячется Другой? В моих костях?

В крови? В трясине нервов? И оттуда

Выходит радужное чудо,

сияющий огромный зверь.

Я принимаю правила игры,

Пусть убегает мой Другой, бесценный,

а я прославлю бедного себя,

присвоив вещи беглеца навеки.

Вот шляпа дерзкого мальчишки, например.

Куда он только мог запрятать шляпу,

пока он был во мне?

Другой жесток, сам по себе всегда.

Он в плоть мою одет, но рвется прочь.

Пускай. Чихну и дам Другому волю.

Чихну от пыли первого Творенья,

Застывшей в Космосе (и у меня в носу).

Кто это написал стихотворенье?

Уже ли я, Рэй Брэдбери?

Что я несу!

Конечно — ОН! Другой, беспечный, хитрый,

веселый малый. Вы его зовите,

а Рэя Брэдбери уж нет как нет.

Троя

Я верил в Трою, а мне говорили: что ты!

Умер слепой Гомер, мир изменился, друг.

Пустые стоят в ночи мифические соты.

Пчелы поэзии древней больше в них не живут.

Но Троя была нужна, как нужен бывает воздух,

земная моя душа хотела ее найти.

Родители предупреждали, что это, увы, непросто,

поскольку в сказки для взрослых нет прямого пути.

Но я упирался долго, я отвечал с насмешкой,

друзья отвернулись сразу от странного чудака.

Я взял проржавевший заступ и больше уже не мешкал,

копать могилу Гомера не устала моя рука.

Мне солнце светило ярко, мне было примерно восемь,

я верил в прекрасный Город, лучший на всей земле.

Но вместо античных пчел ко мне прилетали осы

и жалили больно-больно, как жалят змеи в овсе.

И вот мне казалось, Троя уже все ближе и ближе,

скоро ее увидят тысячи человек.

Но тут я понял, что Трою один я, как нужно, вижу,

а эти тысячи тысяч ее не поймут вовек.

Тогда я копать не бросил, я стал забрасывать яму,

Трою мою, как тело умершего хороня.

Так хоронили отца, так хоронили маму,

так когда-нибудь, верю, и похоронят меня.

Подальше от скверных взглядов, поглубже от глупых сплетен,

от гордых чужих насмешек и любопытных глаз.

Троя, я спас тебя. Троя, пусть будет светел

тот, кто тебя найдет и снова спасет не раз!

Проблем в дорогу не бери

Проблем в дорогу не бери,

готовясь в дальний край отчалить.

Лежит давно в руинах Рим,

зачем ему твои печали?

Хандришь? Тебе веселый гид

седым покажется Хароном.

Из комнаты отеля вид –

ужасным и односторонним.

Приехав в древний Колизей,

турист, остерегайся драмы;

фотографируй и глазей,

но соль не сыпь себе на раны.

Умерь воображенья пыл,

не представляй античных драк,

в которых ты бы всех убил.

(поверь, ты точно не Спартак).

С тобой могла стрястись беда:

болел, подруга изменила.

Но не езжай тогда сюда!

Найди в себе остаться силы!

Страданья множит красота

для впечатлительных натур.

Такие в Риме есть места,–

не хватит каждый день хлестать

успокоительных микстур.

Здесь каждый камень — друг Нерона,

а под ногами — пыль столетий.

Турист, дыши легко и ровно:

давно Нерона нет на свете.

Смотри, как трескается плоть

холодных статуй в полдень жаркий.

Турист, гони страданья прочь:

удел у этих статуй — жалкий.

Таков же будет твой удел.

Зачем, меланхоличный мой,

ты в Вечный город прилетел?

Скорей лети домой!

Если я умираю, то со мной умирает весь мир

О, бедный мир наивный! Он не знает,

что с ним случится, если я умру!

Со мной уйдет так много человек,

что я их миллионами исчислю.

Я целый континент с собой возьму

в могилу. Пусть живут на нем

мечтатели, смешные смельчаки,–

у всех одна судьба: тонуть со мной,

когда я в Лету стану погружаться.

Безумный эгоист, я порчу все:

я пальцем ловко закрываю солнце.

Что толку в солнце, если нет меня?

Зачем оно другим свободно светит?

Я забираю целую Аляску!

Но с Францией я не определился:

там правил «солнечный» король Людовик,

он чем-то симпатичен мне сейчас.

Пусть Франция пока что остается.

Перерезаю горло Альбиону.

Россию-матушку легко свожу с ума.

Китай зазнавшийся толкаю с пьедестала.

Австралии кладу на грудь кирпич.

Даю пинка Японии. А греки?

Пускай затопит Грецию. Она

и так уже в руинах вся, красотка.

Руинами торгует для туристов!

Так пусть она со мной уйдет на дно.

Во сне потливом я перевернусь

и тут же очень сильно пожелаю

Испанию и Швецию забрать,

большие учинив там беспорядки.

(у Гойи красок нет — изобразить!).

Я так самонадеян, что могу

на небе звезды в свиток завернуть.

…так заворачивают «для собаки»

остаток ужина в кофейне за углом.

Цветы в полях — цинично изничтожить!

Ты, мир, подумай сам на этот счет.

Когда бы ты меня не презирал,

я мог бы взять с собой гораздо меньше.

Но если ты остался при своем,

я тоже, умирая, не струхну.

(Хотя в том случае, когда меня застрелят,

случайно и бесповоротно, я могу

уйти, себя не взяв в дорогу даже…)

Делать — значит быть

Трудом — живу.

А сделал все — уже томлюсь.

Весь цимес в том, чтоб делать постоянно

хоть что-нибудь. И каждый божий час

себя себе трудами подтверждать.

Когда шериф-закат пальнет в ружье,

окончу день с приятным ощущеньем,

что прожит он не зря.

Мы проявляемся в трудах.

Мы столько о себе не знаем,

пока не заняты и в праздности живем.

Меж тем у каждого внутри сокрыта

большая фабрика незавершенных дел.

Пусть даже дело — дрянь:

бежать и прыгать, кататься на велосипеде,

но и такое, извините, дело

полезнее бездействия вдвойне.

Ну или врем себе, что завтра (скоро!)

мы что-то обязательно начнем!

Довольно врать!

Пустые отговорки –

на завтра перекладывать дела.

Мы — мастера растягивать резину.

Тянуть кота за хвост. Баклуши бить.

Но если б в нас жила собака-непоседа,

она б давно баклушу перегрызла

(сейчас посмотрите внимательно в словарь:

баклуша — остов деревянной ложки).

Коту капризный хвост поднакрутила,

резину в две секунды порвала.

Воспитывай в себе такого пса.

Вернее друга нет у человека.

Искусство не даст умереть от правды

Живешь реальностью? — Мертвец!

Так Ницше говорил.

У нас искусство есть

для заеданья правды.

Ведь мир — как холодец:

но кто его варил,

тот вряд ли будет есть.

А мы стараться рады!

Умрем — за сорок дней

душа найдет покой.

Увидит с высоты,

что овцы — волки серы.

Искусство — роза. В ней

есть аромат такой,

он переубедит,

что Дьявол пахнет серой.

Вас дети предадут?

Так будьте королем!

Шекспировских интриг

довольно в переводах.

Искусство — наш редут,

пока мы скрыты в нем,

у мира нет вериг

смирить твою свободу.

Нет мочи правдой жить?

Так нарисуй ее.

Станцуй. Насочиняй

стихами, прозой, пьесой.

«Потерянного рая»

пустые миражи

верней опишут рай,

чем праздничная месса.

Что мямля Мелвилл знал?

И Дикинсон? И По?

Как Бог был мал и дик

в их жизни быстротечной.

Но каждый видел знак.

Из песен строил плот.

И плыл — как Моби Дик –

навстречу жизни вечной.

Искусство — старый врач.

Оно дерет клещами

реальности клыки

из человечьей пасти.

Чтоб было легче врать,

за ложь себя прощая.

Кусая кулаки

… от счастья.

Благодарности

Эссе, вошедшие в этот сборник, изначально печатались в следующих изданиях, чьих издателей и редакторов мы и благодарим:

«Радость писательства»: «Дзен в искусстве написания книг», бюллетень Capra XIII, «Capra Press», 1973.

«Беги быстрее, стоишь — замри, или Чудище на чердаке, или Новые призраки старого разума»: «Как писать страшные рассказы, фэнтези и научную фантастику» под редакцией Дж. А. Уильямсона, «Writers Digest Books», 1986.

«Как удерживать и кормить Музу»: «The Writer», июль 1961.

«Пьяный за рулем велосипеда»: Предисловие к сборнику «Избранное Рэя Брэдбери», Alfred A. Knopf, Inc., 1980.

«Вложения по десять центов: «451° по Фаренгейту»: Предисловие к «451° по Фаренгейту», Limited Editions Club, 1982.

«Моя Византия: «Вино из одуванчиков»: Предисловие к роману «Вино из одуванчиков», Alfred A. Knopf, Inc., 1974.

«Долгая дорога на Марс»: Предисловие к юбилейному изданию «Марсианских хроник», выпущенному к сорокалетию со дня выхода романа в свет, «Doubleday», 1990.

«На плечах великанов»: Первая публикация. Предисловие к сборнику «Иные миры: Фэнтези и научная фантастика с 1939 года» под редакцией Джона Тениссена, University of Manitoba Press, 1980. Переиздано в специальном выпуске MOSAIC, XIII/3–4 (весна-лето, 1980).

«Потайной разум»: «The Writer», ноябрь 1965.

«Раскадровка хайку»: Film Comment (ноябрь-декабрь, 1982).

«Дзен в искусстве написания книг»: бюллетень Capra XIII, Capra Press, 1973.

notes

1

Марш протеста безработных под предводительством Якоба Кокси. 30 апреля 1894 г.

2

«Что-то страшное грядет» — название романа в переводе Л. Жданова. Есть и другие переводы: «Жди дурного гостя» — перевод Т. Кудиной, Ш. Куртишвили; «…И духов зла явилась рать» — перевод Н. Димчевского, Т. Бабаевой; «Надвигается беда» — перевод Н. Григорьевой, В. Грушецкого.

3

Всемирная выставка в Нью-Йорке была открыта 30 апреля 1939 г. и длилась до 27 октября 1940-го. Символами ярмарки, проходившей под девизом «Мир будущего», стали Трилон и Перисфера — 210-метровый трехгранный обелиск и шар диаметром 56 м. Они были соединены самым длинным в мире эскалатором. Внутри шара размещалась диорама под названием «Демократия», которая знакомила посетителей с лучезарным, комфортабельным и демократичным будущим.

4

Так называется рассказ в переводе Н. Галь.

5

Название рассказа в переводе Л. Жданова.

6

В переводе А. Оганяна рассказ называется «Призраки нового замка»; в переводе Л. Терехиной и А. Молокина — «И новизной они гонимы»; в переводе Е. Доброхотовой-Майковой — «Зловещий призрак новизны».

7

«Маска Красной смерти» (1842) — рассказ Эдгара Аллана По.

Table of Contents

Рэй Дуглас Брэдбери Дзен в искусстве написания книг

Как забраться на древо жизни, кидаться камнями в себя самого и спуститься на землю, не сломав себе шею и не сломив дух. Предисловие с названием, немногим длинней самой книги

Радость писательства

Беги быстрее, стоишь — замри, или Чудище на чердаке, или Новые призраки старого разума

Как удерживать и кормить Музу

В заключение

Пьяный за рулем велосипеда

Вложения по десять центов: «451° по Фаренгейту»

Моя Византия: «Вино из одуванчиков»

Долгая дорога на Марс

На плечах великанов Сумерки в музее роботов: возрождение воображения

Потайной разум

Раскадровка хайку

Дзен в искусстве написания книг

…Немного о творчестве

Поступью пантеры

Я — мой главный труд

Другой я

Троя

Проблем в дорогу не бери

Если я умираю, то со мной умирает весь мир

Делать — значит быть

Искусство не даст умереть от правды

Благодарности

1

2

3

4

5

6

7