Annotation

Эфир растревожен… В его волны вливается слишком многое — боль, цинизм, измена идеалам. Таковы люди, диктующие миру моду, стиль, образ жизни.

Но рабочий день завершается — и короли масс-медиа идут домой.

В пустоту. В усталость. В семьи, превратившиеся в унылое партнерство по жизни, и романы, обреченные на разрыв.

Это — бизнес. Это — жизнь.

- Ирвин Шоу

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

Ирвин Шоу

Растревоженный эфир

Глава 1

Посвящается Мартину

На обшитой звукопоглощающим материалом стене висели часы, длинная стрелка которых, отсчитывая минуты вечера четверга, приближалась к нижней точке. До половины десятого оставалось всего ничего. Негр в кашемировом пиджаке и со шрамами на щеке всматривался сквозь очки в листки с текстом, зажатые в его руках, проговаривая ремарку, на репетиции показавшуюся всем присутствующим очень забавной. Пятнадцать миллионов слушателей смеялись. Должны были смеяться. Или не смеяться. Но последствия их реакции могли сказаться лишь позже, при заключении очередного контракта.

У пульта Клемент Арчер, отделенный от студии звуконепроницаемым стеклом, помахал рукой, показывая, что они не укладываются в отведенное время. И тут же Виктор Эррес, стоявший рядом с негром, заговорил чуть быстрее, чем обычно, сокращая паузы. Потерянные секунды удалось отыграть.

Убедившись, что этот четверг остался на ними, Арчер откинулся на спинку стула, всматриваясь в актеров, находившихся по другую сторону стекла. Сладкоречивые рыбки в чистеньком аквариуме, они то подплывали к кормушкам-микрофонам, то уплывали от них, и их голоса и звуки музыкальных инструментов из другой комнаты аккуратненько смешивались звукоинженером, который сидел в наушниках за пультом рядом с Арчером.

Музыка набирала мощь, и дирижер выделял трубача гораздо больше, чем хотелось бы Покорны, автору этой композиции. Арчер не сомневался, что Покорны, который устроился на краешке стула за его спиной, сейчас недовольно морщится. Арчер повернулся. Покорны морщился. Он никогда ничего не скрывал. Толстые обвисшие щеки, маленькие бесцветные глазки за стеклами очков, розовый ротик бантиком мгновенно отражали любую мысль, мелькавшую в голове композитора. Вот и сейчас красноречивой мимикой он стремился сообщить всему миру, что не несет никакой ответственности за те звуки, которые этот мясник-дирижер вытягивает из своего оркестра, что американцы играют слишком громко, он об этом предупреждал, боролся изо всех сил, но, как обычно, потерпел поражение, потому что он иностранец.

Арчер улыбнулся и вновь посмотрел на актеров. Музыка ему нравилась. Он потер лысину. Волос Арчер лишился к двадцати пяти годам, но в процессе приобрел вредную привычку хвататься за макушку несколько раз в час, словно стараясь убедить себя в том, что плохие новости — явь, а не плод его воображения. С той поры минуло аж двадцать лет, никаких подтверждений больше не требовалось, но маковку он тер по-прежнему.

Музыка смолкла, завершающая сцена плавно катилась к последней фразе. По другую сторону студии, в галерее, отделенной от нее еще одним звуконепроницаемым стеклом, сидели О'Нил, представитель агентства, продюсировавшего программу, и спонсор. На лице спонсора отражались не радость, не тревога, а чувство собственного достоинства. «Будем считать, что он всем доволен», — подумал Арчер и вслушался в длинный диалог Эрреса.

Сцена закончилась, грянула музыка. Покорны вновь скорчил гримасу, но уже не столь выразительную. Диктор хорошо поставленным голосом отрекламировал продукт. Чувство собственного достоинства не покидало спонсора ни на секунду. Прогремел и стих последний музыкальный аккорд. Инженер отключил звук. На несколько секунд в студии повисла благословенная тишина. Арчер моргнул и поднялся. В студии актеры оторвались от микрофонов и заговорили. Арчер похлопал звукоинженера по плечу.

— Ты молодец, Джонни. Никогда в жизни не видел столь артистичного звукоинженера. Такие элегантные движения левой руки, такая власть над музыкантами, такой контроль над представителями Американской федерации актеров радио.[1]

Бревер, звукоинженер, заулыбался.

Эррес поднял голову, посмотрел в пультовую, нашел взглядом Арчера и приглашающе вскинул руку, словно держал в ней стакан.

— Характерный актерский жест. — Арчер кивнул Эрресу. — Как по-твоему, Джонни, что у него в стакане — пиво или бурбон?

Он двинулся к выходу мимо Барбанте, который все еще сидел на стуле, постукивая сигаретой по тяжелому золотому портсигару. Барбанте писал сценарий программы, и обычно в такие моменты лицо его становилось иронически-воинственным. Невысокого роста, широкоплечий, черноволосый, он одевался как дипломат и всегда благоухал дорогой туалетной водой. После передачи Арчер не любил общаться с Барбанте.

— А сценарий очень даже ничего. — Арчер чуть поморщился — не нравился ему запах туалетной воды. — Ты со мной согласен, Дом?

— Я-то думал, что сценарий превосходный. Иначе и не скажешь. Сэр Артур Уинг Пинеро[2] дважды перевернулся в могиле от зависти.

— Сообщение для всего творческого коллектива. — Арчер смотрел на Барбанте, которого, мягко говоря, недолюбливал. — С этой самой минуты критика сценариев оплачивается из гонорара автора.

— Ты меня спросил, амиго, — Барбанте широко улыбнулся, — я тебе ответил. Со следующей недели могу попросить прибавки.

— Мистер Арчер, мистер Арчер, — подал голос Покорны, который, стоя за спиной режиссера, надевал длинное пальто.

Арчер уловил в его тоне жалобные нотки и тяжело вздохнул, поворачиваясь к композитору.

Покорны уже обмотал шею шерстяным шарфом. Рыжеватый твидовый костюм был ему велик, брюки волочились по земле. На розовом пальто, там, где оно облегало животик Покорны, темнели жирные пятна. Длинные редкие седые волосы свисали из-под широких полей черной велюровой шляпы. Покорны выглядел как кавалер, отвергнутый слабоумной гувернанткой, дядя которой играл в военном оркестре. Композитор подошел к Арчеру и схватил его за руку.

— Мистер Арчер, при всем моем уважении к вам я считаю необходимым отметить оскорбительное поведение дирижера. — Говорил он с певучим венским акцентом, никогда не моргал, и у Арчера создавалось впечатление, что композитору, когда он вел речь о своей музыке, хотелось сесть к собеседнику на колени.

— А мне показалось, что с музыкальным сопровождением у нас полный порядок, Манфред. — Из вежливости Арчер назвал Покорны полным именем, зная, что привычного уменьшительного Мэнни тот терпеть не может.

— Возможно, не мое дело затрагивать эту тему, — еще крепче вцепился в рукав Арчера Покорны, — но я чувствую, что мой долг сказать вам: каждая нота сыграна на сто процентов фальшиво. — Влажные губы Покорны задрожали. — Я просто хочу, чтобы вы знали мое мнение. Дирижер отказывается говорить со мной, вот я и ставлю вас в известность о том, что переходы должны быть резкими, острыми, как грани бриллиантов. Мы же имеем поток сентиментальности, Ниагару взбитых сливок, Рейн патоки.

Арчер улыбнулся и осторожно высвободил рукав.

— Я знаю, Манфред. Вы правы. На следующей неделе я приму меры. Положитесь на меня.

Арчер вышел из пультовой и спустился в студию. Барбанте последовал за ним, перебросив через руку черное пальто из мягкой ткани, и направился к мисс Уилсон, самой симпатичной из артисток, занятых в программе. Та разговаривала в углу с другой актрисой, исполнявшей характерную роль, и делала вид, что совсем не ждет Барбанте. Роста в нем от горшка два вершка, физиономия — смотреть не на что, кто бы мог подумать, что такие вот красотки будут ждать Барбанте, этого надушенного холостяка, с завистью подумал Арчер. Должно быть, есть в этим коротышке особенные качества, оценить которые могут только женщины. Причем с любого расстояния, вплоть до мили. А в условиях плохой видимости — по приборам. Арчер увидел, как на губах девушки расцвела нервная улыбка, свидетельствующая о том, что она готова сдаться на милость победителя, и отвернулся, недовольно хмурясь.

Но к нему уже спешила Элис Уэллер, и суровые морщины на лице Арчера тут же разгладились. Элис все старались гладить по шерстке, ведь жизнь у нее вообще складывалась неудачно, а в последние два года она катастрофически старилась.

— Как я сегодня? — спросила Элис, близоруко щурясь. Она уже надела свою ужасную шляпку, которая сидела у нее на голове, как хлебница. — Во второй сцене я все сделала, как ты и хотел? — низким молящим голосом спросила она.

— Сегодня ты была неподражаема, — ответил Арчер. — Как всегда.

— Спасибо. — Элис покраснела от удовольствия, а ее пальцы забегали по сумочке. — Очень приятно слышать от тебя такие слова. — Стараясь изгнать мольбу из голоса, Элис добавила: — Может так случиться, что я понадоблюсь тебе на следующей неделе, Клемент?

— Конечно! — воскликнул Арчер. — Я в этом почти уверен. Я тебе позвоню. Надеюсь, сходим куда-нибудь на ленч.

— Вот было бы здорово, — живо откликнулась Элис. — С нетерпением буду ждать…

Арчер наклонился и поцеловал ее в щеку.

— До свидания, дорогая. — Отходя, он заметил, что Элис вновь покраснела.

— Азартные игры… — говорил Эррес, когда Арчер подходил к нему. — Азартные игры — проклятие человека труда. — Он и Стенли Атлас играли в «орла и решку». — Одну минуту, Клемент. Должен же я его обчистить.

— Стенли, — повернулся Арчер к актеру-негру, который полез в карман за новыми монетами, — сегодня ты опять затягивал.

— Правда? — Стенли достал два четвертака.

— Ты знаешь, что затягивал. — В голосе Арчера слышались нотки раздражения. — Ты бы попытался рассмешить и смерть.

Атлас улыбнулся. Когда он улыбался, двойной шрам на щеке начинал напоминать кавычки. Лицо у Атласа было очень спокойное, и едва ли кто мог подумать, что он когда-то бывал в местах, где в драке люди пускают в ход бритву. Модная одежда, литературная речь… лишь легкий акцент указывал на то, что детство его прошло в Тампе.

— Мои слушатели ждут от меня этого, Клем. — Атлас подкинул два четвертака. — Голос черного, ленивого Юга. Реки, неторопливо несущие свои воды, ивы на берегах, мулы на пыльных дорогах…

— Когда ты в последний раз видел мула? — спросил Арчер. Атлас снова улыбнулся.

— В двадцать девятом году. В кино.

— Тем не менее, — Арчера раздражало это умиротворенное черное лицо над белым воротничком, — отныне я прошу тебя прибавить скорости, говорить быстрее.

— Да, босс, — кивнул Атлас, — конечно, босс, будет исполнено, босс. — Он повернулся к Эрресу и через несколько мгновений остался без двух четвертаков.

В студию, застегивая пуговицы пальто, вошел О'Нил. Пальто это, отороченное норкой, ему подарила актриса-жена, купающаяся в деньгах. Иногда он надевал и котелок. Арчера восхищала смелость О'Нила, появляющегося на людях в пальто, отороченном норкой, да еще и в котелке. В данный момент О'Нил придал своему лицу очень серьезное выражение, которое шло ему, как бородка — олдермену.

— Ага, — улыбнулся Эррес, — отороченный норкой О'Нил.

— Привет, Вик, — поздоровался О'Нил. — Стенли, Клемент. Хорошее шоу. Спонсор доволен.

— Сегодня мы умрем счастливыми, — заверил его Арчер.

— Клемент и я собираемся выпить с моей женой, — сказал Эррес. — Составишь нам компанию?

— Спасибо, — ответил О'Нил. — Не могу. У меня дела. — Он посмотрел на Арчера. — Клем, можно тебя на минутку?

— Через минутку вернусь, — пообещал Арчер Эрресу и последовал за О'Нилом в дальний угол. Студия практически опустела, лишь звукорежиссер сидел за роялем и наигрывал мелодии песен. Сейчас вот звучала «La vie en rose».[3] Звукорежиссер напрочь забыл о тех звуках, за которые получал деньги: шум дождя, шаги по дорожке, усыпанной гравием, скрежет сталкивающихся автомобилей. Он переключился на мелодию песни о несуществующем теплом острове посреди южного океана. Играл он плохо, но зато с чувством, и слушатели сразу понимали, что звукорежиссера очень тянет в те далекие спокойные, меланхолические дали.

О'Нил остановился и повернулся к Арчеру.

— Послушай, Клем, — прошептал он, — один человек устраивает нашему спонсору небольшую вечеринку, и он хочет, чтобы ты пришел.

— С удовольствием. — Арчер никак не мог взять в толк, почему О'Нил потащил его в дальний угол и перешел на шепот. Сообщение на секрет явно не тянуло. — Мы только заскочим в «Луи», заберем Нэнси Эррес и приедем. Какой адрес?

О'Нил покачал головой.

— Нет, — вновь зашептал он. — Эрреса не приглашают.

— А-а… — протянул Арчер. — Ну, тогда извини.

— Спонсор хочет поговорить с тобой.

— В любое время с девяти до пяти. Спонсору скажи, что после работы со мной договариваться сложно.

— Хорошо. — Чувствовалось, что О'Нил с трудом сдерживается. — Я ему совру, что у тебя разболелась голова.

— Ложь — основа современных общественных отношений. Так что деваться нам от нее некуда, Эммет.

О'Нил ответил долгим взглядом темно-синих глаз. Взгляд был дружелюбным, хотя в нем и читалось некоторое замешательство. О'Нил чем-то напомнил Арчеру бульдога, который пытается общаться с людьми, но не знает, чем восполнить отсутствие дара речи.

— Извини, Эммет. Я обещал Вику, что поеду с ним.

— Понятное дело. — О'Нил энергично кивнул. — Не бери в голову. Сможешь заглянуть завтра в мою контору? Мне надо тебе кое-что рассказать.

Арчер вздохнул.

— Пятница у меня выходной, Эммет. Нужно ли так спешить?

— Скорее да, чем нет. Дело важное. Как насчет одиннадцати?

— В половине двенадцатого. Завтра мне захочется выспаться.

— В половине двенадцатого. — О'Нил надел шляпу. — Только не звони мне, чтобы сообщить, что не сможешь прийти.

— О'Нил, ты эксплуататор. — Во взгляде Арчера появилось любопытство. — А в чем, собственно, дело?

— Я скажу тебе завтра.

О'Нил вышел из студии, не попрощавшись ни с Эрресом, ни с Атласом.

Звукорежиссер все сидел за роялем и теперь сражался со сложной аранжировкой «Волшебного вечера». В музыке слышалась великая печаль, словно он сообщал слушателям о том, что всякий раз, когда влюблялся, ему давали от ворот поворот.

Арчер покачал головой, забыв об О'Ниле и его проблемах до завтрашнего утра. Взяв пальто и шляпу, он направился к Эрресу, который освободил карманы Атласа от мелочи и теперь читал газету.

— С делами покончено, — доложил Арчер. — Пора и развеяться.

— Хит сезона — убийство из милосердия. — Эррес кивнул на газету и надел пальто. Вдвоем они направились к двери, на прощание махнув рукой Атласу, который дожидался приятеля. — Врачи с инъекциями воздуха, мужья с мясницкими ножами, дочери с полицейскими револьверами. В эти дни милосердного насилия выше крыши. Общество открывает совершенно новый путь к святости. На суде над военными преступниками по окончании следующей войны защищать их будет общество сторонников эвтаназии.[4] Они, конечно, скажут, что водородная бомба сброшена из жалости. Чтобы спасти население города, а то и страны от мучительной смерти от рака в частности и от тягот жизни вообще. Весомый аргумент. Кто решится вынести обвинительный приговор?

Арчер улыбнулся.

— Я знал, что кто-нибудь наконец-то докажет, сколь опасен для здоровья прямой эфир. Всем чиновникам от радио — служебная записка: «Будьте осторожны, имея дело с прямым эфиром».

Они вошли в кабину лифта, чтобы выйти из нее двадцатью этажами ниже навстречу порывам холодного ветра.

Светились витрины, тротуары приятно удивляли чистотой, мимо медленно проползали свободные такси. Арчер чувствовал, что вечер только начинается и впереди их еще ждут славные дела.

Он зашагал к Верхнему Манхэттену, Эррес пристроился рядом. Оба высокие, широкоплечие. Правда, Эррес был почти на десять лет моложе. Эхо их шагов отдавалось от стен домов. Шли они на север, навстречу ветру.

— Что с О'Нилом? — спросил Эррес. — У него было такое лицо, будто инженю укусила его за зад.

Арчер усмехнулся. С Виктором надо держать ухо востро. Он вроде бы ничего не замечает, а на самом деле от него не ускользает ни одна мелочь. Его внутренний барометр улавливает малейшие изменения эмоциональной атмосферы.

— Не знаю. Может, спонсор чихнул во время рекламной паузы. Или гардеробщица погладила норку против шерсти.

— Норка, — кивнул Эррес. — Парадная форма. Надевается на парады, на заседания военного трибунала и при демобилизации. Как по-твоему, теперь, когда О'Нил так тепло одет, он будет голосовать за республиканцев?

— Я в этом сомневаюсь, — с самым серьезным видом ответил Арчер. — Вся семья О'Нила страдает от привычной травмы — «теннисного локтя».[5] Слишком долго и часто они дергали за рычаг машины для голосования, стараясь обеспечить победу демократам как минимум в двенадцати округах.

— Парень он, конечно, хороший, учитывая то, что спонсор мертвой хваткой держит его за яйца.

Арчер улыбнулся, но от слов Эрреса его покоробило. Вернувшись с войны, Вик постоянно сдабривал свою речь казарменными шуточками независимо от того, кто его слушал. Арчеру такие солености резали слух, о чем он как-то сказал Эрресу. На это тот с улыбкой ответил: «Вы должны извинить меня, профессор. С образованием у меня не очень, а мой лексикон формировался на службе родине. На войне, знаете ли, ругательства в ходу. Но я не говорю ничего такого, чего нельзя прочитать в любой хорошей библиотеке».

Эррес не грешил против истины. К тому же большинство знакомых Арчера все чаще и чаще расцвечивали свою речь теми же ругательствами, отдавая дань моде, и Арчер поневоле задумывался, а не отстает ли он от жизни, когда внутренний цензор вновь и вновь указывал на неуместность подобных выражений в цивилизованной беседе. И когда с губ Эрреса слетали такие словечки, Арчер спрашивал себя, а не свидетельствуют ли они о каком-то тайном изъяне их дружбы.

Арчер мотнул головой, злясь на себя и свои размышления. Наверное, это отголоски его учительского прошлого, неистребимого желания обучить студентов правилам хорошего тона.

— Когда я смотрел на тебя сегодня, у меня промелькнула одна мысль, — нарушил молчание Арчер.

— Озвучь ее, — попросил Эррес. — Озвучь свою единственную мысль.

— Я подумал, что ты очень хороший актер.

— Упомяни про меня в рапорте, — улыбнулся Эррес. — Когда в следующий раз пойдешь в штаб дивизии.

— Ты слишком хорош для радио.

— Измена! — Эррес придал лицу серьезный вид. — Ты кусаешь руку, которая тебя кормит.

— Тебе не приходится напрягаться, — продолжал Арчер без тени улыбки. Они проходили мимо витрины, уставленной французскими книгами с яркими, приковывающими взгляд суперобложками. Коллаборационизм, чувство вины, страдания, специально импортированные для Мэдисон-авеню, по три доллара за экземпляр. — Все тебе дается легко, ты участвуешь в скачках, где достойных соперников у тебя нет.

— Ваша правда, — склонил голову Эррес. — Мой родитель — известный жеребец из конюшен Среднего Запада. Взял множество первых мест. В забегах второго сорта.

— А тебе никогда не хотелось посмотреть, сможешь ли ты выдержать настоящую конкуренцию?

Эррес задумчиво глянул в боковую улицу.

— Нет. А тебе бы хотелось?

— Конечно. На сцене, где ты можешь раскрыться полностью. Внешность у тебя подходящая. Выглядишь ты молодо. Простое открытое лицо с легким налетом жестокости. Самое то.

Эррес хохотнул.

— Гамлет пятидесятого года.

— Когда я слушаю, как ты произносишь глупые строчки Барбанте, у меня возникает ощущение, что твой талант тратится зря. Как будто свайным копром забивают чертежные кнопки.

Эррес улыбнулся:

— А ты представь себе, как хорошо быть свайным копром, которому приходится забивать только чертежные кнопки. Он же протянет целую вечность и через сто лет после продажи будет как новенький.

— Подумай об этом, дорогой мой. Они свернули на Сорок шестую улицу.

— Не буду, дорогой мой, — ответил Эррес.

Они улыбнулись друг другу, и Эррес открыл дверь бара «Луи», пропуская Арчера вперед. Они вошли, закрывшаяся дверь отсекла холод и ветер.

Первая порция спиртного пришлась очень кстати после рабочего дня и быстрой ходьбы. Нэнси еще не появилась, поэтому они остались сидеть на высоких стульях у стойки бара, держа в руках запотевшие стаканы и с удовольствием наблюдая, как бармен священнодействует с бутылками и льдом.

Вудроу Бурк, уставившись в стакан, сидел один у другого конца изогнутой стойки. Похоже, он уже крепко набрался, и Арчер старался не встретиться с ним взглядом. Во время войны Бурк был знаменитым корреспондентом. Он вечно оказывался в окруженных городах и горящих самолетах, так что в те дни его статьи и репортажи ценились очень высоко. После войны он стал радиокомментатором, и многие американцы настраивали свои приемники на его хрипловатый, высокомерный голос, критикующий особенности американского общества, которые мало кому нравились. Но чуть больше года тому назад Бурка неожиданно уволили (по утверждению недоброжелателей, потому что он попутчик;[6] по его мнению — потому что он честный человек), и теперь большую часть времени он просиживал в барах, собираясь развестись с женой и громогласно утверждая, что в Америке душат свободу слова. Темные глаза этого еще довольно-таки молодого человека по-прежнему горели огнем, но он сильно располнел, и как-то не верилось, что с такими габаритами он смог бы выбраться из горящего самолета. В годы войны за ним закрепилась репутация отчаянного смельчака. Но за последний год он заметно постарел и пьянел теперь гораздо быстрее, чем раньше.

Бурк оторвал взгляд от стакана, увидел Арчера и Эрреса и помахал им рукой. Арчер боковым зрением уловил это движение, но притворился, что ничего не заметил. Бурк осторожно слез со своего стула и медленно, но достаточно уверенно направился к ним со стаканом в руке.

— Клем, Вик, — Бурк остановился позади них, — мы, идущие на смерть, приветствуем вас. Давайте выпьем.

Арчер и Эррес обернулись.

— Привет, Вуди, — тепло поздоровался с Бурком Арчер, коря себя за то, что поначалу не стал отвечать на его приветствие. — Как дела?

— Иду ко дну на всех парусах, — трезвым голосом ответил Бурк. — А как у вас?

— Более-менее, — ответил Арчер. — Я скорее всего доживу до следующей уплаты подоходного налога.

— Эти мерзавцы, — Бурк отпил виски, — так и не могут простить мне сорок пятый год. Вогезы,[7] — мрачно изрек он, — вот где я был в сорок пятом. — Он уставился на свое изображение в зеркале — мятый воротник рубашки, пятна виски на галстуке. — Ты там бывал? — Он воинственно посмотрел на Эрреса.

— Где? — переспросил Эррес.

— В Вогезах.

— Нет, Вуди.

— Старина Вик, кавалер «Пурпурного сердца».[8] — Бурк похлопал Эрреса на плечу. — Мне говорили, что ты сражался храбро. Сам я этого не видел, но мне говорили. Но нынче держись настороже, Вик. Потому что грядет Большая рана.

— Не волнуйся, Вуди, — кивнул Эррес. — Я смогу постоять за себя.

— Раны мира. — В чуть выпученных глазах Бурка светились злость и тревога. — Рваные, в большинстве своем со смертельным исходом. Невидимые взрывы на высоте вершин деревьев на Пятой авеню. Большая рана. За нее не дают ни медалей, ни демобилизационных баллов.[9] Остерегайся Большой раны.

— Буду стараться, Вуди, — заверил его Эррес.

— А как насчет тебя? — Взгляд Бурка уперся в Арчера.

— А что насчет меня? — миролюбиво спросил тот.

— Где воевал ты?

— Нигде, Вуди, — ответил Арчер. — Я не покидал территорию Америки.

— Что ж, — Бурк великодушно его простил, — кто-то должен был оставаться дома. — Он шумно отхлебнул из стакана. — Моя самая большая ошибка состояла в том, что я не стал дожидаться, пока меня выгонят из Югославии. — Подтверждая свои слова, он энергично кивнул.

Арчер молчал, надеясь, что его нежелание продолжать разговор не останется незамеченным. Но Бурк оседлал любимого конька и уже не мог остановиться.

— Я уехал по собственной воле, вместо того чтобы подставить свой зад под крепкий пинок, и я не писал о том, что Тито каждое утро насилует монахиню, а уж потом садится завтракать. Вот тогда на меня и легла тень подозрения. Я говорил то, что должен был сказать, как честный человек, и эти мерзавцы прихватили меня. Могущественные государственные агентства, Арчер, пытаются оседлать информационные потоки. Могущественные и зловещие агентства ополчились на честных людей, — прошептал он со стаканом у рта. — Не смейся, Арчер, не смейся. Где-нибудь кто-нибудь вносит сейчас твое имя в список. На уровне вершин деревьев. — Бурк допил виски и поставил стакан на стойку. Без стакана он выглядел совсем опустившимся и одиноким. — Арчер, ты можешь одолжить мне тысячу долларов?

— Знаешь, Вуди… — начал Арчер.

— Ладно! — Бурк замахал руками. — Действительно, с чего это ты должен одалживать мне деньги? Мы едва знакомы. Я же выпивоха, которому скоро перестанут наливать в кредит. Да еще изо дня в день рассказываю одну и ту же историю. Забудь. Не следовало мне обращаться к тебе с такой просьбой. Просто мне очень нужна тысяча долларов.

— Я могу одолжить тебе триста. — Названное число удивило Арчера. Он собирался предложить сотню, но не три.

— Благодарю, — кивнул Бурк. — Очень мило с твоей стороны. Мне нужна тысяча, но три сотни, полагаю, тоже не помешают.

Эррес повернулся к ним спиной и сказал что-то мужчине, сидевшему слева от него. Всем своим видом он показывал, что занят разговором.

— А не мог бы ты одолжить их мне прямо сейчас? — Бурк не отрывал взгляда от Арчера. — Сегодня вечером? Мне бы очень пригодились три сотни наличными.

— Перестань, Вуди, — отмахнулся Арчер. — Я не ношу с собой таких денег. Ты это знаешь.

— Я подумал, а почему бы не спросить, — пробормотал Бурк. — За спрос денег не берут. Сейчас люди много чего носят с собой. Инфляция — это, возможно, ощущение собственной незащищенности, готовность к тому, чтобы в любой момент сорваться с места и бежать куда глаза глядят.

— Я никуда бежать не собираюсь, — ответил Арчер.

— Правда? — Бурк покачал головой. — Не зарекайся. — Он нагнулся к Арчеру и прошептал: — Может, деньги у тебя дома? В сейфе, за картиной в столовой? Я с удовольствием съезжу с тобой в Нижний Манхэттен. Сам заплачу за такси.

Арчер рассмеялся:

— Вуди, ты пьян. Утром я пришлю тебе чек.

— С нарочным? — уточнил Бурк.

— С нарочным.

— А ты точно не можешь одолжить мне тысячу? — громко спросил Бурк.

— Вуди, почему бы тебе не пойти домой и не проспаться?

— Стоит человеку одолжить тебе бакс, — сердито бросил Бурк, — как он сразу начинает давать советы. Традиционное отношение кредитора к должнику. Арчер, я думал, ты выше этого. Я пойду домой и отосплюсь, когда сочту, что мне пора идти домой и отсыпаться. — Он повернулся и направился к своему стулу у стойки бара, но, пройдя два шага, остановился и оглянулся. — Ты сказал, с нарочным, помнишь? — В голосе Бурка слышалась угроза.

— Помню, — ответил Арчер, стараясь не рассердиться.

— Ладно. — Бурк добрался до своего стула, ни разу не покачнувшись. Он забрался на стул, расправил плечи и кликнул бармена: — Джо, двойную порцию «Белл» двенадцатилетней выдержки. С водой.

Арчер подумал, что человеку, только что одолжившему триста долларов, негоже заказывать такой дорогой напиток на глазах у кредитора.

— Зачем ты даешь деньги этому забулдыге? — прошептал Эррес.

Арчер повернулся к нему:

— Сам не знаю. Удивлен не меньше тебя.

— Ты их больше не увидишь. Работу Бурку теперь не найти. Если его куда и возьмут, то через день-другой уволят за пьянство.

— Что с тобой, Вик? Я думал, он твой друг.

— Его единственный друг — бутылка. Считай, что с тремя сотнями ты распрощался. Надеюсь, ты можешь себе это позволить.

— Мистер Эррес! — К ним подошел старший официант. — Миссис Эррес просит вас подойти к телефону.

— Спасибо, Алберт. — Эррес соскользнул со стула. — Наверное, Нэнси хочет сказать, что опоздает только на три дня. — Он последовал за старшим официантом во второй зал.

Арчер наблюдал, какая легкая походка у его друга. Не без улыбки он отметил, что две или три женщины отвернулись от своих кавалеров, чтобы окинуть Эрреса оценивающим взглядом. А одна сурового вида женщина даже достала зеркальце из сумочки, дабы проследить за Эрресом не оборачиваясь. Интересно, какие мысли в такие моменты приходят в головы женщинам, подумал Арчер. Впрочем, лучше этого не знать. Лысый мужчина, с печалью отметил он, не вправе размышлять об этом, как голодному негоже рассуждать о качестве выставленной перед ним еды. Он взглянул в зеркало за стойкой и удостоилсяответного взгляда своего собственного изображения поверх бутылок. «Я похудел, — решил Арчер, — и выгляжу лучше, чем пять лет назад. Сейчас я в самом соку, — улыбнулся он. — Лучшие годы жизни. Еще лет пять точно протяну без заморозки».

Вернулся Эррес. С чуть виноватой улыбкой Арчер обратился к нему.

— Нэнси уже едет?

— Нет. — На лице Эрреса отражалась тревога. — У маленького Клема температура. Сто три градуса.[10] Нэнси вызвала врача.

Арчер, конечно же, огорчился, как и положено взрослому, узнавшему о болезни ребенка.

— Это плохо, — сказал он, надеясь, что причина температуры — не полиомиелит, менингит или психосоматический симптом психического расстройства, которое десять лет спустя приведет маленького Клема в кабинет к психиатру. — Но ты знаешь, что у детей температура подскакивает от всякого пустяка. А потом так же быстро снижается.

— Я знаю, — кивнул Эррес. — Но думаю, мне лучше поехать домой.

— Еще по стаканчику?

— Пожалуй, нет. — Эррес уже повернулся, чтобы уйти. — Завтра позвоню. — Он остановился и полез в карман за бумажником. — Счет…

— Да ладно, — махнул рукой Арчер.

— Спасибо. — Эррес, забрав пальто и шляпу, вышел из бара. Арчер несколько секунд смотрел ему вслед, потом попросил счет. Четыре доллара, а с чаевыми почти пять. Расплачиваясь, он почувствовал укол совести. «Когда-нибудь, — подумал он, наверное, уже в сотый раз, — я подсчитаю, сколько денег оставляю в барах за месяц. Наверное, приду в ужас. Мы живем для того, чтобы поддерживать производителей шотландского. Да еще три сотни Бурку, который сейчас сидит, уставившись в стакан с виски двенадцатилетней выдержки. Отсюда и дрожь, которую я испытываю каждый месяц, получая конверт с банковским балансом».

Арчер взял пальто, жалея о том, что приходится давать гардеробщице четвертак, и вышел на улицу. Надо бы поехать домой на подземке, подумал он, стоя на холодном ветру. С одной стороны, хотелось перейти в режим экономии, с другой — он чертовски устал. Усталость победила, и Арчер огляделся в поисках такси.

И тут услышал, что его зовут.

— Клемент… Клемент… — О'Нил в мешковатом пальто спешил к нему. — Подожди.

— Ты вроде бы собирался на вечеринку, — сказал Арчер, когда О'Нил подошел ближе.

— Мне надо поговорить с тобой.

— Мы же договорились встретиться завтра, — напомнил ему Арчер. — В половине двенадцатого.

— Я только что виделся с Хаттом и спонсором, — ответил О'Нил, — и поговорить нам надо сегодня. — Он оглядел темную улицу, на которой выделялись лишь светящиеся вывески баров и ресторанов. — Куда мы сможем пойти?

— Я только что вышел из «Луи». Думаю, нас пустят обратно.

О'Нил покачал головой:

— Нет. Найдем более спокойное местечко. Я не хочу, чтобы нам помешали.

— В чем дело, Эммет? — спросил Арчер, когда О'Нил взял его за руку и увлек на другую сторону улицы, к маленькому итальянскому ресторану. — За тобой гонится полиция? Тебя наконец-то хотят арестовать за неправильную парковку?

О'Нил не улыбнулся даже из вежливости, и Арчер подумал, где это, интересно знать, он успел напиться за столь короткий отрезок времени после окончания передачи. Так уж устроен радиобизнес, пришел к выводу Арчер, когда О'Нил открыл дверь в ресторан, пропуская его вперед, любой пустяк воспринимается так, словно это вопрос жизни и смерти.

Глава 2

В ресторане, маленьком, темном, пропахшем засохшим сыром, О'Нил выбрал угловой столик. До тех пор пока бармен не поставил на стол полные стаканы и не вернулся за стойку, он не произнес ни слова. Отпив виски, О'Нил коротко глянул на Арчера и уставился на свои пальцы.

— Вечеринка, на которую я пошел… Это была не вечеринка, а скорее совещание. Хатт и спонсор, — Ллойд Хатт возглавлял агентство, которое продюсировало «Университетский городок», — решили, что мне следует переговорить с тобой сегодня.

Арчер лишь смотрел на него, не понимая, что все это значит.

— Сегодняшняя передача им очень понравилась, — доложил О'Нил, не отрывая глаз от стола.

Арчер кивнул. «Университетский городок» шел уже пятый год, программа эта пользовалась неизменным успехом, но все равно приятно знать, что определенная передача произвела хорошее впечатление.

— И два следующих сценария размножены на мимеографе, разосланы заинтересованным лицам и одобрены, — продолжал О'Нил. Арчер понял, что тот Медленно подводит собеседника к пренеприятному известию. — Но… — О'Нил поднял стакан, рассеянно посмотрел на него, вновь поставил на стол. — Но… дело в том… есть мнение, что пора… внести некоторые изменения, Клем. — Внезапно О'Нил залился краской. Покраснели щеки, потом лоб. Только кожа вокруг губ выделялась белым пятном.

— Какие изменения, Эммет? — спросил Арчер.

— Складывается впечатление, что мы, возможно, очень часто используем одних и тех же актеров. Они уже приелись. Нужна свежая струя. Есть претензии и к музыке. Пожалуй, она слишком уж модернистская.

— Послушай, Эммет! — В Арчере начало закипать раздражение. — Ты только что похвалил программу. Так какой смысл в ней что-то менять?

— Может, именно сейчас для этого самый подходящий момент. Не следует ждать, пока рейтинг поползет вниз. Образно говоря, нужно бежать впереди паровоза. Встряхнуться. Не почивать на лаврах.

— Эммет, я все расслышал правильно? Ты сказал: «Не почивать на лаврах»?

— Да, сказал, — зло бросил О'Нил. — А что в этом зазорного?

— Ты репетируешь речь для конгресса продавцов пылесосов?

— Прекрати. — О'Нил покраснел еще сильнее. — Свои шутки прибереги для программы.

— Послушай, ты раздражен. Я это чувствую. Ты должен передать мне чьи-то слова, и поручение это тебе не по душе. Ну и ладно. Не надо со мной деликатничать. Выкладывай.

— Я не передаю тебе чьи-то слова. — О'Нил повысил тон. — Я сообщаю тебе общее мнение. Мы пришли к консенсусу. — В голосе О'Нила звенела непривычная фальшь. — Мы хотим внести в программу изменения. Что в этом удивительного? Агентство имеет полное право время от времени улучшать свои программы, не так ли? У тебя же нет ощущения, что каждый четверг мы доносим до наших слушателей Священное Писание? — Кровь уже отливала от лица О'Нила, но злости в его голосе прибавлялось, так как он старался убедить себя в собственной правоте.

— Хорошо, — кивнул Арчер. — О каких изменениях идет речь? Конкретно.

— Прежде всего музыка с каждой неделей становится все более сложной. Мы должны помнить, что работаем на среднего слушателя, которому нужны простенькие мелодии. И никаких изысков.

Арчер не мог не улыбнуться.

— Хорошо, — кивнул он. — Я поговорю с Покорны.

— Есть мнение, что нам нужен новый композитор, — возразил О'Нил. — Замени Покорны.

— А мое мнение тебя интересует? — спросил Арчер.

— Конечно.

— Музыка Покорны — лучшее, что есть в нашем шоу.

— Мы это обсуждали и пришли к выводу, что музыка Покорны слишком уж европейская, — не отступал О'Нил.

— Ради Бога, объясни, что все это значит? — взорвался Арчер. — Все композиторы, являющиеся авторами музыкального сопровождения, воруют у Чайковского. И где, по-твоему, жил Чайковский? В Далласе, штат Техас?

— Мы хотим, чтобы для следующей передачи музыку писал кто-то другой, — отчеканил О'Нил.

— Что еще? — спросил Арчер, решив, что он успеет потом вернуться к Покорны, пусть уж О'Нил сначала огласит весь список.

Когда О'Нил опять бросил на него короткий взгляд, Арчер решил, что тот о чем-то его молит, и вновь подумал о бульдоге.

— Мы хотим, чтобы ты отказался от услуг некоторых актеров. На время. — О'Нил подождал ответной реплики Арчера, но режиссер не произнес ни слова. — Стенли Атласа…

— Послушай, Эммет…

— Элис Уэллер, — оборвал Арчера О'Нил, — Френсис Матеруэлл… — Он замолчал, глубоко вдохнул, а потом закончил фразу: — И Вика Эрреса.

О'Нил поднес ко рту стакан и одним глотком ополовинил его.

— Ты, должно быть, шутишь, — только и смог сказать Арчер. — А теперь разъясни, в чем соль твоей шутки.

— Это не шутка, Клемент. — Голос О'Нила дрогнул. — Мы настроены очень серьезно.

— Прежде всего, — заговорил Арчер медленно, делая упор на каждом слове, — по договоренности с агентством решение о том, кого приглашать в программу, а кого увольнять, остается за мной. Так?

— Так было, Клемент, — ответил О'Нил. — Прежде.

— Ты хочешь сказать, что этой договоренности больше нет? Начиная с завтрашнего дня?

— Не совсем так. Речь идет только об этих пятерых.

— И как получилось, — Арчер пристально смотрел на О'Нила, рот которого то открывался, то закрывался, словно он хотел, но никак не мог зевнуть, — что в список, уж не знаю кем составленный, попали самые лучшие люди, занятые в программе?

— Это вопрос вкуса, — возразил О'Нил. — Может, ты слишком близко сошелся с ними, и твое мнение нельзя считать объективным. Вик Эррес — твой лучший друг. И, по правде говоря, ты слишком давно тащишь на себе Элис Уэллер. — Он запнулся. — Извини, Клем.

— Хорошо, — вздохнул Арчер, — давай оставим за кадром Эрреса и Уэллер, хотя кого ни попроси назвать пять лучших актеров радио, Эрреса упомянут все. Что же касается Элис Уэллер, она, конечно, не примадонна, но дело свое знает и на нее можно положиться. А уж такого комика, как Стенли Атлас, просто не найти, и ты это знаешь, Эммет. Я его очень ценю. Я его не люблю, но он может рассмешить меня. И остальных тоже. Многие люди, которые слушают твое шоу, включают радио лишь для того, чтобы услышать Стенли Атласа, и снятие его с программы — вредительство в чистом виде. Поэтому я хочу знать, кто хочет вырыть яму программе и почему ты готов на это пойти.

О'Нил открыл рот, словно хотел что-то сказать, но потом закрыл его и провел ладонью по столу.

— Теперь давай поговорим о Френсис Матеруэлл, — профессиональным тоном продолжал Арчер. — Как говорят на всех вечеринках, Френсис Матеруэлл — одна из наиболее многообещающих молодых актрис. — Он подождал возражений, но О'Нил предпочел промолчать. — Через два или три года она станет настоящей звездой, и ты сам говорил мне об этом, не так ли?

— Да, — печально ответил О'Нил. — Говорил.

— И тем не менее ты хочешь, чтобы я ее уволил?

— Да, — прошептал О'Нил.

— Ты настаиваешь, — продолжал Арчер тоном прокурора, зачитывающего обвинение, — чтобы я уволил всех пятерых?

— Мы настаиваем, — поправил его О'Нил.

— В таком случае, Эммет, — тут Арчер широко улыбнулся, — я тоже увольняюсь. Как-нибудь увидимся. — И он поднялся из-за стола.

— Клем!

Арчер посмотрел на О'Нила:

— Пожалуйста, сядь.

Арчер колебался.

— Сядь, сядь, — нетерпеливо повторил О'Нил.

Арчер с неохотой опустился на стул.

— Клемент, я думаю, ты пожалеешь о том, что заставил меня объясниться.

— А чего ты, собственно, ожидал?

— Я ожидал именно этого. — О'Нил выдавил из себя жалкую улыбку и провел ладонью по коротким жестким волосам на затылке. — Ты прав, мы просим тебя избавиться от этих людей не потому, что они плохие артисты. — Пауза. — Клемент, поверь мне на слово, для тебя будет лучше, если ты перестанешь задавать вопросы и позволишь мне уладить все формальности.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ладно, пусть будет по-твоему. Их всех обвиняют в том, что они коммунисты. Спонсор хочет снять их с программы. Немедленно, а еще лучше — вчера.

Арчер моргнул и не сразу понял, что сидит с отвисшей челюстью. «Наверное, я выгляжу очень глупо», — подумал он.

— Еще раз, пожалуйста, — произнес Арчер, встретившись взглядом с О'Нилом.

— Их обвиняют в том, что они коммунисты, — пробубнил О'Нил, — и спонсор хочет снять их с программы.

— О'Нил согласен?

— Хатт согласен, — поправил его О'Нил. — Я здесь только работаю. Моим мнением никто не интересуется.

— И какую, по-твоему, позицию следует занять мне?

— Позиция у нас может быть только одна. — О'Нил заерзал на стуле. — Что у меня, то и у тебя.

— Четверг — тяжелый день. — Арчер поморщился. — По четвергам я очень устаю. Ты мог бы подождать до пятницы.

О'Нил молчал, и Арчер понял, что решение ему придется принимать немедленно. Он потер лысину, глядя на широкие, обтянутые твидом плечи О'Нила и его растрепанные волосы.

— Пункт первый, — продолжил он, подумав о том, что разбираться со всем надо по порядку. — Пункт первый. Кто говорит, что они коммунисты?

— Ты слышал о журнале под названием «Блупринт»?

— Да, — кивнул Арчер. Он несколько раз видел экземпляры «Блупринт» в кабинетах продюсеров радиопрограмм. Воинственный такой журнальчик, с неизвестными источниками финансирования, поставивший перед собой цель выявлять коммунистов, пробравшихся в радио- и киноиндустрию. — При чем тут он? О нас «Блупринт» ничего не писал.

— Пока не писал. — О'Нил бросил подозрительный взгляд на стоящего за стойкой бармена. — Я не хочу кричать об этом.

Арчер подвинулся ближе.

— На прошлой неделе из «Блупринт» прислали спонсору письмо, сообщив, что в следующем номере, который выходит через три недели, расскажут о связях с коммунистами пяти участников нашей программы. Они также написали, что снимут статью, если получат доказательства того, что все пятеро уволены.

— Это, знаешь ли, шантаж в самой грубой форме.

— Они так не считают, — покачал головой О'Нил. — Они говорят, что не хотят причинять ущерб спонсору и продюсеру без крайней на то необходимости. Редактор «Блупринт» раньше работал у Хатта и по старой дружбе решил предупредить и его, и спонсора.

— А кто назначал этих людей судьями? — спросил Арчер. — Почему бы им не заняться исключительно своими делами?

— Люди имеют право бороться с коммунизмом, — терпеливо объяснил О'Нил. — В любой сфере человеческой деятельности. Может, они фанатики, но таков уж дух времени, так что не стоит их за это винить.

— Ты видел письмо?

— Да.

— И в чем заключается связь артистов и Покорны с коммунистами?

— Практически все принадлежат к организациям, входящим в список попутчиков, — тихим голосом ответил О'Нил. — Ты знаешь, речь идет о списке Генерального прокурора. Подрывные организации и комитеты плюс какая-то Калифорнийская группа. На некоторых красную звезду повесил журнал.

— Они могут ошибаться, знаешь ли, — заметил Арчер. — Им уже приходилось извиняться.

— Я знаю, — кивнул О'Нил. — Но гораздо чаще правда была на их стороне. Они очень сильны. Уже раздавили две или три программы. Не знаю, известно ли тебе об этом, но за прошлый год их стараниями более двадцати человек лишились работы. И многие занимали достаточно высокие посты.

— Кто-нибудь утверждал, что «Университетский городок» проповедует коммунизм? — спросил Арчер. — Говорилось о программе в целом?

— Пока еще нет. — О'Нил закурил и как-то сник. — Мы получили несколько писем. Скорее всего от каких-то психов. В программе слишком много историй о бедняках, некоторым сценам не хватает религиозных чувств…

— Господи, Эммет!

— Я просто рассказываю, как обстоят дела. Но если появится эта статья… — О'Нил пожал плечами. — Письма будут носить мешками. На нас отыграются на всю катушку. Обвинят и в том, что мы покупаем эфирное время на деньги Кремля, и в том, что продаем атомные секреты русским.

— Интересным мы занимаемся делом, — покачал головой Арчер.

— Да, занимаемся. — По лицу О'Нила пробежала тень улыбки. — Пока.

— А что думаешь ты?

— Я думаю, что пару раз мы слишком приблизились к опасной черте. Этот мерзавец Барбанте готов высмеивать все и вся, и кто знает, как можно истолковать его диалоги? Какие могут возникнуть ассоциации?

— Послушай, Эммет…

— Послушай, Клемент, — передразнил его О'Нил. — Ты ничего не знаешь. Тебя от всего ограждают. Работаешь дома, приходишь на студию раз в неделю, готовишь передачу, и никто тебя не трогает. А я просиживаю здесь по восемь часов каждый день, и на меня валится все это дерьмо.

— Я попрошу тебя об одном одолжении, — холодно ответил Арчер. — С этого вечера перестань меня ограждать. Держи меня в курсе событий.

— Как скажешь. — О'Нил устало потер глаза. — Но не думай, что от этого жизнь у тебя станет легче.

— Ты считаешь, мы имеем право увольнять людей с работы только за то, что они коммунисты?

О'Нил глубоко вдохнул:

— Мы имеем право увольнять непопулярных актеров.

— Непопулярность, — пробормотал Арчер. — Новый вид преступлений, карающихся смертной казнью.

— И что я должен на это сказать?

— Ничего, абсолютно ничего.

— Только не надо возлагать вину на меня. Мне платят за то, что я продаю продукцию спонсора. И если с продажей возникнут проблемы, меня тут же вышвырнут на улицу. Когда американцы решат, что они не хотят слушать какого-то актера, я могу лишь полностью согласиться с ними.

— Американцы, — покивал Арчер. — Знать бы, кто они и чего хотят. Или мы поверим на слово одному паршивому журнальчику?

— В этом году, Клемент, придется поверить.

— И мы поверим, что те, кого они называют коммунистами, и есть коммунисты?

— Спонсор говорит, что поверим, — кивнул О'Нил. — В этом году.

— Спонсор хочет кастрировать программу? В этом году?

— Я полагаю, да.

— А если потом кто-то скажет, что я красный, а ты или Барбанте — попутчик, спонсор нас всех уволит?

— Я полагаю, да.

— И что ты можешь сказать по этому поводу?

— Мы живем в суровом мире, братец, — ответил О'Нил. — Так что деньгами лучше не сорить, а нести их в банк.

— Люди, которых мы уволим, другой работы не найдут, так?

— Скорее всего нет.

— Следовательно, они умрут от голода.

— Следовательно, умрут. — Глаза О'Нила остекленели, он отвечал как автомат.

— Мы заявляем, что коммунисты не должны работать на радио и при этом лишаем людей, обвиненных в принадлежности к коммунистам, права на защиту.

— Лишаем.

— А тебе не приходила в голову мысль, что здесь что-то не так?

— Приходила, — кивнул О'Нил. — Мне в голову приходят разные мысли. — Он покрутил в руках стакан. — Мне платят в год восемнадцать тысяч долларов именно потому, что у меня хорошо работает голова. В следующем году на двери одного из кабинетов появится табличка с моей фамилией.

— Если кабинет останется за тобой.

О'Нил согласно кивнул:

— Если кабинет останется за мной.

— А теперь перейдем к практической стороне этого дела. — Арчера радовало собственное спокойствие. — Что я должен сказать этим пятерым? Что они коммунисты, или что мы думаем, что они коммунисты, или что редактор паршивого журнальчика думает, что они коммунисты, а потому пусть они собирают свои вещички и идут умирать от голода в удобное для них место?

— Решать тебе, — ответил О'Нил. — Я только предлагаю сделать это без лишнего шума.

— Без лишнего шума, — покивал Арчер. — Когда вы поймете, что вам перерезали горло, пожалуйста, пройдите к ближайшему выходу, но не торопясь, упаси Бог, не бегом. Что-нибудь в этом роде? Может, написать специальную инструкцию и размножить ее на мимеографе?[11]

— Есть и другой способ. — О'Нил вернулся к прежнему лекторскому тону. — Можно ничего не говорить. Ни у кого из них контракта нет. Мы имеем полное право ничего им не объяснять.

— Понятно… — задумчиво протянул Арчер. — Ты предлагаешь мне испробовать этот способ на Вике Эрресе? Так ты собираешься распрощаться со своим другом Эрресом, Эммет?

К лицу О'Нила вновь прилила кровь.

— Пожалуйста, Клемент, что ты от меня хочешь?

— Насчет тебя не знаю, Эммет. — Арчер почувствовал, что у него дрожат руки. — Но я так поступить не могу. Возможно, я не смогу поступить и по-другому, но этот путь точно не для меня. Поэтому я сам уйду из программы, а ты найдешь кого-то еще, кто знает, как вести себя в подобной ситуации.

— Ты не можешь уйти, — возразил О'Нил. — Действие твоего контракта истекает через шестнадцать недель.

— Мистер Клемент Арчер, не слишком известный радиорежиссер и продюсер, помещен в частную клинику в связи с нервным срывом, вызванным переутомлением. Прежде чем улечься на больничную койку, он выразил сожаление, что состояние здоровья не позволяет ему выполнить взятые на себя обязательства. Адвокаты заверили мистера Арчера, что резкое ухудшение самочувствия — достаточное основание для того, чтобы к нему не применялись штрафные санкции, положенные за срыв контракта.

С каждой фразой лицо О'Нила все больше грустнело.

— Хорошо, — вздохнул он. — Что ты хочешь? В рамках разумного.

Арчер на мгновение задумался.

— Прежде всего мне нужно время. Ты преподнес мне сюрприз, поэтому должен понимать, что пятнадцати минут мне недостаточно для того, чтобы определиться. Это в рамках разумного?

— Сколько времени?

Арчер ответил не сразу.

— Две недели.

— За две недели ты Эрресу не поможешь, — заметил О'Нил.

— Возможно, не помогу. — Арчер улыбнулся. — Но вдруг мне удастся помочь самому себе. Соображаю я медленно, и, будь у меня побольше ума, я бы не работал на радио. Но двух недель мне хватит, чтобы утрясти некоторые вопросы. Может быть, мне даже удастся выяснить, коммунисты эти люди или нет.

— И как ты собираешься это сделать?

— Самым оригинальным способом. У них и спрошу.

О'Нил нервно рассмеялся:

— Ты думаешь, они признаются?

— Кто знает? Возможно. В мире полно людей, которые не любят лгать.

— А если Френсис Матеруэлл скажет тебе, что она не коммунистка?

Арчер обдумал вопрос.

— Я ей не поверю.

— А если Вик скажет, что он не коммунист?

— Я ему поверю.

— Потому что он твой друг.

— Потому что он мой друг.

— А что ты сделаешь потом? — пожелал знать Арчер. — После двух недель?

— Вот тогда я тебе и скажу. — Арчер заметил, что его руки больше не дрожат.

— Хорошо, — кивнул О'Нил. — Две недели у тебя есть. Я не знаю, что мне придется наговорить Хатту, но две недели ты получишь.

— Спасибо, Эммет. — Арчера порадовало согласие О'Нила пойти ему навстречу.

— Не за что. Возможно, к следующей пятнице меня уже выставят за дверь. Вот… — Он сунул руку в карман и достал сложенный лист бумаги. — Верстка статьи из «Блупринт». Может, тебе стоит это прочитать. — И положил листок перед Арчером.

Тот развернул его и всмотрелся в плохо пропечатанный текст.

— Ты не будешь возражать, если я прочитаю все?

— Валяй. — О'Нил махнул рукой бармену, чтобы тот повторил заказ.

«Из всех радиопрограмм нашего времени, — прочитал Арчер, — одной из наиболее возмутительных и циничных, одной из тех, что в наибольшей мере оскорбляют чувства верности и патриотизма американского народа, является «Университетский городок». Спонсор — «Сандлер драг компани», продюсер — «Хатт энд Букстейвер эдженси», режиссер — Клемент Арчер».

— Вам виски с водой или с содовой? — спросил бармен, подойдя к Арчеру.

Тот машинально сложил листок.

— С содовой, — ответил Арчер. Он смотрел, как пузырящаяся жидкость наполняет стакан, дождался, пока бармен отойдет, и вновь развернул верстку статьи. Без очков буквы, и без того плохо пропечатанные, расплывались у него перед глазами, но ему не хотелось доставать очки ради короткого текста, уместившегося в половину колонки.

Автор придерживался оскорбленно-пророческого стиля, свойственного всем статьям о коммунизме, появлявшимся в прессе. После нескольких общих фраз о необходимости очищения эфира от термитов, обманным путем проникших в самую сердцевину американского дома, следовали прямые обвинения Стенли Атласа, Френсис Матеруэлл, Элис Уэллер, Манфреда Покорны и Виктора Эрреса в том, что они коммунисты или сочувствующие. Далее перечислялись двадцать организаций из списка Генерального прокурора, в которых вроде бы состояли вышеуказанные товарищи. Конкретикой автор читателей не баловал. Выходило, что все пятеро повязаны и виноваты в равной степени. Покорны, правда, выделялся тем, что ему предстояло разбирательство с Иммиграционной службой, результатом которого, по мнению автора, могла стать депортация. Завершалась статья прямым предложением спонсору принять необходимые меры, поскольку в противном случае американский народ будет вынужден воспользоваться всеми доступными ему средствами.

Дочитав статью, Арчер тяжело вздохнул. За исключением имен, все очень уж знакомо. Так и хотелось сказать: «Скучно, граждане». Его всегда удивляли те энергия и задор, с которыми нынешние крестоносцы от прессы вытаскивали из сундуков старые лозунги и обвинения. Даже если человек чувствовал свою правоту и полагал, что, повторяя эти обвинения, он честно служит своей стране, требовалась особая невосприимчивость к скуке, чтобы вновь и вновь трясти ими перед глазами читателей. Власть, отметил Арчер, попала в руки людей, которые обожают повторяемость. Если бы такой человек оказался среди святых, он бы десять тысяч раз на дню твердил: «Бог, Бог, Бог…» «Наверное, я слабак, — печально подумал Арчер. — Мне всегда хочется чего-то новенького».

— Круто, правда? — О'Нил пристально вглядывался в Арчера, пытаясь по выражению лица понять его истинные чувства.

— Эти ребята отточили свой стиль до совершенства, — ответил Арчер. — Могу я оставить этот листок у себя, чтобы изучить на досуге?

— Конечно, — кивнул О'Нил. — Только потом сожги.

— Что-то тебя трясет, Эммет. Может, пора присоединяться к Анонимным алкоголикам?[12]

— Да, трясет, — признал О'Нил. — Но я ни к кому не собираюсь присоединяться.

— Спасибо тебе за две недели, — продолжал Арчер. — Надеюсь, они не будут стоить тебе работы.

— Кто знает? — О'Нил мрачно посмотрел на него. — Отныне ты будешь считать меня своим недоброжелателем?

Арчер помялся.

— Есть такое дело.

— До чего хорошо иметь честных друзей. — О'Нил шумно выдохнул. На лице его отражались недовольство и обида. Он очень походил на школьника-футболиста, которого тренер отправил на скамью запасных за то, что он позволил уложить себя на газон. — Честные друзья, — повторил О'Нил. — В наше-то время… — Он обхватил голову руками.

Арчер встал.

— Я еду домой. На сегодня развлечений мне хватит. Может, подвезти?

— Нет. — Эммет не поднял головы. — Я останусь здесь и напьюсь. С женой я в ссоре и хочу вернуться, когда она уже уснет. — Он посмотрел на Арчера. — Иногда, — на его лице не было и тени улыбки, — мне хочется вернуться в морскую пехоту. На Гуам.

— Спокойной ночи. — Арчер легонько потрепал О'Нила по плечу и вышел в ночь.

О'Нил, оставшись один в пустом и темном ресторане, заказал двойное виски.

Глава 3

Четверть часа спустя Арчер открывал дверь своего дома. Наверху горел свет, и он понял, что Китти не спит.

— Китти! — крикнул Арчер из прихожей, закрывая за собой дверь. — Китти, я дома!

— Клемент, — приплыл с лестницы голос Китти. Даже когда она произносила только его имя, в голосе слышалась радость. — Я в постели, дорогой.

— Хочешь чего-нибудь? — спросил Арчер, бросив пальто на стул. — Я могу принести.

— Ну… — Он без труда представил себе, как Китти сидит в кровати и выпячивает губки, думая о том, чего же ей хочется. — Ну… в жестянке на кухне свежее печенье. И стакан молока. Полстакана.

— Уже несу. — Через гостиную Арчер прошел на кухню. В вазочке стоял букетик фрезий, наполняя комнату тропическим, летним ароматом. Служанка, прежде чем уйти, аккуратно расставила стулья и поправила подушки на диване. Гостиную отличало приятное глазу смешение стилей. Столы раннего американского периода мирно соседствовали с викторианскими стульями, обитыми ярким шелком. Чувствовалось, что художника по интерьерам дальше порога не пускали. Дом, удовлетворенно думал Арчер, дом. Здесь он мог позволить себе расслабиться, забыть об О'Ниле, программе, листке с версткой статьи из «Блупринт», что лежал сейчас в кармане.

Когда он вошел в спальню, неся на подносе печенье и молоко, Китти, подложив под спину подушки, сидела в кровати с синим платочком на голове, так как вечером она вымыла волосы. Плечи ее были оголены, она выглядела на удивление молодой, была похожа на девушку из приморского городка, готовую отправиться на пляж. Арчер поставил поднос, наклонился, поцеловал Китти в плечо.

— Так будет со всеми, кто посмеет лежать в постели полуголым, — прорычал он.

— М-м-м… — Китти похлопала рукой по кровати, показывая, что хочет видеть его рядом. — В этом заведении обслуживание с каждым днем становится все лучше.

Арчер снял пиджак, бросил его на стул, расстегнул воротник рубашки, снял галстук, а уж потом сел на кровать. Китти пила молоко. Прямо-таки послушная маленькая девочка за обеденным столом.

— Я стала прожорливой, — призналась она. — Пролежала здесь весь вечер, думая о еде. Знаешь, на что я надеялась?

— На что?

— Я надеялась, что кому-то придет в голову заскочить в «Шраффт» и купить пинту мороженого. Кофейного.

Арчер рассмеялся, похлопал жену по коленке, прикрытой одеялом.

— Завтра. Обещаю, что завтра заскочу.

— Я пыталась воспользоваться телепатией. — Китти откусила кусочек печенья. — Говорила себе, вот сейчас он идет по улице, поравнялся со «Шраффтом», и тут моя мысль заставляет его остановиться. «Я слышу голос, — говорит он себе. — Этот голос требует кофейного мороженого». — Китти захихикала. — Я растолстею до трехсот фунтов.

— Об этом не волнуйся, — улыбнулся Арчер. — Так хорошо ты никогда не выглядела.

— Мне стыдно за себя, когда я вхожу в кабинет доктора и он ставит меня на весы. — Китти взяла второе печенье. — Он считает, что у меня полностью отсутствует самоконтроль. Я вижу это по его глазам.

— Именно такой и должна быть моя жена, — ответил Арчер. — Без самоконтроля.

— Это ты идеальный муж, — удовлетворенно промурлыкала Китти. — Абсолютно идеальный муж.

— У тебя был хороший день? — Арчер встал, начал раздеваться.

— Большую часть времени я провела в кровати. Не читала. Не вязала. Не подходила к телефону. Не сказала Глории, что приготовить на обед. Мне в голову не пришло ни одной мысли. Тебе стыдно, что у тебя такая ленивая жена?

— Естественно. — Арчер снял рубашку и на мгновение замер, держа ее в руке.

— Стенной шкаф, — напомнила Китти. — Повесь ее в стенной шкаф. Я вижу, что ты уже собрался бросить рубашку на стул.

Арчер улыбнулся и направился к большому стенному шкафу, половину которого занимала его одежда, а вторую — разноцветные наряды Китти.

— Когда-нибудь, — он повесил рубашку и брюки и надел пижаму, — ты зайдешь с чтением мыслей слишком далеко.

— Неужели тебя это раздражает? — игриво спросила Китти. Арчер вернулся к кровати, на ходу надевая пижамную куртку.

— Как здорово! — воскликнула Китти, не отрывая от него глаз.

— Что здорово?

— У тебя совсем нет живота. Как только я замечу признаки живота, сразу улечу в Рино. А мне бы этого не хотелось. И будь осторожен с шеей.

— С шеей у меня все в порядке. — Арчер обеими руками ощупал шею.

— Я только сказала: будь осторожен. Ненавижу толстые мужские шеи.

— Ну и ну. — Арчер застегнул пуговицы пижамной куртки. — Большие у тебя, однако, запросы.

— Я хочу, чтобы ты был красивым. По моему разумению, не такая уж это большая просьба. — Китти поставила пустой стакан на столик и вздохнула. — Есть печенье на ночь — это грех. Что хорошего произошло сегодня в мире?

Арчер замялся. Нет, решил он, незачем ей все это рассказывать.

— Все нормально. — Он присел на краешек кровати. — Передача тебе понравилась?

— Дорогой, — в голосе Китти послышались виноватые нотки, — я забыла послушать. Задремала и забыла. Ты меня простишь?

Арчер рассмеялся.

— Только не говори спонсору.

— Я стала такой рассеянной, — пожаловалась Китти. — Ничего не могу запомнить. Наверное, у тех, кто собрался стать матерью в столь преклонном возрасте, что-то происходит с головой. Я просто лежу и думаю, хочу ли я, чтобы у нашего ребенка были синие глазки, и облысеет ли он к двадцати пяти годам. — Китти протянула руку и коснулась Арчера. — Тебя это обижает, дорогой?

— Я ухожу в клуб, — с важным видом изрек Арчер. — Пожалуйста, проследите, чтобы туда пересылалась вся адресованная мне корреспонденция.

— Ты идеальный человек, Клемент, и ты это знаешь. Но нельзя же надеяться, что у мальчика до старости будет густая шевелюра, не так ли?

— Нельзя, — согласился с ней Арчер. — Но с чего ты взяла, что будет мальчик?

— По тому, как он толкается. Он весь день марширует взад-вперед, словно рота морских пехотинцев. Джейн вела себя гораздо деликатнее. Лишь изредка давала о себе знать. Да… Джейн приезжает на уик-энд. Мальчик поведет ее в театр, но завтра нам придется накормить их обедом, потому что мальчик, по словам Джейн, бедный. Если я очень устану, ты справишься сам?

— Если мальчик не будет смотреть на меня свысока. Как ее прошлый кавалер. С факультета органической химии.

— С этим у нее все кончено. Он что-то отчудил на танцах. Как хорошо, что Джейн не стесняется своей беременной матери.

— Перестань, Китти, это нелепо.

— Она такая взрослая и современная, наша Джейн. Все ее забавляет, даже родители. Если бы моя мать начала раздуваться, когда мне было восемнадцать, я бы целыми днями пряталась в церкви.

— Позволь тебе напомнить, что в восемнадцать ты сама уже забеременела.

— Это совсем другое дело, — безапелляционно заявила Китти. — Ты не собираешься почистить зубы перед тем, как лечь спать?

Арчер задумчиво провел пальцем по передним зубам.

— Нет, — решил он.

— Почему нет?

— Мой рот слишком хорошо пахнет. Я ел вкусную еду, пил хорошее виски. Проснувшись ночью, я хочу провести языком по зубам и вспомнить, как хорошо я поужинал. Никакая мята не заменит такое удовольствие.

— Ты грязнуля, — вынесла вердикт Китти. — Я вышла замуж за грязнулю. Здорово, правда? Это самое лучшее время дня — сидеть и болтать ни о чем.

— Да, дорогая, — согласился Арчер.

— Думаю, что теперь большую часть времени я буду проводить в постели. Я устаю, когда хожу по дому, и не хочу, чтобы случилось что-то плохое. И ничего мне не хочется. Только лежать, дремать и ждать твоего возвращения.

— Ты должна чем-нибудь заняться, — покачал головой Арчер. — Вязать или вышивать. Найти себе какое-нибудь хобби.

— У меня есть только одно хобби.

— Какое?

— Ты.

Оба рассмеялись. Арчер потянулся и выключил свет.

— Полежишь со мной? — В голосе Китти зазвучали сладострастные нотки.

— Я так спать не могу.

— Зато я могу. — Китти хихикнула, и Арчер улегся на кровать.

Она перекатилась на его руку, поцеловала в шею.

— Клемент, Клемент, — прошептала она, потом повернулась на спину. — Сегодня я так хорошо себя чувствую. Первый день, когда я действительно хорошо себя чувствую. Сегодня меня не тошнило от запаха губной помады, и я попыталась понюхатьсвои духи. Два аромата мне даже понравились. — Голос ее звучал все тише и тише, и через несколько мгновений она уснула.

Арчер прислушивался к ее дыханию, к шуршанию штор от легкого ветерка. Неудивительно, что женщины живут дольше мужчин. Они знают, как засыпать.

Арчер закрыл глаза и попытался убедить себя, что дремлет. «Я не должен думать об этом сейчас, — убеждал он себя. — Я пролежу без сна всю ночь, и завтра, когда придется принимать решение, я буду нервным и вымотанным. Не сейчас, — говорил он себе. — Не сейчас. Покорны, Уэллер, Атлас, Матеруэлл, Эррес. Арчер. Эррес. Не открывай глаза. У меня есть две недели. Сделай десять глубоких вдохов, вытяни руки на одеяле. Арчер. Эррес. Что я знаю о своем друге? Разве после стольких лет дружбы можно воспринимать его таким, какой он есть на самом деле? Кто знает своего самого близкого друга? Кто решится суммировать все факты, шутки, ночные разговоры, совместные поездки, вечеринки, кризисы и несчастья и сказать в конце: «Вот он какой. Такой он на самом деле»?»

Впервые Арчер увидел Вика Эрреса на семинаре 22-й группы исторического факультета, в которой он вел обязательный для студентов курс «Европа от Ренессанса до Венского конгресса».[13] Стояло индейское лето, за раскрытыми окнами зеленели трава и деревья. Семинар открывал вторую половину учебного дня, так что после ленча всех клонило в сон. Было это пятнадцать лет назад, за спиной Арчера с крюка свешивалась карта Европы XVI века, пахло свежескошенной травой, а все девушки ходили с голыми загорелыми руками. Семестр только начинался. Все еще бредили летом и думали о том, что сейчас самое время поплавать в бассейне, подремать на солнышке или погулять в лесу. Все крайне негативно относились к Европе от Ренессанса до Венского конгресса. Тридцатилетний Арчер перекладывал листочки на столе, ожидая звонка и начала учебного года. Он нервно оглядывал аудиторию, гадая, что о нем думают. Особенно девушки («Это же надо, он лысый! Настоящий книжный червь»). Надо помнить, говорил себе Арчер, дожидаясь звонка и заранее настраиваясь на конфронтацию, надо все время помнить о том, что нельзя тереть темечко. Ни к чему ему насмешники-имитаторы, напрочь лишенные совести.

А потом в аудиторию ленивой походкой вошел высокий юноша с галстуком-бабочкой, держа за руку симпатичную девушку. Как потом выяснилось, это был Эррес. Он и девушка сели в последнем ряду. «В ближайшие пять месяцев они намерены о многом поговорить помимо истории, иначе не устраивались бы так далеко от моего стола», — мрачно подумал Арчер и всмотрелся в Эрреса. Кандидат на вылет, решил он. Потом Арчер заметил свежую ссадину на переносице и фингал. Почему-то его это рассердило, словно он считал неприличным являться на свидание к Людовику XIV и Робеспьеру с синяком под глазом. К тому же костюм на юноше был получше, чем у Арчера. А ссадина и фингал, вместо того чтобы уродовать, добавляли его лицу мужественности. Богатый хулиган, сделал вывод Арчер, небось и машина у него своя, наверняка «родстер».[14] И среди студенток и официанток окрестных городков он пользуется бешеным успехом. Не говоря уже о волосах, густом ежике светлых волос. Девушка, сидевшая рядом с ним, смотрела на него так, словно могла растаять от одного доброго слова. Да, какие только стрессы не выпадают на долю преподавателя. И ведь никто никогда не узнает, что творится у него в душе.

Потом прозвенел звонок, начался учебный год, и Арчер провел перекличку. Эррес отчеканил: «Здесь». И тут Арчер вспомнил его фамилию. Куортербек[15] футбольной команды колледжа — еще один черный шар в его корзину. Наверное, через месяц-другой к нему пожалует Сэмсон, тренер команды, с просьбой удержать мальчика на плаву до Дня благодарения,[16] несмотря на то что он пропустил половину занятий. На этот раз, Сэмсон, старина, у тебя ничего не выйдет, заранее настроил себя Арчер, с этим юным героем в галстуке-бабочке ты пролетишь. Он может прийти с обоими заплывшими глазами и на костылях, принеся команде в последнем матче двадцать очков, но я не сдвинусь ни на дюйм.

Вот так он познакомился с Виком и Нэнси Эрресами, только Нэнси тогда еще не сменила свою девичью фамилию Макдональд.

— Дамы и господа! — начал Арчер, закончив перекличку и убедившись, что все, включая мистера Циммермана, замыкающего список, присутствуют на занятии. — Дамы и господа, все мы заложники истории. В двойном смысле. Во-первых, в такой чудесный день сидим в этой аудитории, хотя предпочли бы находиться где-то еще. Но этот курс обязательный, и учебный семестр уже начался. — Его слова, как всегда, вызвали вежливые смешки. Правда, ни Эррес, ни его девушка не рассмеялись. Арчер продолжал: — А во-вторых, сейчас, в 1935 году, бытие Америки в определенной степени обусловлено некоторыми решениями, которые приняли в Париже в 1780 году, и некоторыми книгами, которые написали давно уже умершие иностранцы в самом начале девятнадцатого столетия… — Банально, конечно, но с чего-то следовало начинать, и каждому преподавателю приходится сочинять свой вариант вступления к курсу того предмета, который он преподает.

Эррес Арчера удивил. Он не пропускал занятий, слушал внимательно, лишь изредка что-то шептал красотке, которая сидела рядом (другие отвлекались на разговоры гораздо чаще), вроде бы ничего не записывал, но всегда отвечал без запинки и по существу своим холодным, уверенным голосом, не был чужд остроумию, не превращаясь при этом в шута, и, похоже, читал об истории Европы от Ренессанса до Венского конгресса гораздо больше, чем остальные студенты. Удивление Арчера сменилось недоумением, а потом благодарностью. Такой студент — тихая радость для любого преподавателя. Он уже с нетерпением ждал семинаров в 22-й группе, готовился к ним более тщательно, чем к занятиям с другими группами, и разрешал более продолжительные дискуссии, потому что ведомые Эрресом студенты гораздо быстрее усваивали материал. И когда в середине сезона Эррес подошел к столу Арчера и в свойственной ему небрежной манере предложил два билета на очередной футбольный матч, Арчер тепло поблагодарил его и пообещал прийти, несмотря на то что все субботы и воскресенья он посвящал пьесе о Наполеоне III, на которую возлагал большие надежды.

Стадионом назывались две дощатые трибуны, протянувшиеся вдоль футбольного поля. В день матча здесь царила праздничная атмосфера. Зрителей хватало, во время разминки играл оркестр, на октябрьском ветру развевались флаги. Эррес дал Арчеру билеты на самый верхний ряд, пояснив: «Это единственное место, откуда вы сможете оценить футбол по достоинству. Если сядете ниже, то не увидите ничего, кроме двух толп громил, два часа мутузящих друг друга». Сидя в последнем ряду, между Китти, которая по этому случаю купила желтую хризантему и выглядела моложе большинства студенток, и Нэнси Макдональд, со всей серьезностью играющей роль хозяйки, Арчер поверх деревянного забора, окружающего стадион, сквозь кроны деревьев с облетевшей листвой видел здания колледжа. В этот серый день они излучали спокойствие и надежность, и Арчер ощутил неразрывную связь с ними и радость от осознания того, что проводит здесь свою жизнь.

— Вон он, Вик, — бесстрастным голосом сказала Нэнси. — Двадцать второй номер. Сейчас он выходит на перехват, но во время игры это случается редко. У него другие задачи.

— Какой он большой! — воскликнула Китти. — Это же несправедливо: позволять такому здоровяку играть с этими маленькими мальчиками, которых, похоже, плохо кормили в детстве.

Они рассмеялись. Глаза Китти сияли. Она обожала вечеринки, танцы, любые мероприятия. Искоса поглядывая на нее, Арчер почувствовал укол совести, потому что практически все время держал Китти взаперти. Сам он не любил шума и больших компаний, поэтому при малейшей возможности оставался дома. А Китти, хотя и вздыхала, когда он заставлял ее отказаться от очередного приглашения, не докучала ему жалобами.

Арчер отыскал на поле номер 22. Поднес к глазам бинокль, который захватил с собой из дома. В окулярах возник Вик Эррес. В шлеме, с наплечниками, он действительно выглядел огромным. Вот Эррес поймал мяч, брошенный с центра, пробежал несколько шагов, бросил его другому игроку. В его движениях чувствовались скука и расслабленность, тогда как остальные участники матча вибрировали от нервного напряжения. В сравнении с плечами бедра Вика казались очень узкими, а вот ноги, обтянутые шелковыми рейтузами, были длинными и сильными. Глядя на него, Арчер понял, что означала расхожая фраза спортивных журналистов: «Атлет знает себе цену».

— Мистер Арчер, — прошептала Нэнси, когда тот положил бинокль на колени. — У меня есть кое-что для согрева.

Арчер повернул голову и увидел серебряную фляжку, выглядывающую из-под полосатого пледа. Должно быть, на его лице отразилось изумление, потому что Нэнси тут же добавила: «Фляжка Вика. И виски тоже его. Он сказал, что настаивать не следует, но при первых признаках обморожения надо действовать быстро». Она улыбнулась, и Арчер решил, что Нэнси очень милая девушка.

— Китти, — он посмотрел на жену, — молодое поколение искушает нас спиртным. Посмотри.

Китти перегнулась через него, увидела фляжку. На ее лице отразилось сомнение.

— Прямо здесь? — Она стрельнула глазами по студентам, преподавателям, выпускникам и родителям, которые сидели ниже.

— Вик сказал, что ради этого он и взял для вас билеты на последний ряд. Сзади никого, и все смотрят в другую сторону.

— Вик Эррес — самый предусмотрительный человек из тех, кто играет в этом году за студенческие команды. Я прямо сейчас готов рекомендовать его во «Всеамериканскую сборную».[17] — Арчер взял фляжку и протянул Китти.

Китти рассмеялась и взяла фляжку.

— Порочная юность, — изрекла она. — Я чувствую себя преступницей. Словно «сухой закон» еще не отменен. — Китти отвернула пробку, прикрепленную к фляжке тонкой серебряной цепочкой, выпила, высоко вскинув подбородок над воротником старого зимнего пальто, такая юная и озорная. Арчер улыбнулся, вдруг вспомнив их первую встречу. Выпив, Китти удовлетворенно чмокнула губами и вернула фляжку Арчеру. — Надо бы мне поближе познакомиться с виски. Скандал в кампусе. Жену преподавателя каждый субботний вечер находят в церкви пьяной.

Арчер вновь улыбнулся, довольный тем, что поход на стадион пришелся Китти по душе. Затем повернулся и предложил фляжку Нэнси.

Девушка покачала головой.

— Вик дал мне на этот счет четкие указания. Не пить.

— Я ему не скажу, — пообещал Арчер. — Буду нем как могила.

— Нет, — отказалась Нэнси. — Вик говорит, что, выпив, я начинаю вести себя глупо, и он прав.

— А Вик много пьет? — полюбопытствовал Арчер.

— Да. — В голосе Нэнси не слышалось осуждения. — Дважды мне приходилось затаскивать его в общежитие. Он весит тонну и очень опасен, когда пьян. Может сделать все, что угодно. Последний раз прошел по водопроводной трубе над оврагом у озера. Ночью. На спор. Овраг там глубиной двадцать футов. Когда мы попытались его остановить, он и слушать не стал. Сшиб с ног Салли (это номер семнадцатый, он играет по центру), потому что Салли встал у него на пути. А Салли — его лучший друг.

Похоже, решил Арчер, этот студент исторического факультета свободное от занятий время посвящает не только подготовке домашних заданий. И маленькая Нэнси Макдональд не так проста, как может показаться, если смотреть на нее в аудитории, через шесть рядов разделяющих их столов.

Он поднес фляжку ко рту, выпил. Бурбон, очень мягкий и крепкий. Этот куортербек, одобрительно отметил Арчер, не поит старших по возрасту всякой дрянью.

До начала игры оставалось всего ничего, и Сэмсон, тренер команды колледжа, повис на руке Эрреса, что-то нашептывая ему на ухо. Эррес нетерпеливо кивал, стараясь отделаться от Сэмсона, словно уже не раз слышал все то, что втолковывал ему тренер, и слова последнего не вызывали у него ничего, кроме скуки. В бинокль Арчер наблюдал, как игроки, собравшись в кучку, настраивались на игру — с напряженными, застывшими лицами, хлопая друг друга по плечам, по спине. Арчер заметил, что Эррес стоит с краю, не принимая участия в священнодействии, но терпеливо взирая на эту суету, словно взрослый, наблюдающий за играющими детьми. А когда кто-то из игроков энергично шлепнул его по спине, Эррес раздраженно повел плечами. Перед тем как игроки рассредоточились по полю, номер 17, Салли, встал на колени и перекрестился. Вот тут на лице Эрреса отразилось презрение.

— Зря он так, — покачала головой Нэнси. — Вик всегда высмеивает Салли за то, что тот крестится перед игрой, хотя знает, что Салли обижается. Вик утверждает, что Салли только отвлекает Бога по пустякам. Он говорит, что Богу придется забросить куда более важные дела, если по субботам Он будет смотреть футбол.

— Друзья так не поступают. — Китти происходила из религиозной семьи и с уважением относилась к каждому, кто перед важным делом обращал свои помыслы к Создателю. — Наверное, мистер Салли ненавидит его за это.

— О нет. — Нэнси покачала головой. — Салли любит Вика. Каждую субботу утром он идет в церковь к мессе и молится за то, чтобы в игре травмы обошли Вика стороной. Вик ужасно злится.

Наблюдая, как Эррес готовится ввести мяч в игру, Арчер подумал, что не видит необходимости молиться за то, чтобы этот парень закончил игру целым и невредимым. Двигался он спокойно и уверенно, не чувствовалось в нем нервного напряжения, которое поначалу сковывало остальных игроков, сильное тело находилось под его полным контролем. Однако, как только начался матч, Эррес сразу удивил Арчера. Играл он с холодной безрассудностью, поддерживая линию защиты или бросаясь на нападающих с абсолютным, по мнению Арчера, пренебрежением к элементарным правилам самосохранения. Арчер не отрывал бинокля от глаз, следя не за игрой, а за Эрресом. При контакте Эррес причинял игрокам команды соперника боль, то принимая нападающих на корпус, то броском в ноги укладывая их на газон, даже когда игрока, владеющего мячом, останавливали другие и атака захлебывалась. Когда же мячом владела его команда, он бесстрашно лез напролом, прорывая линию обороны, и по ходу игры удары становились все сильнее и сильнее. Если мяч оказывался у Эрреса, он и не пытался обвести или обмануть соперника ложным маневром. Нет, он рвался вперед, сшибая защитников с ног, топтал тех, кто упал, тащил повисших на нем. Несмотря на то что Арчер практически ничего не знал об американском футболе, ему хватило нескольких минут, чтобы понять, что играть против Эрреса — удовольствие небольшое.

И манерой поведения на поле он отличался от остальных игроков. Во всех его действиях сквозило полное безразличие к происходящему. Он всегда держался в стороне, пока остальные поздравляли кого-то из игроков или друг друга с удачным розыгрышем мяча или добытыми очками. Между розыгрышами Эррес стоял особняком, сложив руки на груди или уперев их в бока. Он не слушал других игроков, не замечая их, а в перерывах между таймами уходил к кромке поля, опускался на колено и спокойно разглядывал зрителей.

— Не следует ему так себя вести, — услышал Арчер осуждающий голос Нэнси, когда в перерыве Эррес, как обычно, отошел к кромке поля, повернувшись спиной к игрокам своей команды, собравшимся вокруг паренька, который принес бутылки с водой.

— Ты это о чем? — спросил Арчер.

— Не следует вот так; уходить, — пояснила Нэнси. — Другие ребята обижаются. Считают, что он зазнайка.

Арчер улыбнулся.

— Это не смешно, — продолжала Нэнси. — Салли приходил ко мне, хотел, чтобы я попросила Вика этого не делать. Ребята действительно обижаются. Они думают, что Вик их ни во что не ставит. Салли говорит, что в следующем году Вика не выберут капитаном, хотя он лучший игрок команды.

— Ты с ним поговорила?

— Нет.

— Почему?

— Потому что Вик никого не будет слушать, — очень серьезно ответила Нэнси. — Особенно свою девушку. Такой уж он человек. Хотите выпить?

Арчер пристально посмотрел на нее. Да, это не просто мальчик и девочка, которые сидят в аудитории взявшись за руки. И если бы он спросил, любовница ли она Эрреса, Нэнси бросила бы на него удивленный взгляд, прежде чем ответить: «Конечно. Разве вы не знаете?»

— Да, — кивнул Арчер. — Выпью с удовольствием.

— И я тоже, — подала голос Китти. Щеки ее раскраснелись от холода, лепестки хризантемы желтым снегом засыпали пальто. — Я закоченела. — Она приложилась к фляжке. — Все, становлюсь спортсменкой. Ты счастливая, Нэнси. У тебя мужчина, который каждую неделю выводит тебя на свежий воздух.

«Я не уверен, — подумал Арчер, беря фляжку из руки жены, — что Нэнси так уж счастлива».

Перед окончанием игры на поле завязалась потасовка. Команда гостей безнадежно проигрывала и очень болезненно реагировала на каждое нарушение правил. И когда одного из защитников уложили на траву после свистка, он бросился на обидчика с кулаками. Через десять секунд вокруг собрались все игроки, включая запасных. Только Эррес стоял ярдах в двадцати от толпы, насмешливо улыбаясь и качая головой. Когда запасной команды гостей пробегал мимо него, Эррес вскинул руки, приняв боксерскую стойку. Запасной остановился и в недоумении уставился на Эрреса. На трибунах засмеялись. «Нет, молодой человек, — подумал Арчер, — в следующем сезоне тебя не выберут капитаном».

Судьи и тренеры развели драчунов, игра возобновилась. Еще через две минуты раздался финальный свисток, и толпа зрителей высыпала на поле, чтобы поздравить своих любимцев.

— Мне пора. — Нэнси встала. — Я должна встретить Вика у раздевалки, а он всегда выходит первым. Не задерживается ни на минуту. — Она потрясла фляжку, приблизив ее к уху, и улыбнулась, увидев, что Арчер и Китти наблюдают за ней. — Вик любит выпить после игры.

— Тренер об этом знает? — спросил Арчер.

— Я уверена, что знает. — Нэнси пожала руку Китти. — До свидания. Спасибо вам за компанию.

— Передай мистеру Эрресу, что на последнем ряду сидела его преданная болельщица. И бурбон пришелся очень кстати, особенно во второй половине игры.

— Обязательно передам. Я знаю, ему будет приятно услышать об этом.

— Ты думаешь, он сегодня напьется? — спросил Арчер, хотя и отдавал себе отчет, что не следует задавать такой вопрос.

— Скорее всего, — беззаботно ответила Нэнси и сложила плед.

— Что же, желаю вам хорошо провести сегодняшний вечер.

— Спасибо, мистер Арчер. — Девушка вышла в проход между секторами и по лесенке спустилась вниз, унося с собой плед и фляжку с остатками бурбона, предназначенного для ее любимого, который сейчас снимал в раздевалке пропитанный потом свитер. Арчер смотрел, как она уходит, счастливая, юная, лишившаяся невинности, и думал о том, что пропасть между ним и молодежью становится все глубже.

Домой он шел медленно, держа Китти за руку. Он поцеловал жену, когда они поднялись на крыльцо, даже не зная, что его к этому побудило. Лицо Китти похолодело от ветра, кожа пахла хризантемой, осенью и здоровьем.

— Я чувствую себя на девятнадцать лет, — прошептала она. — Действительно, мне сейчас девятнадцать, и ни днем больше.

Арчер решил, что знает, почему Китти чувствует себя девятнадцатилетней. Но сам он в этот осенний вечер ощущал себя гораздо старше.

Дома Китти позвала Джейн, начала готовить ей ужин, а Арчер прошел в кабинет, зажег свет, сел за стол и подвинул к себе полтора написанных акта пьесы о Наполеоне III. Начал читать. Пустые, мертвые слова. А ведь еще в одиннадцать утра ему казалось, что его герои живут полнокровной жизнью.

Арчер откинулся на спинку стула, думая о том, что сейчас самое время напиться.

* * *

С этого дня Арчер ходил на все игры, ограничив субботнее общение с Наполеоном III первой половиной дня. Эррес все так же держался особняком, играл жестко, не упускал случая насмешливо улыбнуться. Он стал причиной небольшого скандала, отказавшись прийти на собрание команды накануне встречи с традиционным соперником. Нэнси потом рассказала Арчеру, что остальные игроки прямо-таки кипели от возмущения, узнав, что вместо собрания Эррес пошел в кино. Как и предсказывал Салли, в следующем году капитаном выбрали другого.

Но настоящий скандал разразился в следующем сезоне, когда Эррес учился уже на последнем курсе. К тому времени он и Арчер стали друзьями. Эррес и Нэнси частенько захаживали к Арчерам, играли с Джейн, которой сразу пришелся по душе Вик, после обеда помогали Китти мыть посуду. По просьбе Китти зимой Эррес вытаскивал Арчера на каток, а весной, летом и осенью — на теннисный корт. Китти боялась, что Арчер растолстеет, и требовала, чтобы тот занимался спортом. Но до появления Эрреса Арчер все свободное время проводил в кресле или на диване, пропуская ворчание жены мимо ушей. Эррес и в теннис играл хорошо, так что Арчер, по природе медлительный и неуклюжий, в достойные соперники ему не годился. Но Эррес не возражал против того, чтобы проводить с Арчером на корте три-четыре часа в неделю. Он с улыбкой на губах гонял Арчера по корту, посылая мячи в разные углы, дабы у того, как и хотела Китти, не завязывался жирок.

А потом Эррес записался в драматический кружок и получил главную роль в очередной пьесе.

— Зачем это тебе? — как-то вечером спросил его Арчер. Он действительно не понимал мотивов Эрреса. За исключением футбола, тот не принимал никакого участия во внеучебной жизни кампуса. Дружил Эррес только с Салли и Арчерами, сторонился любых общественных мероприятий. Даже в общежитии жил один, полагая, что это гостиница, а не родной для студента дом. — Я не знал, что ты мнишь себя артистом.

— Наверное, нет, — улыбнулся Эррес. — Но я хочу приглядывать за Нэнси. — Нэнси блистала в драматическом кружке и после окончания колледжа собиралась поехать в Нью-Йорк, чтобы попробовать себя на сцене. — Не нравится мне, что она возвращается домой в час ночи в сопровождении главного героя после того, как вечером они репетировали любовную сцену. А теперь главный герой — я, так что никуда она от меня не денется.

Начиналось все как шутка. Но потом Эррес принес Арчеру два билета на премьеру и обратился к нему с куда более серьезной просьбой.

— Послушай, Клемент, я хочу, чтобы ты очень внимательно наблюдал за мной. Не выпивай перед спектаклем и постарайся забыть о том, что ты мой друг. Считай себя газетным критиком, которому плевать на авторитеты.

К просьбе Эрреса Арчер отнесся с пониманием. Пьеса называлась «Волосатая обезьяна», и Эррес с его светлыми, коротко стрижеными волосами и аристократическим лицом не очень-то подходил на роль гориллообразного лесоруба, однако решительность и непоколебимая уверенность в себе позволили ему вжиться в образ, так что спектакль он как минимум не провалил. Все это и выложил ему Арчер в тот же вечер. Эррес жадно ловил каждое слово, кивал и соглашался, когда Арчер указывал на мелкие просчеты, обусловленные недостатком мастерства. Уходя, он с неожиданной теплотой крепко пожал Арчеру руку, сказав: «Спасибо тебе. Именно это я и хотел услышать. Спасибо за честность».

В постели, погасив свет, Арчер поделился своими мыслями с Китти.

— Вик такой странный. Податься в актеры. Вот уж от него я такого не ожидал. И его действительно волнует, какое он производит впечатление.

— О Вике Эрресе можно не волноваться, — заметила Китти. — От него требуется одно — лечь под деревом. А спелый плод сам упадет ему в рот.

В то лето Эррес и Нэнси устроились в летний театр на востоке. Работали по четырнадцать часов в день, играли маленькие роли, посещали классы актерского мастерства, красили комнаты, чтобы оплатить жилье. Тем же летом Арчер закончил пьесу о Наполеоне III и выбросил ее в корзину.

Скандал разразился после второго футбольного матча, и Арчеру так и не удалось избавиться от ощущения, что он приложил к этому руку. Как-то вечером Эррес заглянул к ним после тренировки, поиграл с Джейн, а потом спросил Арчера, не сможет ли тот уделить ему несколько минут. В кабинете от свойственной Эрресу уверенности не осталось и следа, и Арчер долго набивал трубку, чтобы Вик мог собраться с мыслями.

— Я хочу попросить тебя об одолжении.

Понятно, подумал Арчер, Нэнси залетела, и он пришел к старшему товарищу, чтобы тот посоветовал, у кого сделать аборт.

— Я играю в новой пьесе, — продолжал Эррес. — Мне опять дали главную роль. Репетиции идут уже две недели. Сегодня у нас прогон. Я хочу, чтобы ты пришел и посмотрел на меня. А потом честно, как и весной, высказал свое мнение. Летом я много работал, но результат вызывает у меня сомнения. Я хочу, чтобы ты сказал, могу я состояться как актер или нет. Ты единственный, кому я могу доверять. Вопрос этот для меня очень важен. Потом я объясню почему.

— Конечно. — Арчеру стало стыдно за свои мысли. «Больше не буду читать эти реалистические романы», — сказал он себе. — Обязательно приду.

— И мне нужна только правда. — Эррес пристально смотрел на Арчера. — Ничего, кроме правды. Если ты покривишь душой, Клемент, я до конца своих дней тебе этого не прощу.

— Послушай, друзьям такого не говорят. — Слова Эрреса тревожили и раздражали Арчера.

— Я серьезно. — Эррес поднялся. — Начало в половине девятого. — Он вышел из кабинета.

Усевшись в последнем ряду, Арчер понял, что предупреждение Эрреса по-прежнему не дает ему покоя, и постарался отключиться от его последних слов, чтобы они не мешали объективному восприятию происходящего на сцене. Играли студенты пьесу Сидни Хауарда «Они знали, чего хотят». Эрресу досталась роль молодого ковбоя, который соблазняет официантку, жену фермера-итальянца. Нэнси в роли жены произвела на Арчера самое благоприятное впечатление — нежная, трогательная, сексуальная. И он дал себе слово воздерживаться от оценки исполнительского мастерства Эрреса до окончания спектакля. Едва упал занавес, как Эррес и Нэнси одновременно появились из-за кулис. Играли они без костюмов, и Эррес на ходу надевал пиджак.

— Быстро уходим, — сказал он поднявшемуся навстречу Арчеру. — Пока этот идиот Шмидт не порадовал нас своей очередной находкой.

Говорил он про режиссера, который одно время работал у Рейнхардта[18] в Германии и обожал долго и нудно анализировать игру актеров. Идиотом называл Эррес и Сэмсона. Выходя из зала, Арчер в какой уж раз отметил, что Эрресу не свойственно уважение к старшим, особенно к учителям, которые пытались его чему-то научить. Он даже задался вопросом, а что говорит Эррес о нем, выходя из аудитории после очередного семинара. Но в данном случае Эррес не грешил против истины. Оценивая педагогические таланты Шмидта и Сэмсона, Арчер охарактеризовал бы их точно так же.

Как только они вышли из здания, Арчер повернулся к девушке.

— Нэнси, сегодня ты играла великолепно.

— Во втором акте, — уточнила Нэнси. — Во втором акте я играла неплохо.

Арчер улыбнулся. Похоже, ее пора принимать в Актерскую ассоциацию за справедливость.[19]

— Нэнси, — сказал девушке Эррес, когда они поравнялись с корпусами женского общежития, — тебе самое время пожелать нам спокойной ночи и идти спать.

— Я не хочу идти спать, — запротестовала Нэнси. — Еще рано.

— Спать, — ровным, спокойным голосом повторил Эррес. — Клементу и мне надо кое-что обсудить. Мужской разговор.

— Я ненавижу мужчин. — Нэнси надула губки. — Я думаю, мужчин следует упразднить.

— Да, дорогая. — Эррес наклонился и по-домашнему поцеловал ее, не обращая внимания на присутствие Арчера. — А теперь иди.

— Ты даже не проводишь меня? — В голосе Нэнси звучала обида.

Арчер понимал, что она окрылена своим успехом и хочет поделиться радостью с близкими ей людьми.

— Нет, дорогая.

— Надеюсь, вы быстро наскучите друг другу. — Она повернулась и пошла к своему корпусу.

Умение держать женщин в узде — врожденный талант, с завистью думал Арчер, глядя ей вслед. Или он у тебя есть, или нет, этому никогда не научишься. Вот он никогда не мог заставить Китти сделать то, что ему хотелось, за исключением критических ситуаций.

— Я хочу пива. — Эррес направился к кафе. — Жажда замучила.

— А если узнает Сэмсон? — Арчер пристроился рядом. — Сезон в самом разгаре. Он не поднимет шум?

— Да пошел он… — бросил Эррес, и Арчер напомнил себе, что хотел поговорить с Эрресом насчет его лексикона. Он и поговорил, но десять лет спустя.

О спектакле они заговорили лишь после того, как сели за угловой столик и получили по стакану пива. Эррес одним глотком ополовинил свой, поставил стакан на стол и повернулся к Арчеру.

— Ладно. Выкладывай. И помни… — опять предупреждение, — …никаких уверток. Ты жил в Нью-Йорке, ты видел настоящие шоу и можешь разглядеть в актере искру таланта. Я все лето вкалывал как проклятый, но так и не понял, получится из меня второй Джон Барримор[20] или я ни на что не гожусь. И сегодня ты окажешь мне неоценимую услугу, сказав правду. Я хочу знать твое мнение: есть ли у меня шанс на актерскую карьеру в Нью-Йорке?

— Перестань, Вик, — запротестовал Арчер, — этого тебе никто не сможет сказать. Столько разного может случиться…

— Слушай, давай обойдемся без очередной статьи о проблемах американского театра, — прервал его Эррес. — Я знаю, что случиться может много чего. Меня это не интересует. Если и случится, то не со мной. Я счастливчик, а потому при резких поворотах судьбы мои шансы подняться только возрастают.

Какое самомнение, подумал Арчер, какое нужное, полезное самомнение! В возрасте двадцати одного года верить, что ты счастливчик и твои шансы предпочтительнее, чем у других.

— От профессора я хочу услышать только одно. — Эррес холодно сверлил его взглядом. — Я хочу знать, считает ли профессор, что у меня достаточно таланта, чтобы ехать в Нью-Йорк и зарабатывать на пропитание на сцене. Короткое и ясное «да» или «нет», произнесенное просвещенным зрителем.

— Обычно такое решение принимают иначе. — Арчер попытался уйти от прямого ответа. — Человек должен почувствовать, что не может без этого жить. Почувствовать, что он не только хочет, но и может играть.

— Я ничего не хочу чувствовать, — отрезал Эррес. — А могу я многое, не только играть на сцене. Так что давай вернемся к моей просьбе.

— Хорошо. — Арчер понял, что деваться некуда. — Я думаю, у тебя незаурядный актерский талант и ты многому научился за лето. Внешность — еще один твой плюс. Короче, велика вероятность того, что ты станешь душой всех детских спектаклей, которые дают по средам.

— Это хорошо. — Эррес кивнул и допил пиво. — В июне я еду в Нью-Йорк. Ищи мою фамилию на афишах. — Он улыбнулся и сразу помолодел лет на пять.

— Подожди, подожди, — затараторил Арчер. — Не полагайся только на мое слово. Ты ставишь на кон свое будущее, и я не хочу…

— Не волнуйтесь, профессор. — Эррес похлопал его по руке, вновь улыбнулся. — Я не буду винить вас в том, что закончил свою жизнь в доме призрения для старых актеров.

— А теперь скажи, что все это значит. — Арчеру не понравилась покровительственная интонация, которую он уловил в голосе Эрреса.

— Обязательно. — Эррес махнул рукой официантке, чтобы та принесла еще два стакана пива. — Нэнси Макдональд. После окончания колледжа она собирается жить в Нью-Йорке, и в этом все дело. Мой отец нашел мне работу в «Дженерал моторс», но это в Детройте, а Нэнси не хочет жить в Детройте. А я не хочу разлучаться с ней на пару лет. В Нью-Йорке слишком много красивых парней. В конце концов она окажется в постели с кем-то из них и забудет своего приятеля-джентльмена из Детройта. А я хочу, чтобы она каждый день была со мной, чтобы мы вместе ездили в отпуск и каждый вечер виделись за обедом.

А ведь этот человек — фанатик моногамии, подумал Арчер.

— Послушай, а с ней ты это обсуждал? — спросил Арчер. — Предлагал выйти за тебя замуж и поселиться в Детройте?

— Да, — кивнул Эррес. — Бесполезно. А если мы будем жить в разных городах, она отказывается говорить даже об обручении. Не хочет, впервые попав в Нью-Йорк, обременять себя связью с фантомом. Мужчина, находящийся на расстоянии тысячи миль, для нее — фантом.

— И поэтому ты решил, что до конца своих дней будешь актером? — в изумлении спросил Арчер. — Только по этой причине?

— Именно так. — Эррес выпил половину второго стакана. — И, конечно, в Детройт меня тянет гораздо меньше, чем в Нью-Йорк. Детройт я знаю. Вот я и прикинул, каким образом смогу зарабатывать на жизнь в Нью-Йорке. Составил списочек. И первую строчку занял театр. Для меня нет особой разницы, чем заниматься. Я готов играть на сцене или делать «бьюики». Не надо изумляться, профессор. Девяти из десяти американцев наплевать на свою работу. Ты вот преподаешь историю. В этом твое призвание? — с вызовом спросил он.

Арчер отпил пива.

— Не уверен, — ответил он.

— Я твердо знаю, что хочу только одного: до конца своих дней жить с Нэнси Макдональд. Это мое единственное желание. Все остальное — ерунда. Возможно, этим я позорю свою семью и конституцию Соединенных Штатов Америки, но так уж вышло. Короче, за свадьбу и за актерский грим. — Эррес поднял стакан. — В таком порядке.

— Дейвид Гаррик[21] корчится от боли, — вздохнул Арчер. — Где бы он ни был.

— Пускай корчится, — усмехнулся Эррес. — Даже если этого старого лицедея сведет судорога, не беда. Где бы он ни был. Как-нибудь навести нас в Нью-Йорке.

А на следующий день разразился грандиозный скандал. Эррес подошел к Сэмсону перед тренировкой и сказал, что завязал с футболом. С этой самой минуты. Чтобы посвятить все свободное время репетициям в драматическом кружке. Бедняга Сэмсон многое повидал на своем веку. У одних возникали проблемы с учебой, другие приходили на тренировку пьяными, третьи подхватывали триппер после выездных игр. Но чтобы футбол меняли на театр, такого он и представить себе не мог. Сэмсон не мог поверить своим ушам и чуть не плакал, уговаривая Эрреса не торопиться с решением, отыграть еще хотя бы одну игру…

Эррес слушал, но оставался при своем мнении. Он уделил Сэмсону ровно пять минут, повернулся и ушел с футбольного поля.

На следующий день сообщение об этом появилось на первой полосе газеты колледжа под набранным аршинными буквами заголовком «ЭРРЕС УХОДИТ». В статье Эрреса обозвали предателем, словно его схватили с поличным, когда он собирался поджечь научный корпус или продать соперникам командные сигналы.

Сэмсон пришел к Арчеру, интуитивно чувствуя, что тот каким-то боком имеет отношение к принятому Эрресом решению. Тренер что-то сбивчиво говорил о взаимной ответственности, о традициях колледжа, о том, что не найти ему другого куортербека, который может сцементировать оборону и организовать атаку. А в конце своей речи потребовал, чтобы Арчер повлиял на Эрреса и уговорил его вернуться.

— А теперь послушайте меня, — ответил ему Арчер, злясь и на Сэмсона, и на Эрреса, поставившего его в столь нелепое положение. — Моя работа — преподавать историю. Мне платят не за то, чтобы набирать игроков в футбольную команду. И даже если бы я хотел помочь, а такого желания у меня нет, с Эрресом ничего поделать нельзя. Вы достаточно хорошо его знаете, чтобы это понимать.

— Он неблагодарный. — Сэмсон печально покачал головой. — Бездушный. На всех ему наплевать, кроме себя. Он — чертов интеллектуал.

— Тогда вам надо радоваться его уходу, — заметил Арчер. — Он не сможет обратить других в свою веру.

— Да. — Сэмсон провел громадной рукой по грубому, иссеченному ветром лицу. — Да. Он сделал это в лучшем для меня сезоне, потому что не любит меня. Лично меня. Он смотрит на меня свысока. И не трясите головой, Арчер. Этот сукин сын смотрит на меня свысока. В два раза моложе, а относится ко мне так, словно я — его приехавший из провинции племянник. Я это терпел. И готов терпеть и дальше ради престижа колледжа. Но мне нужна помощь. Мне некем его заменить. Есть О'Доннелл. — Тут Сэмсон начал озвучивать грустные мысли, которые роились у него в голове с того самого момента, как Эррес заявил о своем решении. — Но он не блокировал полузащитника с тех пор, как закончил среднюю школу. Опять же у него травмировано колено. Есть Шиварски, но моя мать пробежит сто ярдов быстрее, чем он. А когда речь заходит о командных сигналах… — Сэмсон с тоской вскинул глаза к потолку. — Поручить ему это дело — то же самое, что дать швейцарские часы обезьяне.

— Я очень сожалею, Сэмсон, — вздохнул Арчер, — но ничем не могу вам помочь.

— Вы могли бы поговорить с ним. Что вам стоит? Попытка не пытка. Парни говорят, что он к вам благоволит. Парни говорят, что во всем кампусе этот бесчувственный сукин сын может прислушаться только к вам. Попытайтесь.

— Он уже принял решение, — ответил Арчер. — Так что к субботе вам надо найти другого куортербека.

— Да. — Сэмсон поднялся и нервно хохотнул. — Только и всего. — Он взял шляпу. — В этом кампусе меня окружают враги, — пробормотал он, открывая дверь. — Очень им хочется выжить меня отсюда.

Даже декан вызвал Эрреса к себе и очень тактично попытался уговорить его вернуться в команду. Эррес был предельно вежлив, но не отступил ни на шаг. После разговора с ним декан очень расстроился и даже задался вопросом, а не теряет ли он связь с подрастающим поколением.

— Ко мне заходил этот дефективный редактор, — сообщил Эррес Арчеру на следующий день после разговора с Сэмсоном. — Сказал, что хочет быть объективным. Заявил, что готов предоставить мне место в газете, чтобы я обосновал свою позицию. Хотел, чтобы я объяснил, по его словам, мое предательство интересов колледжа, изложив истинные причины принятого мною решения.

— И что ты ему на это ответил? — полюбопытствовал Арчер. Эррес улыбнулся.

— Я сказал ему, что собираюсь податься в гомосексуалисты, а парни, играющие в футбол, не в моем вкусе. Меня не удивит, если он все это напечатает. Дай человеку возможность написать пару колонок, и он полностью утратит чувство реальности. Верность колледжу! — фыркнул Эррес. — Да ничего я этому колледжу не должен! Я плачу за обучение, сдаю все зачеты и экзамены, не бью преподавателей. А кроме всего прочего, надоел мне футбол. Игры еще ладно, но тренировки просто обрыдли. И если команда проиграет из-за меня пару игр, почему я должен из-за этого волноваться? Почему вообще кто-то должен из-за этого волноваться? У нас есть полузащитник, Сэм Росс, так он плачет в раздевалке всякий раз, когда мы проигрываем. Двадцать три года, двести семь фунтов — и пятнадцать минут хнычет, как младенец. Его место не в колледже, а в больнице. Однажды он полез со мной драться, услышав, как я насвистываю в душе после проигрыша. А эти разговоры, что футбол закаляет характер! Ты знаешь, укреплению каких черт характера способствует футбол?

— Каких? — с неподдельным интересом спросил Арчер.

— Жестокости, садизма, двуличности, — без запинки перечислил Эррес. — Я это понял задолго до того, как объявил Сэмсону о своем уходе. Я и играл-то в футбол только потому, что мне нравилось сшибать людей с ног. В прошлом году я сломал одному парню ногу, шел рядом с носилками, изображая скорбь, а на самом деле был очень доволен собой. Смотрел, как он кричит от боли. Хороший американский мальчик, которого учили, что в здоровом теле здоровый дух, который каждую субботу укреплял характер на футбольном поле. — Он бросил на Арчера насмешливый взгляд. — Как, по-твоему, я должен написать все это редактору?

— И все-таки, — слова Эрреса не удивили Арчера, который помнил, с какой холодной жестокостью тот крушил соперников, — я считаю, что ты должен написать в газету тактичное письмо, чтобы сгладить возмущение.

— Да пусть возмущаются, — отмахнулся Эррес. — Это не их дело.

— Вик, — медленно начал Арчер, несогласный с позицией юноши, — до определенного предела самоуверенность молодости вполне приемлема, даже желаема. Она являет собой независимость души, мужество, веру в себя. Но, переваливая этот предел, она превращается в тщеславие, жестокость, пренебрежение к окружающим. Это грех гордыни, Вик, возможно, самый худший из всех.

Эррес улыбнулся.

— Вот уж не знал, что закон Божий стал в этом кампусе обязательным предметом.

Арчер сдержал злость.

— Я говорю с тобой не как священник, но как учитель и друг. Есть минимум приличий, который необходимо соблюдать в обществе, в котором ты живешь. Если твой поступок расценивается как странный, наносящий урон, недружественный людьми, с которыми ты учишься или работаешь, которые в той или иной степени зависят от тебя, мне представляется, что они вправе рассчитывать на какое-то объяснение. Ты живешь среди этих людей, они живут рядом с тобой, и они должны знать твое место в окружающем их мире.

— Тут вступает духовой оркестр, исполняющий гимн колледжа, — покивал Эррес. — Я никому ничего не должен. Если мне отведут определенное место в окружающем их мире, я тут же перееду. А если я страдаю от греха гордыни… — его брови насмешливо взлетели вверх, — …я этому только рад. Спасибо за ваше участие, профессор. Завтра пойдем на футбол?

После его ухода Арчер долго сидел, уставившись в пустой камин, взволнованный, подавленный. «Я воспринимаю все это слишком серьезно, — думал он. — Не надо забывать, что ему только двадцать один год».

На следующий день проход вдоль трибуны в компании Эрреса и неторопливый подъем по ступенькам стали для Арчера одним из самых тяжелых испытаний в его жизни. Люди замолкали при их приближении, а те, кто сидел дальше, вставали и смотрели на них с холодными, непроницаемыми лицами. Арчер, который хотел, чтобы люди всегда любили его, чувствовал себя очень неуютно и одиноко рядом с Эрресом, сам же «виновник торжества» словно и не замечал реакции окружающих. Он непринужденно вел разговор, кивал знакомым, хотя те и не отвечали на приветствия, смеялся над собственными шутками, а как только они сели, на этот раз не в последнем ряду, достал серебряную фляжку и предложил Арчеру. Тот, чувствуя на себе тысячи взглядов, отказался, ругая себя за трусость. «Этот день не прибавит мне популярности», — мрачно подумал он. Эррес выпил чуть-чуть и убрал фляжку.

Во время игры, когда команда не могла перевести игру на половину соперника или ее дожимали на лицевой линии, соседи с укором смотрели на Эрреса, но взгляды эти ничуть не волновали его. Он объяснял Арчеру комбинации, обращал его внимание на ошибки игроков, предсказывал результат розыгрышей, время от времени прикладываясь к фляжке. То ли этот парень закован в непробиваемую броню, с восхищением думал Арчер, то ли он один из величайших актеров нашего времени. В последней четверти Арчер и сам глотнул бурбона, холодно, подражая Эрресу, оглядев осуждающие физиономии сидящих вокруг.

— Премия «Серебряная фляжка», — улыбаясь, прошептал Эррес после того, как Арчер вернул ему фляжку, — присуждается мистеру Клементу Арчеру за выдающееся мужество, проявленное перед лицом всеобщего неодобрения.

В каждой шутке есть доля правды, и Арчер достаточно хорошо знал Эрреса, чтобы понять, что тот очень доволен его поступком. «Мне надо повнимательнее приглядываться к этому молодому человеку, — сказал он себе. — Я смогу многому у него научиться».

После игры (колледж, конечно же, проиграл) Эррес и Арчер прошли сквозь толпу, сопровождаемые негодующим шепотом, и неспешным шагом направились к дому Арчера. Внезапно Эрреса разобрал смех. Арчер, на которого, наоборот, навалилась тоска, в недоумении посмотрел на него.

— Над чем смеешься?

— Над великим моментом. Моментом истины. Когда ты наконец-то выпил и «опустил» всех взглядом. Цезарь, наблюдающий гладиаторов. Вы выдержали испытание, профессор. Я проверял вас весь день, и вы с достоинством преодолели все преграды. У вас сильный характер, профессор, вы тверды как скала, и я восхищаюсь вами.

Он все тонко чувствует, подумал Арчер, и для своего возраста слишком много знает. Но по словам Эрреса чувствовалось, что поведение Арчера на трибуне произвело на него впечатление. Эррес не расточал комплименты, и, пожалуй, впервые он столь откровенно похвалил своего старшего друга. Шагая к дому, Арчер думал о том, что ему будет недоставать Эрреса, который в июне заканчивал колледж. В следующем учебном году здесь будет скучно, решил он.

От порыва ветра жалюзи стукнули о стекло, Арчер, моргнув, чуть не подскочил от внезапного шума. Китти спала, чуть слышно посапывая. Он взглянул на светящийся циферблат часов, стоявших на прикроватном столике. Почти три. «В хорошей же форме я буду завтра утром», — подумал Арчер.

Осторожно выскользнув из кровати, он босиком подошел к окну. По небу плыла луна, окрашивая лишенные листвы деревья в серебристый цвет.

Арчер поправил жалюзи, взглянул на Китти и покачал головой, словно стараясь изгнать из памяти тот далекий осенний вечер в Огайо. Его охватила меланхолия, и две фигуры, исчезнувшие с улиц воспоминаний, казались ему такими юными и полными надежд, словно именно тогда они пережили лучшие мгновения своих жизней. Действительно, в те времена все было гораздо проще. И чтобы доказать свою верность другу, от него требовался сущий пустяк: поднести к губам серебряную фляжку на глазах у сидевшего в соседнем ряду декана.

Арчер постоял в проходе между кроватями, глядя на спящую Китти. Наклонился, нежно поцеловал ее в лоб. Она чуть шевельнулась во сне.

Арчер лег на свою кровать, закрыл глаза.

Позвоню Вику, как только проснусь, сказал он себе.

Телефон звенел на прикроватном столике, но Арчер не открывал глаза, надеясь, что трубку возьмет кто-то еще. Но звонки не прекращались. Он приоткрыл один глаз. Часы показывали половину одиннадцатого. Автоматически Арчер отнял от десяти с половиной три. Семь с половиной часов. Значит, выспаться ему удалось. Он открыл второй глаз и увидел, что кровать Китти пуста. Телефон все звонил. Арчер протянул руку, взял трубку, поднес к уху, не отрывая головы от подушки.

— Алло.

— Клемент, — услышал он напористый голос О'Нила. По телефону тот всегда разговаривал, как высокопоставленный чиновник, требующий от своего подчиненного быстрого и полного отчета. — Ты проснулся?

— Почти. Что-нибудь случилось?

— Ты простудился?

— Нет. — Вопрос удивил Арчера. — С чего ты это взял?

— Голос у тебя странный. Очень низкий.

— Я лежу, — ответил Арчер. — Вот и голос у меня сексуальный.

О'Нил не рассмеялся, и Арчер понял, что повод для звонка серьезный.

— Я подумал, ты простудился. Послушай, Клемент. Мне очень жаль, но я вынужден дать задний ход. Сегодня утром я говорил с Хаттом, и он чуть меня не разорвал.

— Послушай, Эммет, — начал Арчер, — ты говорил…

— Я знаю, что я говорил. Пожалуйста, Клемент, дай мне закончить. Все не так плохо, как ты себе представляешь.

— Выкладывай.

— Хатт чуть не пробил потолок, но потом вернулся на грешную землю и пошел на уступки. Он даст тебе две недели, потому что я тебе их обещал.

— Отлично. О большем я и не прошу.

— Он даст две недели всем, — продолжил О'Нил, — кроме Покорны.

Наступила тишина. О'Нил ждал ответа Арчера. Но Арчер молчал.

— Я спорил с Хаттом до посинения, — нарушил паузу О'Нил, — но с композитором ничего не выходит. Он готов уволить всех, включая меня и тебя, если мы будем держаться за Покорны.

— А как насчет следующей передачи? — спросил Арчер. — Музыка уже принята.

— На это он согласен. Но не более того.

Арчер внимательно изучал потолок. У окна по побелке пошли трещины. Скоро придется делать ремонт, отметил Арчер.

— Клемент, — донесся из трубки голос О'Нила. — Клемент! Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Так что ты на это скажешь?

— Я позвоню Покорны, — с неохотой ответил Арчер. — Скажу, что на следующие неделю или две он нам не понадобится. Временно.

— Хорошо. — В голосе О'Нила слышалось облегчение. — Я думаю, это разумное решение.

— Да, очень разумное.

— В конце концов, Хатт согласился дать остальным две недели.

— Поблагодари мистера Хатта от моего имени.

— Он хочет видеть тебя. Сегодня в четыре.

— Я приеду.

— Клемент… — Голос О'Нила изменился, интонации чиновника бесследно исчезли. — Я сделал все, что мог.

— Я знаю, — ответил Арчер. — Я в этом уверен, Эммет.

— Тогда до встречи в четыре.

Арчер положил трубку на рычаг и вновь уставился в потолок. Позвонить Покорны прямо сейчас или сначала встать? С чего лучше начинать день? Что доставит ему больше радости: немедленное действо или затяжка времени? Когда лучше увольнять сотрудника: до или после завтрака? А может, гораздо проще перезвонить О'Нилу и сказать, что с этого самого момента он уходит в отставку? Да только в этом случае он без боя сдаст еще четверых. Отставка не годится, сказал себе Арчер. Это безответственное решение.

«Покорны, — подумал он, потянувшись к телефону, — тебя придется принести в жертву. Ты арьергард, выводящий из-под удара основные силы. И мы надеемся вызволить тебя позже, при обмене пленными. Придется тебе держать удар».

— Алло, — послышался в трубке голос Покорны. — Кто говорит? Кто говорит? — Голос был нервный, пронзительный, словно Покорны ничего хорошего не ждал от телефонных звонков.

— Манфред, это Клемент Арчер.

— О, мистер Арчер, я так рад, что вы позвонили, — затараторил Покорны. — Я хотел извиниться. Прошлым вечером я наговорил лишнего. Вы меня понимаете, насчет дирижера. Я очень разнервничался. Наговорил много того, чего говорить не следовало. Это моя дурная привычка, моя жена постоянно указывает мне…

— Ничего страшного, Манфред. По существу вы были правы.

— О, благодарю вас, мистер Арчер. Я не мог заснуть, я…

— Не волнуйтесь об этом, — прервал его Арчер. — Я звоню по другому поводу. — Он помолчал, подбирая нужные слова. — Понимаете, Манфред, мы хотим внести в шоу некоторые изменения. Поэкспериментировать…

— Да, конечно, — Покорны заранее соглашался со всем, — всегда надо заглядывать впе…

— На следующие одну или две недели, Манфред, мы хотим использовать другую музыку.

— Какую угодно. Какую вам будет угодно. — Голос Покорны стал еще более пронзительным.

— Я имею в виду, что мы хотим попробовать кого-то еще. Другого композитора. — С противоположного конца провода доносилось шумное дыхание. — Временно.

— Да, — пискнул Покорны. — Да, разумеется.

И в трубке послышались гудки отбоя. Арчер положил ее на рычаг. «Все оказалось гораздо проще, чем я предполагал», — подумал он, встал с кровати и начал одеваться.

Глава 4

— Ругаться я не буду, — шептал Хатт. — И не в моих правилах брать на себя роль арбитра. Я считаю, что О'Нил превысил свои полномочия, сказав, что дает вам две недели, но, по моему разумению, сотрудники должны уметь принимать самостоятельные решения. Для агентства это скорее плюс, чем минус. Если эти решения меня не устраивают, я их не отменяю. Мне проще уволить сотрудника.

Хатт кисло улыбнулся. Его бледное, с острыми чертами, неприятное лицо напоминало клин. Он не говорил, а вещал. И всегда шепотом. То ли берег голосовые связки, то ли понимал, что это лучший способ заставить людей слушать его внимательно. Точной причины Арчер не знал. Но, имея дело в Хаттом, приходилось сидеть на краешке стула и напрягать слух, чтобы ничего не упустить. Невысокого росточка, худощавый, лет пятидесяти с небольшим, Хатт носил дорогие костюмы и так зализывал седеющие волосы, что они казались шапочкой, обтягивающей череп. Во время войны он занимал важный пост в Управлении военной информации,[22] так что у него остались связи со многими высокопоставленными чиновниками в Пентагоне и других правительственных учреждениях, которым он иногда звонил, шепча в трубку, в присутствии Арчера. По уик-эндам Хатт напивался, но в понедельник всегда приходил на работу с ясными глазами и прямой спиной, вышагивая по коридорам, словно командир дивизии. Он верил в себя и в правильность собственных суждений, обладал врожденной командирской жилкой и привык к тому, что ему подчинялись. Арчер виделся с ним редко, и всякий раз в присутствии Хатта ему становилось как-то не по себе, хотя Хатт всегда держался очень корректно и дружелюбно и, бывало, даже приглашал Арчера на ленч. Кабинет Хатта своей безликостью и холодностью напоминал Арчеру операционную.

О'Нил сидел в углу, в глубоком кожаном кресле, практически невидимый в сгущающемся сумраке уходящего зимнего дня. Арчер пристроился на стуле у стола Хатта и внимал ему.

— Только в отношении Покорны я вынужден просить у вас прощения и отступить от заведенного мною порядка. Я настаиваю на том, чтобы вы немедленно отказались от его услуг. Это не такой уж плохой компромисс, не так ли? Только один из пяти. — Его губы искривила ледяная улыбка. — О'Нил, ты не можешь сказать, что я очень уж сильно ограничиваю твою самостоятельность, не так ли?

— Нет, сэр, — отозвался О'Нил из темного угла.

— Я располагаю достоверной информацией, что Покорны сообщил о себе ложные сведения, когда в 1939 году подавал заявление с просьбой разрешить ему въезд в эту страну, и правительство скорее всего депортирует его. В то время очень известные в мире музыки люди ходатайствовали за Покорны и способствовали бы тому, что в случае отказа эта история попала бы в газеты, вызвав нежелательный шум.

— А если Покорны докажет, что не сообщал ложных сведений? — спросил Арчер. — На суде или на разбирательстве, которое ему предстоит? Что мы тогда будем делать?

— Тогда я, разумеется, — Хатт тепло улыбнулся Арчеру, — сочту за честь вновь сотрудничать с ним.

— Тогда почему не дождаться решения Иммиграционной службы? — спросил Арчер. — Почему вы должны депортировать его заранее?

— Я собираюсь сказать что-то ужасное, — опять короткая улыбка, — но надеюсь, за эти слова вы не затаите на меня зла. Мы не можем позволить себе такой роскоши. Радио, как вы оба, несомненно, знаете, переживает трудные времена. Я не сильно погрешу против истины, сказав, что сейчас мы боремся за выживание. Наш новый, совсем недавно появившийся конкурент — телевидение набирает силу, отнимает наших клиентов и аудиторию. Экономическая ситуация в стране неопределенная, отток рекламы наблюдается везде. Прежние времена, когда мы могли делать все, что угодно, не опасаясь последствий, ушли, возможно, навсегда. Мы балансируем на краю пропасти, господа… и достаточно легчайшего толчка, чтобы сбросить нас в бездну. Мистер Покорны и связанные с ним проблемы могут стать таким толчком. Американского гражданства у него нет, и вскоре, я думаю, Иммиграционная служба представит доказательства того, что он нарушил законы нашей страны, чтобы ступить на ее территорию. Он не столь знаменит, чтобы общественность закрыла глаза на его проступки, возможно, в наши дни таких знаменитостей просто нет, и лично я считаю, что ради него не стоит ломать копья… — Хатт улыбнулся, словно извиняясь за свои слова, но лицо осталось жестким, словно было вырублено из дерева. — К сожалению, в отношении мистера Покорны решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Хатт помолчал. Арчер смотрел, как тот раскуривает сигарету. Вставляет ее в длинный черный мундштук, подаренный ему во время войны одним генерал-лейтенантом, чиркает зажигалкой. Худощавый, с аристократическими манерами, опасный. «Бедный Покорны! — подумал Арчер. — В эту зиму ему устроили незапланированные каникулы».

— Что же касается остальных, — все так же шепотом продолжал Хатт, выпустив струю дыма, — я, как и говорил, не стану отменять решение О'Нила. Он обещал вам две недели, и вы их получите. Но я не намерен скрывать от вас, что лично я такого обещания вам бы не дал. Кроме того, я не понимаю, какую пользу вы можете извлечь из этой задержки…

— Я говорил О'Нилу.

— Знаю, — кивнул Хатт. — О'Нил мне все объяснил. Надеюсь, Арчер, вы не обидитесь на меня, но я думаю, что вы очень наивны.

«Почему бы мне просто не встать и не уйти?» — подумат Арчер.

— Я боюсь, — слова Хатта едва перелетали через стол, — что вы оставили без внимания подоплеку этой истории, Арчер. Как вам известно, в Вашингтоне у меня довольно много знакомых…

— Я знаю, — вставил Арчер.

— А поскольку я принимаю участие в формировании общественного мнения, — иронию в голосе Арчера Хатт предпочел не услышать, — то меня время от времени приглашают туда. Спрашивают совета и, что не менее важно, дают советы. Демократия, — тут он впервые позволил себе говорить не шепотом, — это не улица с односторонним движением.

«Ну вот, — подумал Арчер, — сейчас мне отольются годы его службы в УВИ… он будет рассуждать о демократии».

— Демократия не ограничивается тем, что мы передаем свои пожелания нашим политическим лидерам. Мы должны быть готовы к тому, что иной раз и политические лидеры будут выражать нам свои пожелания. Это логично?

— Да, — с неохотой признал Арчер. — Логично.

— Опять же, если я не ошибаюсь, вы голосовали за нынешнюю администрацию. Во всяком случае, — Хатт покивал, — во время предвыборной кампании вы активно агитировали за мистера Трумэна.[23]

— Да, — кивнул Арчер, гадая, куда гнет Хатт и не заманивает ли он его в ловушку. Арчера удивило, что Хатт был в курсе его политических пристрастий. — Но какое отношение имеют к происходящему выборы?

— Самое прямое. Нынешняя администрация выбрана вашими стараниями и представляет ваши интересы. Это соответствует действительности?

— В принципе да.

— А теперь позвольте сказать вам, что совсем недавно, если точнее, то буквально на прошлой неделе, один высокопоставленный государственный чиновник намекнул мне, что сейчас самое время вычистить коммунистов и сочувствующих им из средств массовой информации и центров формирования общественного мнения. И я не уйду далеко от истины, утверждая, что по существу этот намек есть выражение вашей воли.

— Пожалуй. — Арчеру становилось все больше не по себе. — Частично да.

— Сам я, — улыбнулся Хатт, — голосовал за республиканцев. Поэтому именно вы указываете мне, как надо решать эту проблему, а не наоборот.

— Я не думаю, что нам следует разбираться в особенностях государственной власти, формируемой через выборы, — ответил Арчер, осознавая, что этот раунд он проиграл начисто. — Во всяком случае сейчас.

— Отнюдь. — Хатт радостно покачал сигаретой. Дискуссия доставляла ему несказанное удовольствие. — Сейчас самое время поговорить об этом. У нас проблема. Мы по разные стороны баррикад. Но мы сотрудничаем и нужны друг другу. Мы оба, я надеюсь, здравомыслящие люди. Даже О'Нил, — хохотнул он, — в рамках нашей дискуссии может считаться здравомыслящим человеком.

— Я никто, — подал голос О'Нил. — Не берите меня в расчет. Я примитивный идиот. Мне можно поручать только изготовление каменных наконечников для стрел.

— Будучи здравомыслящими людьми, мы пытаемся найти почву для соглашения. Для, этого мы должны высказать свои аргументы, выслушать друг друга, оценить с максимально возможной объективностью позицию оппонента. И мы должны взглянуть на ситуацию в целом. — Эту фразу Хатт обожал. Он говорил о необходимости взглянуть на ситуацию в целом, даже когда речь шла о рекламной кампании новой стиральной машины.

— Так какова же ситуация в целом? — Этот вопрос, достойный Сократа, Хатт задал самому себе. Сам и ответил: — Если мы отвлечемся от нашей очень узкой, очень конкретной сферы деятельности, от нашей маленькой проблемы, связанной с четырьмя или пятью никому не известными актерами, что мы увидим? Мы живем в мире, разделенном надвое. Нашей стране угрожает огромная, расширяющая свое влияние сила — Россия. Вы следите за ходом моих мыслей?

И этот вопрос частенько слетал с губ Хатта. Этим вопросом он как бы заканчивал одну часть дискуссии, убеждался, что у его слушателя возражений нет, консенсус достигнут, и переходил к следующей части. Правда, Арчеру не доводилось слышать, чтобы на вопрос Хатта кто-то ответил отрицательно.

— Да, слежу, — кивнул Арчер. — Пока не отстал.

— Мы втянуты в процесс, который газетчики превратили в клише. Имя ему — «холодная война». Но, превратившись в клише, процесс этот не стал менее опасен. Можно погибнуть и от клише, которое навязло в зубах. Заверяю вас, мистер Арчер, я уже слышать не могу про «холодную войну». Но это не освобождает ни меня, ни вас, ни любого гражданина этой страны от ответственности перед государственными учреждениями, которые участвуют в борьбе на данном этапе этой войны. Точно так же, как в сорок втором, сорок третьем, сорок четвертом годах, тот факт, что война нам ужасно надоела, не освобождал нас от ответственности перед армией, которая сражалась с немцами и японцами. Надеюсь, я выразился достаточно ясно.

— Я слежу за ходом ваших мыслей, — вновь кивнул Арчер. — Пока не отстал.

Хатт холодно взглянул на него и продолжил все тем же бесстрастным шепотом:

— Для того чтобы победить нас, русские используют различные средства. Военные действия в Китае, речи в ООН, подрывную деятельность в этой стране, которую ведут предатели или обманутые американцы. Как говорили во время войны армейские аналитики, они пытаются навязать свою волю врагу. А враг — это мы, хотя в нашу сторону пока никто не стреляет. Это адекватная оценка ситуации, не так ли?

— Да, — согласился Арчер. Отправляясь к Хатту, он никак не ожидал, что в этот день ему придется выслушать лекцию о международном положении.

— Я, между прочим, считаю себя американцем, преданным своей стране. Моя семья прибыла в Америку в тысяча семьсот десятом году. Среди моих предков — три члена конгресса от разных штатов.

— Мой дедушка участвовал в Гражданской войне, — вдруг вырвалось у Арчера. И тут же ему стало стыдно за то, что он потревожил память старика.

— Это хорошо, — кивнул Хатт, удостоив похвалы героя битвы у Колд-Спринг-Харбора. — По-моему, вы, как и я, хотите уберечь нашу страну от беды.

«Нет, — подумал Арчер, — я не собираюсь поддакивать ему, выставляя напоказ как свой патриотизм, так и заслуги деда».

— Государственный секретарь придумал термин, которым можно охарактеризовать всю нашу оборонительную деятельность этого периода. Тотальная дипломатия. — Хатт облизнул нижнюю губу, словно смакуя два этих слова. — Тотальная дипломатия означает, что все ресурсы страны, все усилия ее граждан слиты воедино. Никто и ничто не остается в стороне, не исключается из процесса. Ни вы, ни я, ни О'Нил, ни пятеро женщин и мужчин, которых мы хотим снять с программы. В тотальной дипломатии, Арчер, как и в тотальной войне, мы готовы призвать к порядку всех граждан, которые оказывают помощь и сочувствуют врагу… или, — он решительным движением выхватил мундштук изо рта, — …потенциально могут оказать помощь и выразить сочувствие врагу.

Вот здесь с ним можно и поспорить, решил Арчер.

— Я не убежден, что Покорны, Эррес или кто-то из остальных помогает или будет помогать либо сочувствовать России.

— Вы высказываете личное мнение, — любезным тоном ответил Хатт, — которое не совпадает с официальной оценкой правительства Соединенных Штатов. Все эти люди принадлежат к организациям, которые Генеральный прокурор назвал подрывными.

— Я могу не согласиться с Генеральным прокурором, — заметил Арчер.

— А я — нет, — с нажимом произнес Хатт. — Более того, позвольте заметить, и очень прошу не обижаться на меня за эти слова, ваше согласие или несогласие ровным счетом ничего не значит. Во время войны армия может объявить, что некий район города для солдат закрыт, скажем, Казба в Алжире. Если же какой-то солдат не считал, что Казба чем-то для него опасна, это обстоятельство не останавливало военную полицию, и солдата, задержанного на запретной территории, наказывали в полном соответствии с законом. Даже в свободнейшем из обществ, Арчер, мнение отдельных личностей ограничивается решениями властных структур.

— Вы говорите о войне, — напомнил Арчер, — когда приходится поступаться некоторыми пра…

— В любопытнейшую мы живем эпоху. — Хатт тепло улыбнулся. — Много повидавшие, здравомыслящие, хорошо образованные мужчины и женщины никак не могут решить, на войне мы или не на войне. Вновь, уж простите меня, я вынужден напомнить вам, что думает по этому поводу правительство. То самое правительство, Арчер, которому вы помогли прийти к власти. А правительство говорит, что мы воюем. В сорок первом году, когда правительство сказало, что мы воюем, вы ему поверили?

— Да.

— До седьмого декабря сорок первого года вы и представить себе не могли, что будете стрелять по японским солдатам, не так ли? А после четырнадцатого августа сорок пятого года вы вновь отказались бы стрелять по ним. Но в промежутке, попади вы на фронт, вы бы убили столько японских солдат, сколько смогли, так?

— Да, — ответил Арчер, сраженный железной логикой. Этот господин, который сидит сейчас по другую сторону стола, должно быть, закончил Гарвардскую юридическую школу, подумал он.

— Вот и получается, с чем вы сами согласились, — Хатт вставил в мундштук новую сигарету и закурил, — что в этом вопросе вы отказались от права принимать решения. Но ведь нынешний пятидесятый год в принципе ничем не отличается от сорок первого.

— Давайте отвлечемся от общей ситуации, — Арчер понял, что его загнали в угол, — и вернемся к конкретным людям.

— Если вы настаиваете. — В голосе Хатта слышалось сожаление.

— Я настаиваю. — Арчер встал и прошелся по кабинету, пытаясь вырваться из пут логики Хатта. — Во-первых, мы даже не знаем, входят ли они в организации, о которых вы упомянули.

— Я знаю, — отпарировал Хатт.

— Откуда?

— Я прочитал статью, в которой перечислены предъявляемые им обвинения, связался с редактором, и его доводы убедили меня.

— Но самих артистов вы не спрашивали?

— Не вижу в этом необходимости.

— А я вижу.

Хатт улыбнулся, пожал плечами:

— Кому что нравится. В вашем распоряжении две недели.

Арчер нервно потер лысину, но тут же убрал руку — ведь Хатт, который ничего не упускает из виду, может понять, что его оппоненту недостает уверенности в собственной правоте.

— Опять же, — заговорил Арчер, вышагивая по толстому холодному ковру, — меняются сами организации. Одно дело — состоять в Коммунистической партии, хотя я и не считаю, что за это надо наказывать, и совсем другое — в Лиге женщин-покупательниц.

— Генеральный прокурор, — напомнил Хатт, — упомянул эти организации в одном списке.

— Я зол на Генерального прокурора.

— Хороший демократ. — Хатт широко улыбнулся. — Назначен на этот пост вашим другом президентом.

— Кроме того, — Арчер бросил взгляд на О'Нила, который, закрыв глаза, затих в кресле, — необходимо учитывать временной фактор и намерения. Одно дело — вступить в Общество друзей Советского Союза в сорок третьем году, когда Россия была нашим союзником, и другое — в пятидесятом. Одно дело — присоединяться к организации, чтобы бороться за мир, и другое — готовить революцию.

— Это теоретические различия, и на практике, к сожалению, они уменьшаются с каждым днем.

— А меня интересует теория, — упорствовал Арчер. — К теории я отношусь с большим уважением.

— Как бы я хотел позволить себе такую роскошь, — прошептал Хатт и улыбнулся Арчеру, остановившемуся перед его столом. — К сожалению, мое положение обязывает меня интересоваться только результатом. Знаете, Арчер, я нахожу, что вы великолепно защищаете этих людей, Да, да… — Он замахал рукой, предупреждая возражения Арчера. — Нахожу, будьте уверены. А обусловлена ваша линия защиты двумя замечательными качествами: верностью друзьям и абстрактным чувством справедливости. Если хотите знать правду, мне немного стыдно за то, что я не могу в полной мере использовать эти качества. Существуют такие категории людей, которых при определенных обстоятельствах защитить невозможно. Это ужасно, это отвратительно… но нет смысла убеждать себя, что это не так. Актеры, особенно актеры, занятые на радио, входят в одну из таких категорий. Они похожи на гладиаторов в цирке Древнего Рима. Если они доставляют удовольствие публике и императору, им даруется жизнь, когда победитель заносит над ними меч. Большие пальцы рук поднимаются вверх. Если же по какой-то причине… — сделал многозначительную паузу Хатт, — они не понравились публике и императору — большие пальцы смотрят в землю. Как я понимаю, О'Нил все это вам объяснил.

— О'Нил объяснил, — кивнул Арчер. — Правда, не прибегая к историческим примерам.

— Видите ли, актеры очень уязвимы, — продолжал Хатт ровным шепотом, — в силу того, что их искусство личностное. Публике должны понравиться их тела, голоса, характеры, потому что они общаются с ней напрямую. Будь я актером, всегда и во всем придерживался бы нейтралитета. Если, конечно, — тут Хатт чуть улыбнулся, — хотел заниматься своим делом. Я бы с самого начала понял, что не имею права настроить против себя даже малую часть моей аудитории. Каждый человек должен реалистично посмотреть на окружающий мир, определить рамки, наложенные его личностью и профессией, и смириться с тем, что работать и жить ему придется не выходя за эти рамки. Если он этого не делает… — пожал плечами Хатт, — он не должен удивляться, когда жизнь вдруг больно ударяет его. Как и преступление, отрыв от реальности наказуем. Актерам необходимо оставаться инфантильными, дурашливыми, неуравновешенными, иррациональными… — Хатт взглянул на Арчера, чтобы убедиться, что тот следит за ходом его мыслей. — А политика требует логики, уравновешенности, хладнокровия. И можно гарантировать, что актер, вовлеченный в политику, причем на любой стороне, в конце концов станет всеобщим посмешищем. В другие времена, не столь суровые, их могли бы простить. Сегодня напряжение слишком велико, так что на прощение рассчитывать не приходится. Сегодня, Арчер, и, пожалуйста, запомните мои слова, потому что и вам в итоге придется делать выбор, мы живем в пропитанном страхом, злобном, не знающем прощения мире. Правила игры изменились: один страйк и аут.[24]

— А вам не кажется, что игроков следовало предупредить о новых правилах, прежде чем дать им биту? — спросил Арчер.

— Возможно, — беззаботно ответил Хатт, — но жизнь устроена иначе. Здесь правила устанавливаются за закрытыми дверями, и измениться они могут в любой момент. Иной раз выясняется, что они действуют уже лет десять, а ваша команда давно выведена из игры, хотя вам казалось, что вы еще боретесь с вашим соперником.

— Это ужасно.

— Мы живем в ужасном мире, — радостно сообщил ему Хатт. — А теперь я собираюсь попросить вас… только один раз, не пытаясь надавить… не тянуть две недели и уволить этих людей немедленно.

— Нет, — ответил Арчер. — Я так не могу.

— А чего, собственно, вы собираетесь добиться? — спросил Хатт.

Арчер сел, стараясь подавить охватывающее его волнение.

— Я постараюсь доказать, исходя из моей позиции, что все пятеро ни в чем не виноваты. Возможно, мне удастся доказать и вам, что двоих или троих можно оставить.

— Я уже сейчас могу заверить вас, что надежды на это практически нет. Им предъявлено обвинение, и этого более чем достаточно. Я не хочу сказать, что все они одинаково виновны, но предъявленное обвинение исключает возможность их дальнейшего… — пауза, — …использования.

— Извините, мистер Хатт, тут я не могу с вами согласиться. Я не приемлю коллективной вины. Речь идет о пяти конкретных, очень разных людях, которых я знаю, с которыми я работал. У каждого из них все свое: и жизнь, и проступки, и алиби.

— Вновь я должен вернуть вас к исходной посылке, которую вы стараетесь не замечать. Заключается она в том, что идет война. На войне бьют по площадям, а не по конкретным людям. Когда мы сбрасывали бомбы на Берлин, мы не целились в эсэсовских полковников или нацистских дипломатов. Мы сбрасывали их на немцев, потому что немцы в целом были нашими врагами. Нам не удалось убить Гитлера, хотя мы убили тысячи и тысячи женщин и детей, которые по стандартам мирного времени ни в чем не провинились. Не отрывайтесь от реальности, — весело прошептал Хатт. — Учитесь бить по площадям.

— Это болезнь, — покачал головой Арчер. — Я предпочитаю оставаться здоровым.

— Возможно, вы правы, — кивнул Хатт. — Но помните: начало этой болезни положили коммунисты. Не мы.

— Я также не согласен с тем, что мы должны переболеть болезнями наших врагов. Послушайте, мистер Хатт, может, мы напрасно отнимаем друг у друга время…

— О нет, — торопливо прошептал Хатт. — Я нахожу этот разговор исключительно интересным. У нас не было случая поговорить о серьезных делах, Арчер. Должен признать, и меня где-то мучили сомнения. Но наша беседа помогла мне прояснить для себя многие вопросы. Я надеюсь, что вам она тоже пошла на пользу. И О'Нилу.

— Вчера я вернулся домой поздно, — пробубнил из своего угла О'Нил. — Меня клонит в сон. В голове все путается, и я знаю только одно: сегодня мне надо лечь пораньше.

Хатт хохотнул, прощая своего подчиненного.

— Возможно, — обратился он к Арчеру, — нам всем придется смириться с правдой жизни, хотя она и не из приятных. Беда в том, что в наше время ни для одной из проблем нет правильного решения. Каждое наше деяние в итоге может привести к обратному результату. Попытайтесь найти в этом утешение, Арчер. Я нахожу. Если заранее признать, что правильного решения вы не найдете, может быть, вам удастся снять с себя хотя бы часть того груза ответственности, который вы сами взвалили на свои плечи.

— Мне это еще не под силу, — покачал головой Арчер. — Подозреваю, что и вам тоже.

Хатт кивнул:

— Вы правы. Пока еще нет. Пока.

— Я хочу задать вам один вопрос, мистер Хатт. И рассчитываю на честный ответ. — Арчер заметил, как окаменело лицо Хатта, но тем не менее продолжил: — Я хочу знать, есть ли возможность убедить вас переменить свое мнение в отношении этих людей. Если я смогу доказать, что они не коммунисты и не попутчики, более того — антикоммунисты, вы по-прежнему будете утверждать, что с ними надо расстаться?

— Как я уже говорил, я не верю, что вам удастся это доказать.

— Если я все-таки смогу это сделать, вы измените свою точку зрения?

— Все это так условно, Арчер…

— Потому что, — прервал его Арчер, — если ваш ответ — нет, я хочу услышать его немедленно.

— Почему?

— Тогда я напишу заявление об уходе. Прямо сейчас. — Арчер почувствовал, как задрожали его руки, и обругал себя за слабость. Но не отвел холодного взгляда от Хатта. А тот откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

— В этом нет необходимости, — наконец прошептал Хатт, не сводя взгляда с потолка. — Я открыт для дискуссии. — Тут он соизволил посмотреть на Арчера и улыбнулся. — Не совсем, конечно, открыт. Но и не отгорожен глухой стеной.

— Хорошо, — кивнул Арчер. — Позволите задать еще вопрос?

— Конечно.

— Как насчет спонсора? Он в курсе?

— К сожалению, да. Гранки статьи и письмо из журнала он получил одновременно со мной.

— И как он отреагировал?

— Позвонил мне в то же утро и потребовал немедленного увольнения всех пятерых. Полагаю, Арчер, вы не станете его за это винить.

— Я никого не виню… пока, — ответил Арчер. — А если я пойду к спонсору и представлю ему абсолютные доказательства…

— Это исключено, — холодно ответил Хатт. — Политика нашего агентства — не выносить за порог проблемы, связанные с нашими программами. Вы можете говорить со спонсором только по его инициативе, когда он пожелает пригласить вас на какое-то мероприятие. По всем другим вопросам я — его единственный канал связи. Надеюсь, вам это ясно, Арчер. Два года назад мне пришлось уволить сотрудника, который нарушил это правило и попытался через мою голову переговорить со спонсором. Речь, между прочим, шла о сущем пустяке, и этот сотрудник хотел сделать как лучше. Вы меня поняли?

Арчер кивнул и встал. Пытаясь избавиться от предательской дрожи в голосе, он сказал:

— Тогда, полагаю, на сегодня все.

Поднялся и Хатт.

— Я думаю, — Хатт говорил с несвойственным ему сомнением, — вы не обидитесь, если я позволю себе дать вам совет, Арчер? Ради вашего же блага.

— Да? — Арчер надел пальто, взялся за шляпу.

— Будьте осторожны. Не торопитесь. — Чувствовалось, что Хатт говорит искренне и абсолютно серьезно. — Не подставляйтесь. Не донкихотствуйте, потому что мир больше не смеется над Кихотом, а рубит ему голову. Не лезьте на рожон и с особой тщательностью отбирайте друзей, которых вы собираетесь защищать. Не полагайтесь на логику, потому что судить вас будет толпа… а толпа судит эмоциями, а не логикой, и на эмоциональное обвинение апелляцию не подашь. Не выходите в авангард, потому что внимание привлекают именно те, кто засветился в первых рядах. Те, кто привлек к себе внимание, нынче не выживают. Вы прекрасный режиссер, я вами восторгаюсь и не хочу увидеть, как вас уничтожат.

— Подождите, подождите… — в недоумении уставился на него Арчер. — Я же ничего не сделал. Меня ни в чем не обвиняют.

— Пока. — Хатт обошел стол, дружески коснулся локтя Арчера. Уже не такой величественный и всезнающий, каким он казался, сидя за столом. — Если станет известно, что вы вступились за тех, кто обвинен в связях с коммунистами, какими бы благородными ни были ваши причины, вы должны ожидать пристального внимания к своей персоне. Проверят не только ваши причины… проверят всю вашу жизнь. Люди, с которыми вы не виделись десяток лет, процитируют реплики, которые вы когда-то бросали, вытащат на свет Божий сомнительные документы, на которых будет стоять ваша подпись, припомнят случаи, характеризующие вас не с самой лучшей стороны. Вашу частную жизнь просмотрят под микроскопом, ваши слабости будут представлены как грехи, ваши ошибки — как преступления. Арчер, послушайте меня… — шепот Хатта стал еще тише, и Арчеру пришлось наклониться к нему, хотя тот стоял рядом. — Никому не выдержать такого расследования. Никому. Если вы думаете, что сможете, значит, последние двадцать лет вы пролежали в морозильнике. Если б сейчас обнаружился живой святой, двум частным детективам и одному журналисту, ведущему колонку светской хроники, хватило бы месяца, чтобы отправить его в ад. — Хатт убрал руку с локтя Арчера и улыбнулся, показывая, что с серьезной частью беседы покончено. — Есть девиз, который мне хотелось бы повесить над этой дверью: «Когда сомневаешься — исчезни»…

— Благодарю, — ответил Арчер. Он был огорчен и встревожен, так как видел, что Хатт действительно хотел ему помочь, что Хатт благоволил к нему, насколько тот мог к кому-либо благоволить. — Буду всегда об этом помнить.

— Я очень рад, что вы смогли заглянуть ко мне сегодня. — Хатт направился к двери, открыл ее. — Наша беседа доставила мне безмерное удовольствие.

— До свидания, — попрощался Арчер и помахал рукой О'Нилу. Тот что-то пробурчал из темноты. Арчер вышел, и Хатт мягко закрыл за ним дверь.

Глава 5

На лифте Арчер спустился в вестибюль высотного здания, в котором располагалось агентство Хатта, и зашел в телефонную будку. Он сел на маленькую скамью, уставился на телефонный аппарат. На этой неделе ему предстояло позвонить четверым, и Арчер задался вопросом, с кого начать, кем закончить. Он чувствовал, что взялся за непосильный труд. Разве можно разобраться с такими проблемами за какие-то жалкие две недели? «Мне едва хватит этого времени, чтобы понять, во что верю я сам, — подумал он. — Где уж тут выяснять убеждения четырех разных людей».

Невысокого роста толстая женщина в шубе из нутрии подошла к закрытой двери телефонной будки и осуждающе посмотрела на Арчера, который задумчиво сидел на скамье, не снимая трубки. Стояла она вплотную к двери, и каждая шерстинка шубки жаждала поговорить по телефону.

Арчер бросил монетку в щель, набрал номер Вика.

— Алло. Алло. — По голосу Нэнси Арчер сразу понял, что звонок оторвал ее от детей. В такие моменты в ее голосе появлялись особенные интонации.

— Привет, Нэнси, — поздоровался он.

— Клемент! — Как обычно, Нэнси обрадовалась его звонку, но он чувствовал, что мысли ее заняты больным сыном. — Как ты?

— Отлично, — ответил Арчер. — Просто отлично. — В радиобизнесе по-другому отвечать на этот вопрос не полагалось, даже если аккурат перед этим тебе сказали, что предстоит операция, или от тебя ушла жена, или ты страдаешь от жуткого похмелья. — Как юный Клемент? — спросил он, вспомнив вчерашний вечер.

— О, Клемент. — Нэнси тяжело вздохнула. — У него корь. И я, как коршун, слежу за Джонни, жду, когда у него появится сыпь. А к обеду мы ждем гостей, и я не знаю, что мне делать. Ты болел корью, Клемент?

— В пять лет. Разве ею переболели не все?

— Нет, — ответила Нэнси. — И это самое ужасное. Вик не болел. Он вообще ничем не болел. Клемент, что вызывает импотенцию, если заболевает взрослый, корь или свинка?

Клемент заулыбался.

— Я думаю, свинка.

— Но ты не уверен?

— Нет.

— Я забыла спросить врача, когда он заходил к нам, а теперь медсестра не может его найти, а я должна это знать, чтобы предупредить людей, которые собираются прийти к нам. Вдруг это корь… — Она замолчала.

— Вика нет?

— Нет. Убежал, — пожаловалась Нэнси. — Ты же знаешь, стоит кому-то заболеть, как Вика словно ветром сдувает. Не выносит он больных детей. Так ужасно вел себя с маленьким Клементом. Сказать ему, чтобы перезвонил тебе, когда придет?

— Нет, — ответил Арчер. — Не надо. Ничего срочного нет. Скажи ему, что я позвоню завтра.

— Маленький Клемент хочет тебе что-то сказать. Подожди, я принесу ему телефон.

— Привет, — раздался в трубке после паузы детский голосок.

— Привет, Клемент, — поздоровался Арчер. — Ты в кровати?

— Да, — ответил мальчик. — У меня сыпь. И жар. Джонни не может войти в комнату. Ждет, пока сыпь появится и у него. Он может только говорить со мной от двери. Температура у меня сто два градуса. Если бы ты приехал, то смог бы зайти в мою комнату. Рассказать мне какую-нибудь историю.

— Может, завтра, Клемент.

— Хорошо. У меня новая картинка-головоломка. Я сложил ее уже четыре раза.

— Ты у нас очень умный, не так ли?

— Да. Пришлось повозиться только с желтыми кусочками. Доктор сказал, что мне можно есть мороженое. До свидания. — Мальчишка бросил трубку на рычаг, прежде чем Нэнси успела ее перехватить.

Арчер улыбался, выходя из будки и шагая по вестибюлю. На душе у него полегчало, потому что маленький светловолосый мальчик, болеющий корью, пригласил его зайти в гости и рассказать какую-нибудь историю, а в это время его брат стоял у двери и ждал, когда у него появится сыпь. Пусть это и покажется странным, но ситуация в целом стала не такой уж страшной. Абсурдно, конечно, обвинять в стремлении свергнуть правительство Соединенных Штатов человека, чей четырехлетний сынишка слег с обычной детской болезнью, чья жена опасалась, как бы ее взрослые гости, заразившись корью от ребенка, не превратились в импотентов.

Маленький Клемент был его тезкой и крестником. Арчер стоял у алтаря, держа ребенка на руках, когда его крестили, принимая на себя ответственность за его благополучие… Он помнил, как тронуло его решение Нэнси и Вика назвать своего второго сына Клементом. К тому времени они знали его как облупленного, со всеми слабостями и недостатками.

* * *

И в Нью-Йорк Арчер перебрался благодаря Эрресу.

— Послушай, тебе надо отсюда уезжать, — сказал ему Эррес, проведя у него пять дней пасхальных каникул. Он и Нэнси уже восемь месяцев жили в Нью-Йорке, куда уехали после окончания колледжа. Нэнси еще не нашла работу, зато Эрреса практически каждый день приглашали в дневные радиошоу. Однако ни одному из них еще не предлагали роль в театре. — Если ты останешься в колледже, наливаясь тихой ненавистью к тому, что ты тут делаешь, — с жаром продолжал он, — то к сорока годам станешь горьким, сварливым, высохшим апельсином.

Арчер нервно улыбнулся. Нэнси и Китти пошли спать, и в кабинете они сидели вдвоем.

— Не трави душу своему старому преподавателю. У него и так хватает проблем.

— Нью-Йорк тебе понравится. — Эррес был уверен в собственной правоте. — Ты же ненавидишь это место, тебе обрыдло преподавать. Поедем с нами. Не так уж это и страшно.

«Не страшно тебе, молодому, красивому, талантливому, удачливому!» — чуть не вырвалось у Арчера. Но сказал он другое:

— А ты учел один маленький пустячок? Мне ведь надо кормить не только себя, но и жену с ребенком, которые не страдают отсутствием аппетита.

— Мы с Нэнси говорили об этом и думаем, что все можно устроить.

— Как?

— Ты можешь писать для радио.

Арчер хохотнул.

— Не смейся. Ты же не слушаешь радио, а потому понятия не имеешь, как это легко. Двухголовый зулус и тот мог бы писать для радио. Если ты умеешь печатать, Клемент, беспокоиться просто не о чем. Послушай, я уже кое с кем переговорил, и они готовы почитать твои материалы. Зарабатывать ты будешь гораздо больше, чем здесь, поселишься в городе, который тебе нравится, рядом с нами, и у тебя появится достаточно времени для того, чтобы написать новую пьесу или роман…

— Я даже представить себе не могу, с чего начать, — ответил Арчер, хотя Эррес уже заразил его своим энтузиазмом.

— Я тебе объясню, — заверил его Эррес. — Уже насмотрелся на этих сценаристов. Если у человека ай-кью[25] больше семидесяти, ему хватит пятнадцати минут, чтобы сообразить, что к чему. У меня много свободного времени, особенно летом, так что курс начальной подготовки я тебе преподам…

— Экс-студент расплачивается по счетам, — усмехнулся Арчер. — Учит экс-преподавателя, как заработать на жизнь в большом городе.

— Говорю тебе, все у тебя получится. Даже гарантирую. А если тебе нужны деньги на переезд, моя чековая книжка к твоим услугам, — беззаботно добавил он. — Расплатишься с первого миллиона.

Как выяснилось, банковский счет Эрреса похудел более чем на тысячу долларов, прежде чем Арчер начал зарабатывать деньги. А Эррес — Арчер это знал — на богача не тянул. Его отец умер годом раньше, и те небольшие накопления, что остались после его смерти, отошли матери. Но взять у него взаймы Эррес предлагал абсолютно искренне, безо всяких раздумий, словно иначе и быть не могло. Арчер, выходец из бедной семьи, подобную щедрость воспринимал как основу дружбы. «Или ты не моргнув глазом готов отдать свои деньги другу, — говорил его отец, перефразируя Полония, — или не приглашай негодяя в свой дом».

В итоге все обернулось как нельзя лучше. Эррес убедил продюсера сериала, выходящего в эфир пять раз в неделю, дать Арчеру шанс, первые три или четыре недели, пока чаша весов колебалась, тактично наставлял его на путь истинный, а потом помог устроить банкет по поводу подписания полугодового контракта. В строке «Еженедельный гонорар» стояло: триста долларов. Героиней сериала была молодая иммигрантка из маленькой страны на севере Европы. В жилах девушки текла королевская кровь, но она старалась не афишировать свое высокое происхождение, дабы не привлекать к себе внимание завистников и насмешников.

Программа требовала непрерывного потока сентиментальных соплей и слюней, ибо девушка, говорившая по-английски с сильным акцентом, убегала от соблазнителей, боролась с искушениями, из-за незнания языка попадала в пикантные ситуации, оправдывалась перед полицией, искала и находила работу, да еще болела множеством болезней, которые реального человека превратили бы в инвалида, а то и отправили бы на тот свет. Для Арчера это был адский труд. «Мой естественный стиль, — говорил он Эрресу, — что-то среднее между Маколеем[26] и передовицей «Нью-Йорк таймс». Мои идеи о том, как должны вести себя персонажи, почерпнуты у Джеймса Джойса и Пруста. Я никогда не страдал болезнью Брайта и не пытался соблазнить двадцатилетнюю иммигрантку. Я действительно верю, что невинные всегда страдают, а миром правит зло. Поэтому я не могу сказать, что меня распирает уверенность в собственных силах, когда в понедельник утром я сажусь за пишущую машинку, зная, что до вечера пятницы мне надо закончить сценарии пяти душещипательных эпизодов по пятнадцать минут каждый. Однако сентиментальности во мне не меньше, чем в любом другом сценаристе, работающем по шестимесячному контракту. На следующую неделю у меня наготове прекрасная идея. Маленькая Кэтрин (программа называлась «Юная Кэтрин Джоргенсон, гостья из заграницы») едет в Калифорнию. Там ее застигнет землетрясение, и ее арестуют за грабеж, когда она войдет в горящий дом, чтобы спасти старого калеку, не встающего с инвалидного кресла. Должно хватить на десять передач, с арестом, допросом в полиции, встречей с репортером-циником, который под влиянием девушки пересмотрит свои взгляды на жизнь, и судом».

Арчер мог шутить об этом с Эрресом, но, оставаясь один на один с пишущей машинкой, частенько впадал в тоску. Иной раз он как бешеный барабанил по клавишам, а потом мог долгие дни тупо смотреть в противоположную стену, не в силах выдавить из себя ни единой мысли. Арчер налегал на спиртное, кричал на Китти и Джейн, у него разболелся живот, спал он плохо и, просыпаясь утром, не чувствовал себя отдохнувшим. Он пошел к врачу, тот прописал ему таблетки от язвы, но сказал, что едва ли они помогут, и посоветовал взять отпуск. Параллельно Арчер писал новую пьесу, но и с ней ничего не выходило.

Когда же началась война, Эррес заглянул к нему, чтобы сообщить, что его посылают на военную базу в Техасе. Нэнси с младенцем-сыном вскоре уехала к нему. Дела с Кэтрин Джоргенсон, гостьей из заграницы, шли все хуже, поскольку нерадостные вести с полей сражений действовали на Арчера угнетающе. В 1943 году Арчер отправился на призывной пункт. Среди молодежи он выглядел патриархом. Арчера не удивил отказ армии принять его в свои объятия, но уходил он с тяжестью на душе, чувствуя, что ни на что не годится. Арчер буквально заставлял себя сесть за пишущую машинку, а однажды, просидев два часа и не напечатав ни буквы, он расплакался. Сидел в маленькой комнатке, не в силах остановить катившиеся по щекам слезы, и боялся, что Китти зайдет и застанет его в таком непотребном виде. Он уже подумал о том, чтобы пойти к психоаналитику, но и это пугало его. И что скажет ему психоаналитик? Найдите работу, в большей степени соответствующую вашему характеру, принимайте на ночь секонал, скажите мне, испытывали вы ненависть к отцу… Впрочем, денег на психоаналитика у него не было.

А вскоре пришло письмо из Техаса от Вика.

«В свободное от освоения военной премудрости время мы с Нэнси тревожимся о тебе. Еще до нашего отъезда ты выказывал признаки «болезни радиосценариста». В технике это называется усталостью металла. Если металлическая деталь долгое время находится под большой нагрузкой, молекулы перестраиваются и — бах! Мост рушится. Мы не хотим, чтобы твои молекулы перестроились. Мы хотим, чтобы ты оставался милым, уверенным в себе человеком, готовым поддержать нас, когда я, израненный, вернусь домой и буду рассказывать всем, как выиграл войну. Поэтому мы попытались решить эту проблему и задались вопросом: «Какая работа на радио не требует абсолютно никакого умственного напряжения?» Минутой позже нашли ответ: «Работа режиссера». И, естественно, режиссерам платят больше, чем кому бы то ни было. Вообще-то идея принадлежит Нэнси, я поцеловал ее за тебя и сказал, что она умная девочка, хоть и жена младшего лейтенанта. Я взял на себя смелость написать одному своему знакомому. Его фамилия Хатт, человек он ужасный, но зато многих обеспечивает работой. Контора его называется «Хатт энд Букстейвер». Ты знаешь этих мерзавцев. Я все расписал ему в лучшем виде. Какой ты интеллигентный, как тонко все чувствуешь, как много у тебя задумок, как здорово ты ладишь с людьми. Хатт — большая шишка в УВИ, но раз в неделю он приезжает из Вашингтона в Нью-Йорк, чтобы посчитать, сколько накапало денежек, и он ждет твоего звонка. Только не цепляй на грудь ключ «Фи-бетта-каппы»,[27] когда Хатт пригласит тебя на интервью. Он человек простой, изысков не терпит. Обрати внимание на номер полевой почты на этом конверте. Армия готовит меня к путешествию. Никогда раньше я не питал таких добрых чувств к немцам, итальянцам, венграм и японцам.

Парни, окоп ройте глубже, пули у этих говнюков настоящие.

С любовью,

Вик».

Когда Арчер получил работу, которая оплачивалась гораздо лучше, чем сценарии, он купил серьги с топазами и послал их Нэнси. У нее были очаровательные ушки, и она частенько надевала серьги. Новая работа давалась Арчеру на удивление легко. Шесть месяцев спустя он получил прибавку, и ему доверили более серьезную программу, а вскоре он и думать забыл о том, что не так давно сидел по утрам перед пишущей машинкой и плакал.

Арчер аж подпрыгнул, услышав за спиной автомобильный гудок. Моргнул, оглянулся. Глубоко задумавшись, он ступил на мостовую и едва не угодил под такси. Арчер вернулся на тротуар, огляделся. Забрел он на Пятьдесят третью улицу. Вестибюль станции подземки находился на другой стороне. Арчер решил, что пора домой. Перешел улицу, купил газету и спустился по ступеням.

Когда поезд нырнул в тоннель, Арчер раскрыл газету. В Вашингтоне конгрессмен обвинял людей, занимавших высокие государственные посты, в предательстве и шпионаже в пользу России. В Европе и Азии десятками судили людей, признававшихся в том, что они работали на Соединенные Штаты. В одних местах изменникам выносили смертные приговоры, в других казнили. В этот зимний день предательство стало нормой жизни, и во многих странах людей хватали прямо на улицах, чтобы повесить, посадить в тюрьму или депортировать. Повсеместно распространялось и лжесвидетельство. Во второй части газеты Арчер обратил внимание на статью, в которой цитировался один из членов городской комиссии, сказавший, что надо снять сирены с полицейских и пожарных машин и машин «скорой помощи». Тогда, мол, сирены будут означать только одно: к городу приближаются вражеские самолеты, и горожане должны готовиться к бомбежке. Мир, утверждал этот господин, сползает в войну со скоростью, превышающей скорость звука. Арчер открыл спортивную страницу. Умер боксер, вчера вечером нокаутированный в восьмом раунде. Смерть проникла и в спорт. Подземка, размышлял Арчер, — единственное место для чтения нынешних газет. Под землей, при плохом освещении, возросшей плате за проезд, среди других пассажиров, которые в любом человеке, стоявшем рядом, видят врага. Все только и ждут, что сосед запустит руку в чужой карман, испортит воздух, закурит, ущипнет девушку, расталкивая остальных, бросится к освободившемуся месту, загородит дверь, мешая выйти на нужной станции. Арчер сложил газету и оглядел попутчиков. «Ни один не похож на американца, — подумал он. — Может, мне следует донести на них в компетентные органы?»

Арчер вышел из вагона на Четвертой улице. Люди покупали сладости, цветы, длинные французские батоны. На другой стороне улицы, у женской тюрьмы, из полицейского автобуса выгружали проституток. На Шестой авеню, которую недавно переименовали в авеню Америк, жизнь текла своим чередом, хотя утром радио сообщило, что некоторые страны, расположенные на этом самом континенте, готовят вторжение на территорию соседних государств. Тонкое деревце, посаженное в бетон мэром Лагуардиа,[28] ждало весны, окутанное ядовитым дымом автомобильных выхлопов. Главы семейств покупали газеты на уличных лотках и, засунув под мышку, несли эту отраву домой, чтобы распределить очередной заряд злобы, выпущенный журналистами, между своими близкими. От ресторана пахнуло итальянской кухней, воздух пропитался запахом чеснока. В Италии не прекращались волнения, похороны жертв полиции превращались в демонстрации, Папа Римский публично оплакивал священников, которых сажали в тюрьмы и расстреливали на Севере и на Востоке. Из аптечного магазина вышла девушка в черных брючках, позавтракавшая в половине пятого дня. Выглядела она очень сонной и, похоже, собиралась вернуться в свою квартирку и ждать телефонного звонка. На западе в облаках образовался просвет, и солнце ворвалось в него закатными лучами, подсветив серые фасады домов. Город трепетал в предвкушении вечера, готовясь опрокинуть первый стаканчик.

Как это получается, думал Арчер, медленно шагая по тротуару, что мы до сих пор живы, что удерживает нас всех от самоубийства?

Глава 6

Стоя на пороге своего дома, Арчер никак не мог заставить себя открыть дверь. Он понимал, что сначала должен определиться: говорить или не говорить Китти о том, что произошло в последние двадцать четыре часа.

В другое время такого вопроса бы не возникло. Арчер рассказывал Китти о всех своих делах и шел к ней за советом и утешением. Но первые три месяца беременности Китти ужасно себя чувствовала, и доктор предупредил Арчера, что опасность выкидыша очень велика, а роды, если Китти доносит ребенка, могут быть очень тяжелыми. У Арчера наивная вера доктора в то, что в середине двадцатого столетия муж сможет обеспечить жене спокойную жизнь, вызвала лишь улыбку, но Китти, к его полному изумлению, сама позаботилась о том, чтобы оградить себя от лишних волнений. Первое время ее непрерывно рвало, она похудела, лицо ее заострилось, но на четвертом месяце организм приспособился, а Китти, подчиняясь врожденному инстинкту самосохранения, словно превратилась в маленькую девочку. Она отказывалась встречаться с теми, кто мог «нагрузить» ее своими проблемами, большую часть времени проводила в кровати, от Арчера, когда он бывал дома, не отходила ни на шаг, смеясь, вдруг начинала плакать, чтобы тут же вновь заулыбаться, избегала разговоров о серьезном и неприятном. Арчер понимал, что, оберегая себя и еще не родившегося ребенка, Китти сознательно превращается из взрослой женщины тридцати восьми лет от роду в жизнерадостную девочку-подростка, которая занята исключительно собой. Арчер подыгрывал в этом Китти и не без удовлетворения замечал, что все складывается как нельзя лучше. Китти расцвела, поправилась, постоянно пребывала в приподнятом настроении. Но Арчер не сомневался, что после рождения ребенка она превратится в прежнюю Китти, к которой всегда можно прийти со своими бедами и тревогами.

«Сейчас говорить ничего не буду, — решил Арчер. — Пока не буду. Такова уж семейная жизнь: иной раз приходится и солгать».

Доставая ключ, Арчер попытался придать лицу нужное выражение. Лицо должно выражать умиротворенность и покой, думал он. Нужно, чтобы такое выражение продержалось на лице ровно пятнадцать минут, необходимых для того, чтобы поздороваться и поболтать о пустяках, после чего Арчер мог ретироваться в свой кабинет. Забудь тревоги, усталость и сомнения, приказал он себе, но и не перебарщивай с гримасой невероятного счастья, потому что любой жене хватит одного мгновения, чтобы распознать ее лживость. Тут нужны деликатность и чувство меры. Для того чтобы сегодня переступить порог, требовался особый талант. Стопроцентного результата Арчер не добился, но сделал все, что мог. Он повернул ключ в замке, открыл дверь и вошел.

Из его кабинета доносились голоса и звяканье чашек. Арчер прислушивался, вешая пальто и шляпу. Джейн и Китти. Он вспомнил, что в пятницу они хотели пообедать пораньше, потому что приезжал кавалер Джейн, с которым она собиралась в театр. Арчер внутренне застонал при мысли о том, что в этот вечер ему придется развлекать за столом застенчивого молодого человека. Затем он закрепил на лице желаемое выражение и через гостиную прошел в кабинет.

Джейн и Китти пили чай, сидя бок о бок на старом диване. Перед ними на кофейном столике стояли серебряный чайник и остатки шоколадного торта.

— Грустно, конечно, это признавать, но я думаю, что покупной торт по части искушения даст сто очков вперед любому домашнему. — Джейн хихикнула. — И чем меньше цена, тем труднее устоять. Я вот не смогла, когда увидела в витрине это маленькое чудовище. — Она кивнула в сторону столика. — Наверное, у меня что-то случилось со вкусом.

— Привет, девушки. — Арчер наклонился и поцеловал Китти.

Джейн встала, крепко обняла Арчера и поцеловала его. Высокая девушка, в теле, с мускулистыми ногами. Ее светлые волосы с годами начали темнеть, и она постоянно грозилась, что перекрасится в блондинку. Глазами, большими и темно-синими, она пошла в отца, широким красивым ртом — в мать. Помады на губах практически не осталось: Джейн съела ее вместе с тортом. Пахла она чистотой и юностью, в руках, которые сжимали Арчера, чувствовалась сила.

— Папуля, мы оставили тебе пару кусочков… — Она показала на остатки торта. — Оторвали от себя.

Арчер улыбнулся, сел в кресло лицом к женщинам.

— Спасибо, но я не буду. Не могу перегружать желудок. — Он повернулся к Китти, которая улыбалась им обоим, поставив чашку на округлый животик. — Как прошел день?

— Утром меня дважды вырвало, но с тех пор я все время ем.

— Мне больше нравится способ, предложенный Джорджем Бернардом Шоу. — Джейн села и вновь принялась за кусок торта, что лежал на ее тарелке. — В пьесе «Назад к Мафусаилу». Вылупиться из яйца семнадцатилетней со знанием нескольких языков.

— На сцене все проще. В свое время ты это узнаешь.

— Я уже узнала год тому назад, — ответила Джейн. — Стучала по скорлупе изнутри и изучала греческий. Полагаю, и этому способу присущи определенные недостатки.

— Ты выходила сегодня, Китти? — спросил Арчер.

— Нет, — ответила Китти. — Сегодня у меня ленивый день. Я не вставала до прихода Джейн и обедать тоже собираюсь в кровати.

— Я думал, что за Джейн заедет приятель.

— Брюс, — уточнила Джейн. — Я его бортанула. Он приходил ко мне вчера вечером, и я решила, что он жуткий зануда.

Арчер поморщился. В гостиной их дома перебывало не меньше двух десятков чисто выбритых молодых людей в синих костюмах, которые на поверку оказывались жуткими занудами.

— Он меня просто заколебал, — продолжала Джейн. — Хочет жениться на мне. Сил нет, какой прилипчивый.

Господи, подумал Арчер, а преподают ли теперь в женских колледжах английский?

— Ты очень уж хладнокровна, дорогая. — Его совсем не порадовало известие о том, что кто-то хотел жениться на Джейн, но Арчеру хватило ума не упоминать об этом.

— Мама меня понимает. — Джейн повернулась к Китти. — Правда?

— Да, дорогая, — кивнула та.

— Я дала ему шанс. Сказала, что он может заглянуть часом позже. Если пообещает не прилипать.

— Придет день, когда какой-нибудь мужчина заставит тебя за все это заплатить, — заметил Арчер.

— Я их не боюсь, — решительно ответила Джейн. — И готова принять вызов.

— Ой, Клемент, — воскликнула Китти, — тебе весь день названивает Доминик Барбанте! Хочет, чтобы ты связался с ним.

— Я ему перезвоню, — ответил Арчер. — Позже.

— Он просил перезвонить ему, как только ты придешь, — уточнила Китти. — По голосу чувствовалось, что ему не терпится поговорить с тобой. — Она вопросительно посмотрела на Арчера. — Что-то случилось?

— Нет. Ничего.

— Ты выглядишь усталым, — покачала головой Китти. — Был тяжелый день?

— Да нет. Я прошелся по городу.

— Почему бы тебе не прилечь? — сказала Китти. — Видно, что ты ужасно устал, Клемент.

— Я не устал. — Арчер повысил голос, хотя и не хотел этого. Женщины, думал он, убеждены в том, что выказать любовь к мужчине можно только одним способом: время от времени говорить ему о том, как плохо он выглядит. — Я прекрасно себя чувствую.

— Папа, — Джейн поставила на столик пустую тарелку, — скажи мне, что отличает тридцатилетнюю женщину?

— Что? — в недоумении переспросил Арчер.

— Я хочу знать, как ведет себя тридцатилетняя женщина. В различных ситуациях.

— Почему бы тебе не подождать и не выяснить это самой?

— Не могу. Мне надо знать к следующей неделе.

— Она играет в школьном спектакле, — пояснила Китти. — И должна к этому времени состариться.

— Ага, — кивнул Арчер. — Как называется пьеса?

— «Самец», — ответила Джейн. — Я играю жену профессора.

— Думаю, тебе стоит понаблюдать за матерью, — сказал Арчер. — Я гарантирую, что ей ровно тридцать.

— Не говори гадостей, — улыбнулась Китти.

— Я уже об этом подумала, — искренне ответила Джейн. — Наблюдаю за ней больше часа.

— И что?

— Она ведет себя как все. И потом, она же мама, по ней ничего не поймешь.

— Я загадочная, — подтвердила Китти. — Тайна в ночном халате. Беременная тайна.

Арчер улыбнулся.

— Я понимаю, что тебя беспокоит, Джейн, — с важным видом изрек он. — Я даже представить себе не могу, как такая вот дамочка поведет себя в той или иной ситуации. А я, между прочим, каким-то боком связан с театром.

— Более того, жена профессора должна быть забавной. Это комедия, и этой женщине положено смешить зрителей.

— Играй очень серьезно, — посоветовал Арчер. — Они будут покатываться от хохота.

— Мне надо играть женщину, которая на двенадцать лет старше меня, — вздохнула Джейн. — Это нелегко.

— Нелегко, дорогая. — У Арчера вдруг защемило сердце, а на глазах чуть не выступили слезы, когда он смотрел на свою дочь, молодую, крепкую, сидевшую сейчас рядом с его женой, размышляя о проблемах, которые встанут перед ней через двенадцать лет, пытаясь прикоснуться к миру взрослых. — Но я попытаюсь помочь. Прежде чем выйти на сцену, подумай о том, что тебя волнует, ведь тридцатилетними становятся не по возрасту, а из-за волнений. Подумай о том, как свести концы с концами на жалованье преподавателя колледжа. О том, как за годы совместной жизни изменился муж, если вспомнить то время, когда вы впервые познакомились. Неплохо в этот момент поволноваться из-за того, что у него плохой цвет лица, потому что он практически не бывает на улице и не занимается спортом. Задайся вопросом, надевает ли он весной, когда погода еще не установилась, пальто. Посмотрись в зеркало, прежде чем спуститься вниз к обеду, поищи морщинки, прикинь, а не будет ли жена профессора химии, приглашенная к обеду, выглядеть эффектнее, чем ты. Припомни, что ты сказала жене декана на последнем заседании членов Благотворительного фонда города, погадай, не оскорбилась ли она. Пусть у тебя вызовет раздражение платье, которое тебе пришлось надеть. Купила ты его в позапрошлом году, и длина юбки уже вышла из моды. Зайди в детскую, посмотри на малыша. Вот где можно найти массу поводов для волнения: не заболел ли он корью, не забудет ли тебя, когда вырастет, не убьют ли его на следующей войне…

— Клемент! — резко оборвала его Китти. — Что ты такое говоришь?

— Извини. — Клемент выругал себя за то, что позволил плохому настроению выплеснуться наружу. — Я немного увлекся.

— Папуля, это же теория, и ты, конечно, понимаешь, что пользы для меня в этом нет, — посетовала Джейн.

— Пожалуй, — признал Арчер. — За уик-энд я постараюсь что-нибудь придумать.

— Я позвоню Вику, — решила Джейн. — Готова спорить, он даст мне с десяток практических советов.

— Безусловно. — Арчер медленно поднялся, всмотрелся в дочь. — Ты не собираешься стать актрисой?

— Да нет же, — беззаботно ответила Джейн. — Я пошла в драматический кружок от скуки. А что? Ты возражаешь?

— Да.

— Клемент, — попыталась остановить его Китти. Она полагала, что дети сами должны выбирать себе профессию.

— Почему? — спросила Джейн.

— Потому что в семье достаточно одного человека, жизнь которого зависит от благосклонности публики, — ответил Арчер.

— Не волнуйся, папуля, — улыбнулась Джейн. — Я собираюсь выйти замуж и родить четырех детей. И пусть мой муж добивается моей благосклонности.

— Превосходно, — кивнул Арчер. — Одобряю. А теперь я пойду наверх и немного посплю.

— Ты позвонишь Барбанте? — спросила Китти. — Я ему обещала.

— Обязательно позвоню, — пообещал Арчер. — Будь уверена.

И вышел из кабинета.

— Пожалуй, я съем еще один очень маленький, просто малюсенький кусочек торта, — услышал он голос Китти.

Арчер лег на свою кровать и закрыл глаза. Веки отяжелели, горели огнем. «К черту Барбанте! — подумал он. — Позвоню ему завтра. На сегодня с радио покончено».

Заснул он быстро — этот день, видно, совершенно его вымотал. Ему приснился сон. Джейн в коротеньком детском платье, перепачканном шоколадом, стояла в окружении парней. В одной руке она держала листочки, похожие на экзаменационные ведомости, в которых Арчер ставил оценки, когда преподавал в колледже. В другой руке Джейн появилась перьевая ручка, и она начала проставлять оценки. Ноль, писала она на каждом листке, и после каждого ноля один из юношей исчезал. А потом Джейн превратилась в тридцатилетнюю женщину в норковой шубе, чем-то напоминающую Френсис Матеруэлл, и теперь ее окружали взрослые мужчины. Но она по-прежнему ставила отметки. Лица мужчин он различал: О'Нил, Хатт, Покорны, Эррес, Арчер. «Вы слишком прилипчивые», — говорила Джейн и ставила ноли на бумажках, которые летели на пол. Один за другим мужчины исчезли, остался один Арчер. «Ты жуткий зануда», — изрекла Джейн и проставила ноль на бумажке Арчера. Арчер исчез из своего сна. Ноль.

— Клемент, Клемент. — Китти склонилась над ним, осторожно трясла за плечо. — Проснись.

— Ноль, — пробормотал Арчер, открывая глаза.

— Что? — переспросила Китти.

Арчер тряхнул головой, прогоняя сон:

— Ничего. Мне что-то снилось.

— Пришел мистер Барбанте. Я сказала, что ты спишь, но он решил подождать.

Арчер сел.

— Долго я спал?

— Полчаса, — ответила Китти.

— А Барбанте давно сидит?

— Двадцать минут. Я сказала ему, что ты очень устал и мне не хотелось бы тебя беспокоить. Если ты не хочешь его видеть, я могу сказать, что тебе нездоровится.

Арчер спустил ноги с кровати.

— Да нет, я с ним поговорю. — Он тяжело вздохнул, прошел в ванную комнату и умылся холодной водой, чтобы окончательно проснуться.

Надев пиджак, Арчер спустился по лестнице, оставив Китти в спальне. Она стояла перед зеркалом, задумчиво разглядывая свое отражение.

Глава 7

Арчер направился к кабинету, из-за двери которого донесся голос Джейн:

— С водой или содовой?

— С водой, пожалуйста, — ответил ей Барбанте своим хорошо поставленным голосом, четко выговаривая каждое слово. — Я всегда пью виски с водой.

Арчер открыл дверь. Барбанте, одетый в темный костюм, сидел в большом кресле, постукивая сигаретой по золотому портсигару. Арчеру показалось, что бутылка шотландского виски в руке Джейн совершенно неуместна.

— Привет, — поздоровался Арчер, входя к кабинет.

— Папуля, — подняла голову Джейн, — я развлекаю твоего гостя. — Она добавила в виски воды.

— Привет, Клемент. — Барбанте поднялся. — У нее это отлично получается.

Арчер пожал Барбанте руку.

— Рад видеть тебя, Дом. — Он постарался придать голосу искренности.

— Я проходил мимо, — Барбанте вновь сел, поставив стакан на подлокотник, — и подумал, а не заглянуть ли к тебе. Мне надо кое о чем с тобой переговорить.

Арчер сел, вдыхая тяжелый запах туалетной воды Барбанте. «Господи, — подумал он, — этот человек везде оставляет следы».

— Ты уж извини, ужасно захотелось спать. Поэтому я…

— Ничего страшного. — Барбанте галантно помахал рукой. — Зато мне представилась возможность познакомиться с очаровательным членом твоей семьи.

— Папуля, тебе что-нибудь налить? — спросила Джейн.

— Нет, благодарю. — Выпить ему хотелось, а вот желания переходить с Барбанте на дружеские отношения не было.

— Думаю, я выпью мартини. — Джейн взглянула на Арчера, ожидая возражений. Последние два года ей разрешалось пить вино до или во время обеда, но, насколько знал Арчер, на мартини она замахнулась впервые.

Барбанте поднялся и направился к маленькому, уставленному бутылками бару, за которым стояла Джейн.

— Позвольте мне. Не женское это дело работать за стойкой бара. Вы уж извините, но это наш семейный предрассудок. Грубеют и руки, и душа. Вы возьмите стакан, Джейн, сядьте, а остальное предоставьте мне.

«Ну и ну, — думал Арчер, выпуская струю дыма, — что-то очень быстро он тут обживается. Прошло лишь двадцать минут, а он уже хозяйничает в баре и командует моим ребенком…» Арчер наблюдал, как Барбанте ловко смешивает напиток, его золотые запонки искорками летали над шейкером. Джейн протянула ему стакан, и он наградил ее своей загадочной дипломатичной улыбкой. Джейн устроилась на диване рядом с баром и очень серьезно смотрела на Барбанте.

— Вот. — Он протянул ей наполненный до краев стакан. — Салют.

— Салют, — без запинки ответила Джейн. — Это совершенно бесподобный мартини.

«Откуда она это знает? — с негодованием думал Арчер. — Обязательно ей изображать взрослую женщину?»

— Перед тем как ты пришел, я рассказывал Джейн об отцовском ранчо. — Барбанте наполнил свой стакан и сел. — В Калифорнии. О том, как весной солнце начинало выжигать траву и нам приходилось перегонять скот в горы…

— Он ковбой, папуля, — пояснила Джейн. — И может заарканить бычка.

— Это должно пригодиться, — хмыкнул Арчер. — В «Сторк-клабе».[29]

Барбанте рассмеялся.

— Кто бы мог подумать, что он был ковбоем, — продолжала Джейн. — По виду это типичный городской житель.

— Дом, ты вроде бы хотел поговорить со мной.

— Да, конечно. — Барбанте повернулся к девушке: — Джейн, не пора ли тебе одеваться? Мартини ты сможешь допить, пока будешь наводить красоту.

— Через минуту вернусь. — Джейн покорно поднялась, польщенная тем, что ее записали в компанию женщин, которые красятся не отрываясь от стакана.

— Ты уходишь? — спросил Арчер.

— Да, папа. У мистера Барбанте два билета на балет, и он пригласил меня. А потом обещал накормить обедом. Очень милый человек.

Барбанте — «золотая рыбка», мрачно подумал Арчер. Всегда у него в кармане два билета, всегда он готов к любым неожиданностям.

— Вроде бы у тебя сегодня свидание. — Арчер намеренно не смотрел на Барбанте. — С Брюсом.

— Окончательно мы ничего не решили, — ответила Джейн. — К тому же я все равно предпочла бы пойти на балет.

Бедный Брюс, подумал Арчер.

— Послушайте, — вмешался Барбанте, — если ваш молодой человек… как его там…

— Брюс, — подсказала Джейн, уже добравшаяся до двери.

— Если Брюс все-таки покажется, почему не оставить ему маленькое послание? Он может встретиться с нами после театра и пропустить по стаканчику. Скажем, в Дубовом зале отеля «Плаза» в четверть двенадцатого.

— Папуля, если Брюс позвонит, ты ему передашь? — спросила Джейн.

— Передам, — кивнул Арчер. — «Плаза». В четверть двенадцатого.

— Я сейчас. — Джейн повернулась к двери очень осторожно, чтобы не расплескать полный стакан.

«Готов спорить, — подумал Арчер, — что она выльет его в раковину, как только поднимется наверх».

— Дорогая, — сказал он ей вслед, — тебя не затруднит сказать маме, что обедать мы будем вдвоем?

— Тотчас же донесу до нее благую весть. — С этими словами Джейн вышла из кабинета.

Дерзость дочери заставила Арчера поморщиться. Раньше она себе ничего подобного не позволяла. Просто беда с этими молодыми, думал Арчер, поворачиваясь к Барбанте, всегда выбирают самые неприятные способы показать, что они уже взрослые.

— Очаровательная девочка, — заметил Барбанте. — Такая свеженькая, неиспорченная.

— Да, да, — покивал Арчер. — Так ты говорил…

— Да, конечно. — В стакане Барбанте звякнул лед. — Скажи, амиго, что это за история с Покорны?

— А что за история с Покорны? — осторожно переспросил Арчер, гадая, стоит ли посвящать Барбанте в подробности.

— Он позвонил мне сегодня, и я заглянул к нему. Он болен, лежит в постели.

— А что с ним? — Арчер тянул время.

— Простуда, грипп, неудовлетворенность жизнью, — ответил Барбанте. — Венский синдром.

— Я позвоню ему завтра, — пообещал Арчер. — Может, ему полегчает.

— Он действительно в плохой форме. И причина не только в простуде.

— Это печально.

— Покорны сказал, что ты его уволил. Это правда?

— Не совсем. — Арчер выколотил трубку и принялся набивать ее табаком. Потом он долго ее раскуривал, чувствуя на себе взгляд Барбанте. — Мы пробуем другого композитора. Временно.

— Кого?

— Еще не решили.

— Амиго, — Барбанте изобразил обиду, — ты начинаешь юлить. От тебя я такого не ожидал.

«Почему бы ему не перестать называть всех «амиго»? — подумал Арчер. Его раздражал этот низкорослый, хорошо одетый, обвешанный золотом, фамильярный, уверенный в себе мужчина. — Мы и так знаем, что родом он из Калифорнии, из испанской семьи, уходящей корнями в далекое прошлое. И ему нет нужды напоминать нам об этом каждой фразой».

— Между прочим, Дом, — дружелюбно ответил Арчер, — Покорны — взрослый мужчина и сам может решать свои проблемы.

— Между прочим, амиго, — Барбанте имитировал тон Арчера, — Покорны отнюдь не взрослый мужчина. Он беззащитный, испуганный ребенок, которому многое пришлось пережить. И любая, как ты говоришь, проблема повергает его в панику.

— Однако, — гнул свое Арчер, злясь на Барбанте, потому что тот говорил чистую правду, — я все-таки не понимаю, при чем здесь ты.

— Объясняю. — Барбанте поднялся, чтобы вновь плеснуть в стакан виски Арчера. — Во-первых, я его друг, если допустить, что у него могут быть друзья. Во-вторых… — он бросил в стакан кубик льда, добавил немного воды, — …высокий уровень программы в моих интересах. — Он улыбнулся Арчеру. — Из чисто материальных соображений, ты понимаешь. Когда рейтинг поднимается, я покупаю безделушки в «Картье». Когда опускается… — Барбанте пожал плечами и сел, положив ногу на ногу и выставив напоказ золотую пряжку туфли, — я с тем же успехом могу вновь перегонять стада.

— Только не вышибай из меня слезу, ковбой, — покачал головой Арчер. — Ты один из лучших сценаристов, и у тебя все будет в порядке независимо от рейтинга моей программы.

Барбанте хохотнул.

— А чего так мрачно? Ты же не завидуешь моим успехам, не так ли?

— Разумеется, нет. — Арчер посмотрел на Барбанте. Лицо сценариста напоминало маску. «А ведь он с радостью подставил бы мне ножку, — подумал Арчер, — будь у него побольше честолюбия».

— У меня есть и личный интерес. — Глаза Барбанте затуманились. — Мы с Покорны сотрудничаем.

«Неужели и он замешан в политике? — с изумлением подумал Арчер. — Нет, нет. Быть такого не может».

— Знаю, — кивнул Арчер. — В конце концов, именно я свел вас.

— Я не имею в виду «Университетский городок». Мы пишем мюзикл. В свободное от основной работы время.

— С удовольствием послушаю его, когда вы закончите. Я уверен, у вас все получится.

— Возможно. — Барбанте улыбнулся, отпил виски. — Мюзикл о Диком Западе. — Он рассмеялся. — Просто удивительно, как тонко наш друг Покорны чувствует Запад. В каждой ноте ощущается душа Техаса, Нью-Мехико и Невады. А ведь он не заезжал дальше Буффало.

— Он очень талантлив, — кивнул Арчер.

— Это точно, — согласился Барбанте. — Вот я и задаюсь вопросом: а почему он теряет места?

— Места? — переспросил Арчер.

— У него была еще одна работа. С другим продюсерским агентством. «Кроуэлл энд Хайнс». Сегодня утром ему и там отказали. Временно. — Барбанте сделал упор на последнее слово. — Им тоже захотелось внести изменения в программу. Ты не считаешь, что для одного дня совпадений слишком много?

— Об этом мне ничего не известно. — Арчер искренне пожалел Покорны. — Почему бы тебе не спросить в «Кроуэлл энд Хайнс»?

— Я собираюсь спросить. Но решил начать с тебя. Потому что мы давние друзья и потому что много лет работали бок о бок. — Он говорил ровным, бесстрастным голосом, не отрывая взгляда от Арчера. — Ты, правда, меня недолюбливаешь… — вдруг выдал Барбанте.

— Ну что ты, Дом… — запротестовал Арчер.

— Недолюбливаешь, я это знаю, но со мной ты всегда вел себя честно. И я не слышал, чтобы ты кого-нибудь обманул. Таких, как ты, в радиобизнесе просто нет, Арчер. Чтобы поверить в твое существование, тебя надо увидеть.

— Благодарю, — кивнул Арчер. — Я обязательно запишу твои слова. От кого еще можно услышать такие комплименты. — Ему не терпелось побыстрее закончить неприятный разговор.

— Вот я и хочу, чтобы ты так же честно обошелся с Покорны, Клем. Он на грани истерики. Он совершенно беззащитен и чувствует, что его за что-то наказывают. Черт, его и наказывают! Бог наказал его в самом начале, дав ему такую внешность и сделав венским евреем в двадцатом столетии.

— Слушай, вот это ты зря. — Арчера радовало, что хоть по этому обвинению он чист. — Ты знаешь, что его национальность тут ни при чем.

— Я ничего не знаю. — Барбанте вновь выпил. — И Покорны ничего не знает. Но боится худшего. Покорны всегда боится худшего, потому что до сих пор если с ним что и случалось, так только самое плохое. Но он, возможно, не впадет в депрессию, если узнает, что ему дали от ворот поворот по вполне определенной причине. А сейчас он просто не представляет, с какой стороны ждать удара. Ему кажется, что на него набрасываются со всех сторон. Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — кивнул Арчер.

— И даже теперь ты намерен сказать мне, что Покорны дали пинка под зад только потому, что ты считаешь необходимым внести в программу некие изменения?

— Да, — после короткой паузы ответил Арчер, — именно это я и собираюсь тебе сказать.

Барбанте допил виски, встал, прошел к бару и поставил стакан на хромированную стойку.

— Ты что-то скрываешь от меня, Клемент. Впервые. Я сожалею об этом.

Он повернулся к Арчеру. Серьезный, интеллигентный, дружелюбный. Его смуглое лицо не выдавало эмоций, но чувствовалось, что они рвутся наружу. И Арчер подумал, что именно умение управлять своими эмоциями привлекает к Барбанте женщин.

— Извини, Дом. — Арчер тоже поднялся, выбил трубку. — Через несколько дней… — он замолчал, понимая, что не может пообещать ничего конкретного, — …через несколько дней я, возможно, смогу сказать тебе больше, чем сейчас.

— Я буду поблизости, — усмехнулся Барбанте. — С вопросами. Никуда не денусь, можешь не беспокоиться.

— А вот и я. — В дверях возникла Джейн. — Быстро обернулась? — Она вошла в кабинет без должной уверенности в себе, одетая в черное взрослое платье, ожидая одобрения Барбанте.

Сценарист оценивающе оглядел ее:

— У вас очень хороший вкус.

Джейн широко улыбнулась, в восторге от комплимента. Арчер обратил внимание на глубокий вырез, выставляющий напоказ немалую часть груди. Грудь у Джейн была высокая, и Арчер, наверное, впервые понял, что формы у его дочери уже далеко не детские. «Интересно, кто выбирает ей платья? — подумал он. — Пожалуй, пора поговорить на эту тему с Джейн».

— Тебе нравится мое платье, папуля? — кокетливо спросила Джейн. — Оно новое.

Отнюдь, подумал Арчер.

— Нормальное платье, — буркнул Арчер.

— Так тебе не нравится? — Джейн надула губки.

— Платье отличное, — подал голос Барбанте. — В нем вы такая же красивая, как витрина цветочного магазина. Никогда не спрашивайте мнение отца по поводу своих платьев. Отцы в этом ничего не понимают.

— Платье хорошенькое, — согласился Арчер, чувствуя, что ему приходится конкурировать с Барбанте в борьбе за благорасположение дочери, и, конечно же, возненавидев его за это. Джейн действительно смотрелась очень эффектно. Волосы она убрала назад, сильно накрасила губы, ее глаза, большие и очень синие, сияли в предвкушении вечера. Черный цвет прибавлял ей стройности. Она позаимствовала у Китти два кольца, и теперь ее руки сверкали, стоило ей шевельнуть ими. Оглядывая дочь, Арчер решил, что ей можно дать от восемнадцати до тридцати. С женщинами, с негодованием подумал он, теперь беда, по внешнему виду невозможно ничего сказать. Ни о возрасте, ни о добродетели, ни о роде деятельности. И куда только подевался идеал целомудренности? Каждый ребенок выглядит так, будто давно уже знает, как, где и почем. Если б она шла рядом с Барбанте и Арчер увидел ее впервые, то не смог бы определить, жена ли она этого мужчины, любовница или жена друга, согласившаяся на адюльтер… Он посмотрел на ноги Джейн и увидел, что та надела туфли на низком каблуке. Обычно, выходя из дома с кавалером, она отдавала предпочтение самым высоким каблукам. Но Барбанте был недомерком, и Арчер понял, что тем самым Джейн сдается на милость победителя, признавая его верховенство. Однако, не без удовольствия отметил Арчер, она все равно выше Барбанте, даже в туфлях на низком каблуке. Но его раздражало, что Джейн и в этом шла навстречу Барбанте.

— Домой возвращайся не очень поздно, — напутствовал дочь Арчер, поцеловал в лоб и вдохнул аромат ее духов.

Барбанте рассмеялся:

— Крик родителя да будет услышан.

Арчер заметил, как Джейн скорчила недовольную гримаску, хотя и покорно ответила: «Хорошо, папа».

Потом она направилась к двери, обернулась к Барбанте:

— Вы поможете мне надеть пальто, мистер Барбанте?

Барбанте смотрел на них обоих, ничего не упуская. Похоже, происходящее безмерно забавляло его.

— Спокойной ночи, амиго, — попрощался он с Арчером.

— Спокойной ночи, — ответил Арчер.

Они обошлись без рукопожатия. Через минуту Арчер услышал, как открылась и закрылась входная дверь. Он остался один в уютном маленьком кабинете, благоухающем духами Джейн и туалетной водой Барбанте. Шагнув к окну, Арчер распахнул его.

Ночной воздух обрушился на него холодным потоком. В доме напротив люди садились за обеденный стол. Верхний свет они погасили, горели только свечи. В соседнем дворе пес, усевшись на задние лапы, рычал на самолет, который, поблескивая габаритными огнями, летел среди звезд.

Арчер покачал головой и медленно поднялся на второй этаж.

Китти устроилась в кровати в светло-желтой ночной рубашке с кружевами по вороту. Водрузив на нос очки в роговой оправе, она читала журнал мод.

— В очках ты вылитый секретарь, — заметил Арчер.

— Я изучаю моду. — Китти похлопала ладошкой по журналу. — И собираюсь потратить много твоих денег, как только выберусь из постели.

— Кстати, о моде. — Арчер сел на стул рядом с кроватью. — Кто купил Джейн это платье?

— Оно недорогое, — затараторила Китти, — оно стоило всего лишь…

— Цена меня не волнует.

— Ты считаешь, оно некрасивое? — спросила Китти.

— Оно красивое. Только, я думаю, оно слишком… слишком… — Он никак не мог найти нужного слова. — Слишком смелое. — Ничего другого в голову так и не пришло.

Китти рассмеялась.

— Не смейся. — Арчера рассердило, что Китти не воспринимает его мнение всерьез. — Джейн еще ребенок, не может она выглядеть как фаворитка Людовика Четырнадцатого…

— Ты думаешь, вырез чуть глубже, чем следует? — спросила Китти.

— Я думаю, что вырез чересчур глубокий.

Вновь смех Китти.

— У нее же все на месте. Не так ли?

— Да, — раздраженно бросил Арчер. — Я старомодный. Она тоже так думает.

— Девушки должны подавать себя в лучшем виде, — мягко заметила Китти. — Тебе надо благодарить судьбу, что у тебя такая красивая дочь.

— Я благодарю. Я безмерно счастлив. Все складывается как нельзя лучше. Все складывается так хорошо, что сегодня она отправилась на балет с одним из тех мужчин, которые пользуются в Нью-Йорке самой дурной славой.

— Пользуются дурной славой! — Китти притворно ужаснулась. — Господи!

— Перестань, Китти! — воскликнул Арчер. — Ты же должна понимать, что вопрос серьезный.

— Я не слышала, чтобы о мужчине говорили, что он пользуется дурной славой, с тех пор как наш священник убежал с женой телеграфиста. А случилось это в двадцать третьем году.

— Знаешь, кто ты? — спросил Арчер, смирившись с тем, что битву он уже проиграл.

— Кто?

— Зануда. Твоя дочь сказала бы, что у меня ужасно занудная жена.

— А я думаю, что волнуешься ты напрасно. — Китти наклонилась, похлопала Арчера по руке. — По-моему, мистер Барбанте очень мил.

— Второго такого бабника в городе не сыскать, — мрачно изрек Арчер. — Ему уже за тридцать, и у него мораль турка.

— Я уверена, что Джейн знает, как вести себя в такой ситуации, — отчеканила Китти. — И считаю, что беспокоиться не о чем.

Арчер понимал, что его упрекают за недостаток веры в собственную дочь.

— Полностью с тобой согласен, — быстро поддакнул он.

— Для девушки это бесценный опыт. Пусть сразу увидит, с кем может столкнуть ее жизнь, чтобы потом не разочаровываться.

— Если бы не усталость, я был бы в шоке от твоих слов.

— Почему бы тебе не принять перед обедом холодный душ? — спросила Китти с нотками тревоги в голосе.

— Не хочу я в душ. К тому же Джейн всячески старалась произвести впечатление на Барбанте, даже надела туфли на низком каблуке, потому что он карлик.

Китти улыбнулась.

— Девушкам не остается ничего другого, как взрослеть. В восемнадцать лет приходится экспериментировать, использовать уже известные способы воздействия на мужчин, изобретать собственные, проверять, какой они дают эффект. Я тоже надевала туфли на низком каблуке, когда куда-нибудь шла с невысоким мужчиной. Не будь к ней чрезмерно суров.

— Во всяком случае, я велел ей прийти домой пораньше. — В голосе Арчера звучали суровые нотки. — Теперь я займусь воспитанием Джейн. И надеюсь, — он указал на живот Китти, — что это мальчик.

— Ну и ну. — Китти покачала головой. — Должно быть, у тебя выдался тяжелый день. Ты поругался с О'Нилом?

— Нет, — ответил Арчер. На мгновение у него возникло желание рассказать обо всем Китти. Облегчить душу, получить совет, прервать внутренний монолог, который терзал его последние двадцать часов. Но, посмотрев на сидевшую в кровати Китти, такую хрупкую, беззащитную, Арчер решил, что рассказывать ничего не надо. Пока не надо. И, если удастся, лучше бы не рассказывать вовсе. В любом случае его задача — до последней возможности оберегать Китти от лишних волнений. — Нет, с О'Нилом я не ругался. У нас с ним полное взаимопонимание. Я разговаривал с Нэнси по телефону. У Клемента корь. Я сказал, что заеду к нему и расскажу интересную историю.

Китти бросила на мужа тревожный взгляд.

— Ты не собираешься заходить в его комнату, не так ли?

— Разумеется, я собираюсь зайти в его комнату. Четырехлетнему мальчику не рассказывают интересную историю по телефону.

— Но, Клемент… — В голосе Китти слышался упрек. — Корь такая заразная.

— Я болел корью, — ответил Арчер. — В пять лет. Я знаю маленького Клемента с рождения, он мой крестник. Неужели ты думаешь, что я останусь у двери, чтобы он чувствовал себя прокаженным?

— Теперь ты злишься на меня. — У Китти задрожал голос. В последние месяцы слезы то и дело наворачивались у нее на глаза. — Ты думаешь, что я жестока по отношению к мальчику.

— Я презираю страх перед комнатой, в которой лежит больной. Это трусливо и…

— И презираешь меня. — Китти заплакала.

Арчер обнял ее, чтобы успокоить.

— Ну что ты, любимая, я тебя не презираю. И ты это знаешь.

— Я не о себе, — всхлипнула Китти. — И даже не о тебе. Сами мы, возможно, не заболеем, но инфекция может поселиться в нас и, когда родится ребенок…

— Я знаю, знаю. О нем не волнуйся. С ним все будет в порядке. Я тебе это гарантирую.

— В эти дни у меня так резко меняется настроение. — Мокрым лицом Китти уткнулась в плечо Арчера. — Ты должен меня простить.

— Разумеется, я тебя прощаю.

— В молодости все было по-другому. Тогда я знала, что ничего дурного случиться не может…

— Ничего дурного не случится и сейчас. И нам до старости еще далеко. Тебя послушать, так из нас песок сыплется. Это же не так.

— Я больше ни в чем не уверена, — прошептала Китти. — Мне снятся кошмары…

— Не плачь, Китти, дорогая, пожалуйста, не плачь, — шептал Арчер, прижимая ее к себе. — Отныне, если тебе приснится плохой сон, сразу буди меня. Мы зажжем свет, ты расскажешь мне свой сон и успокоишься… Если не захочешь рассказывать, мы просто поговорим или почитаем…

Китти шмыгнула носом, вытерла слезы о его пиджак.

— Я уже в порядке. — Она попыталась улыбнуться. — Это ужасно, чуть что — сразу в слезы. Мне очень стыдно.

Арчер встал.

— Стыдиться тут нечего. Следующие четыре месяца можешь плакать, сколько тебе захочется.

— Идеальный муж. — Китти даже удалось засмеяться.

На прикроватном столике зазвонил телефон. Арчер наклонился, снял трубку:

— Алло.

— Клемент, — услышал он голос Вика. — Ты звонил.

— Да. — Арчер посмотрел на Китти. Слезы на ее щеках еще не высохли. В таких условиях не поговоришь. — Я хотел повидаться с тобой.

— Боюсь, в ближайшие несколько дней ничего не выйдет. — Голос был очень печальный. — У меня возникли проблемы.

— А в чем дело?

— Только что позвонили из Детройта. Я вылетаю ближайшим рейсом. Через десять минут еду в аэропорт. У матери удар, и врачи настроены пессимистично.

— Мне очень жаль, Вик.

— Жизнь есть жизнь, — спокойно ответил Вик. — Она уже далеко не молода. Может, тебе подобрать на четверг замену, на тот случай, если я не успею вернуться?

— Конечно. Об этом не беспокойся. — Арчер вдруг рассердился на мать Вика, которая выбрала такой неудачный момент для того, чтобы слечь. Он уже хотел сказать Вику, что подъедет в аэропорт, но в последний момент передумал: ведь Вику и так хватает забот. — Могу я чем-нибудь помочь?

— Можешь изредка заглядывать к нам, чтобы подбодрить Нэнси.

— Обязательно загляну.

— О чем ты хотел со мной поговорить? — спросил Вик. — Что-нибудь важное?

Арчер помялся:

— С этим можно подождать до твоего возвращения. Надеюсь, твоя мать…

— Я знаю, Клем. Передай Китти мои наилучшие пожелания.

Арчер осторожно положил трубку на рычаг. Китти вопросительно смотрела на него.

— Вик передает тебе наилучшие пожелания. Он улетает в Детройт. У его матери удар.

— Как жалко. — Китти взяла Арчера за руку, словно угроза смерти, нависшая над старушкой, которую она практически не знала, напугала ее, а прикосновение к здоровой, живой плоти мужа, наоборот, отводило беду.

Печальные новости определили настроение этого вечера. За обедом они практически не разговаривали, а потом Арчер бесцельно слонялся по дому, снова и снова поглядывая на часы, думал о Вике, летящем в самолете к заболевшей матери, гадал, что делает сейчас Джейн. Он очень резко обошелся с Брюсом, который зашел к ним в девять вечера. Арчер в дверях передал Брюсу предложение Барбанте, не пригласив его в дом. Застенчивый молодой человек не вызывал у него никаких чувств, кроме раздражения.

А потом Арчер сидел и пил в одиночестве, не желая подняться наверх и лечь в кровать. Не хотелось ему видеть сны. Ноль, думал он. Ноль.

Глава 8

В голосе Френсис Матеруэлл всегда чувствовалось что-то будоражащее, даже по телефону. Низкий, чуть хрипловатый, он, казалось, сулил неземные наслаждения. Ее успех агенты объясняли очень просто: «Секс, господа, голый секс, он из нее так и прет».

Однако в понедельник утром голос этот, пусть в нем и пульсировала скрытая энергия, сообщил достаточно рутинное: «Клемент, дорогой, мне необходимо повидаться с тобой. Tout de suite.[30]

— Как скажешь. — Звонок поймал Арчера в прихожей, когда он уже открывал дверь. Он на мгновение задумался. Воскресенье Арчер потратил впустую — лежал, дремал, что-то читал, короче, так и не позвонил Покорны, хотя и собирался. Что ж, решил он, мрачно усмехнувшись, придется начать с Френсис Матеруэлл. Пусть самая горькая пилюля пойдет первой. — Я к твоим услугам. Как насчет ленча? — Отчего не подсластить пилюлю едой и питьем.

— Извини, милок, — ответила Френсис, — но я жду звонка из Калифорнии. Не мог бы ты прийти ко мне?

— Нет проблем.

— Адрес у тебя есть, не так ли?

— Навеки выгравирован на моем сердце. — Галантности много не бывает, холодно думал Арчер, произнося эти слова. Френсис раздражала всех. Женщин, естественно, ведь они чувствовали, что Френсис может увести любого мужчину. И мужчин тоже, потому что они задавались вопросом: а не выпадет ли им счастливый билет?

— Я живу на четвертом этаже. Ты осилишь лестницу?

— Сниму кардиограмму и посоветуюсь с врачом. — Арчер поморщился: видно, дамочка записала его в старики.

Френсис рассмеялась. В ее смехе проскальзывали визгливые нотки.

— Не сердись, милок. — От этого слова Арчера всякий раз передергивало. — Я просто хочу сохранить тебя для более славных дел. Через полчаса?

— Через полчаса, — ответил Арчер.

— Только пообещай, что не будешь смотреть на меня. Я только что встала и еще не красилась.

— Я приду в розовых очках, — заверил ее Арчер. — До встречи.

Френсис жила в районе Восточных Пятидесятых улиц, в старом особняке, который после реконструкции разделили на маленькие квартирки. Когда Арчер бывал на этих улицах, его не покидало ощущение, что он попал на пересадочную станцию или в лагерь временных поселенцев. Актеры жили здесь по договорам субаренды, готовые по первому зову лететь в Голливуд. Рецензенты издательских домов ютились в клетушках, готовые переехать в более просторные апартаменты, как только их произведут в редакторы. Молодожены жили на нескольких квадратных метрах, спали на разложенном диване в гостиной, пока появление первого ребенка не заставляло их перебираться в пригород. Тем не менее улицы эти Арчеру нравились, особенно в такие ясные дни, как сегодня, когда яркое солнце отражалось от окон, а тоненькие стволы деревьев чернели на фоне чистой мостовой. Молодые женщины с сумочками через плечо решительным шагом выходили из парадных дверей, окрашенных в яркие цвета, словно военные курьеры, спешащие доставить важные депеши в вышестоящие штабы. Молодые люди с непокрытыми головами, которым не приходилось вставать ни свет ни заря и бежать на работу, проводили время после завтрака в аптечном магазине, уткнувшись носом в «Таймс» и всем своим видом показывая, что для них уик-энд еще не закончился.

Арчер нажал на кнопку звонка Френсис, раздумывая над тем, с чего начать. Френсис отличал острый живой ум, за словом в карман она не лезла и в любой компании умела задать тон, перевести разговор на интересующую ее, а не компанию тему. «Больно хорош сегодня день, — с тоской подумал Арчер, оглядывая залитую солнцем улицу. — Не хочется тратить то на то, чтобы принести кому-то печальную весть».

Но тут зажужжал замок. Арчер со вздохом открыл дверь, вошел в подъезд и начал подниматься по темной лестнице. Из-за одной двери тянуло запахом жарящегося бекона, за другой кто-то играл Второй концерт Брамса для рояля. Френсис ждала Арчера на лестничной площадке, наклонившись над перилами. Арчер запыхался, поднявшись на четвертый этаж, хотя, здороваясь с Френсис, и попытался это скрыть.

— Бедняжка ты мой, — проворковала Френсис, закрывая за ним дверь и беря пальто. — Конечно же, мне пора перебираться в дом с лифтом. Твоя милая лысинка аж побагровела. Присядь и пока ничего не говори.

Арчер кисло улыбнулся, усаживаясь в узкое кресло с тонкими подлокотниками, которые, казалось, сжали его бока. Начало ему не понравилось. Первый раунд он определенно проиграл и не знал, удастся ли отыграться.

— Квартирка у тебя очень милая. — Он оглядел крошечную комнатушку, восстанавливая дыхание. — Правда, на такой высоте я бы рекомендовал пользоваться кислородной маской.

— Моя берлога. — Френсис посмотрела на темно-коричневую стену над белым камином. — Тут не так уж и плохо, если приглашать в гости не больше ста человек.

В соседней комнате зазвонил телефон.

— Черт, опять! — вырвалось у Френсис. — Извини. — Она метнулась в спальню, схватила трубку. — Матеруэлл слушает, — отрапортовала она, словно армейский офицер. Деловые нотки Арчеру не понравились.

Актрисы, думал он, если они чего-то стоят, постоянно играют, даже говоря по телефону. В дверной проем он видел Френсис. Она поставила ногу на стул, хмурясь, с карандашом в руке смотрела на телефонный аппарат. Потрясающе красивая женщина, отметил Арчер, и отсутствие косметики ее нисколько не портит. Волосы она зачесывала назад, открывая высокий лоб. На нервном, подвижном лице двумя яркими звездами выделялись большие серые глаза. Стройная фигура, отличные ноги. И пояс она не носила, потому что не было необходимости утягивать живот. В свитере и узкой зеленой юбке, простенькой, но сшитой со вкусом, Френсис чем-то напомнила Арчеру его дочь. Лет через шесть-семь, решил он, Джейн будет выглядеть точно так же.

— Я безумно рада твоему приглашению, милок, — говорила Френсис в трубку, похоже, доставляя безмерное удовольствие своему собеседнику, — и с радостью бы пошла. Но сначала позволь мне заглянуть в маленькую книжечку и посмотреть, что в ней говорится насчет четверга. — Она прикрыла микрофон рукой, повернулась к Арчеру и скорчила гримаску. — Зануда номер один зимнего сезона, — прошептала она. Лежащий на столике ежедневник даже не открыла. Выждала подобающее время, убрала руку с микрофона. — Дорогой, — голос Френсис переполняло сожаление, — в маленькой книжечке записано, что в четверг у меня выступление. Это просто кошмар. Мне так жаль. Но ты не забудешь пригласить меня в следующий раз, не так ли? — Несколько раз она нетерпеливо кивнула, потом положила трубку на плечо, чтобы не слышать чириканья зануды. — Это классно. — Трубка вновь вернулась к уху. — Нам обязательно надо увидеться. И как можно быстрее. Спасибо, что позвонил. — Она положила трубку, быстро взглянула на себя в зеркало и вернулась в гостиную.

Надо принять закон, думал Арчер, регулирующий поведение хорошеньких женщин при разговорах по телефону. Куда только смотрит Федеральная комиссия по связи? И они ведь нисколько не стесняются, полагаясь на отсутствие мужской солидарности.

— Бедняжка, — покачала головой Френсис. — Такой недотепа. Никак не врубится. Ты не будешь возражать, если я на минутку заскочу на кухню? Когда ты позвонил, я как раз готовила себе лакомство.

— Иди, конечно. Я никуда не тороплюсь.

Френсис уплыла на кухню, ловко лавируя в заставленной мебелью комнате. Арчер услышал, как она открыла холодильник.

— Может, тебе что-нибудь принести? — крикнула она. — Я вижу, что у меня есть пять апельсинов, кварта молока и полфунта паштета.

— Нет, благодарю. — Меню вызвало у Арчера улыбку.

— Слушай, — вновь донесся с кухни голос Френсис, — пару дней назад я видела твою дочь. В «Рубан Блу». С Домом. Она выглядела божественно. Эта девочка — настоящая акула.

— Правда? — Арчер не мог понять, осуждают его дочь или хвалят.

— Мужчин она будет пожирать десятками, попомни мое слово.

Френсис замолчала, из кухни доносилось только звяканье стаканов, которые она ставила в раковину. Арчер воспользовался паузой, чтобы с любопытством оглядеть комнату. Занавески в красно-белую полоску на окнах. Над камином — абстрактная картина, уродливая, настоящая и дорогая. Во всю стену, прямо чудеса, — стеллажи с книгами. «Когда она успевает читать?» — удивился Арчер. Он присмотрелся повнимательнее. Много современных романов, одна полка целиком отдана поэзии. Добсон, Донне, Бодлер, Элиот, Оден. О чем сие должно говорить ему? Или тому недотепе, которому хотелось встретиться с Френсис в четверг? На кофейном столике аккуратной стопкой лежали журналы. Сверху — литературный, отдававший предпочтение писателям-коммунистам. Арчер наклонился, прочитал фамилии авторов этого номера. Две узнал. Известные леваки. Арчер отпрянул от журнала, недовольный собой. Большой любитель книг, раньше, приходя в гости, он всегда с любопытством смотрел, что читают хозяева. Теперь же ему казалось, что он смотрит на книжные полки глазами потенциального доносчика. «Наверное, — предположил он, — в доме друзей мне уже не взять в руки книгу без всякой задней мысли. Какое уж тут удовольствие, если во всем ищешь тайный умысел. И вину ощущаешь не за содеянное, а лишь за намерение что-то совершить». Во всем, что касалось гостеприимства, Арчер придерживался старомодных взглядов и не мог не чувствовать, что судить хозяина в его собственном доме есть предательство дружбы. Даже интересно, думал он, каким образом детективы находят общий язык со своей совестью после дня плодотворной работы.

Френсис вернулась с высоким стаканом в руке.

— Что это? — спросил Арчер.

— Шоколадное молоко, — ответила Френсис. — Я на нем помешана. Лучший напиток после бурной ночи. Хочешь попробовать?

— Господи, да нет же. Последняя бурная ночь была у меня году в сороковом.

— Счастливчик. — Френсис села на диван, подсунув под себя ногу, пригубила шоколадное молоко. — Божественно.

Сегодня она решила сыграть девочку, подумал Арчер. И это удается ей безо всякого напряжения.

— Клемент, дорогой. — Френсис смотрела на него поверх стакана. — Я уверена, ты спрашиваешь себя, зачем я затащила тебя сюда.

— Ну…

— Я давно уже собиралась пригласить вас к себе, — прервала его Френсис. — Тебя и твою жену. На маленькую вечеринку. А твою дочь приглашать не стала бы. — Она широко улыбнулась. Арчеру не нравилась привычка Френсис то и дело облизывать нижнюю губу. — После того вечера — никогда. Незачем приглашать к себе конкуренток. В этом городе и так приходится бороться за выживание. Дом обхаживал твою дочь со всех сторон.

— Правда? — Известие это Арчера не порадовало.

— Ты же знаешь Дома. Он никому не причиняет вреда… кроме женщин. — Она вновь широко улыбнулась. Арчеру тоже удалось выдавить из себя улыбку, но ему очень хотелось, чтобы Френсис сменила тему. — На меня он даже не взглянул. А ведь мы долго были друзьями. Хотя, по правде говоря, на мой вкус, Дом не вышел ростом.

Арчеру вспомнилось, что какое-то время Дом и Френсис всюду появлялись вместе. Но с кем только Барбанте не появлялся. Нравилось ему менять женщин. И Френсис, Арчер это знал, крутила романы с разными мужчинами. Но называть ее распутной не стоило. Скорее она не могла усидеть на одном месте. Влюблялась, не желала ничего скрывать, выставляла свою любовь напоказ, буквально прилипала к мужчине, но по прошествии определенного временного интервала внезапно обнаруживала в нем существенный изъян, бросала его, обычно при большом стечении народа, и уходила к следующему. Так что на каждой вечеринке, куда приглашали Френсис, трое или четверо мужчин с опаской поглядывали на нее, стараясь не попадаться ей на глаза. Язычок у нее был острый, и ее любовникам приходилось долго зализывать нанесенные ею раны.

— В более упорядоченном обществе, — добавила Френсис, — таких, как Барбанте, нанимают на ночь, а ранним утром отправляют домой, чтобы служанка не прознала про шалости хозяйки.

— Ну зачем так, Френсис. — Арчеру стало как-то не по себе. — Барбанте — мой друг.

— И мой тоже, — весело ответила Френсис. — В его присутствии я говорю то же самое. Ему нравится. Он думает, что это комплимент.

— Френсис, ты начала говорить… — Арчеру ужасно хотелось сменить тему.

— Да, конечно. — Она глотнула шоколадного молока. — Клемент, боюсь, я сообщу тебе ужасные новости. И я хочу, чтобы ты узнал об этом заранее, до того…

Опять зазвонил телефон.

— О черт. — Френсис поставила стакан на кофейный столик. — Пора менять номер. — Она поднялась и прошла к телефону, по пути погладив Арчера по щеке. — Матеруэлл слушает, — нетерпеливо бросила она в трубку. — Да, да. — Интонации вдруг изменились. Френсис непроизвольно бросила взгляд на Арчера. Он, конечно, понял, что ему уже не рады, что он лишний, Френсис не хочет, чтобы кто-то слышал этот разговор. Арчер даже подумал, а не уйти ли ему в туалет.

— Да, — повторила Френсис. — С этим все ясно. Послушай… ты сейчас где? Перезвони мне. Через полчаса. Хорошо. — Она положила трубку и вернулась на диван. — Извини. — Арчер всмотрелся в ее лицо, но не увидел ничего интересного.

— Ты сказала, что у тебя плохие новости, — напомнил он.

— Да, — кивнула Френсис. — Но, с другой стороны, может, я слишком эгоистична. Может, для тебя они не такие уж и плохие.

— Что случилось, Френсис?

— Я хочу уйти из программы. — Она пристально всматривалась в него, склонив голову набок. Солнечный луч коснулся ее щеки, подсветил волосы. Выглядела она совсем юной, прямо-таки утренняя заря. — Я разбила тебе сердце?

Арчер вздохнул. Слова Френсис вызвали разные чувства. Разные и противоречивые. Раскладывать их по полочкам не хотелось. Но и облегчения он не чувствовал.

— Почему, Френсис?

— Мне предложили главную роль в пьесе, — ответила она. — Прекрасную роль. Ставит пьесу Коули, и ему ужасно хочется заполучить меня. Я никак не могу в это поверить. — Она засмеялась, и вновь в смехе проскользнули истерические нотки. — В конце третьего акта я должна сойти с ума.

Вслушиваясь в ее смех, Арчер понимал, почему режиссер остановил свой выбор именно на ней.

— Это тот шанс, которого я ждала все годы после окончания войны, — с жаром продолжала Френсис. — Я не могу его упустить, хотя мне это будет стоить больших денег. Мне придется уйти с радио, но я думаю, овчинка стоит выделки.

— И когда ты должна уйти? — спросил Арчер, испытывая чувство вины за то, что удача, по крайней мере в этот день, на его стороне.

— Репетиции должны начаться через десять дней. Но я подумала, если ты проявишь ко мне сострадание и отпустишь прямо сегодня, я бы на недельку поехала покататься на лыжах, чтобы к первой репетиции помолодеть лет на десять.

— Контракта у тебя нет, — напомнил Арчер. — Тебя ничто не связывает… по закону.

— Я знаю, — кивнула Френсис. — Но мы с тобой всегда ладили, и мне не хочется подставлять тебе ножку.

— И где ты хочешь кататься на лыжах?

— На Лаврентийской возвышенности. Но только с твоего согласия.

Подозреваемых в совершении преступлений, думал Арчер, можно найти на всех зимних курортах. Они несутся по склонам, выкладывая за это удовольствие по тридцать долларов в сутки.

— Конечно, Френсис, я не собираюсь мешать твоим планам. — На мгновение Арчеру захотелось подняться и уйти. Необходимость в разговоре, с которым он пришел к Френсис, отпала. Для нее, как обычно, все разрешилось благополучно. Если человек молод, красив, талантлив, о нем можно не беспокоиться. А в довершение всего она из богатой семьи. Покорны, конечно, другое дело. И Элис Уэллер… Вот где нужно дорыться до истины. И просто глупо говорить о коммунистах с такой женщиной, как Френсис Матеруэлл. Арчер поднялся. — Удачи тебе, Френсис.

Она вскочила, шагнула к нему, поцеловала. Поцеловала как сестра, но при этом не забыла прижаться к нему всем телом. Целуя ее, Арчер подумал, что негоже ей так вести себя с солидными мужчинами. Но он понимал: никто не скажет этого Френсис, в том числе и он сам. Арчер отступил на шаг. Глаза Френсис сверкали, словно она едва сдерживала слезы, но такая хорошая актриса всегда могла вызвать их в нужный момент.

— Ты очень милый, душевный человек! — воскликнула Френсис. — Когда-нибудь я влюблюсь в тебя без памяти.

Арчер нервно хохотнул и потер лысинку, притворяясь, что он глубокий старик.

— Я не выдержу напряжения. — Он уже собрался уйти, шагнул к двери, но остановился. Сколько можно праздновать труса? В каком он окажется положении, когда Френсис услышит о выдвинутых против нее обвинениях, узнает, что агентство собиралось убрать ее из программы? А в том, что она все узнает, и очень скоро, сомнений быть не могло. Она будет стоять на вершине холма, юная, красивая. Чувствуя, что весь мир лежит у ее ног. Потом скатится по снежному склону, скатится быстро, потому что ей скажут о телеграмме, которая ждет ее внизу, а в эти дни все новости могут быть только хорошими. И что она подумает о нем, вспомнив этот разговор? Милый, душевный человек… Арчер повернулся к Френсис.

— Френсис, дорогая, пожалуйста, присядь. Я должен тебе кое-что сказать.

— Ты не передумал? — В глазах ее мелькнула тревога… и решимость добиться своего.

— Нет. Но ты присядь. Вопрос очень серьезный.

Арчер наблюдал, как она садится, скрещивает руки на груди, в недоумении вскидывает на него глаза.

— Френсис, — он продолжал стоять, — я не знаю, с чего начать. Своим звонком ты опередила меня. Я все равно хотел повидаться с тобой. Задать несколько вопросов. Ты не обязана отвечать на них, потому что вопросы эти помогут скорее мне, чем тебе… — Он покачал головой. — Нет, я начну снова. Изложу тебе факты, а потом, если захочешь, скажешь мне, что ты обо всем этом думаешь…

— Тебе как-то не по себе, — заметила Френсис. — Может, присядешь?

— Если ты не возражаешь, я лучше постою. — Арчер медленно прошелся по комнате. — Значит, так… В четверг вечером О'Нил сказал мне, что я должен уволить из программы несколько человек. — Арчер отвел глаза от Френсис. — В том числе и тебя. — Он взглянул на картину над камином. Две или три головы, налезающие друг на друга, множество носов и глаз, все лиловое и черное, со зловещими красными мазками. — Меня попросили уволить тебя, потому что есть мнение, будто ты коммунистка. — Арчер смотрел на картину. — Мне сказали, что не следует называть тебе истинную причину, что я должен отказаться от твоих услуг под любым благовидным предлогом.

— Но ты этого не делаешь, — сухо заметила Френсис.

— Нет. Я так не могу.

— Естественно, не можешь, — донеслось с дивана.

Арчер повернулся к Френсис. Она допивала шоколадное молоко. И, редкий случай, на ее лице не отражалось никаких эмоций.

— Ты пришел, чтобы сказать, что я уволена? — спросила она, ставя стакан на кофейный столик.

— Нет. Я получил от агентства две недели.

— На что?

— На удовлетворение собственного любопытства. — Арчер сухо улыбнулся. — Для проведения расследования.

— И что же ты расследуешь?

— Главным образом пытаюсь разобраться с собой. — Вновь улыбка. — Впрочем, тебя это уже не касается. Ты все равно уходишь.

— А я думаю, что касается, — холодно ответила Френсис. — Очень даже касается. Кто сказал, что я коммунистка?

— Ты слышала о журнале «Блупринт»?

— Да, — кивнула Френсис. — Лживое фашистское издание.

Арчер вздохнул — не нравились ему ярлыки.

— Я этого не знаю. Не читал.

— Поверь мне на слово. И одного обвинения, выдвинутого этим маленьким вонючим журналом, достаточно, чтобы мне отрубили голову?

— В принципе да. Но тебе ничего не грозит. Статья должна появиться через несколько недель. Ты же уходишь в театр, на радио больше не появишься, так что они скорее всего тебя и не упомянут.

— Удачное совпадение, не так ли? — радостно воскликнула Френсис. — Для всех. Они упомянули кого-то еще?

— Да.

— Кого?

— С твоего разрешения имен я называть не стану. Пока.

— Ты собираешься их уволить? — спросила Френсис.

— Еще не знаю. — Арчер прохаживался вдоль стеллажей с книгами. — Агентство требует.

— А другим тоже предложили роль в театре? Или этот вопрос ты оставишь без ответа?

— Нет. — Арчер начал злиться на Френсис, потому что говорила она обвиняющим тоном, превращая его в злодея. — Им ролей точно не дадут.

— Значит, ты пришел сюда только для того, чтобы сказать, что меня вышвыривают? — Голос Френсис дрожал от гнева. — Ты соблаговолил подняться на четвертый этаж, хотя твоему старенькому сердцу противопоказаны такие нагрузки, чтобы сообщить мне эту радостную весть?

— Ты ко мне несправедлива. — Арчер чувствовал, что Френсис старается побольнее уколоть его.

— Тогда зачем ты пришел?

— Я хотел с тобой поговорить. — Голосу Арчера недоставало твердости. — Хотел посмотреть, что я смогу сделать.

— И что ты можешь сделать?

— Еще не знаю. Я подумал, может, ты мне подскажешь.

— Едва ли. Ты недостаточно зол.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты уже согласился на все.

— Послушай, Френсис…

— С сожалением! — воскликнула она. — Ты милейший человек, ты, конечно, сожалеешь о случившемся, но я вижу, ты уже готов сделать все, о чем они тебя попросят.

— Ладно, — Арчер с трудом сдерживался, — я думаю, на сегодня разговор окончен. Я ухожу. Если захочешь поговорить со мной по существу, позвони. — Он шагнул к вешалке, чтобы взять пальто.

Френсис наблюдала за ним, пока он не снял пальто.

— Не спеши, — нарушила она затянувшуюся паузу. — Я могу все рассказать теперь. — Она схватилась за сигарету, нервно закурила. Арчер заметил, что пальцы Френсис пожелтели от никотина. Он положил пальто на стул, вернулся к креслу с узкими подлокотниками и вновь с трудом втиснулся в него.

— Прежде всего, — Френсис выпустила струйку дыма и сломала спичку, которую держала в другой руке, — что ты обо мне думаешь? Ты считаешь меня коммунисткой?

— Дело в том, что я не очень хорошо тебя знаю, — осторожно ответил Арчер. — Вне студии мы видимся пять-шесть раз в году.

— Не увиливай. Ты думаешь, что я коммунистка, так?

— По правде говоря, Френсис, ты участвуешь в работе многих организаций, и достаточно часто твои суждения…

— Если бы тебя приперли к стенке и заставили высказать свое мнение, — оборвала его Френсис, — ты бы сказал, что я коммунистка?

Арчер надолго задумался.

— Да, дорогая.

— Что ж, ты прав. Я коммунистка.

Френсис пристально смотрела на Арчера. Ее глаза торжествующе сверкали.

— И я этим горжусь. — Она с силой вдавила недокуренную сигарету в пепельницу. — Мне не стыдно. Я не стыжусь сделанного мной.

Арчер ее не слушал. «Теперь я о ней все знаю, — думал он, — она сама мне сказала. И что мне теперь с этим делать? Что мне делать, если позже меня спросят о ней? А если на эти вопросы мне придется отвечать под присягой?»

— Если этим мерзавцам этого мало, — с горечью говорила Френсис, — завтра я готова дать объявление в «Нью-Йорк таймс», чтобы об этом узнал весь мир. По-твоему, быть коммунистом — это ужасно? — прокурорским тоном спросила она. — Ты действительно думаешь, что мы собираемся похитить президента и свергнуть нынешнюю власть? Ты полагаешь, я хожу по городу, выискивая церкви, чтобы сжечь их в первый же день революции? Ты веришь, что я вынашиваю планы национализации женщин?

— Перестань, Френсис. — В голосе Арчера слышался упрек.

— Я не знаю, — гнула свое Френсис. — Я не знаю, чему ты веришь. Я не знаю, чему в эти дни верят люди. Если верить газетам, мы сейчас собираем атомные бомбы, чтобы на следующей неделе взорвать водопровод.

— Ты знаешь, что я в это не верю.

— Я даю тебе три месяца. Еще три месяца этой лжи, которая каждый день льется со страниц газет и из динамиков радиоприемников, и ты поверишь всему, что тебе говорят.

Арчер вздохнул. «Не говорит, а вещает, — думал он. — И слова-то заученные, словно лозунги с транспарантов на майской демонстрации. Две минуты, а она уже отказывает мне в здравомыслии».

— Я не знаю, во что буду верить через три месяца, — ответил он. — Может, тебе следует подождать, срок-то невелик, а уж потом обвинять меня?

— Меня обвинили не задумываясь, — парировала Френсис. Трясущимися пальцами схватила новую сигарету. — Они используют тебя. Ты их подручный. Они прикрываются тобой, твоей совестью, заставляют тебя делать за них грязную работу, обрекать людей на голодную смерть.

— Погоди, погоди. Ты гонишь волну и хочешь представить все так, будто ты стала жертвой гигантского заговора. Но ведь никто не отнимает у тебя работу. Ты получила главную роль в пьесе, тебе наверняка положили приличное жалованье, а если ты хорошо поработаешь, то тебя ждут успех и большие деньги…

— А если пьеса провалится и мне придется вновь возвращаться на радио? — прервала его Френсис. — Что тогда? И в случае успеха, если меня вываляют в грязи, кто-нибудь даст мне новую роль?

— Безусловно. В театрах пока все спокойно. Насколько мне известно, на Бродвее аж три коммунистические ячейки, и их члены получают роли. Без лишних вопросов.

— Сегодня — да. Но что будет завтра, предугадать несложно. Ты думаешь, что, разобравшись с радио, они оставят театр в покое? Они ребята умные, начинают со слабых. Вы все, серьезные интеллектуалы, думаете, что радио и кино — это пустяки, вам без разницы, что с ними будет. И вы позволяете этим гадам вычищать коммунистов. Вы думаете, они остановятся. Не остановятся. Им это нравится, они видят, что сопротивления нет. И они будут творить свое черное дело, пока не возьмут под свой контроль каждое слово, которое печатается или произносится.

Арчер вздохнул:

— Френсис, дорогая, я пришел сюда не для того, чтобы участвовать в политических дебатах. Я не политик, но и без этого знаю, что в защиту свободы слова могут выступать кто угодно, но только не коммунисты.

— Вот видишь, яд уже действует! — с горечью воскликнула Френсис. — Три месяца не понадобились.

— Не оскорбляй меня, дорогая. — Арчер чувствовал: ему пора уходить, от продолжения разговора с этой нервной и фанатичной женщиной толку не будет. — Возможно, я ошибаюсь, но, исходя из того, что я слышал о коммунизме, из того, что я слышал о России, пусть в этой доктрине и в этой стране есть свои плюсы, выражать собственное мнение там не положено. Неужели ты не понимаешь, что попытку утверждать обратное здравомыслящий человек воспринимает как величайший цинизм?

— Нет, — стояла на своем Френсис. — Отнюдь. Ты ничего об этом не знаешь. Ты заблуждаешься.

— За последние пятнадцать лет всякий мой спор с коммунистом заканчивался одинаково. Он говорил мне, что я заблуждаюсь.

— Так оно и есть. Ты ленив, ты не хочешь получить информацию из первых рук, а потому веришь всей той лжи, которую выливают на тебя.

Арчер согласно кивнул:

— Я, возможно, ленив. И до сих пор эти вопросы меня не интересовали.

— Так пора ими заинтересоваться, братец, — фыркнула Френсис. — У тебя не так-то много времени. Скоро они вышвырнут с радио и тебя. Потому что нужен им ты. Не я. Для комиссии конгресса коммунистов в стране слишком мало. Зато есть миллионы таких, как ты, думающих, что вы — люди независимые, взгляды у вас либеральные и вы честно зарабатываете себе на жизнь. Сначала они постараются превратить вас в борцов с Россией, а потом, если вы останетесь живы, так запугают, что вы не посмеете и рта раскрыть, когда они возьмут власть.

— Когда кто возьмет власть, Френсис? — спросил Арчер.

— Фашисты, — без запинки ответила та. — Точно так же, как и в Германии. Как и там, они кричат о военной угрозе. Как и там, раскалывают оппозицию. Красные идут, красные идут, и в один прекрасный день к тебе в дом стучится полиция, чтобы забрать тебя в концентрационный лагерь за то, что три года тому назад ты неодобрительно высказался об усах Гитлера. Ты же преподавал историю. — В голосе Френсис зазвучали насмешливые нотки. — Надо бы тебе иногда заглядывать в книги, пусть ты уже никого ничему не учишь.

Беда с этими стандартными, избитыми, затасканными аргументами одна, думал Арчер, и заключается она в том, что есть в них немалая доля истины.

— Хочешь знать, как я стала коммунисткой? — спросила Френсис. Голос ее стал мягче, лицо разгладилось.

— Если у тебя есть желание мне об этом рассказать.

— Есть. — Она резко поднялась, подошла к окну, выглянула. — Тебя не удивляет, что такая девушка, как я, сбилась с пути истинного? Моя семья очень богата, я училась в лучших школах, красотой природа меня не обделила, мужчины всегда увивались за мной, так что у меня не было нужды ходить на партийные собрания, чтобы найти себе кавалера. — Она невесело рассмеялась. — У меня было счастливое детство, доктор, — со смешком продолжала Френсис, — и все думают, что я прекрасна и удивительна, и на черный день у меня припасена вторая норковая шуба, и обычно я весела, как жаворонок. Почему же я не такая, как остальные женщины? Что бы их перепугало, если бы кто-то взялся расследовать их прошлое? Им бы не хотелось, чтобы мужья выяснили, что кто-то потратил на шляпку лишние шестьдесят долларов, а кто-то провел несколько часов в постели с лучшей подругой из Вассара,[31] когда та гостила в их загородном доме прошлым летом. — Она повернулась к Арчеру. — На той стороне улицы — синагога. Когда мне скучно, я встаю у окна и с расстояния семьдесят ярдов пытаюсь определить, еврей идет по улице или нет. — Она рассмеялась собственной шутке, рассмеялась пронзительно, истерично.

Арчер заерзал в кресле. «Может, не стоит ее слушать? — подумал он. — Кто знает, что она наговорит?»

— Продолжим, доктор. — Френсис прищурилась, чувствуя, что Арчеру не по себе. — С сексом у меня проблем нет, хотя в книгах и утверждается, что именно сексуальная неудовлетворенность толкает женщин на путь экстремизма. Я не фригидна, доктор, уверяю вас, и получаю оргазм, когда мне этого хочется. Если вам это необходимо для того, чтобы выставить правильный диагноз, я напишу на листке список моих последних любовников, и после моего ухода вы сможете положить его в свою записную книжку.

«Я пришел сюда, чтобы поговорить о политике, — с негодованием думал Арчер, — и к чему это привело? Стоит задать один вопрос, и на тебя вываливают гору информации. И ты узнаешь то, чего и знать-то не хотел. К сожалению, люди воспринимают себя единым целым и не могут сосредоточиться только на одном, интересующем тебя аспекте. Память человеческая слишком услужлива. Спроси ветерана войны, где он потерял ногу, и, прежде чем он ответит тебе, ты узнаешь историю дивизии, в которой он воевал, получишь подробный отчет о нескольких сражениях вкупе с характеристикой всех командиров и добрым словом всем павшим. Задай женщине вопрос, касающийся ее жизни, и ответ она начнет с главного для себя — с секса».

— Я слушаю, Френсис. — Арчер попытался отвлечь ее от самокопания. Вернуть к главной для него теме.

— Я заболела коммунизмом за границей. — В голосе Френсис по-прежнему слышались насмешливые нотки. — В Красном Кресте. — Она подошла к Арчеру, остановилась перед ним. Уперлась руками в бедра, широко расставила ноги. — Ты удивлен?

— Каждый год на Рождество я посылаю в Красный Крест пятьдесят долларов, — ответил Арчер. — И не знаю, что с ними делается.

— Меня направили на базу бомбардировщиков «В-17» в Англии. Я раздавала пончики и писала письма родителям погибших. Я считала себя патриоткой, и мне очень шла форма. Я флиртовала с летчиками на танцах, но никого не подпускала к себе и в постель ложилась одна. Один парень, пилот бомбардировщика, говорил мне, что, потанцевав со мной, он ехал в город к своей английской девице и, лежа на ней, закрывал глаза, представляя себе, что под ним — я. Тогда я сказала ему, что не готова обратить его грезы в реальность. Дело было зимой сорок четвертого года, и он летал над Бременом и Франкфуртом. А потом я встретила командира эскадрильи возрастом постарше того пилота — ему было лет двадцать шесть — и рассталась с девственностью.

Арчер вновь заерзал в кресле. Он полагал, что, рассказывая все это, Френсис стоит слишком близко от него.

— Родился он в Калифорнии. — Френсис смотрела поверх головы Арчера. — Один из тех больших, загорелых, светловолосых парней, каких там выращивают сотнями. Спокойный, веселый, надежный. В эскадрилье его очень любили… как и я. — Она замолчала, в недоумении посмотрела на Арчера, словно никак не могла вспомнить, кто он такой и что делает в ее комнате. Резко повернулась, шагнула к дивану и села, зажав руки между коленями. Юбка туго обтянула бедра.

— Если становишься женщиной в двадцать три года, для тебя это большое событие. Возможно, поэтому для тебя более значимым становится все то, что связано с твоим первым мужчиной…

«Двадцать три года, — думал Арчер, — в сорок четвертом. Следовательно, сейчас ей двадцать девять. Я и представить себе не мог, что ей столько лет».

— Но дело, наверное, не в этом. — Френсис словно спорила с собой. — Он был очень смелым, очень заботливым. Заботился о подчиненных, и гибель каждого становилась для него личной трагедией, заботился обо мне. Останься он в живых, мы бы поженились и жили бы сейчас в Санта-Барбаре. — Она пожала плечами. — Я собираюсь сказать что-то странное. Я собираюсь произнести необычное слово. Он был святым. Ты будешь смеяться?

— Нет, — покачал головой Арчер. — Смеяться я не буду.

— Я говорю это совсем не потому, что он умер. Я это чувствовала, когда встречалась с ним по вечерам. После рейдов и когда мы ездили в Лондон, если ему давали краткосрочный отпуск. Лондон… — Она замолчала, глаза ее затуманились, словно Френсис вновь увидела разбитые улицы, разрушенные дома, вспомнила, как выходила из ресторана в кромешную тьму, держась за руку своего любимого. — Он истово верил в Бога, — продолжала она ровным, бесстрастным голосом. — Его отец был священником, и он сам собирался какое-то время… Вот он и думал о том, на что другие парни не обращали ни малейшего внимания. Им-то хотелось лишь вернуться домой живыми, познакомиться с красивой девчонкой, получить новое звание и не сойти с ума, когда вокруг рвутся снаряды. Может, я к ним несправедлива. Хэнк… был такой обстоятельный. Войну воспринимал очень серьезно, задавал себе много вопросов.

Хэнк, подумал Арчер. Ничего себе имя для святого. Святой Хэнк.

— Наверное, у него было время задавать вопросы, возвращаясь из рейда. Бомбы сброшены, кто-то остался в живых, а кто-то погиб на твоих глазах от зенитных снарядов или пулеметных очередей истребителей, ты сидишь в кислородной маске, самолет ведет второй пилот, а на полу корчатся раненые, ожидая, когда подействует укол морфия. Он спрашивал себя: а ради чего все происходит? Нужно ли это? Каков будет результат? Каким станет мир после войны? Не начнется ли новая война? В Восьмой воздушной армии он был инородным телом. Хэнк действительно начал думать, что сражается за мир, равенство, справедливость. Я лишь повторяю его слова. — Френсис усмехнулась. — Сын священника, да еще и калифорниец… Странные там вырастают люди. И раздумья привели Хэнка к выводу, что его идеалы совпадают с идеалами коммунистов. В колледже среди его приятелей были два коммуниста, они требовали равноправия для мексиканцев, китайцев, евреев и негров и повышения зарплаты для сборщиков абрикосов. А потом, чтобы доказать, что слова у них не расходятся с делом, они уплыли в Испанию, где их и убили. И Хэнк понял, что правота была на их стороне. Они предупреждали всех, но их никто не слушал, а обернулось все так, как они и предсказывали. Поэтому помимо всего прочего он чувствовал, что они были умнее остальных, раз сумели заглянуть в будущее.

— Ты говоришь о сорок четвертом годе, — мягко напомнил Арчер. — Ты думаешь, он и теперь высказывал бы те же мысли?

Френсис пожала плечами.

— Я знаю лишь то, что он мне сказал. А сказал он, что на следующий день после демобилизации пойдет в ближайшее отделение партии и подаст заявление о вступлении в ее ряды. Назвать тебе его фамилию, чтобы ты смог откуда-нибудь его выставить?

— Френсис, дорогая, не перекладывай на меня вину за происходящее, — попросил Арчер. — Пожалуйста.

— Его звали Вейнесс. Майор Хэнк Вейнесс, — продолжала Френсис. — Может, тебе удастся выбросить его с военного кладбища в Меце? За поведение, недостойное мертвого пилота. — Глаза Френсис подозрительно заблестели, но она не заплакала. Потому что не играла. Голос оставался ровным, начисто лишенным жизни. — Он был единственным цельным человеком, которого мне довелось встретить, и никто не может упрекнуть меня в том, что я чуралась мужчин. Искала такого, как он, но увы. А знаешь, почему он был цельным? Потому что в его сердце жила любовь. Любовь ко всем. К пилотам и техникам его эскадрильи, к молоденькой девушке из Красного Креста, к людям, которых ему приходилось убивать… Двадцать один вылет — и прости-прощай. Рассказать, что сделали пилоты его эскадрильи в день, когда немцы сбили его самолет? Хотя… зачем? Ты такой же, как все. Тактичности в тебе чуть больше. Возможно, и сопротивляться ты будешь дольше других, но в конце концов лавина снесет и тебя. Тебе просто будет труднее, если ты узнаешь о том, что человека, который верил в коммунизм, любили все, кто его знал. Я же постараюсь облегчить тебе жизнь. — В голосе Френсис послышался вызов. — Я скажу тебе, что я была похотливой маленькой девочкой, влюбилась в красавца майора и мои политические взгляды сформировались в его постели. Так или иначе, сняв форму, я пошла в ближайшее отделение партии и сказала, что хочу вступить в ее ряды. Виновна по всем пунктам. Вот ты и узнал, что хотел. А теперь я прошу тебя уйти, Клемент. С минуты на минуту я ожидаю другого гостя и не хочу, чтобы вы встретились…

Она встала. Руки висели как плети, лицо осунулось. Поднялся и Арчер.

— Спасибо тебе. Я очень благодарен тебе за откровенность.

— Пустяки. — Френсис беззаботно махнула рукой. — Я всем все рассказываю. Этим и знаменита. — Она двинулась к двери.

— Я буду держать тебя в курсе. — Арчер последовал за ней, по пути подхватив пальто и шляпу.

— Конечно. — Френсис открыла дверь. — Не забывай меня.

В спальне зазвонил телефон.

— Извини, надо ответить. Прощай. — От слов Френсис веяло холодом, словно ей больше не хотелось иметь с Арчером никаких дел и она не могла дождаться его ухода.

Арчер мог бы еще раз поблагодарить ее, сказать, что очень тронут ее исповедью и хотел бы остаться ее другом. Но Френсис нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, и ему пришлось ограничиться лишь коротким: «До свидания, Френсис. Удачи тебе в новой пьесе».

А потом она захлопнула за ним дверь. Пальто и шляпу он надевал на лестничной площадке, поэтому до него донеслись ее торопливые шаги и сержантский голос: «Матеруэлл слушает… о, привет. Да, я уже одна». Арчер застегнул последнюю пуговицу и двинулся к лестнице, когда услышал: «Как сегодня корь?» Он остановился, уже начав спускаться по темным ступеням, и понял, что ему ужасно хочется услышать продолжение разговора. Но на таком расстоянии слов он разобрать не мог. Тут его охватил стыд, и, вместо того чтобы вернуться к двери, Арчер поспешил вниз. Пианист за дверью играл все тот же Второй концерт.

Выйдя на улицу, Арчер сощурился от яркого солнечного света. Нет, думал он, это нелепо, сегодня корью в Нью-Йорке болеют десять тысяч детей. Но даже если Вик звонит ей из Детройта, что с того? Для такого звонка может быть сотня причин, самых невинных. И причины эти абсолютно его не касаются. «Забудь об этом, — приказал он себе, — забудь. Дурные мысли лезут тебе в голову только потому, что этот получасовой разговор потряс тебя до глубины души. Забудь». Но он знал, что при следующей встрече с Виком и Френсис взглянет на них по-новому, попытается найти то, чего раньше наверняка бы и не искал. Арчер начал осознавать, что угодил в трясину, которая все сильнее засасывала его. Чужая душа — потемки, человеческие мотивы — тайна за семью печатями. Кто знает, что ты найдешь, копнув чуть глубже. И тогда у тебя не останется ни минуты свободного времени, а подозревать ты будешь всех и вся. Детектив, вселившийся в тебя, будет трудиться двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

Арчер с любопытством вглядывался в прохожих, гадая, кого они допрашивали этим утром и кто будет допрашивать их этим вечером. Ему вот казалось, что он попал в лабиринт, откуда нет выхода. Интересно, а что испытывают они?

Он медленно шел по городу, с благодарностью подставляя лицо бледному, но теплому зимнему солнцу. Что ж, думал он, выдавливая из себя улыбку, с интервью номер один покончено, и что из этого следует? Насчет Френсис Матеруэлл журнал не ошибся, во всяком случае в том, что назвал ее коммунисткой. Впрочем, Арчера это не удивило. Но означало ли сие, что журнал прав и насчет остальных? После того как он выслушал Френсис, не сложилось ли у него ощущение, что она опасна, что ее следует наказать? Нервная, неуравновешенная женщина, встающая в театральную позу, ваяющая из своих политических взглядов романтический монумент мужчине, которого она любила и который погиб на войне. Вываливающая на собеседника пахнущие нафталином лозунги и глубоко личные откровения, замешенные на вульгарности завсегдатая ночных клубов. Новый зверь в политическом зоопарке: элегантная коммунистка в кашемировом свитере, с руками, которые трясутся от выпитого накануне шампанского. Не вышедшая замуж вдова погибшего героя, готовая стать мученицей, взойти на Голгофу, но не находящая ее, потому что она слишком богата, слишком талантлива, слишком красива. Таких на роль жертвы не выбирают. Голос из могилы убедил ее, что она находится в авангарде тех, кто борется за всеобщее равенство, что бы это ни значило. Она лжет по телефону надоедливому кавалеру, абсолютно убежденная в том, что только ей открыта истина. Потерянная женщина, ищущая в чужих постелях мужчину, который давно уже лежит в сырой земле, и заполняющая образовавшуюся в сердце пустоту идеями, которые он когда-то высказывал. Актриса, у которой дрожат руки, когда она закуривает, которую выбирают на роль со сценой безумия в конце спектакля, уверенная в том, что она и ее друзья образуют островок здравого смысла и добродетели в этом безумном и злобном мире. Господи, думал Арчер, помоги этим друзьям, если она вдруг подумает, что они ее предали.

«Она же неприкасаемая! — подумал Арчер. — К ней нельзя подходить ни тем, ни другим. Нападать на нее или защищать ее одинаково чревато. Можно совершенно запутаться. И все-таки на этот раз мне повезло, — с облегчением решил Арчер. — Благодаря удачному стечению обстоятельств вопрос о Френсис Матеруэлл снят с повестки дня. Она уходит по своей воле, так что одной проблемой для меня становится меньше. По существу, о ней можно забыть, зная, что этот паршивый журнальчик не сможет причинить ей вреда. Жаль, что с другими такой счастливой концовки не будет. Если же говорить о принципиальности… — Арчер пожал плечами. — Потом, это потом. Сейчас надо спасать терпящих бедствие, уводить корабль в более спокойные воды».

Итак… кто следующий? Арчер остановился посреди улицы. Покорны? Эррес? Атлас? Уэллер? Конечно, ему следовало пойти к Покорны, потому что в отношении него приговор уже привели в исполнение. Но разговор с Покорны потребовал бы слишком больших затрат нервной энергии, а Арчер еще не пришел в себя после общения с Френсис Матеруэлл. Атлас, решил он, в этой пятерке самый крепкий орешек. Ему на все наплевать. Вот уж кто ни о чем не будет просить.

Арчер зашел в телефонную будку, набрал номер Атласа.

— Привет, Стенли, — поздоровался он, услышав голос Атласа. — Это Клемент Арчер.

— Да?

— Мне надо повидаться с тобой, Стенли. Сегодня. Как можно скорее.

— Понятно. — Последовала долгая пауза, словно Атлас размышлял, соглашаться ему на встречу или нет. — А что случилось?

— Это не телефонный разговор.

— Ты узнал, какая лошадь выиграет седьмой забег в Хайалиа,[32] и решил сказать мне, Клем? — спросил Атлас.

— Мне надо с тобой повидаться. Немедленно. — Арчер пытался изгнать из голоса нотки раздражения.

— Где…

— Ну… — Арчер замялся. Он не мог говорить с Атласом на эту тему в агентстве О'Нила и не знал, куда можно зайти с негром на ленч, не вызвав косых взглядов, а то и скандала. — Как насчет бара «Луи»? — Негров он там никогда не видел, но его в этом баре знали, и Арчер полагал, что их куда-нибудь посадят.

— Масса Клем, — Атлас заговорил с южным акцентом, — может, вы забыли, какого я цвета?

— Не болтай ерунды, Стен, — с напускной уверенностью ответил Арчер.

— В последний раз, когда я посетил бар «Луи», предназначенный для леди и джентльменов, масса Клем, они разбили стакан, из которого я пил, после того как я поставил его на стойку. Я не могу ввергать этих прекрасных белых людей в дополнительные расходы.

«Беда в том, — думал Арчер, потея в маленькой телефонной будке, — что он получает удовольствие, говоря мне все это».

— Хорошо, Стен, не буду с тобой спорить. Приезжай ко мне.

— Ты же живешь в Нижнем Манхэттене. Не хочется ехать так далеко ради короткого разговора.

— Стенли, — Арчер возвысил голос, — если тебе не слишком трудно, избавь меня от твоего виргинского выговора. Мне надо повидаться с тобой. Ради твоего же блага. По важному делу. А теперь говори, где мы можем встретиться.

— Что ж, — Атлас по-прежнему говорил с сильным южным акцентом, — у меня есть здесь неплохая гостиная, в самом сердце Гарлема. Я сгоню куриц с дивана, поросенка вытащу из-под телевизора, так что к твоему приходу мы наведем чистоту.

— Давай адрес.

Атлас торжествующе хохотнул, а потом продиктовал Арчеру адрес — ясно и отчетливо, хорошо поставленным голосом выпускника Гарвардского университета.

Глава 9

— Значит, — говорил Атлас, — они записали меня в красные и хотят, чтобы я сошел с дистанции, так?

— В общем-то да, — ответил Арчер.

Он не стал ходить вокруг да около и сразу объяснил Атласу причину своего визита. Тот сидел в большом кожаном кресле, изредка покачивая ногой, слушал, не произнося ни слова. Иногда Арчеру казалось, что он видел тень улыбки, пролетавшей по лицу комика, но в остальном Атлас ничем не выдавал своих эмоций. Разговор шел в уютной гостиной, обставленной добротной мебелью. На маленьком фортепьяно стояли фотографии известных темнокожих артистов и спортсменов с дарственными надписями. Окна выходили на небольшой парк, и Арчер видел маленькие островки грязного снега, сереющие на черно-коричневой земле. Атлас встретил его в серых фланелевых брюках и темно-синей шерстяной рубашке с отложным воротником. Его ярко-желтые носки сверкали, стоило ему шевельнуть ногой.

— Что же мне теперь делать? — спросил Атлас, в его глазах мелькнула хитринка. — Я должен выйти на площадь и объявить во всеуслышание, что я нехороший черный старикашка, что я признаюсь во всем, что отныне становлюсь добропорядочным ниггером и, если меня не выгонят, обязуюсь каждый вечер перед сном петь «Звездное знамя»?[33]

— Ты можешь делать все, что хочешь, — ответил Арчер.

— И ты проделал столь долгий путь, чтобы сказать мне об этом? — В голосе Атласа слышались нотки удивления. Новости Арчера нисколько его не взволновали. В холодном зимнем свете шрамы на темной коже щеки едва просматривались.

— Я приехал потому, что хочу помочь, — ответил Арчер. — Может, у тебя есть убедительные доказательства того, что все эти обвинения — чушь. У нас есть две недели, чтобы…

— Две недели. — Атлас покивал. — Сколько я работаю в программе, Клем?

— Ты знаешь не хуже меня. Три года.

— Четвертый год. А теперь я получаю две недели на то, чтобы оправдаться. Ты очень великодушен, Клем.

— Послушай, Стенли, — разговор с Атласом всегда давался Арчеру с трудом. Обращаясь к нему, он словно заранее ставил себя в невыгодное положение, — не я все это затеял. Будь моя воля, этот вопрос никогда бы не поднимался.

— Ты хочешь сказать, что не будешь возражать, если мы, красные, захватим власть в государстве, зарежем мистера Хатта и изнасилуем всех белых женщин? — Атлас изобразил изумление. — Для меня это сюрприз, Клем. Большой сюрприз.

А ведь до чего было бы приятно, подумал Арчер, разбить сейчас нос этому хладнокровному улыбающемуся человеку.

— Послушай, Стенли, — ему пришлось приложить немало усилий, чтобы голос остался спокойным, — я в этой истории тоже не посторонний.

— Они прислали черную метку и тебе? — Улыбка Атласа стала шире. — Да уж, у этих парней и муха не пролетит.

— Нет. — Арчер уже начал смиряться с мыслью, что здесь понимания он не добьется. — Мне они ничего не присылали. Против меня обвинения не выдвинуты.

— Думаю, ждать осталось недолго, — успокоил его Атлас. — Скоро пригласят и тебя, можешь не волноваться.

— Я пытаюсь спасти программу! — с жаром воскликнул Арчер, желая пробить броню насмешек, которой отгородился Атлас. — Я пытаюсь спасти как можно больше артистов. Я хочу понять, какую позицию должен занять во всей этой истории.

— Теперь до меня дошло, — кивнул Атлас. — Ты так долго ехал в подземке не для того, чтобы помочь мне. Ты приехал сюда, чтобы помочь себе.

— Хорошо, — смирился Арчер. — Будем считать, что ты прав.

— А теперь, — Атлас чмокнул губами и задумчиво уставился в потолок, — давай прикинем, как и чем мы сможем помочь белым? Тебя устроит, если я позвоню мистеру Хатту и скажу, что я — истинно красный и каждое утро получаю инструкции непосредственно из Кремля? Или лучше признаться в том, что я глупый ниггер, с большим трудом научившийся читать и писать, разбирая по слогам «Прокламацию об освобождении»,[34] которая висела в сортире нашего дома, а заезжие красные евреи из Нижнего Манхэттена совсем задурили мне голову и толкнули на кривую дорожку, о существовании которой без их помощи я бы и не узнал? Я, конечно, могу подняться на задние лапы, закатить глаза и завопить: «Пусть Иисус прямо на этом месте поразит меня громом, если я лгу! Я невиновен, как новорожденный барашек, и я ненавижу коммунистов, потому что они сбивают нас, бедных черномазых, с пути истинного, ввергают в грех и искушения». Ты только скажи, какой вариант тебя больше устроит, и я все сделаю в лучшем виде. — Атлас улыбался. — Ведь мое призвание — ублажать белых.

— Думаю, ты воспринимаешь все это недостаточно серьезно, — ответил Арчер, ненавидя своего собеседника. — Тебя же выгонят из всех радиопрограмм, в которых ты сейчас занят. И новой работы тебе не найти. С тобой будет покончено. Ты не заработаешь ни цента. Поэтому, ради Бога, перестань шутить!

— Деньги — не главный интерес в моей жизни, — с усмешкой ответил Атлас, — так что могу позволить себе шутку-другую. Я давно уже работаю, не покупаю спортивных автомобилей, не осыпаю подарками женщин, и моя жена знает, что в год ей позволено покупать только одну шубу из горностая. Поэтому у меня есть загашник. Большой, толстый загашник. Аккурат для таких вот случаев. Мне принадлежат два дома на Ленокс-авеню, половина очень доходного бара, государственные облигации и акции, которые украсили бы инвестиционный портфель любого банка. Короче, я имею неплохой ежегодный доход, Клем, и мне уже нет необходимости зарабатывать на жизнь. Отсюда вывод — я не должен ни перед кем оправдываться. Ни перед спонсором, ни перед белыми издателями журналов, ни перед тобой. Если меня будут доставать, я всегда могу упаковать чемоданы и вместе с женой отправиться во Францию. Буду тратить тамошние франки. Во время войны меня посылала туда УВИ, и мне там понравилось. Я даже начал учить язык. Cherie, — Атлас с улыбкой перешел на французский, — je cherche du cognac, s'il vous plait.[35] И пусть они говорят обо мне все, что им заблагорассудится. Я буду читать газеты лягушатников.

— Если ты просто убежишь, не ответив на обвинения, — заметил Арчер, — людям не останется ничего другого, как поверить всему тому, что скажут о тебе, Стенли. Когда-нибудь ты захочешь вернуться и вновь начать работать. Репутация — основа жизни артиста. Он более уязвим, чем другие люди. Ему приходится быть более осторожным…

— И ты в это веришь? — донеслось из кресла.

— Я не хочу в это верить, — ответил Арчер, — но заставляют.

— Я уже слышал эти слова от своих друзей. Только говорили они не об артистах. Они цветные, и они убеждали меня, что цветным положено вести себя более осторожно, чем кому бы то ни было. Может, в какой-то степени и ты с этим согласен, Клем?

— Нет, — ответил Арчер, гадая, правдивый ли это ответ. — Не согласен.

— Это хорошо. Не нравятся мне люди, которые думают, что цветные должны вести себя как ангелы только потому, что нас кое-где не любят. Во-первых, это невозможно. Невозможно для актеров и невозможно для черных. А если б нам это и удалось, то ситуация изменилась бы к худшему. Люди не любят тех, кто ведет себя лучше остальных. Мы бы стали такими святыми, что нас развесили бы по всем столбам. К тому же как гражданин, имеющий право голоса, я не могу с этим согласиться. Это антиамериканская идея. — Он холодно улыбнулся, уверенный в себе, играя с Арчером, как кошка с мышкой. — В Соединенных Штатах Америки, как сказано в конституции, все рождаются свободными и равными. Там ничего не говорится о черных, об актерах с радио или о ком-то еще. Все, и точка. Сие означает, что мы наравне со всеми имеем право шуметь, сквернословить, драться. И, естественно, нарываться на неприятности. Я вот не замечаю, что в тюрьмах действует система квот. Люди, которые управляют тюрьмами, — убежденные сторонники конституции. Грешник, говорят они, ты нарушил закон, а потому у нас найдется для тебя местечко, и нам без разницы, кто ты.

— Стенли, — нетерпеливо бросил Арчер, — мы можем говорить так весь день и ни к чему не прийти.

— Я просто рассматриваю разные варианты, — пророкотал Атлас. — Такое у меня сегодня настроение. Но, полагаю, тебя интересует одно — коммунист я или нет.

— Я не принуждаю тебя к ответу. Если хочешь, скажи.

— Во-первых, давай рассмотрим причины, по которым у цветного может возникнуть желание податься в коммунисты. — Атлас положил ногу на ногу, сверкнув желтым носком. — Это позволит нам ухватить суть проблемы, на тот случай, если нам придется отвечать на связанные с ней вопросы.

«Я ничего от него не добьюсь, — подумал Арчер. — Он зациклен на цвете своей кожи. Ни о чем другом думать не может».

— На текущий момент, — продолжал Атлас, — красные приходят к тебе и говорят: «Ты ничем не хуже других, мы не замечаем цвета твоей кожи. Грядет Революция, и ты станешь таким же, как все». Они счастливы, и ты счастлив. Они нищие, и ты тоже.

— Так скорее всего и будет, — кивнул Арчер. — Тебе разрешат разделить со всеми общую нищету.

— Совершенно верно. Я ни на секунду не сомневаюсь в вашей правоте, мистер Арчер. Но это очень привлекательная доктрина. Мы все в беде, но зато это общая беда. Многим это нравится. К тому же коммунисты действуют, доказывают, что не просто сотрясают воздух. Поднимают шум, требуя, чтобы черным разрешили жить в белых районах, создают комитеты, представители которых встречаются с мэром, посылают красивых белых девиц, так доходчиво все объясняющих, приглашают нас в так называемые ячейки, чтобы потом копы разбивали в пикетах и наши головы. Они предлагают кандидата в городской совет, а потом выясняется, что он цветной, да еще член национального комитета партии. Они настроены серьезно, не так ли?

— Да, — кивнул Арчер. — Серьезно.

— И у них привлекательные идеи. Ты должен это признать.

— Есть множество других организаций, в состав которых входят негры. Они тоже выступают за равноправие.

— Да, да, но организации эти больно вежливые. Они собирают подписи под петициями, произносят красивые речи… но никогда не идут на прямой конфликт. А вот коммунистам надо отдать должное, Клем… Они готовы к конфликтам, просто их провоцируют.

— Согласен, — мрачно ответил Арчер. — И знают, как это делается.

— Вот, к примеру, я. Дела у меня идут неплохо. — Атлас чуть улыбнулся. — Во всяком случае, шли неплохо. Денежки капают, люди смеются над моими шутками, дом у меня — грех жаловаться. — Он оглядел гостиную. — Летом я могу выглянуть в окно и увидеть дерево… Свободное предпринимательство. У меня больше денег, чем у тебя и Вика Эрреса, вместе взятых…

— Меня это не удивляет, — пожал плечами Арчер.

Атлас покачал головой.

— Вы, белые, слишком сорите долларовыми купюрами. Однако Эррес живет на Парк-авеню, до студии при желании он может дойти пешком. Ты живешь в Виллидже, очень престижном районе. Можешь ты себе представить, что я зайду в агентство, которое сдает квартиры в доме Вика Эрреса, и скажу: я, мол, работаю неподалеку, мне этот дом очень подходит, не подберете ли вы мне квартирку с окнами на юг. Стоимость аренды — не вопрос, потому что деньги у меня есть. — Атлас бросил на Арчера насмешливый взгляд. — Можешь ты представить себе их реакцию? А в твоем квартале, Клем, — полюбопытствовал Атлас, — много у тебя соседей-цветных?

— Ответ ты прекрасно знаешь, Стенли, — бросил Арчер, — и я не собираюсь убеждать тебя в обратном.

— А красные, между прочим, знают, как все это изменить.

— То есть ты пытаешься сказать мне, что ты коммунист?

— Я ничего не пытаюсь тебе сказать, Клем, — покачал головой Атлас. — Я лишь рисую общую картину. Однако в образ коммуниста я не вписываюсь. Как я тебе и говорил, я капиталист. Два жилых дома и половина бара. Плюс государственные облигации и акции в банковском сейфе. Тебе бы как-нибудь взглянуть на мою налоговую декларацию, Клем, и ты сразу поймешь, как трудно мне быть коммунистом. Разумеется, возможен и такой вариант. Но вероятность больно мала. И потом, зачастую я не в восторге от того, что они делают. Чистота их намерений не доказана на девяносто девять и сорок четыре сотых процента. Они преследуют какие-то свои цели и, возможно, останутся в плюсе, когда мы разделим на всех общую беду. Они прикидываются, что очень уж заинтересованы в благополучии цветных. Как-то не верится. Мы, что называется, случайный доход на их инвестиции. И придет время, когда мы будем смотреть друг на друга и гадать, мы используем их или они нас. Не так-то легко сказать, что может подумать человек, глядя на все это со стороны.

— Стенли, это не просто проблема негров, и ты это знаешь. Многие их действия и идеи никак не связаны с Гарлемом.

— Иностранная политика? — беззаботно отмахнулся Атлас. — Профсоюзы? Задумываться над этим у меня времени нет. Моя иностранная политика состоит в том, что я, возможно, переберусь во Францию и вновь, как и прежде, возьму в руки трубу. Буду проводить дома пару вечеров в неделю, даже заведу ребенка. Увеличивать число цветных детей в этой стране я не собираюсь. Это противоречит моим принципам.

— Послушай, Стенли, — в отчаянии воскликнул Арчер, чувствуя, что напрасно тратит время, — а что ты собираешься делать?! Ты намерен бороться? Будешь защищать себя?

— А как мне это сделать? — Арчеру показалось, что этот вопрос Атлас задает на полном серьезе.

— Прежде всего подать в суд на издателей журнала. Может, тебе стоит объединиться с другими артистами, которых также обвинили в принадлежности к коммунистам, и подать коллективный иск.

Атлас заулыбался.

— Что с тобой, Клем? У тебя есть друзья среди адвокатов, которых ты хочешь обогатить? Когда я маленьким мальчиком сидел на колене матери, она наказала мне: «Сынок, есть только одно правило, которому ты должен следовать в этой жизни. Ты можешь пить самогон, нюхать кокаин и спать с женой пастора, но никогда не подавай в суд на белого человека». А ведь она из южной глубинки. Нынче же дела обстоят так, что половина присяжных признает тебя за красного, если станет известно, что ты голосовал за Теодора Рузвельта.[36]

— А за кого ты голосовал? — спросил Арчер. — В каких состоишь организациях? Может, как раз сейчас тебе самому обратиться в прессу и бороться с этими обвинениями? Есть ли у них на тебя компромат? Что они могут доказать?

Атлас все улыбался.

— Не слишком ли ты любопытный, Клем? Пусть они выясняют это сами. От меня помощи они не дождутся. Все это вопросы белых. Вот пусть белые и ищут ответы. Тебе полегчает, если я скажу, что голосовал за республиканцев и состою в Национальной ассоциации промышленников?[37] Хотя я не гарантирую, что мои слова — истина в последней инстанции. Мне будет хуже, если я признаюсь, что одно время бандиты использовали меня как курьера, или это не имеет никакого значения? Ты думаешь, на моей кристально чистой репутации появится несмываемое пятно, если я скажу газетчикам, что работал в одном ночном клубе, когда впервые приехал из Тампы, и спал с белыми женщинами, получая по десять баксов за палку? В те дни в Гарлеме многие подрабатывали таким способом.

Арчер поднялся, признав свое поражение.

— Хорошо, Стенли, пусть будет по-твоему. Я думал, что мы сможем помочь друг другу, а меня просто водят за нос.

— У меня нет желания кому-либо помогать, — ответил Атлас. — Даже себе.

Он развалился в кресле, вытянув ноги, положив на колени мускулистые руки, а в глазах его стояла ненависть к белому миру.

— Хорошо. Я позвоню, если что-нибудь прояснится.

— Не утруждай себя. — Атлас не поднялся. Не проводил Арчера до двери.

В коридоре, ожидая лифта, Арчер глубоко вдохнул. Пахло затхлостью. Он разозлился на себя за то, что обратил внимание на этот запах.

Глава 10

Элис Уэллер жила в Сентрал-Парк-Уэст, в большом, когда-то роскошном доме. Большим он, конечно, остался, а вот от роскоши осталось совсем ничего. Ковры истрепались и выцвели, стены в вестибюле выкрасили серо-зеленой краской. Лифт стонал и скрипел, лифтер чихал.

— Мне к миссис Уэллер, — сказал Арчер.

— Четвертый этаж, — ответил лифтер. — Она вас ждет?

— Да.

Арчер вдохнул запахи масла и пыли, и они напомнили ему о тех приятных вечерах, что много лет тому назад он проводил в этом доме, когда был жив муж Элис, с которым он долго дружил. После его смерти Арчер бывал здесь все реже и реже, успокаивая свою совесть тем, что, став режиссером, более или менее постоянно находил работу для Элис, порой даже ценой жарких споров с продюсерами.

Элис открыла дверь сама. В платье из веселенькой хлопчатобумажной ткани, которое старило ее на добрых пять лет. Она только что сняла бигуди, кудряшки волос прилипли ко лбу. Элис улыбнулась, когда Арчер поцеловал ее.

— Так приятно вновь видеть тебя здесь. — В голосе ее не слышалось упрека. — Давненько ты к нам не заглядывал.

Когда Элис брала его пальто, Арчер заметил, что руки у нее красные и растрескавшиеся, словно в последнее время она постоянно мыла посуду. Элис провела его в гостиную.

— Сядь, пожалуйста, сюда. — Она указала на одно из кресел. — В том, которое тебе нравилось, сломалась пружина.

Арчер повиновался, почувствовав укол совести. Элис помнила, что у него было любимое кресло. Он — нет.

— Пожалуй, я сама присяду здесь. — Она опустилась на диван, который протестующе скрипнул.

Арчер вспомнил эту привычку Элис. Она всегда говорила «я сама сяду», «я сама должна проснуться», «я сама поеду домой». Должно быть, когда-то давно такое построение фраз очаровало какого-то мужчину, и подсознательно Элис цеплялась за эти далекие воспоминания. А может, произнося в очередной раз слово «сама», Элис чувствовала себя более молодой. Арчеру всегда становилось как-то не по себе, когда она начинала так говорить, и теперь он понял, что чувство это никуда не делось. Элис же застыла на диване с прямой, как доска, спиной.

— Ральф будет так рад вновь повидаться с тобой. Он часто о тебе спрашивает.

— Как он? — вежливо спросил Арчер, гадая, как долго придется болтать о пустяках, прежде чем он сможет сказать Элис о цели своего визита.

— Он стал таким высоким, что ты его не узнаешь. — Как любая мать, Элис гордилась своим сыном. — Он говорит, что хочет стать физиком. Ты знаешь, в газетах очень много пишут о науке, а в школу к ним все время приходят профессора. — Элис рассмеялась. Смех у нее был как у девочки. — И куда только подевались пожарные и жокеи. Когда я училась в школе, мальчишки бредили этими профессиями.

Ральф был единственным ребенком Элис. Ее муж, архитектор, погиб в автокатастрофе в 1942 году, как раз в тот момент, когда пошли заказы. Умирать он не собирался, в страховку не верил, и теперь, глядя на обшарпанную мебель и заштопанные занавески, ясно указывающие на то, что хозяева квартиры едва сводят концы с концами и не выдержат следующего удара судьбы, Арчер подумал, что архитектору, прежде чем садиться за руль, следовало обзавестись одним, а то и двумя страховыми полисами, выписанными на имя жены.

— Столько возникает проблем, — говорила Элис. — Только на прошлой неделе мне предложили роль матери в пьесе «Волнолом». В гастролирующей труппе. Хорошая роль, деньги неплохие, и они хотели подписать со мной годовой контракт. Но это означало, что я должна оставить Ральфа одного, отправить его в школу-интернат. Я поговорила с ним, он на удивление взрослый, с ним можно обсуждать любые проблемы, и он убеждал меня, что надо соглашаться, но в последний момент я отказалась. — Грустный смех. — Не знаю, что я буду делать, когда Ральф решит, что пора уходить от меня и жениться. Наверное, я потеряю голову от горя, напьюсь и оскорблю новобрачную. — Она взмахнула рукой. — Я сама должна замолчать. Сколько же можно болтать о моей семье. А как ты? В последнее время выглядишь ты очень хорошо. Такой импозантный. Я все порывалась сказать тебе об этом. — В голосе Элис слышались нотки кокетства.

— У меня все в порядке, — ответил Арчер. Для объяснения достаточно. — Программа держит меня на плаву.

Элис хохотнула.

— Меня тоже. И Ральфа, — застенчиво добавила она.

«Неудачно я повернул разговор, — подумал Арчер. — Не предполагал, что Элис воспримет последнюю фразу столь серьезно. А зря».

— На этой неделе ты тоже участвуешь в передаче. — Арчера радовало, что он может подсластить пилюлю. Еще сотня долларов на поддержание жизни Ральфа и его матери. — Роль у тебя неплохая. Не очень большая, зато текст удачный.

— Спасибо, Клемент. — Голос Элис переполняла благодарность. — Мистер О'Нил позвонил утром и сказал мне об этом.

Арчер сообщал агентству список актеров, которых он задействовал каждую неделю, а О'Нил обзванивал их по понедельникам. И в недалеком будущем Элис ждали очень печальные понедельники, которые ей предстояло проводить рядом с молчащим телефоном. Если, конечно, Хатт добьется своего. «Что ж, — решил Арчер, — чем дольше я оттягиваю неминуемое, тем труднее мне будет начать».

— Элис! — Он нервно потер лысину. — У меня неприятности.

— Правда? — На лице Элис отразилась тревога. — Я могу чем-нибудь помочь?

— Поползли странные слухи. Насчет тебя.

— Насчет меня? — Элис сначала удивилась, потом испугалась.

— Ты знаешь, в последний год агентства снимают артистов с программ, потому что они… — Он замялся, пытаясь найти менее пугающие слова. — Потому что их обвиняют в том, что они коммунисты или попутчики.

— Клемент, — Элис всмотрелась в него, — тебя не собираются уволить?

Арчер кисло улыбнулся:

— Нет, в данный момент нет.

Элис с явным облегчением выдохнула.

— В наши дни уже и не знаешь, что может случиться завтра.

— Элис, — Арчер твердо решил довести дело до конца, — меня попросили уволить тебя.

Как это ни странно, слова Арчера вызвали у нее улыбку. Нервную, короткую улыбку, словно мышцы лица непроизвольно, безо всякого радостного повода сократились, потянув уголки рта вверх. Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Элис подняла руки и начала попрашшть кудряшки над ушами.

— Но ты этого не сделаешь. Ты только что сказал, что в четверг у меня будет хорошая роль. О'Нил позвонил мне в десять утра…

— Да, все так, — кивнул Арчер. — Я выторговал отсрочку. У нас есть две недели на то, чтобы изменить ситуацию.

— Две недели. — Плечи Элис поникли. — Что можно сделать за две недели?

— Не сдавайся заранее. — Арчера рассердило пораженческое настроение Элис. — За две недели можно свернуть горы.

— Я не понимаю. — Элис с трудом поднялась, подошла к окну, отвернулась от Арчера. — Я не знаю, с чего начать. Что они обо мне сказали?

— Хатт получил верстку журнальной статьи. — Арчер говорил медленно и отчетливо, стремясь прорваться сквозь туман, застилавший разум Элис. — В статье тебя и еще нескольких человек обвиняют в принадлежности к организациям, в которых заправляют коммунисты. Ты участвуешь в деятельности организаций, которые могут попасть под подозрение?

Элис повернулась, на ее лице отражалось замешательство.

— Я не знаю. — Чувствовалось, что ей никак не удается сосредоточиться. — Я вхожу в несколько организаций. Американскую федерацию артистов радио. Актерскую ассоциацию за справедливость. Ассоциацию родителей и учителей. Есть еще какая-то лига, которой давал деньги мой муж, она защищает гражданские права негров. Иногда я посылаю им десять долларов… Ты думаешь, в какой-то из них могут заправлять коммунисты?

— Скорее всего нет, — ответил Арчер. — Может, вспомнишь что-нибудь еще?

— Во всяком случае, я точно не коммунистка. — Элис попыталась улыбнуться. — Я, конечно, многое забываю, но в коммунистическую партию я не вступала.

— Я в этом нисколько не сомневался, — заверил ее Арчер.

— Я не делала ничего противозаконного. — Голос Элис зазвучал более решительно, до нее дошло, что ей придется защищаться, а Арчер на ее стороне. — Если бы я нарушила какой-то закон, я бы это знала, не так ли?

— Все не так просто, — вздохнул Арчер. — Сейчас. — Его не радовала перспектива растолковывать Элис особенности новой, сложившейся в последний год ситуации. — Из-за напряженности в отношениях с Россией, напряженности, возникшей и усилившейся после окончания войны, появилась некая сумеречная зона, в которую попадают люди, не совершившие противоправных действий. Это зона… можно сказать, что это зона морального осуждения… за определенные взгляды, за принадлежность к определенным организациям…

— Взгляды? — Элис рассмеялась и упала в кресло, будто от усталости у нее подогнулись ноги. — Кто знает, какие у меня сейчас взгляды? Я сама этого не знаю. Дорогой, ты, наверное, думаешь, что я круглая идиотка. В последние годы я действительно стала плохо соображать.

— Отнюдь, — ответил Арчер, как ему показалось, излишне резко.

— Да, да, — Элис печально покивала. — И тебе незачем отрицать очевидное. Даже Ральф иногда смеется надо мной, а ему всего четырнадцать. — Она сняла с книжной полки фотографию сына, всмотрелась в нее. — В прошлом году, — внезапно вырвалось у нее. — Должно быть, это связано с тем, что произошло в прошлом году.

— Произошло что? — недоуменно спросил Арчер.

— Я получила ужасное письмо. Написанное карандашом. Печатными буквами. С множеством грамматических ошибок.

— Какое письмо? — Арчер постарался изгнать из голоса нетерпение. — Элис, постарайся вспомнить все, что сможешь.

— Анонимное. Я прочитала только половину и выбросила его. Не могла заставить себя дочитать до конца. Меня обзывали последними словами. Ты бы удивился, если б узнал, что можно получить по почте. Мне предлагалось убраться туда, откуда я приехала, если я нахожу, что здесь очень уж плохо. — Элис рассмеялась. — Уж не знаю, что они хотели этим сказать. Моя семья живет в Нью-Йорке больше ста лет. Они мне угрожали. — Элис подняла голову, уставившись в потолок, вспоминая. Дряблая кожа на ее шее натянулась. — «Мы разберемся с тобой и такими, как ты, и скоро. Мы набираем силы, так что ждать осталось недолго. В Европе таким женщинам, как ты, брили головы, но здесь стрижкой дело не закончится».

Арчер закрыл глаза, стыдясь за людей, мимо которых каждый день проходил на улице.

— Почему ты не показала письмо мне?

— Не смогла. Они меня так гадко обзывали, что я никому не могла показать это письмо. Я купила новый замок и поставила на дверь цепочку. — Она нервно рассмеялась. — Может, и зря. Потому что ничего не случилось. Я даже забыла о письме, вспомнила только сейчас.

— Но почему письмо прислали тебе? У тебя есть какие-то соображения? — спросил Арчер. Новая проблема, подумал он, угрозы обедневшим вдовам. Жизнь в большом городе таит массу опасностей.

— Да, — на удивление уверенно ответила Элис. — Письмо принесли после конференции, которая была прошлой зимой. Конференции, посвященной борьбе за мир, в отеле «Уолдорф-Астория». В ней участвовали русские писатели и композиторы…

— Ты там была? — изумленно спросил Арчер.

— Да.

— Каким ветром тебя туда занесло?

— Я должна была выступать, но не справилась с волнением и не смогла подойти к микрофону. Я собиралась говорить о негативном влиянии сцен насилия на детей.

Безнадега, думал Арчер, слушая этот мелодичный голос, полная безнадега.

— Ты и представить себе не можешь, сколько они приносят вреда! — воскликнула Элис. — Людей мучают, убивают, бьют по голове. Из-за них я даже ссорюсь с Ральфом. Он сидит, слушает, становится нервным, перевозбуждается, вместо того чтобы гулять или готовить домашние задания. Я считаю, что их надо убирать из радиопрограмм. — Казалось, она сама удивилась собственной решительности. — Но потом, когда подошло время, я поняла, что не могу выйти к микрофону и выступить перед столькими людьми… — Вновь нервный смех. — Я сказала, что у меня разболелась голова.

— Вокруг отеля стояли сотни пикетов, — напомнил Арчер. — Неужели ты не понимала, что участие в таком митинге чревато неприятностями?

— Пикеты я видела. В них стояли какие-то подонки. Грубые, неотесанные. — Элис поджала губки. — Такие могут послать женщине анонимное письмо с грязными ругательствами.

— Твоя фамилия упоминалась в программке? — устало спросил Арчер.

— Да. — Элис приподнялась. — Думаю, она у меня в столе. Если ты хочешь на нее взгля…

— Не хочу, не хочу. Сядь. — Он не отрывал взгляда от Элис. Теперь он знал, почему журнал включил ее в черный список. Не много же для этого нужно, мрачно подумал Арчер. Хватит одной непроизнесенной речи о влиянии дневных криминальных сериалов на сознание подростков… Он покачал головой, чувствуя жалость и отчаяние. — Элис, каким ветром тебя туда занесло?

— О конференции я узнала от Френсис Матеруэлл, — ответила Элис. — Она же и предложила мне выступить. Сказала, что мое выступление еще раз укажет миру на необходимость предотвращения третьей мировой войны.

Френсис Матеруэлл, с горечью подумал Арчер. Ей-то ничего не грозит, вот она и подставляет вдов, считающих каждый доллар.

— Пожалуйста, не сердись на меня, Клемент. — Элис чуть не плакала. — Среди моих знакомых многие видели в конференции какой-то подвох, а газеты прямо писали, что ее участники льют воду на мельницу коммунистов. И действительно, особой пользы конференция не принесла. Но я должна была пойти туда, потому что это мероприятие хоть в малой степени, но способствовало тому, чтобы власть имущие в Москве и Вашингтоне не ввязывались в войну… Полагаю, что мать, особенно если у нее один сын, обязана ненавидеть войну. Ральфу четырнадцать. Еще четыре или пять лет, и он достигнет призывного возраста… У моей сестры, она старше меня и живет в Чикаго, сын ушел на последнюю войну. Вернулся, но без половины лица, осколок снес ему подбородок. Его оперировали десять раз, но он все равно… — Элис запнулась. — Он отказывается выходить из дома. Он никого не хочет видеть. Дни напролет сидит в своей комнате. День за днем газеты пишут о необходимости проявить твердость, сообщают о выставленных ультиматумах, о солдатах, которых посылают на край света… Строятся новые подводные лодки, самолеты, ракеты, бомбы. А ты смотришь на своего сына четырнадцати лет от роду, который сидит в гостиной и пиликает на скрипке, и думаешь: «Вот что они ему готовят, эти старики в Вашингтоне, эти генералы, эти газетчики. Они ведут дело к тому, чтобы Ральфа застрелили. Разорвали на части». Вот о чем я думаю, когда читаю в газете очередную генеральскую речь, когда вижу новые самолеты в выпуске новостей, который показывают перед фильмом. И, вернувшись из кинотеатра, я захожу к нему в комнату, смотрю на него спящего и думаю: «Они хотят его убить. Они хотят его убить». Сейчас я тебе кое-что скажу, Клемент. — Элис повысила голос. — Если б на земле нашлось безопасное место и у меня было бы достаточно денег, я бы взяла Ральфа и уехала завтра же. На маленький островок, в Богом забытую страну, чтобы спрятать его там и остаться с ним. Разумеется, такого места нет. Они об этом позаботились. — Такой горечи в голосе Элис Арчеру слышать не доводилось. — Поэтому я сделала все, что смогла. Набралась храбрости и пошла на конференцию в «Уолдорф-Асторию», на Парк-авеню. А потом повесила на дверь цепочку, — добавила она со злой иронией.

— Элис, дорогая, неужели ты не поняла, что тебя использовали? — мягко спросил Арчер.

— И пусть. Я согласна на то, чтобы они меня использовали, если это поможет остановить войну.

— Сегодня коммунисты за мир, — заметил Арчер. — Завтра скорее всего они будут за войну.

— Не важно, — стояла на своем Элис. — Завтра я не позволю им использовать меня. А сегодня ничего не имею против.

Арчер пожал плечами.

— Ладно, я тебя понимаю. — Он достал трубку, начал набивать ее табаком из кисета.

— Ты считаешь, что я не права, Клемент, не так ли? — спросила Элис, в голосе вновь зазвучали нотки неуверенности.

— Нет, я так не считаю. — Арчер решил, что вопрос слишком сложный, чтобы вот так сразу дать на него ответ. Он поднялся с трубкой в руке. — Мне пора.

Встала и Элис.

— Клемент, что я буду делать, если они не позволят мне работать? На что я буду жить? На что будет жить Ральф? — Постаревшая, некрасивая, Элис стояла вплотную к Арчеру, не сводя с него глаз, с глупыми кудряшками, обрамляющими осунувшееся лицо.

— Не волнуйся, — только и смог сказать Арчер, хотя понимал, что проку от такого совета никакого.

— И ты позволишь им уволить меня? — Она схватила его за плечи.

Руки у нее были большие, сильные, Арчер почувствовал, как ногти впиваются в его кожу сквозь материю. Он глубоко вздохнул.

— Я на твоей стороне, Элис. И хочу, чтобы ты это знала.

— Ты позволишь им уволить меня? — повторила Элис, игнорируя его ответ.

Арчер обнял Элис. Ее трясло, он чувствовал, как дрожь волнами пробегает по ее телу. Она не плакала. Под платьем Элис носила корсет, материя скользила по нему.

— Клемент, — голос ее переполняло отчаяние, — ты позволишь им уволить меня?

Арчер поцеловал ее в щеку, прижал к себе:

— Нет. Обещаю тебе.

На мгновение Элис еще сильнее прижалась к нему, потом отпрянула. Она по-прежнему не плакала. Губы дрожали, но глаза оставались сухими.

— Когда-нибудь я скажу, как я тебе благодарна, Клемент. — Она коснулась трубки, которую он держал в руке. — Я рада, что тебе нравится эта трубка.

— Что? — Арчер взглянул на трубку. Утром он взял ее со стола только потому, что в ней не было пепла. И тут Арчер вспомнил, что Элис подарила ему эту трубку, когда он устроил ей роль в своей первой программе, еще во время войны. Эта вересковая трубка стоила больших денег. Однако раскуривалась она плохо и пользовался ею Арчер довольно редко. — Да, она в числе моих фавориток.

Глава 11

В углу на мате стояла на голове полная женщина лет пятидесяти, одетая в шорты и футболку. Ее перевернутое лицо цветом соперничало с помидором, но колени она держала вместе, а пальчики вытягивала. Мистер Моррис, банковский кассир, сидел в позе Будды, переплетя тощие ноги. Арчер лежал на спине, работая над дыханием, и смотрел на миссис Крайтон, которая, стоя над ним, недовольно качала головой.

— У вас путаются мысли, мистер Арчер, — безапелляционно заявила она. — Ваши легкие напряжены. Вы никак не можете сосредоточиться исключительно на дыхании.

Миссис Крайтон родилась в Англии, но потом долгие годы прожила в Индии. И теперь организовала школу йоги на Пятьдесят седьмой улице. Ей уже перевалило за шестьдесят, лицо бороздили глубокие морщины, зато тело оставалось крепким и упругим, как у девушки. Гуляя по городу в веселеньких платьицах, которые она покупала в молодежных отделах универмагов, миссис Крайтон служила живой рекламой своей системы достижения физического совершенства, обеспечивая школе постоянный приток женщин, которые считали, что возраст берет над ними верх, и мужчин, которым врачи советовали бросить курить. Ходили слухи, что в своем кабинете, примыкающем к общему залу, она устраивает таинственные религиозные церемонии, а в семьдесят лет намеревается ухать в Гималаи, чтобы достичь единения с вечностью, но в зале миссис Крайтон вела себя скорее как тренер, а не как жрица, очень напоминая Арчеру Хораса Сэмсона, тренера футбольной команды колледжа, в котором он когда-то преподавал, хотя в лексиконе Сэмсона, когда тот разбирал ошибки полузащитника при отборе мяча, редко появлялось слово «душа». Арчер услышал о миссис Крайтон несколько лет назад на какой-то вечеринке. Тогда в его жизни был трудный период, он мучился бессонницей и согласился бы на любое средство, которое могло предотвратить казавшуюся неизбежной капитуляцию перед секоналом. Случайного знакомого Арчера раньше отличали избыточный вес, нездоровый цвет лица и свистящее, затрудненное дыхание. Но за три месяца, прошедшие с их последней встречи, он похудел на двадцать фунтов, лицо стало розовым, как у младенца, а дышал он теперь глубоко и свободно.

— Причина моих напастей заключалась в кишечнике, — объяснял он, прикладываясь к стакану с соком сельдерея и неодобрительно глядя на поднос с маленькими бутербродами. — Оттуда все шло. Я даже не подозревал о спазмах, которые постоянно корежили мое тело. Собственно, мое тело контролировало меня, а не наоборот. Тогда я пошел к миссис Крайтон. Помимо выполнения других упражнений, теперь я могу простоять на голове пятнадцать минут. И посмотрите на меня. Мне пришлось полностью сменить гардероб. — В голосе знакомого звучала гордость. — А кишечник теперь мой слуга.

И Арчер, пусть и с опаской, обратился к миссис Крайтон. Боготворить ее в отличие от мужчины, которому она вернула контроль над телом, он не стал, не пристрастился и к соку сельдерея, но четырех недель, по два-три занятия каждую неделю, хватило для нормализации сна. Иногда, чувствуя особый прилив уверенности в себе, Арчер даже выполнял простейшие упражнения на ковре в своем кабинете.

Вот и сегодня после беседы с Элис он чувствовал, что час в тренировочном зале пойдет ему на пользу. Дыхание по методике миссис Крайтон действительно требовало полной концентрации, не оставляя места для других мыслей. «Дыхание, — не уставала повторять миссис Крайтон, — первейшая функция всего живого. И раз уж вы здесь, вы должны уделять дыханию все свое внимание».

Вот Арчер, одетый в спортивный костюм, и лежал на мате, пытаясь сосредоточиться исключительно на дыхании.

— Нет, — качала головой миссис Крайтон, не отрывая от него глаз. — Это не то. Представьте себе, что ваше тело стало жидким. Превратитесь в волну. Почувствуйте безграничность…

Может, в Индии и можно почувствовать безграничность, думал Арчер, с трудом сдерживая улыбку, но вот превращаться в волну на Пятьдесят седьмой улице…

— Мистер Арчер, вы регрессируете, — чеканила слова миссис Крайтон. — Ваша концентрация никуда не годится. Ваше внимание раздвоено, раздвоенность — первопричина напряженности, а от напряженности недалеко и до болезни.

И с суровым видом миссис Крайтон проследовала к полной женщине, стоявшей на голове, и начала показывать ей, как, встав на колени, нужно плавно наклоняться назад, чтобы коснуться мата затылком. Арчер лежал на своем мате, изо всех сил заставляя свое внимание не раздваиваться, пытаясь забыть обо всем, кроме дыхания. В студии наверху, которую арендовал преподаватель пения, обладательница красивого контральто выводила гаммы. Голос этот почему-то напомнил Арчеру об Элис Уэллер, и сосредоточиться стало еще труднее.

Позже, приняв душ и сидя на стуле рядом с мистером Моррисом, который неторопливо надевал шерстяные кальсоны, Арчер почувствовал себя значительно лучше. Физические упражнения и холодная вода сделали свое дело. Он словно помолодел. И сил заметно прибавилось. Зашнуровав ботинки, Арчер подошел к зеркалу, чтобы застегнуть воротник и завязать галстук. Он увидел, что мистер Моррис пристально смотрит на него. Невысокого росточка, худощавый, светловолосый, мистер Моррис не снимал очки, даже когда стоял на голове. На первый взгляд он казался тихой серой мышкой, человеком, чью фамилию невозможно вспомнить, хотя каждую неделю видишь его за забранным решеткой окошком, где он аккуратно вписывает новые цифры в банковскую книжку. А вот тот, кто приглядывался к мистеру Моррису внимательнее, не мог не заметить мрачного фанатизма, которым горели его глаза, скрытые блеском очков без оправы. Темные глаза, которые точно знали, что есть истина, а что — нет. Такие вот люди, думал Арчер, затягивая узел галстука, однажды удивляют мир, украв из банка пятьдесят тысяч долларов и убежав с чужой женой.

— Мистер Арчер, вы не сочтете за дерзость, если я позволю себе обратиться к вам? — нарушил молчание Моррис.

— Разумеется, нет. — Арчер повернулся, с улыбкой кивнув мужчине в шерстяном нижнем белье.

— Я наблюдаю за вами и вижу, что вам следует сбросить двадцать фунтов.

— Правда? — Замечание Морриса Арчеру не понравилось, поскольку он не считал себя толстяком. — Вы полагаете, у меня избыток веса?

— Безусловно. — Моррис наклонился, чтобы надеть ботинок. Это был ботинок из темной парусины с резиновой подметкой, какие предпочитают яхтсмены. — Вам обязательно надо похудеть.

— Возможно. — Арчер надел пиджак, по-прежнему не соглашаясь с Моррисом.

— Вы слишком много едите. — В голосе мистера Морриса слышались обвиняющие нотки. — У вас слишком много энергии.

— Это плохо?

— Очень плохо. Избыток энергии отвлекает душу от созерцания, толкает человека от духовного к физическому, от размышлений к действиям. Лично я ем один раз в день. Я изнуряю плоть голодом, чтобы укрепить душу. — Мистер Моррис кивнул, встал, надел рубашку. — Раньше я плотно ел пять-шесть раз в день. Весил на двадцать восемь фунтов больше, чем сейчас. И вел себя так же, как другие уличные варвары.

— О вкусах не спорят, — с наигранным добродушием ответил Арчер, подумав, а не присоединиться ли ему к Ассоциации молодых христиан,[38] где к нему наверняка не будут приставать с нравоучениями.

— И я не ем мяса, — с нажимом добавил мистер Моррис. — Я ем фрукты, орешки и сырые овощи. Я также не ем яйца и не пью молоко. Я не питаюсь плотью наших меньших братьев.

«Интересно, а что знают об этом господине его коллеги по банку?» — думал Арчер, натужно улыбаясь мистеру Моррису.

— Корень всех ужасов цивилизации, — мистер Моррис надел брюки, методично застегнул пуговицы, — в том, что люди едят мясо. Иначе и быть не может. Если мы каждодневно убиваем безвредных и ни в чем не повинных обитателей полей, лесов, рек и морей, убиваем сами или руками людей, которые этим зарабатывают на жизнь, если мы получаем удовольствие от смерти, если мы утоляем наш аппетит за счет жизни других существ, как это влияет на наш моральный облик?

— Полагаю, тут есть с чем идти в суд, — согласно кивнул Арчер.

— Мы стали врагами всего живого, — продолжал мистер Моррис. — Птицы улетают при нашем появлении, олени бросаются в чащу, стоит им учуять наш запах. Мы варвары, дестабилизирующий элемент в уравнении Вселенной, разрушающий и кровавый икс Божественной арифметики. Мы являем собой трагедию и беспорядок на сцене жизни.

— Все эти аргументы есть веское подтверждение вашей точки зрения. — Арчер снял с вешалки пальто, всем своим видом показывая, что ему пора уходить.

— А от убийства домашнего скота, дичи и живности, обитающей в воде, всего лишь один шаг до убийства человеческих существ. Моральные ограничители не срабатывают, переход от убийства неразумных тварей к убийству людей происходит мгновенно, легко и безболезненно. Если каждый день мы ведем войну с миллионами животных во славу чревоугодия, стоит ли удивляться легкости, с которой мы обращаем свою ненависть на себе подобных и убиваем их, получая от этого удовольствие. Руины Берлина и Лондона, мистер Арчер, — за стеклами очков в глазах Морриса таилось безумие, — не более чем следствие наших скотных дворов и скотобоен. Переполненные военные кладбища — результат нашего постыдного пристрастия к деликатесам.

— Мне пора. — Арчер двинулся к двери. — Все это, конечно, очень интересно, но…

Мистер Моррис заступил Арчеру дорогу. Встал вплотную, сверля его осуждающим взглядом.

— Я собираюсь прожить сто лет. Я собираюсь выполнить свое предназначение. Я собираюсь выбрать день своей смерти и уйти из жизни, полностью отдавая себе отчет в том, что я делаю. Я не собираюсь впадать в кому, я собираюсь уйти из этой жизни и перейти в следующую, четко осознавая каждый свой шаг. Опыт есть знание, а знание — единственная абсолютная радость в жизни. Те, кто умирает не дожив до ста лет, и те, кто умирает потеряв сознание, не реализуют себя полностью. Они сдаются на милость смерти. Как вы, наверное, заметили, — добавил он, — я не ношу кожаную обувь, и мой ремень изготовлен из пластика.

Арчер посмотрел на ремень и убедился, что мистер Моррис говорит правду.

— Да, — обходя мистера Морриса, он продолжил путь к двери, — я это заметил.

— Тут не может быть компромиссов. — Мистер Моррис не отставал от него. — Главенствует или принцип жизни, святой и неделимый, или принцип смерти, который есть зло. До сих пор мы отдаем предпочтение принципу смерти. Мы производим ножи для свежевания свиней и атомную бомбу, два продукта одной машины. Потому что принцип — это машина, мистер Арчер, и может выдавать только одинаковые продукты, пусть внешне у них нет ничего общего.

— Да, да, все это очень логично, — покивал Арчер. — Извините, но я опаздываю и, к сожалению, вынужден…

— Как я понимаю, вы имеете отношение к формированию общественного мнения. — Мистер Моррис его словно и не слышал. — Работаете на радио.

— Да.

— Каждую неделю вы приходите в миллионы домов. Домов, которые пропитаны запахом смерти. Вы могли бы сделать много полезного, мистер Арчер, если бы…

— Видите ли, не я определяю политику радиостанции и…

— Массы надо развлекать, без этого нельзя, — гнул свое мистер Моррис. — И нет никакой необходимости лезть напролом. Я знаю, что вам противостоит мощная оппозиция. Производители мясных продуктов, военные. — Мистер Моррис понизил голос. — В начале достаточно только намеков, предположений. Надо готовить почву.

«В этом мире все помешались на заговорах, — подумал Арчер, — даже вегетарианцы. Орешки и фрукты как средство борьбы со злом. Мне предложено пропагандировать их, рискуя жизнью. Я определенно должен познакомить этого человека с Френсис Матеруэлл».

— Я работаю над документом, — прошептал мистер Моррис, — который намерен представить в ООН через соответствующие каналы. Я надеюсь собрать миллион подписей. Вы подпишетесь?

— Сначала я должен взглянуть на документ, — ответил Арчер, мысленно вздохнув. Все жаждут миллиона подписей.

— Очень важно найти слова, которые дойдут до самого сердца. — Внезапно мистер Моррис подмигнул Арчеру. — Это исторический документ. Я работаю над ним больше года. Чтобы люди ставили под ним свои подписи, его нужно тщательно подготовить. Они боятся последствий, и моя задача сделать так, чтобы потом они не стыдились своих подписей. Я собираюсь обратиться в ООН с требованием поставить мясо вне закона. — Он торжествующе улыбнулся Арчеру. — Это решение должны принять все страны земного шара. Человечество помилует всех бегающих, ползающих, плавающих, летающих. Я возлагаю большие надежды на Индию, получившую независимость. А потом неизбежно наступит мир, это будет следующий логичный шаг. Политику сдадут в утиль вместе с грудами оружия. Человечество отучится убивать. Вы можете представить себе, какой фурор вызовет публикация этого документа?

— Да, — кивнул Арчер, — вы должны показать его мне после того, как наведете последний лоск.

— Разумеется. — Мистер Моррис кивнул, его глаза горели пророческим огнем. — Я знаю, что вы обязательно его подпишете. Документ будет готов через четыре недели, максимум через шесть.

— Буду ждать с нетерпением. — Арчер открыл дверь раздевалки.

— Миссис Крайтон даст вам копию. Она мне помогает.

— Благодарю. До свидания, мистер Моррис.

— До свидания, мистер Арчер. Мы обязательно должны вернуться к этому разговору.

Мистер Моррис надел нейлоновую шляпу и поклонился Арчеру. Тот торопливо вышел. Женщина наверху пела что-то из Бизе, очень нежное и грустное. Арчер слышал ее даже в кабине лифта.

* * *

По дороге домой, в переполненном вагоне подземки, Арчер улыбался, вспоминая банковского кассира, который собрался дожить до ста лет. Потом он заметил, что другие пассажиры как-то странно смотрят на него, и согнал улыбку. Лунатики есть везде. Среди борцов за мир сумасшедших не меньше, чем среди сторонников войны. Ни одна идея, какой бы благородной она ни была, не обходится без последователей, место которых в палате закрытой психиатрической лечебницы, а не на улицах. Смерть, принцип зла… С другой стороны, примерно то же самое сегодня днем говорила ему Элис в своей обшарпанной гостиной. Арчер задался вопросом, уволят ли мистера Морриса из банка, если начальство узнает о его планах посадить весь мир на орешки и ягоды. Как далеко распространяется зона морального осуждения? Можно ли доверить деньги человеку, который требует остановить убийства всего живого и носит парусиновые ботинки и пластиковый брючный ремень? Сохранится ли хоть одно государство, если мистер Моррис возьмет верх? Как поступить с человеком, который покусился на основы цивилизации, пытаясь кардинально изменить питание человечества? Особенно если он заявится в ООН с миллионом подписей!

Арчер вновь улыбнулся, пытаясь представить мистера Морриса демоном зла. Впрочем, в этом мире все возможно. Если кто-то послал черную метку Элис Уэллер, едва ли эти люди сделают исключение для банковского кассира. А потом Арчер вспомнил обещание, данное Элис. Насчет того, что из программы ее не выгонят. И вновь лицо его стало серьезным. Слова эти он произнес из жалости, не подумав, а теперь не мог дать задний ход. Он обещал, следовательно, взял на себя определенные обязательства, и теперь ему не оставалось ничего другого, как их выполнять. Арчер вздохнул и попытался уверить себя, что так или иначе, но все образуется. А когда поезд остановился, настроение ему испортили люди, которые рванулись в вагон, не давая ему выйти. В эти дни никто никому ни в чем не уступит, подумал он, протискиваясь мимо толстухи в шубе из рысьего меха, которая перла как танк, оглядываясь в поисках свободного места.

Китти Арчер нашел внизу. Она сидела за столом в его кабинете, склонившись над стопкой счетов. Она надела одно из бесформенных, просторных платьев для беременных. По сосредоточенному выражению ее лица Арчер понял, что она подсчитывает месячные расходы. Когда Китти приходилось складывать числа в столбик, лицо ее становилось очень суровым, словно она опасалась обмана. Арчер подошел, наклонился, поцеловал ее в макушку.

— …Три, девять и два в уме, — вслух считала Китти. — Одну минуту, дорогой. Семнадцать, двадцать пять, тридцать, тридцать четыре. — Она записала числа на листке и, улыбаясь, повернулась к Арчеру. — Ты знаешь, так жить нельзя.

— Я знаю. — Арчер поцеловал ее в лоб, погладил по щеке.

— Мясника надо арестовать.

Арчер улыбнулся, прошел к креслу, со вздохом облегчения плюхнулся в него.

— Как раз сегодня я встретил человека, собирающегося подать в ООН петицию, которая ставит мясо вне закона.

— Скажи ему, что я полностью поддерживаю его.

— Кто-нибудь звонил?

Каждый день, возвращаясь домой, Арчер задавал этот вопрос, словно ожидал, что за время его отсутствия по велению волшебной палочки одной из телефонисток ему сообщили о присужденной награде, о приглашении в известную радиопередачу — короче, ждал, что Китти передаст ему подробности дневного телефонного разговора, который не только украсит вечер, но и изменит к лучшему всю его жизнь. И Арчер знал, что ожидания эти говорили только об одном: несмотря ни на что, он оставался неисправимым оптимистом. Он дожил до сорока пяти лет, в его доме прозвучали десять тысяч телефонных звонков, которые в большинстве своем несли весть о болезнях, проблемах, несчастьях, но он по-прежнему связывал телефон с нежданной радостью. «В принципе, — удовлетворенно подумал Арчер, — сие означает, что мои железы функционируют нормально, уровень желчи низкий, в желудке нет избытка кислоты, организм вырабатывает положенное количество гормонов».

— Дай подумать. — Китти выпятила губы. — Мэри Лоуэлл пригласила нас на обед в следующую среду. Тебе предписано прибыть в смокинге.

Арчер скорчил гримасу.

— Звонили из «Таг бразерс». Твой костюм готов для примерки. Звонил мистер Бардик. У него есть какие-то вопросы по страховке, и он хочет, чтобы ты заглянул к врачу для очередного профилактического обследования. Он также сказал, что ты не заплатил за прошлый квартал и…

Вновь гримаса. В этот день радостного известия по проводам не поступило. Что ж, не остается ничего другого, как ждать следующего.

— Хорошая жена, — игриво заметил Арчер, — припасла бы для мужа-добытчика более приятные новости. — Он встал. — Кстати, мне надо позвонить. Я сейчас. — У двери он обернулся. — Вик не звонил из Детройта?

Китти покачала головой.

Арчер вышел в холл, где стоял телефонный аппарат, и набрал номер Покорны, похвалив себя за то, что больше не стал откладывать этот тяжелый для него разговор. Ответила женщина.

— Добрый день, — поздоровался Арчер, разглядывая себя в зеркале. Под глазами появились темные мешки. — Миссис Покорны?

— Да.

— Это Клемент Арчер. Могу я поговорить с Манфредом?

Последовала пауза.

— А о чем вам с ним говорить? — спросила миссис Покорны. По голосу, в котором слышались нотки подозрительности, чувствовалось, что родом миссис Покорны со Среднего Запада.

— Мне надо ему кое-что сказать. — Арчер вздохнул: одни проблемы с этим композитором. — Лично.

— Сейчас он не может подойти к телефону. Ему нездоровится.

— Очень сожалею об этом, — Арчер постарался, чтобы в голосе прозвучало сочувствие. — Но я действительно должен с ним поговорить.

— Можете сказать мне. У нас нет секретов.

— Я в этом не сомневаюсь. — Арчер натужно рассмеялся, не нравился ему этот голос прерий. — Но история эта довольно длинная, так что я предпочел бы поговорить непосредственно с ним. Обещаю, что уложусь в полчаса.

— Доктор не разрешает ему выходить из дома. — Похоже, миссис Покорны винила в этом его, Арчера. — У него температура.

Арчер на мгновение задумался.

— Если вы не возражаете, я могу подъехать вечером.

— Его нельзя беспокоить. — Мало Покорны других проблем, раздраженно подумал Арчер, так он еще женился на сторожевой суке.

— Дело очень важное, миссис Покорны. — Он старался не повышать голоса.

— Я в этом не сомневаюсь. — Арчеру в ее словах послышалась угроза.

— Я не буду его задерживать. Но и откладывать этот разговор нельзя. Речь идет о его работе.

— Какой работе? — Миссис Покорны невесело рассмеялась. — Нет у него никакой работы. Вы-то должны это знать. Почему бы вам не оставить его в покое?

— Пожалуйста, спросите его, могу я заглянуть к нему около восьми часов? Я уверен, что он не откажется переговорить со мной.

— Я спрошу. — Миссис Покорны положила трубку.

Арчер ждал, отдавая себе отчет, что миссис Покорны, которую он никогда не видел, — его враг. Прошло немало времени, прежде чем он услышал приближающиеся тяжелые шаги, не сулящие ничего хорошего.

— Хорошо, — бросила она в трубку. — Можете приезжать. Но не задерживайтесь больше чем на полчаса. У него высокое давление. — И она положила трубку на рычаг, не дожидаясь ответа Арчера.

Еще и высокое давление, подумал Арчер. Человек-болезнь. Он вернулся в кабинет, прикидывая, что ему сказать Китти.

Китти просматривала киноафишу в вечерней газете.

— Клемент, — ее палец остановился на одной из строчек, — неподалеку идет английский фильм. Начало сеанса… — она опустила глаза, — в восемь двадцать. Мне очень хочется его посмотреть. Мы бы могли… — Она замолчала, потому что посмотрела на Арчера и поняла, что ее лишат удовольствия.

— Мне очень жаль, дорогая, — Арчер вновь сел в кресло, — но вечером мне надо ненадолго уйти.

— Куда? — Голос Китти вдруг огрубел, на лице отразилась подозрительность.

— Я должен повидаться с Покорны.

— Почему он не может приехать сюда?

— Он болен.

— Это очень удобный предлог, не так ли? — Китти сложила газету и сбросила ее со стола на пол.

— Что ты хочешь этим сказать? — Арчер понимал, что не должен с ней спорить, но его рассердила ее детская выходка.

— Я просто говорю, что это удобный предлог. Вот и все. Иди и хорошо развлекись с мистером Покорны.

— Насчет развлечения ничего не выйдет. Нам надо поговорить о работе. — Арчер нервно потирал лысину, пока не вспомнил слова Китти о том, что этот жест для нее означает одно: он лжет.

— Естественно. Естественно, ты должен поговорить о работе. Полагаю, и сегодня ты весь день работал.

— Фактически да.

— Фактически.

— Послушай, не надо говорить со мной в таком тоне, Китти. — Арчер пытался подавить раздражение, но без особого результата.

— Я ничего такого и не сказала. — Китти зло посмотрела на него. — Я лишь сказала «фактически». Простое такое понятное слово. Фактически.

— Мне очень жаль, что сегодня вечером я не могу повести тебя в кино. — Арчер попытался наладить отношения. — Может, сходим в кино завтра.

— Может, тебе и завтра придется работать, — передразнила его Китти. — Я бы не хотела перебегать дорогу твоей работе. По моему разумению, жене не положено вмешиваться в работу мужа. Ты со мной согласен?

— Пожалуйста, прекрати, — раздраженно бросил Арчер. Время от времени Китти устраивала ему сцены ревности, и каждая заканчивалась ссорой, затягивавшейся на много дней. Похоже, и сегодня события могли развиваться по знакомому сценарию. Арчер понимал, что обязан принять во внимание беременность жены и сгладить конфликт. Но день выдался трудным, и ему самому требовалась нервная разрядка. — Не будь занудой.

— Может, я ничего не могу с этим поделать. — Глаза Китти сверкнули. — Может, я по натуре зануда. Я занудная жена. Сижу дома, блюю и наливаюсь занудством. Я же не выхожу в большой мир, где мужчин ждет увлекательная работа. Поэтому вполне естественно, что я становлюсь занудой.

— Извини меня. — Арчер по-прежнему злился, но заставил себя пойти на попятную. — Не следовало мне этого говорить.

— Почему нет? Ты же сказал то, что думал.

— Я так не думал. — Арчер вздохнул.

— Теперь мы перешли к вздохам. — Китти сухо усмехнулась. — Бедного утомленного артиста, который провел тяжелый день в кабинетах руководства или где-то еще, совсем достала его глупая жена.

— Послушай, Китти, чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы я представил тебе поминутный отчет? — Даже задавая последний вопрос, Арчер пытался найти убедительную ложь, чтобы не рассказывать Китти о том, чем он в действительности занимался. Не хотелось волновать жену.

— Меня это не интересует, — вскинулась Китти. — Совершенно не интересует.

— Мне пришлось повидаться с актерами, занятыми в программе. — Арчер пропустил ее слова мимо ушей. — Возникли некоторые вопросы, которые требовали немедленного разрешения.

— Какие вопросы?

— Чисто технические. Объяснять слишком долго.

— Ага, — радостно покивала Китти. — Технические. И это очень удобно. Где уж глупой жене понимать технические вопросы. Такое под силу только большим, взрослым, умудренным опытом мужчинам, а отнюдь не женщинам, которые только и умеют, что сидеть дома да рожать детей.

— Ради Бога, Китти! — воскликнул Арчер. — Перестань жалеть себя.

— И я уверена, — теперь уже Китти проигнорировала его шпильку, — что и вечером ты тоже намерен решать технические вопросы. До какого времени? Закончишь в одиннадцать? В двенадцать? В пять утра?

— Я буду дома к десяти часам.

— Премного вам благодарна, мистер Арчер. — Голос Китти сочился сарказмом. — Ради меня напрягаться не стоит. Я сижу дома целыми днями и уж конечно найду, чем занять себя вечером. Послушай, Клемент, я не слепая. Я вижу, что-то не так. Ты полностью замкнулся в себе. Я не могу до тебя достучаться. Если ты этого хочешь, я возражать не буду. Только не надо лгать.

— Я не лгу. — Арчер все еще пытался оттянуть неизбежное. — Сегодня я виделся с Френсис Матеруэлл, Атласом, Элис Уэллер, а потом на час заглянул к миссис Крайтон.

— Матеруэлл и Атлас, — повторила Китти. — Ты четыре года делаешь эту программу и видишься с ними раз в неделю, по четвергам. И вдруг тебе не хватило одного дня.

— Не вдруг, — вздохнул Арчер. — Возникли проблемы.

— Какие? — пожелала знать Китти.

— Ничего особенного. — Арчер вновь собрался вздохнуть, но в последний момент передумал. — История эта очень скучная.

— Очень скучная. Естественно. Я так благодарна тебе за то, что мне не пришлось скучать с тобой за компанию.

— Послушай, я устал и хотел бы пообедать. Мне надо быть у Покорны в восемь часов.

— Ты от меня что-то скрываешь! — воскликнула Китти. — Я это чувствую. Что-то плохое. Ты не обязан говорить мне. Я не хочу ничего знать. Но только скажу тебе, что ты меня не обманешь.

— Я не пытаюсь обмануть тебя. Я…

— Ты выталкиваешь меня из своей жизни! — Китти уже кричала. — Ты строишь стену и оставляешь меня по другую сторону. Ты с кем-то спутался, а я сижу здесь, беспомощная, больная, ужасно выгляжу… — Она бросила печальный взгляд на свой раздувшийся живот. — У меня лезут волосы, кожа позеленела, вот ты и бросаешь меня.

Тут Арчер понял, что придется все рассказать. Он подошел к Китти, взял ее руки в свои.

— Китти, дорогая, послушай меня внимательно. Ты права. Я действительно кое-что от тебя скрывал. История эта очень неприятная. И я не посвящал тебя в подробности, потому что не хотел расстраивать. Мне очень жаль, что я так разволновал тебя.

Медленно, очень медленно Китти оттаяла. Подозрительность сошла с ее лица, она подняла голову, встретилась с Арчером взглядом.

— Речь идет о программе и никоим образом не касается тебя и меня. — И он рассказал обо всем, начиная с разговора с О'Нилом в четверг вечером. Говорил спокойно, стараясь создать впечатление, что ситуация скорее неприятная, чем опасная, не упомянул о своей угрозе подать заявление об отставке.

Китти внимательно выслушала его рассказ о встречах с Матеруэлл, Атласом, Элис Уэллер.

— Я еще не переговорил с Виком, — продолжал Арчер. — И до разговора с ним я не хочу ничего предпринимать. А пока, — улыбнулся он, — если ты увидишь, что я сижу в кресле и смотрю в потолок, знай, что думаю я о Карле Марксе, а не о блондинках или рыженьких.

Китти улыбнулась в ответ, но ее лицо тут же стало серьезным.

— Спасибо, что рассказал. Можешь думать, сколько тебе хочется. Захочешь поговорить — я рядом. Если, находясь дома, ты об этом забудешь, я пойму. И я соглашусь с любым решением, которое ты примешь. Каким бы оно ни было, я знаю, что оно будет правильным.

— Китти… Китти… — У Арчера перехватило дыхание. — Чтобы жена говорила такое мужу после девятнадцати лет совместной жизни…

Китти поцеловала его.

— Я серьезно. Я абсолютно серьезно.

— Надеюсь, ты не ошибаешься во мне, — вздохнул Арчер. — Господи, как я на это надеюсь!

Он привлек Китти к себе и поцеловал. Они стояли обнявшись, когда в кабинет вошла Глория, чтобы сказать: «Миз Арчер, обед на столе».

И они отпрянули друг от друга, чуть смутившись, потому что супруги, прожившие вместе девятнадцать лет, не целуются на глазах служанки.

Глава 12

Арчер сидел по другую сторону стола и наблюдал, как Покорны ест. Миссис Покорны отсутствовала, и Арчер непроизвольно то и дело поглядывал на часы, надеясь, что разговор закончится до ее возвращения. Опять же смотреть на Покорны очень уж не хотелось. Сидел он в ярко-оранжевом халате из искусственного шелка, с повязанным на шее грязным полотенцем. На халате темнели пятна, оставшиеся от прежних трапез, и от каждой ложки супа, донесенной до рта, появлялись новые. Ложку Покорны держал всеми пальцами, так крепко, что побелели костяшки пальцев. Ел он очень шумно, издавая неприятные чавкающие звуки. Параллельно с супом он засовывал в рот толстые ломти хлеба, набивая его до предела, с такой жадностью, словно пребывал в полной уверенности, что поесть в следующий раз ему удастся очень не скоро, а возможно, и никогда. На щеках проступила щетина, а кожа под спутанными прядями седеющих волос приобрела зеленоватый оттенок. Ноги Покорны в домашних шлепанцах постоянно елозили по ковру в такт движениям руки, поднимающей и опускающей ложку.

Куда легче, думал Арчер, жалеть человека, который умеет вести себя за столом.

От Покорны он ничего скрывать не стал, выложил все коротко и откровенно. Обман, решил Арчер, тут не поможет. Он все равно раскроется и принесет еще больше страданий.

— В общем, — подвел он черту, — насчет вас Хатт стоял как скала. Сказал, что, по его информации, вы сообщили о себе ложные сведения при въезде в страну и теперь Иммиграционная служба намерена с вами разобраться. Поэтому, чтобы спасти остальных, мне пришлось согласиться с вашим немедленным увольнением.

— Да. Конечно. — Покорны продолжал методично чавкать, забивая рот супом и хлебом. — Я понимаю. Попытка спасти остальных необходима. Вы мой друг. Я в этом убежден. — Его вставные зубы блеснули за мокрыми от супа губами. Арчер отвел взгляд, начал внимательно изучать часы-кукушку на стене. Нельзя осуждать человека за то, что он слишком шумно ест. — Я так рад, что вы сказали мне правду. Другие… второе агентство… они мне ничего не сказали, просто указали на дверь. Без всяких объяснений. — Он достал носовой платок, вытер нос. — Это невежливо. Я работал у них больше трех лет. Я заслуживал более деликатного отношения. И я знаю, что Иммиграционная служба проводит новое расследование. Они обращались к моим друзьям, задавали вопросы, а мои друзья сообщили об этом мне. — Покорны с прежней жадностью набросился на еду. — Я подумал, что тут может быть какая-то взаимосвязь, но полной уверенности у меня не было. Мистер Хатт — мой враг.

— Нет, — мягко возразил Арчер. — Это не так. Просто он очень осторожный человек.

— Он мой враг, — гнул свое Покорны. — Я знаю. Я видел, как он на меня смотрел. Я знаю, о чем думают люди, когда так смотрят на меня.

Арчер попытался припомнить, заметил ли он что-нибудь особенное в выражении лица или во взгляде Хатта, когда тот смотрел на Покорны.

— Он так смотрит на всех. — Арчеру не хотелось, чтобы Покорны думал, что его наказывают особо. — Держит на расстоянии, не подпускает к себе. От него так и веет холодом.

— Это точно. — Покорны покивал. — Но меня он просто терпеть не может. А тут еще консерватория, в которой я преподавал. Гармония и контрапункт. На следующий семестр они не нуждаются в моих услугах.

— Мне очень жаль. — Арчер взглянул на концертный рояль, заваленный нотами, который занимал едва ли не всю гостиную.

— Я этого ожидал. Беда не приходит одна.

— Не надо так отчаиваться, Манфред. — Арчер заставил себя смотреть на композитора. — Еще не все потеряно. Если Иммиграционная служба признает, что вины за вами нет, я уверен, что вы вернетесь и на радио, и в консерваторию.

— Иммиграционная служба докажет обратное. — Покорны наклонился вперед и вновь наполнил тарелку из большой фаянсовой супницы, которая стояла на середине стола. — Моя жена. Моя бывшая жена. Она говорила с ними. Она сумасшедшая. Ходит по улицам, но совершенно выжила из ума. Она меня ненавидит. Я знаю, что она наплела чиновникам. Теперь-то она будет счастлива. Меня отправят в Австрию, а она будет в восторге.

— Ну почему вы такой пессимист? — Арчера раздражала готовность Покорны признать свое поражение. — Я уверен, что вам дадут шанс изложить все факты.

— Все факты. — Покорны попытался рассмеяться, но в его глазах, прячущихся за стеклами очков, затуманенных паром, поднимающимся над супом, стоял страх. — Почему вы думаете, что эти факты помогут мне?

— Дело в том, Манфред, — заговорил Арчер, когда Покорны вновь склонился над тарелкой, — что я знаю вас достаточно долго и за это время не слышал ни слова, которое кто-либо смог бы использовать против вас.

— Да, — кивнул Покорны, — это так. Вы пойдете и скажете это инспектору?

— Разумеется, — ответил Арчер, хотя делать это ему как раз и не хотелось. — Если вам понадобится свидетель.

— Мне понадобится свидетель. Мне понадобятся сотни свидетелей. Но позвольте дать вам совет, мистер Арчер. Будьте осторожны. Не становитесь мне близким другом. Это может вам повредить.

— Ерунда, — отмахнулся Арчер. — Я не собираюсь лгать. Я скажу лишь то, что мне известно.

— А что вам известно обо мне? — Покорны оторвался от супа, его губы задрожали. — Уж простите меня великодушно, но вы ничего обо мне не знаете. Разве мы хоть раз говорили по душам? Мы вместе работали в программе. Вы говорили: «Манфред, здесь мне нужно пятнадцать секунд музыки. В прошлой передаче музыка удалась». Или вы могли сказать: «На прошлой неделе музыка была так себе, к следующей надо бы написать что-нибудь получше…» Вы всегда держались со мной предельно вежливо. Слушали меня, даже когда я нес чушь и говорил слишком быстро. Иногда подсмеивались надо мной, над моей нервозностью, моей манерой одеваться… — Покорны поднял руку и покачал головой, как бы отсекая возможные возражения. — Нет, нет. Это нормально. В ваших насмешках не было злобы, потому что, мистер Арчер, вы человек добрый. И высмеивали вы меня по-дружески. Во мне есть много такого, над чем можно посмеяться. Но разве мы соприкасались на более глубоких уровнях? Вы впервые пришли в мой дом. Вы никогда не встречались с моей женой. Я бывал в вашем доме только по работе, а когда работа заканчивалась, мы не знали, что сказать друг другу. Я отсиживал еще пять минут и уходил. И теперь совершенно неожиданно вы оказались втянутым в мои проблемы. Я бы не стал вас винить, если бы вы сказали: «Кто мне этот забавный маленький человечек? Он машинка, которую я достаю из шкафа каждый четверг. Теперь машинка вышла из строя, поэтому я беру другую машинку».

— На самом деле все совсем не так, — ответил Арчер.

— Нет. Разумеется, нет. Я знаю, что не так. Я лишь говорю, что не стал бы вас винить…

— Я пришел сюда, Манфред, — Арчер по-прежнему заставлял себя смотреть на этого невысокого человека с всклоченными седыми волосами, нависшего над тарелкой и проливающего суп на халат, — чтобы помочь, если это в моих силах.

— Почему? — Покорны поднял голову, не донеся ложку до рта, и с вызовом посмотрел на Арчера.

— Потому что я восхищаюсь вами. Потому что я не знаю второго такого композитора. Потому что уже три года вы пишете для меня музыку, которая мне очень нравится. — Арчер понимал, что это лишь малая часть правды. — Потому что я вас знаю. В этом, наверное, все дело.

— У вас сохранится желание помочь мне, — Покорны вновь склонился над тарелкой, — если я вам скажу, что мистер Хатт прав? Если вы узнаете, что я действительно сообщил о себе ложные сведения, чтобы въехать в Америку?

«Все виновны во всем, — тоскливо подумал Арчер. — Каким бы ни было обвинение, невиновных не найти. Назови статью, и у меня найдется подпадающий под нее друг».

— Все будет зависеть от фактов. — Он ушел от прямого ответа.

— От фактов. — Покорны отодвинул тарелку, вновь достал платок и вытер рот. — Если я изложу вам факты, вы сохраните их в секрете?

— Я ничего не могу обещать. Не говорите мне ничего такого, что потом может быть использовано против вас.

— Тогда вы почувствуете, что я от вас что-то утаиваю. — Покорны близоруко всмотрелся в Арчера. — Вы начнете верить всему, что говорят обо мне, поскольку не сможете это проверить. Рядом со мной у вас в голове будет стоять большой вопросительный знак. «Покорны, — скажете вы себе, — личность сомнительная. Похоже, ему есть что скрывать». Ладно! — Покорны резко встал, оранжевый халат распахнулся, обнажив пухлую, бледную, безволосую грудь. — Я расскажу вам все. Разницы-то никакой. Я все равно не могу лгать. Я ничего не могу скрыть. Мое лицо — мой собственный детектор лжи. Портативная модель. Мне задают вопрос, я начинаю нервничать, не проходит и минуты, как отвечаю, хотя и знаю, что лучше бы промолчать. Таким уж я создан, и тут ничего не изменишь. Я, как радиостанция, вещаю двадцать четыре часа в сутки. — Он рассмеялся своей шутке и подошел к библиотечному столику, на котором стояла тарелка с виноградом. Предложил виноград Арчеру: — Не желаете? В разгар зимы. Американский образ жизни. Холодильники. Из Аргентины. — Покорны засунул в рот пять или шесть виноградин, зубами оторвав их от грозди, и начал жевать вместе с косточками. — Совершенно безвкусный, — пробубнил он с набитым ртом и вернулся к столу, поставив тарелку с виноградом перед собой. — Я все время ем. Это болезнь. Мне кажется, внутри у меня дыра. Врач говорит, что я слишком толстый. Что артерии пребывают в нерешительности. Не знают, то ли им и дальше работать на меня, то ли подать заявление об уходе. — Покорны вновь хохотнул, запихивая в рот виноградины. — Врач говорится должен похудеть на двадцать пять фунтов, или он снимает с себя всякую ответственность. Я отвечаю, что не хочу нести ответственность за свои артерии, но врач не смеется. Не нравится ему европейский юмор, если речь идет о медицине. Калории, говорит он, убивают, он предсказывает мне инсульт. Я отвечаю, что внутри у меня дыра, но он считает, это у меня нервное. Врач молодой, современный, обычно говорит «психосоматическое». Я уверен, что после моей смерти он попытается сделать вскрытие. Вижу это по его глазам, когда он на меня смотрит. Он уже обеспокоен тем, что ему придется взрезать такой толстый слой жира. Он проведет вскрытие, а потом напишет статью о психосоматических дырах в венских композиторах с высоким кровяным давлением. Видите… я наконец-то понял, что могу с вами разговаривать. Неприятности… они развязывают язык, дают повод для обсуждения. Факты. — Покорны провел языком по зубам, очищая их от виноградных шкурок. — Я обещал вам изложить факты. А вы не обещали ничего. Это типичная для меня сделка. Так говорит моя жена. В отношении меня она не питает никаких иллюзий. Вы сегодня с ней познакомитесь, но, пожалуйста, не принимайте всерьез ее слова. Она разочаровалась в нашем мире… из-за меня. Она думает, что мною пренебрегают, и наносит ответный удар. Ага… вы ерзаете на стуле. Вам надоела моя болтовня. Вы думаете: как долго этот толстяк будет ходить вокруг да около? Когда же он перейдет к делу?

— Говорите, сколько вам угодно. — Арчер чувствовал, что Покорны действительно оттягивает исповедь. — Сегодня я никуда не тороплюсь.

Покорны отодвинул тарелку с виноградом.

— Только не говорите ей, что я ел виноград. Она идет в ногу с наукой, знает все о содержании сахара в крови и холестериновых бляшках на стенках сосудов. Все американцы идут в ногу с наукой. Каждое воскресенье в «Нью-Йорк таймс» печатают такие удивительные статьи. Она звонит врачу по телефону и закладывает меня. Она говорит: «За завтраком он съел два рогалика и четверть фунта сливочного масла». Она говорит, что мне придется искать другую жену, если у меня будет удар и меня парализует. Она старается запугать меня. Чтобы я снова стал молодым и здоровым. Она очень меня любит. Она сидит и слушает, как я играю на рояле. Закрывает глаза и плачет. Слуха у нее никакого, ей медведь на ухо наступил, но она все равно плачет. Из верности. Врач говорит, что секс тоже опасен. Он очень современный, он называет это отношениями. Мол, они вызывают перенапряжение сердца. Нынче все опасно. Есть виноград, спать с женой, писать музыку для радио. В такие уж времена мы живем. Когда я был моложе, нам и в голову не приходило, что еда, любовь или музыка могут привести к фатальному исходу. — Покорны чуть наклонился вперед, теребя полотенце на шее — то развязывая его, то затягивая туже. Говорил он все быстрее, словно мысли спешили скатиться с языка, словно ему не терпелось выговориться человеку, которого до этого вечера он практически не знал, облегчить душу признанием.

Арчер прилагал все силы к тому, чтобы его лицо оставалось бесстрастным. Слушал внимательно, стараясь запомнить каждое слово. Подсознательно не позволял себе заранее прийти к какому-то мнению, не разрешал ни критиковать, ни жалеть Покорны.

— Причина всех моих несчастий — моя жена. Звучит это негалантно, такое не положено говорить композитору из романтичной Вены. Но я ее люблю, а потому могу говорить правду. Она сегодня на собрании, но скоро должна вернуться. Она заглянет в супницу и скажет, что я съел слишком много, и будет грозить, что перестанет приносить домой белый хлеб. Она всегда на собраниях. Она коммунистка. Очень влиятельная коммунистка. Это удивительно, как ее слушают. Поэтому они и взялись за меня. Иммиграционная служба. Потому что они везде видят фамилию моей жены. Меня депортируют, потому что я женился на американке, родившейся в Даверпорте, штат Айова. И любовь выходит мне боком. Когда в порту была забастовка, моя жена привела сюда парня с раскроенным черепом. Еще четверть дюйма — и его мозги вылезли бы наружу. Его разыскивала полиция, а он прятался у нас. Спал на нашей кровати, а мы — на полу. Ради своих идей она готова на все. Она может быть очень опасна, если дать ей волю. Ей нельзя позволять командовать. Если будет принято решение о моей депортации, она устроит на пристани демонстрацию. С плакатами, клеймящими поджигателей войны. Тогда меня точно вышлют.

— Послушайте, Манфред… — Арчера зачаровывали хитросплетения жизни, которые открывались ему, но он считал своим долгом прервать Покорны, может, даже остановить его. — Вам совсем не обязательно рассказывать мне о жене. Все это не имеет ни малейшего отношения ни к программе, ни к вам.

— Прошу меня извинить, мистер Арчер, — сухо ответил Покорны, — но тут вы совершенно не правы. Очень даже имеет. Она слишком хорошо известна. Она экстремистка. Она привлекает ко мне внимание. Мне этого внимания не пережить. В ФБР на мою жену имеется вот такое досье. — Пухлые ручки Покорны отмерили десять дюймов воздуха. — И что написано в этом досье? Миссис Манфред Покорны замужем за беженцем, который попал в страну по разрешению, выданному в 1940 году. Никогда не пытался получить гражданство. Сейчас работает на радио. Следующий шаг — мистер Хатт. Следующий — прощай, Америка. Я рассказываю вам все это о моей жене, потому что об этом и так всем известно. А если бы и не было известно, они могли бы спросить меня. Я слаб, труслив, боюсь тюрьмы. Спокойствие я обретаю, лишь когда сочиняю музыку. Даже когда я ем… вы заметили… во мне все бурлит.

— Однако, — Арчеру практически удалось подавить в себе неприязнь к Покорны, — вы так и не сказали мне, в чем могут обвинить вас.

— Нет, — Покорны вновь потянулся к винограду, — еще не сказал. В 1940 году, когда я подал заявление с просьбой разрешить мне въезд в Соединенные Штаты, я находился в Мексике. Жил на семь долларов в неделю. У меня была скрипка, очень хорошая скрипка, работы Гварнери,[39] и я ее продал. Мексиканцы уже собирались выставить нас из страны. Моя жена… моя первая жена, я женился на ней в Вене в двадцать первом году, вновь и вновь повторяла, что покончит с собой, если нас вышвырнут вон. Мы уже побывали во Франции, Марокко, Санто-Доминго. Несколько американских музыкантов… они играли мои произведения, до войны я получил некоторую известность… Они поручились за меня. В анкете, которую я заполнил в Иммиграционной службе, был пункт о членстве в коммунистической партии любой страны…

Покорны замялся. Арчер пристально смотрел на него. Покорны потел. Струйки пота стекали с толстых щек на шею.

— Что я мог написать? — задал Покорны риторический вопрос. — У меня оставалось семьдесят долларов. Я еврей. Мои отец и мать уже сгорели в нацистских печах… Сейчас это звучит обыденно. Естественно. Но когда вспоминаешь, как выглядела моя мать, когда стояла у плиты и готовила обед… В платье нз черного кружева. Когда вспоминаешь, как отец играл в симфоническом оркестре… Он играл на скрипке. Выдающихся музыкальных способностей у него, правда, не было, особенно если сравнивать с сыном…

Рот Покорны, набитый виноградом, искривился, и Арчер понял, что композитор вот-вот расплачется.

— Послушайте, не надо больше ничего говорить. Вы сегодня очень расстроены, ваша жена сказала, что у вас температура. Наверное, вам лучше лечь в постель. Может, разговор этот слишком для вас болезненный. Давайте поставим точку. Я приду еще раз, Манфред, когда вы поправитесь.

— А что бы вы написали в анкете? — Покорны его не слышал. — Америка рядом, по другую сторону границы. В двадцати милях. Все настроены по-доброму. Все сочувствуют. Все хотят помочь. Если ты пишешь «да»… — он пожал плечами, — ты исчезаешь. Ты с головой уходишь в трясину. Тебя забывают. Если ты пишешь «нет»… три маленькие буквочки… ты жив, ты музыкант, ты существуешь… «Да» или «нет». На бумаге все просто. А вот в жизни — нет. Иногда человеческую жизнь невозможно впихнуть в «да» или «нет». В Вене в двадцать втором году я вступил в Австрийскую коммунистическую партию. Вот. Теперь вы все знаете. Но «да» или «нет» ничего не говорят о том, как жили в Вене в двадцать втором году. Инфляция, забастовки, голод, речи, обещания… Как вместить все это в «да» или «нет»? И я вышел из партии два месяца спустя. Даже моей жене пришлось это признать, и я знаю, что все это она рассказала в Иммиграционной службе, потому что она обещала, что расскажет, когда я развелся с ней и женился на Диане…

Диана. Арчер почувствовал, как зачаровывает его это имя. Диана и Манфред Покорны. Имена слуг в музыкальной комедии. Просто невозможно представить трагический персонаж с таким именем. Диана Покорны с выговором уроженки Среднего Запада, комиссар портовых рабочих. Родители, думал Арчер, должны с большей ответственностью подходить к крещению ребенка, думать о том, какие обязательства накладывает на младенца данное ему имя.

— Она сумасшедшая, — продолжал Покорны. — Моя первая жена. Она постоянно приходит сюда и устраивает скандалы. Однажды принесла револьвер со спиленным бойком, но мы-то об этом не знали. Я плачу ей алименты, шестьдесят долларов в неделю, но она вечно больна и всегда пытается лечиться самыми дорогими лекарствами. Сейчас это кортизон. Она знает доктора, который готов взять ее в экспериментальную группу добровольцев, но курс лечения стоит триста долларов. И она уже шесть лет ходит к психоаналитику.

Арчер почувствовал, как его губы растягиваются в улыбке, и отвернулся, чтобы Покорны не увидел ее. Грех улыбаться, но сложности, которые навлек на себя Покорны выбором жен, поневоле вызывали смех. И при этом Арчер с неохотой признал, что агония, переживаемая Покорны, совершенно его не трогает. Может, подумал Арчер, если бы композитор расчесал волосы и перестал набивать рот виноградом… Если Покорны вызовут в Иммиграционную службу, решил Арчер, сначала я заставлю его пойти к парикмахеру и проверю, надел ли он чистое белье.

— Я вышел из партии, потому что там собрались идиоты, — говорил Покорны. В голосе его слышалась безмерная усталость. Он уперся локтями в стол, положил голову на руки. Лицо раскраснелось, словно температура поднялась еще выше. — Коммунисты. Они начали учить меня, какую я должен писать музыку, какую слушать, чему должен аплодировать, чему — нет. Политики, которые не понимали разницы между сонатой и сигналом горна. Я тогда писал оперу и вдруг выяснил, что у либреттиста десять тысяч соавторов. Они слушали оперу не ушами… они слушали ее полным собранием сочинений Ленина. И я решил, что если они с умным видом дают указания, ни шиша не понимая в той области, в которой я полагал себя специалистом, значит, скорее всего они так же компетентны и в других областях, о которых я ничего не знаю. Поэтому я ушел от них. Тогда это не имело никакого значения. Мне было двадцать три года… и наши пути больше не пересекались… Я говорил Диане, но переубедить ее практически невозможно. Она говорит, что я — не заслуживающий доверия интеллигент.

Покорны выдавил из себя жалкую улыбку и продолжил:

— Где-то она права. Однако… сидя в маленькой комнатке в Мексике, проедая последние деньги, вырученные за скрипку, что бы вы сделали, увидев в анкете вопрос: «Были ли вы членом коммунистической партии какой-либо страны?» «Да» или «нет». Должны ли вы в такой ситуации говорить всю правду и ничего, кроме правды? Кому вы причините этим вред? На что может пойти человек ради того, чтобы выжить? В какие страдания должны оцениваться два месяца вашей жизни, которые имели место быть семнадцать лет тому назад, в другой стране, когда вам было всего двадцать три года? А теперь… — Покорны беспомощно пожал плечами. — Они покажут мне эту анкету. Они спросят: «Это ваша подпись?» Они спросят: «Все ли написанное в этой анкете правда?» Моя первая жена будет сидеть там, смотреть на меня. Она меня ненавидит, и ей все известно. Мой вам совет, мистер Арчер, держитесь от меня подальше, не пытайтесь помочь мне. Отрицайте наше знакомство. Говорите, что музыку вам приносил агент и, по его словам, она была написана неким Смитом. Говорите, что вы не знали о том, что я еврей.

— Послушайте, Манфред, — Арчеру вспомнилось предупреждение Барбанте, — это несправедливо. Какими бы ни были причины происходящего с вами, к вашему еврейству это не имеет никакого отношения.

— Имеет, — твердо заявил Покорны. — Как и всегда.

Арчер раздраженно посмотрел на него. Атлас, Покорны — комик и композитор, ушедшие в себя, отгородившиеся от мира, абсолютно уверенные в том, что корень всех бед следует искать в цвете кожи, национальности. Какую им ни подавай пищу, она всегда будет иметь горький привкус.

— Вы говорите, что мистер Хатт хочет уволить еще четверых. — Покорны использовал логику, чтобы еще сильнее помучить себя. — Но остальным он дал шанс, отложил вынесение приговора на две недели. Однако со мной… — Композитор невесело улыбнулся. — Я удостоен особой чести. Со мной церемониться не стали. Вышвырнули сразу. Остальные, как я понимаю, не евреи?

— Нет. — «Это самый худший момент, — думал Арчер. — Я предчувствовал, что так и будет».

— Почему, вы думаете, меня выделили среди остальных, мистер Арчер? — На лице Покорны заиграла победная улыбка, словно он радовался тому, что в этой дискуссии то точка зрения берет верх.

— Я не знаю.

— А вот я знаю. — Покорны понизил голос до шепота. — Мистер Хатт ненавидит евреев.

— Господи, Манфред, это уже чересчур! — воскликнул Арчер. — Он никогда ничего такого не говорил.

— А говорить и не надо. Все написано у него на лице. Когда он смотрит на меня, на его лице проступает то же самое, что я видел у нацистов в Вене. Ожидание. Ненависть. Уверенность. А пятью годами позже они отправили моего отца в печь.

— Вы сошли с ума. И это не образное выражение, я серьезно. У вас что-то с головой.

— Возможно. — Покорны пожал плечами. — Надеюсь, вы правы. Но я так не думаю. У меня есть опыт. Вы не можете этого знать, мистер Арчер. Вы интеллигентный человек, но такого опыта у вас нет. Опять же… вы слишком хороший. Вы не в состоянии увидеть этого на лицах, а уж тем более оценить. А знаете, что в этой истории самое худшее?

— Что? — Арчер уже не сопротивлялся, смирился с тем, что ему придется выслушать все до конца.

— Когда я вижу, что мистер Хатт вот так смотрит на меня, даже если он бросает лишь мимолетный взгляд, проходя по коридору, со мной происходит что-то странное. Я вдруг начинаю видеть себя глазами мистера Хатта. Я смотрю на себя и вижу, что одежда у меня грязная, лицо уродливое, акцент неприятный. То я слишком услужлив, то вдруг начинаю говорить слишком громко. Сидеть рядом со мной в театре или в ресторане — удовольствие маленькое. И я понимаю, почему меня не пускают в хороший клуб или отель. Я постоянно волнуюсь из-за денег. И при этом склонен к экстравагантности, ношу бриллианты, сорю деньгами. Я заговорщик, мне нельзя доверять, я понимаю необходимость печей…

— Достаточно, Манфред. — Арчер встал. Его трясло от ярости, он чувствовал, что с удовольствием отвесил бы затрещину этому стареющему толстяку, который сидел по другую сторону стола. — Я больше не хочу этого слушать. Вы ведете себя как дурак.

Поднялся и Покорны. Он шумно хлюпнул носом, запахнулся в грязный халат.

— Я думаю, не стоит вам больше волноваться обо мне, мистер Арчер. Забудьте о том, что хотели пойти ко мне в свидетели. Все равно толку от этого не будет. В конце концов, я совершил преступление. И никакие добрые слова ничего не изменят. Я напишу вам из Австрии. — Неожиданно он сломался. Повернулся к Арчеру спиной, волоча ноги, доплелся до стены. По трясущимся плечам Арчер понял, что Покорны плачет. — Как я смогу вернуться? Как я смогу вернуться туда?

Послышался скрип открывающейся входной двери, и мгновением позже в комнате появилась миссис Покорны. Высокая, под шесть футов, массивная, с большой головой и короткими, тронутыми сединой волосами над сердитым лицом. Она остановилась, перешагнув порог, ее пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались, она переводила взгляд с мужа, привалившегося к стене, на Арчера.

— Кто вы? — произнесла миссис Покорны грубым, громким голосом. — Что вы с ним сделали?

— Я Клемент Арчер, — ответил режиссер, чувствуя нелепость столь официальных слов. — С ним все в порядке… — Он бросил взгляд на Покорны. — Ваш муж немного перенервничал, вот и…

— Манфред! — выкрикнула миссис Покорны. — Ты это прекрати! — Ее лицо побагровело. Широкими шагами она пересекла комнату, положила руки на плечи Покорны, рывком развернула его лицом к себе. Покорны едва доставал ей до плеча. Лицо его блестело от слез. Краем полотенца он вытер щеки. Покорны пытался взять себя в руки, но не мог поднять глаза на жену или на Арчера.

«Ну и сцена, — думал Арчер, с трудом подавляя желание выскочить из комнаты и забыть и о Покорны, и о его проблемах. — Что за нелепая сцена? Как я мог попасть в такую ситуацию?»

— Диана, — пробормотал Покорны и похлопал по большой руке, которая лежала у него на плече. — Я сожалею. — Он искоса взглянул на Арчера. — Извините меня, мистер Арчер.

— Сядь! — рыкнула женщина. Резким движением она завязала полотенце на шее, потом запахнула халат на груди у мужа. — Сядь и веди себя достойно.

Послушно, по пути несколько раз всхлипнув, Покорны проследовал к креслу и сел, наклонив голову, уставившись в ковер.

— Что вы с ним сделали? — Миссис Покорны повернулась к Арчеру.

— Ничего он не делал, — торопливо вмешался Покорны. — Мистер Арчер — мой добрый друг. Не счел нужным приехать сюда, чтобы объяснить…

— Что он объяснил? — Миссис Покорны не потрудилась изгнать из голоса нотки сомнения и подозрительности. Она стояла — огромная, широкоплечая, уродливая — у дальней стены. Ноздри злобно раздувались, рот, жесткий, как у сержанта полиции, превратился в узкую полоску.

— Миссис Покорны, — начал Арчер, — я приехал, чтобы попытаться помочь Манфреду…

— Как? Уволив его? — Миссис Покорны невесело рассмеялась. — Так вы помогаете людям?

— Это не его вина, — вступился за Арчера Покорны. — Ему приходится выполнять приказы. Он мой друг.

Арчер осознавал, что слово «друг» являлось для Покорны талисманом и он хватался за него, как ребенок, ложась в кровать, хватается за плюшевую игрушку.

— Если он друг, почему не может оставить тебя в программе? Он тебе это объяснил?

— Это ему не под силу. — Покорны наконец-то поднял голову. — Иммиграционная служба снова взялась за меня. Он меня предупредил.

— Ага… — Широкое лицо миссис Покорны перекосила гримаса презрения, когда она повернулась к Арчеру. — Они поручили эту грязную работу вам. Вы — их инструмент.

— Послушай, Диана, негоже так говорить с мистером Арчером.

Миссис Покорны шагнула к гостю, не обращая внимания на мужа.

— Твоему другу не приходила в голову мысль побороться за тебя, не так ли? Его дружба не заходит столь далеко. Он не шевельнет и пальцем, чтобы предотвратить твою высылку в страну, где твои родители приняли мученическую смерть?

— Я видел от него только добро, Диана, — бормотал Покорны. — Он очень хороший человек, очень честный и прямой.

— Я в это поверю, — миссис Покорны сверлила взглядом Apчepa, — если он что-нибудь для тебя сделает.

— Я не знаю, что могу сделать, — ответил Арчер. Он словно взирал на происходящее со стороны, не испытывая никаких эмоций, не принимая в действе никакого участия. Он видел, что миссис Покорны обладает редким даром убивать остатки сочувствия. — Все это очень сложно.

— Сложно! — фыркнула миссис Покорны. — Такие люди, как вы, всегда найдут повод отойти в сторонку. Знаю я вашего брата, мистер Арчер. Прикидываетесь, что хотите помочь, кажетесь честными и верными, но всегда находите способ вильнуть хвостом, стоит вам почувствовать, что пахнет жареным. Я все о вас знаю. Ни на что не годные слабаки, всегда готовые поззолить боссам использовать вас. Вы с лихвой отрабатываете свое жалованье: лижете им сапоги, бросаетесь на пол, чтобы они вытерли о вас ноги. А теперь боссы хотят выгнать из страны творческих людей, хотят заткнуть рот тем, кого невозможно выгнать, и вы — первые, кого они выбирают для этой грязной работы… — Она величественно повернулась к Покорны и простерла руку в сторону Арчера. — Такой вот у тебя хороший друг, этот мистер Арчер.

— Миссис Покорны, — риторика дамы нисколько не тронула Арчера, — если вы сойдете с первой страницы «Дейли уоркер», возможно, мы сможем поговорить по существу.

— Пожалуйста, Диана… — Покорны встал, коснулся локтя жены, которая вновь повернулась лицом к Арчеру. Она резко сбросила руку композитора.

— Что еще я могла от вас услышать? — вопросила она. — Ничего другого я и не ожидала. Одно слово правды — и вы прибегаете к своему стандартному аргументу: «Красные! Красные!»

— Не так громко, пожалуйста, — прошептал Покорны, испуганно оглядываясь, словно боялся, что сквозь стены полезут секретные агенты. — Пожалуйста, не обязательно так кричать…

— Бесполезно. — Миссис Покорны еще повысила голос. — Иной раз я тешу себя напрасными надеждами… Ну вот, думаю я, наконец-то умные люди вроде вас сообразят, что к чему, станут ответственными гражданами, способными принимать необходимые решения. Но вы не выдерживаете проверки жизнью, и я понимаю, что вновь мои надежды были напрасными. Пользы от вас ноль. Вы тяжелой гирей висите на будущем страны. И в конце концов всегда оказываетесь в лагере врага. Поэтому в итоге нам не останется ничего другого, как уничтожить и вас, и всех вам подобных, весь ваш класс.

— Диана… — пробормотал Покорны.

— Вырезать! — выкрикнула она. — Только хирургия! Никакой терапии!

— Диана! — Покорны схватил ее за руку, тряхнул. — Ты не понимаешь, что говоришь. Такого вообще говорить нельзя. Это неправильно. Это…

— А ты… — Миссис Покорны повернулась к мужу, ее взгляд переполняло презрение. — Ты иди в постель. Ты болен. Ты не способен даже вытереть себе нос. Если я позволю, ты будешь целовать сапог, который дал тебе пинка. Ты разочаровываешь меня. Я слушаю твою музыку и думаю, что ты великий человек. А потом я слушаю, что ты говоришь, и не понимаю, откуда берется такая музыка. Ты не человек. Ты червь. И самое ужасное состоит в том, что ты хочешь быть червем.

— Диана, дорогая… — В голосе Покорны слышался упрек, но он послушно пятился к двери спальни.

— Я иду спать. — Миссис Покорны направилась к той же двери. — И скажи этому человеку, что я больше не хочу видеть его в моем доме.

Она открыла дверь, перешагнула порог и захлопнула дверь за собой.

На несколько мгновений в гостиной повисла тяжелая тишина. Покорны теребил полотенце. Арчер рассеянно потер лысину. Бедный Покорны, подумал он, этот человек оказался между молотом и наковальней. На линии огня батарей всех армий. И каждое орудие наведено на позицию, удерживать которую у него нет ни малейшего желания.

— Что ж, Манфред. — Арчер подошел к композитору, похлопал его по плечу. От Покорны пахло луком и потом. — Я, пожалуй, пойду.

— Да. — Покорны смущенно поднял на него глаза. — Вы уж извините, что так вышло. Диана…

— Да ладно. — Арчер направился к выходу. Покорны засеменил следом.

— Я говорил вам о ней. Она фанатичка. У нее очень сильная воля, и от своих убеждений она никогда не отступит.

Арчер не мог не усмехнуться. Но он отвернулся от Покорны, чтобы тот ничего не заметил.

— Однако в ней есть и другая сторона, — продолжал композитор. — Она меня любит. Я не знаю более нежной женщины, чем Диана…

Естественно, перед мысленным взором Арчера возникла лежащая в постели чета Покорны. Пухлый недомерок-мужчина и женщина-дредноут с могучими руками… Это просто невозможно, одернул себя Арчер, нельзя об этом и думать.

— Она очень верная, — развивал свою мысль Покорны. — И очень тонко чувствует музыку. Она вернула мне самоуважение.

Просто удивительно, думал Арчер, какие слова находят люди, чтобы описывать случившееся с ними.

Покорны суетился вокруг Арчера, помог ему надеть пальто.

— Мистер Арчер, я хочу вас поблагодарить. За ваши хлопоты. За то, что навестили меня. Сказали мне правду. Как бы все ни обернулось, я это запомню.

Арчер вздохнул.

— Откровенно говоря, Манфред, — он посмотрел на композитора, — я не знаю, что мне удастся сделать. Если появится хоть какая-то надежда, я обязательно позвоню.

— Не волнуйтесь обо мне. Пожалуйста. — Покорны открыл ящик комода, достал оттуда пакет. — Я хочу сделать вам подарок, мистер Арчер. — Он застенчиво протянул пакет режиссеру. — Концерт для струнного квартета. Пластинка. Вышла две недели назад. Единственное мое произведение, записанное на пластинку в этой стране. Как-нибудь… когда у вас не будет никаких дел… вы можете ее прослушать.

— Спасибо, Манфред. Я очень тронут…

Покорны замахал руками.

— Эта очень маленькая вещица. Пустячок. Но мне будет приятно думать о том, как вы сидите в своем кабинете в Нью-Йорке и слушаете мою музыку. Поставьте пластинку на проигрыватель вечером, когда начнет темнеть. Ее особенно хорошо слушать именно в это время дня.

Они пожали друг другу руки, и Арчер вышел. Спускаясь по лестнице, он обернулся и увидел, что Покорны стоит в проеме открытой двери в ореоле спутанных седых волос, подсвеченных горящей в прихожей лампой.

На улице Арчер взглянул на часы. Не так уж и поздно, подумал он, можно еще успеть сходить с Китти в кино. На последний сеанс.

Глава 13

Весь день репетиции шли через пень-колоду. Сценарий оказался скучным и безжизненным, а Барбанте, который обычно вносил спасительные коррективы, на этот раз не проявлял никакой инициативы, вновь и вновь зевая во весь рот, словно всю ночь не спал. А если он и предлагал какие-то реплики, то, по мнению Арчера, они уступали уже имеющимся. Девушка, которую выбрали на роль, ранее исполняемую Френсис Матеруэлл, говорила воркующим голосом инженю, обволакивающим и приторно-сладким, и Арчер решил никогда больше не приглашать ее в передачу. Элис Уэллер нервничала и запаздывала со своими репликами. На последней репетиции она пропустила целую страницу, и Арчеру пришлось начинать все сначала. Атлас нарочито тянул слова и всякий раз саркастически поглядывал на Арчера, словно ждал, когда же тот начнет возмущаться. Лишь Вик Эррес, казалось, не замечал нервной атмосферы. Выглядел он очень уставшим, но играл, как обычно, спокойно, профессионально, наполняя эпизоды правдой жизни. Приехал он уже после полудня, прямо из аэропорта, и Арчер успел перекинуться с ним лишь несколькими словами. Матери Вика полегчало, кризис миновал, и врачи надеялись на выздоровление.

Ирония судьбы, но Покорны предложил для этой передачи очень хорошую музыку, едва ли не лучшую за все те годы, что программа выходила в эфир. Она удачно обыгрывала паузы сценария, наполняла драматизмом и напряженностью проходные эпизоды. Сам Покорны отсутствовал. Арчер звонил ему, чтобы пригласить на репетицию, но миссис Покорны, которая взяла трубку, ответила ледяным тоном: «Он не может прийти. Он болен. Он не встает с постели».

Арчер нанял нового композитора по фамилии Шапиро, который весь день просидел за спиной Арчера, барабаня пальцами по жесткому переплету блокнота. Этот бледный молодой мужчина с прямыми длинными волосами не внушал Арчеру особых надежд. Арчер чувствовал, как настроение Шапиро падает с каждой минутой. Судя по всему, молодой человек знал свои возможности и прекрасно понимал, что Покорны он неровня. Не обменявшись ни словом, и Арчер, и Шапиро пришли к выводу, что с музыкой программу ждут большие проблемы.

О'Нил явился поздно, с раскрасневшимся лицом, он двигался по студии в замедленном темпе, от него разило спиртным. На памяти Арчера О'Нил впервые пил накануне выхода программы в эфир, и режиссер понял, что напряжение сказывается и на нем. Не надел О'Нил и отороченное норкой пальто. В этом пальто представитель продюсерского агентства появлялся лишь тогда, когда пребывал в хорошем расположении духа, довольный собой и жизнью. А вот сегодня на душе у него скребут кошки, думал Арчер, изредка поглядывая на О'Нила. Тот сидел на маленьком стуле, расправив плечи, широко раскрыв глаза, с преувеличенным интересом следя за всем, что происходило в студии, то и дело высказывая свое мнение. Может, программа тут ни при чем, думал Арчер, успокаивая себя. Возможно, О'Нил разругался с женой, поэтому пальто с норкой осталось в шкафу, а выпитые до пяти вечера три порции мартини — лекарство, без которого организм отказывается выполнять возложенные на него функции.

Хатт не появлялся весь день, не было и спонсора.

В общем, вся неделя выдалась хуже некуда. А четверг, думал Арчер, вообще неплохо бы выбросить из календаря. Насколько он мог вспомнить, с четвергом у него всегда были особые отношения. Почему-то мать всегда водила его к дантисту по четвергам. Год или два она заставляла его учиться играть на пианино — так учительница, худосочная, неприятная женщина с оспинами на лице, приходила именно в четверг. И в средней школе экзамены по геометрии и алгебре, дисциплинам, которые давались Арчеру труднее всего, выпадали исключительно на четверг. И драка, в которой ему досталось больше всего (он лишился двух зубов), случилась в четверг, после музыкального урока. «Наверное, — думал Арчер, — если меня убьют, то не иначе как в четверг».

Перед выходом в эфир Арчер объявил получасовой перерыв. Большинство народу покинуло студию. О'Нил поднялся и тяжелым размеренным шагом вышел за дверь, не сказав Арчеру ни слова. Ушел Шапиро, пробормотав на прощание:

— Пойду выпью чашечку кофе. — В его голосе слышались извиняющиеся нотки, словно Шапиро сомневался, что он ее заслужил. — Вам чего-нибудь принести?

— Нет, благодарю, — ответил Арчер, сел за пульт управления и через окно посмотрел на Эрреса, который разговаривал со звукорежиссером.

— Святой Боже, — подал голос Бревер, сидевший рядом. — Такое ощущение, что в студии поселились гремлины.[40] Каждую минуту жду какого-то неприятного сюрприза. Что со всеми происходит?

— Чувствуют приближение весны, — попытался отшутиться Арчер. Его тревожило, что даже звукоинженер заметил неладное. Хотелось, чтобы передача поскорее вышла в эфир и закончилась.

— Что-то назревает. Нутром чую. — Бревер встал, потянулся. — Пойду в холл, выкурю сигаретку, чтобы успокоить расшалившиеся нервы. Кликни меня, если провода начнут дымиться. — Он улыбнулся и похлопал Арчера по спине. Уже шагнув к двери, Бревер остановился. — Послушай, Клемент, а чего тут терся этот парень, Шапиро?

— А что? — ощетинился Арчер.

— Ты хочешь, чтобы он писал музыку к программе?

— Да. — Арчер уткнулся в сценарий, надеясь, что Бревер уйдет.

— А как же Покорны?

— Мы хотим чуть изменить программу. — Арчер поставил на полях ничего не значащую птичку.

— Я, конечно, всего лишь глупый звукоинженер, — Бревер и не думал уходить, — и мозги у меня в кулаках, но я думаю, что такой музыки, как сегодня, мне слушать не доводилось.

— Неплохая музыка. — Арчер перевернул страницу.

Бревер окинул его долгим недоумевающим взглядом, потом пожал плечами.

— Дело хозяйское, — буркнул он и вышел, закатывая рукава на громадных ручищах.

Оставшись один, Арчер снял очки, закрыл глаза, помассировал веки подушечками пальцев. «Мне придется все объяснять и Бреверу, — подумал он. — Достойный человек, негоже ему лгать». Список тех, кому придется все объяснять, удлинялся. Бревер, Барбанте, Эррес, друзья, враги, люди, которые могли одобрить его действия, и люди, которые могли их осудить, все снедаемые любопытством, все желающие узнать, какими мотивами он руководствовался. «Возможно, — мрачно думал Арчер, — всю оставшуюся жизнь я буду объяснять, что и почему делал в эти две недели».

Он услышал, как скрипнула дверь, и со вздохом открыл глаза.

— Амиго… — Барбанте. Арчер медленно повернулся на вращающемся стуле, кивнул сценаристу. Пультовую наполнил аромат туалетной воды. Барбанте сел в кресло. Вытянул ноги. — Я увидел, что ты сидишь здесь, одинокий, всеми покинутый, и решил зайти, чтобы развеселить тебя.

— Считай, что я развеселился, — ответил Арчер.

— Хорошо. — Барбанте снова зевнул. — Ужасно хочется спать.

— Знаю, — мрачно буркнул Арчер. — Это заметно.

Барбанте улыбнулся:

— Сегодня я не такой живчик, как обычно, не так ли, амиго?

— Не такой.

— Клемент Арчер, — все улыбался Барбанте, — король прямого ответа. Искренний Клем, никогда не кривящий душой.

— Сценарий отвратительный. Сегодня ты мог бы остаться в кровати. Пользы от тебя никакой.

— От проколов никто не застрахован, — беззаботно ответил Барбанте. — Не бери в голову. Следующий четверг будет уже на другой неделе.

— Надеюсь, ты не перестанешь считать меня джентльменом, если я порекомендую тебе на следующей неделе ложиться спать вечером, а не в три часа утра.

— Будет исполнено, тренер. Я также сяду на диету, а по утрам буду делать зарядку. Слушай, а какие у тебя планы на субботний вечегУ?

— А что? — подозрительно спросил Арчер.

— Я устраиваю небольшую вечеринку. Придет Вик. О'Нил. Еще несколько человек.

— Спасибо. — Арчера предложение Барбанте удивило. Раньше он никогда не приглашал его к себе. — Я спрошу у Китти, свободен ли у нас вечер.

— Да… и Джейн будет. — Барбанте достал портсигар, предложил Арчеру. Тот уставился на тяжелую золотую безделушку. По внутренней поверхности крышки тянулась надпись. Слов он разобрать не мог, но подпись, несомненно, принадлежала женщине. Наверное, подумал Арчер, дома у Барбанте целая коллекция золотых сувениров, подаренных удовлетворенными дамами. Должно быть, перед каждым выходом в свет ему приходится рыться в памяти, чтобы взять с собой трофей, соответствующий конкретной дате.

— Нет, благодарю. — Он наблюдал, как Барбанте достает сигарету, прикуривает от золотой зажигалки, конечно же, с дарственной надписью. — Когда ты разговаривал с Джейн? — Он попытался изгнать из голоса все эмоции.

— Вчера вечером. — Барбанте убрал зажигалку. — По телефону.

«Интересно, почему он это сказал? — подумал Арчер. — Я должен ему поверить? Он насмехается надо мной?»

— Я предложил ей привести того милого юношу… — Барбанте наморщил лоб. — Как же его зовут? Ага, Брюс. Помнится, в молодости я бы все отдал, лишь бы меня пригласили на такую вечеринку. Акгрисы, литераторы… — В его голосе слышалась откровенная насмешка. — Молоденькие девушки. Разведенки в туалетах от Диора, получающие щедрые алименты. Будет что вспомнить в физической лаборатории.

— Дом, почему бы тебе не оставить Джейн в покое?

— Что? — изумленно спросил Барбанте, но в глазах его по-прежнему поблескивали насмешливые искорки.

— Ей только восемнадцать лет.

— Некоторым моим лучшим друзьям только восемнадцать лет.

— Она совсем ребенок.

— Почему бы нам не использовать эту фразу в сценарии, амиго? — Игривое настроение покинуло Барбанте, он холодно посмотрел на Арчера, веки с густыми черными ресницами прикрыли зрачки. — Очень даже подойдет для реплики отца, тем более что сегодняшнему сценарию недостает свежих мыслей. Все папаши думают, что их дочери совсем еще дети. Однажды я встречался с сорокалетней женщиной, отец которой требовал, чтобы в половине двенадцатого она была дома и лежала в постели. А женщина эта была нимфоманкой. К тому времени как наши пути пересеклись, она оприходовала всю Гильдию драматургов и весь Нью-Йоркский филармонический оркестр.

— Я думаю, ты поступил бы по-дружески, оставив Джейн в покое, Дом, — гнул свое Арчер, чувствуя собственную неправоту, жалея, что затеял этот разговор, и надеясь, что Джейн никогда о нем не узнает.

— Я начинаю тревожиться за тебя, Клем. Последнюю неделю или около того ты ведешь себя совсем не по-клемовски. Я нахожу, что ты падаешь в моих глазах, и мне это чертовски не нравится. Ты вдруг стал превращаться в одного из знакомых мне маленьких испуганных людишек… И я удивлен и разочарован. Я сейчас не шучу. И потом… чего ты задергался? Вы с Китти будете в этот вечер у меня, и я сказал Джейн, чтобы на вечеринку ее привел Брюс. И какие, по-твоему, я замышляю козни?

— Ладно. — Арчер поднялся. — Забудем об этом. — Из пультовой он вышел в пустую студию.

Звукорежиссер мял целлофан, имитируя звук, который раздается при колке льда или в тот самый момент, когда по ходу дневного спектакля дама снимает обертку с коробки конфет. Эррес устроился за роялем и двумя пальцами, нажимая только на белые клавиши, наигрывал мелодию песенки Дороти из «Волшебника из страны Оз».

— Привет, — поздоровался Вик, когда Арчер подошел ближе. — Я видел, как ты беседовал с нашим литературным талантом, Барбанте. Ты по достоинству оценил сегодняшний бриллиант остроумия и поэтичности?

— Этот сценарий не из лучших, не так ли? — Арчер устало облокотился о рояль.

— Его бы разлить по флаконам и продавать в качестве средства от бессонницы. — Эррес включил в работу третий палец. — Через два месяца производители фенобарбитала пойдут по миру.

— Я вел себя как заботливый отец. Барбанте выводит Джейн в свет, и я заявил протест. Никогда не чувствовал себя так глупо. — Эррес выпятил губы, сосредоточился на движениях левой руки. — Барбанте не только грешен сам, он толкает на грех других. Мне бы хотелось, чтобы Джейн было тридцать пять, — вздохнул Арчер.

— Ждать осталось недолго. Ты и не заметишь. Я бы на твоем месте не волновался, Клемент. Джейн — девушка благоразумная.

— Надеюсь на это. — Снова вздох. — Беда в том, что Барбанте оскорбился, когда я попросил его оставить мою дочь в покое, и я не могу убедить себя в том, что он не прав.

Эррес хохотнул.

— Дилемма современного человека. Он видит все стороны любой проблемы. — Вик перестал играть. Какое-то время он вглядывался в клавиши. Его светлые, чуть растрепавшиеся волосы ярким пятном выделялись на фоне красного дерева.

— Что ты сегодня делаешь? — спросил Арчер. — После передачи?

— Иду домой и сплю двенадцать часов. Я еще не виделся с Нэнси и детьми. Неделя выдалась тяжелая, а в самолете рядом со мной сидела старушка, которая постоянно портила воздух. Устал.

Арчер кивнул:

— Как насчет завтра? Мне надо с тобой поговорить.

— Завтра у меня еще одна передача. Репетиции начинаются в десять утра, а режиссер там этот маньяк Льюис. Когда мы закончим, я уже не смогу ни говорить, ни слушать. — Эррес с любопытством взглянул на Арчера. — Мы можем перенести наш разговор?

— Разве что на день-другой.

— Что у вас тут происходит? Все ведут себя как-то странно. Ни у кого нет радости в глазах.

— Об этом и пойдет речь.

— Как насчет субботы? Почему бы тебе не заглянуть ко мне, скажем, в час дня? Я угощу тебя выпивкой и приглашу на ленч.

Арчер согласился:

— Хорошо, в субботу. В час дня.

Вик нажал на пару клавиш.

— Ты какой-то подавленный, приятель. Что произошло?

— Расскажу в субботу.

Открылась дверь, в студию вошел Леви, дирижер. Он кивнул Вику и повернулся к Арчеру:

— Клем, могу я перекинуться с тобой парой слов?

— Валяй. — Вик снова принялся мучить рояль. — Мне надо практиковаться. До моего дебюта в «Карнеги-холл»[41] осталось чуть больше двенадцати лет.

Арчер последовал за Леви, высоким мужчиной с нервным красивым лицом. С Леви Арчер работал буквально со своей первой программы на радио, и они всегда отлично ладили. Впрочем, по-другому и быть не могло. Леви отличали здравый смысл и полное отсутствие тщеславия, поэтому он сразу понимал, чего от него хотят и что надо поправить.

— Послушай, Клем, — обратился к Арчеру Леви, понизив голос, когда они устроились в углу студии, — мне бы хотелось знать, что происходит с Покорны.

Арчер вздохнул. Еще один человек, которому он должен все объяснить.

— Программе его услуги не требуются. Пока.

Леви покачал головой.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, но лучше Покорны тебе никого не найти. Он, конечно, несносный тип, и сейчас мы в контрах, я даже запретил ему обращаться ко мне, но нельзя не признать, что неделю за неделей он предлагает нам прекрасную музыку.

Арчер кисло улыбнулся. Об отношениях Покорны и дирижера ходили легенды. Каждый год три или четыре недели Покорны приходилось общаться с ним через посредников. Никто, кроме Покорны, не воспринимал ситуацию всерьез, и всякий раз за разрывом следовало бурное примирение, когда Покорны бросался на шею Леви и кричал: «Я прощаю тебя, сын мой! Я прощаю тебе все, что ты мне сделал!»

— Я знаю. На прошлой неделе ему не понравилась партия трубы.

— Почему его вывели из программы, Клем?

Арчер замялся. Обычно на вопросы дирижера он отвечал правдиво, никогда не юлил. И сейчас правда могла бы многое упростить.

— Сказать не могу. Во всяком случае, сегодня. Извини.

На лице Леви отразилось недоумение. Арчер понял, что дирижер обижен.

— Ты знаешь, Клем, музыка вроде бы по моей части.

— Знаю. К музыке это не имеет ни малейшего отношения. Это все, что я могу тебе сказать.

— Ага. — Леви почесал в затылке. — Композитора увольняют, но к музыке это не имеет ни малейшего отношения.

— Да.

— Сложновато, не так ли?

— Есть немного, — согласился Арчер. — Послушай, Джек, можешь ты поверить мне на слово? На какое-то время?

— Конечно, — без запинки ответил Леви.

— Я тебе все объясню. Но не сейчас. Через неделю. Или две. Обещаю. По-моему, я прошу не много.

— Пожалуй, — кивнул Леви, но Арчер чувствовал, что дирижер остался недоволен таким исходом.

— Спасибо, Джек.

— Теперь… этот новенький… — сменил тему Леви.

— А что тебе в нем не нравится? — Арчер сразу ощетинился.

— В чем дело, Клем? — мягко спросил Леви. — Что происходит?

— Ничего не происходит. Что тебе не нравится в новеньком?

— О'Нил позвонил мне в понедельник, — ответил Леви, — сказал, что Покорны больше в программе не работает, и попросил предложить другого композитора.

О'Нил и его утренние звонки по понедельникам, несущие дурные вести и накаляющие атмосферу. На мгновение Арчер посочувствовал сотруднику продюсерского агентства. Бедный О'Нил, подумал он, вот уж кто отрабатывает свое жалованье.

— Второго Покорны просто нет, — продолжал Леви, — о чем я и сказал О'Нилу.

— Да, — нетерпеливо бросил Арчер. — Давай не будем к этому возвращаться.

— Есть только один человек, — Леви, похоже, уже с трудом сдерживался, — который сейчас свободен и мог бы предложить нам более-менее адекватную музыку, и я назвал его О'Нилу. Фредди Маккормик. Когда О'Нил вешал трубку, у меня создалось ощущение, что он собирается нанять Маккормика. А утром, придя в студию, я увидел этого ублюдка Шапиро.

— Я говорил с О'Нилом, — ответил ему Арчер, — и сказал, что мне нужен Шапиро.

— Почему? — На лице Леви читалось явное неодобрение. — От этого человека ты не получишь ничего, кроме беспорядочного набора звуков. Я бы не нанял его, даже если бы требовалась музыка для танцев на вечеринке общества глухих.

— Я слышал некоторые из его произведений и не думаю, что он совсем уж ни на что не способен.

— Клем… — в голосе Леви слышался упрек, — старым друзьям ты мог бы не дурить голову.

— Я не собираюсь с тобой спорить, — отрезал Арчер. — Шапиро нанят.

— Почему? — не отступался Леви.

Арчер чувствовал, что его загнали в угол. Почему? Да потому, что его фамилия — Шапиро, а Маккормика — Маккормик. Потому что Арчер хотел доказать Манфреду Покорны, что его преследуют отнюдь не за то, что он еврей. И как он мог сказать об этом человеку с фамилией Леви? Арчер стыдился того, что руководствовался в своих действиях подобными мотивами, стыдился за то, что заразился болезнью Покорны, стыдился, что ему приходится юлить, уходя от прямых ответов, стыдился, что не может искренне говорить с человеком, которого связывали с ним давнишние рабочие и дружеские отношения.

— Я думаю, что Шапиро справится. Вот и все.

Леви прикусил нижнюю губу. Арчер видел, что тот едва сдерживается, чтобы не сказать что-то резкое и неприятное.

— Ты хочешь, чтобы я заткнулся, не так ли, Клем?

— Да, — кивнул Арчер. — Я хочу, чтобы ты больше не касался этой темы.

Леви резко повернулся и пошел прочь. Арчер проводил его взглядом. В каждом движении дирижера читались возмущение и разочарование. В дверях он столкнулся с Шапиро, который возвращался из кафетерия. Шапиро придержал дверь, чтобы Леви мог пройти, заискивающе улыбнулся дирижеру. Леви даже не посмотрел на него. Шапиро затравленно огляделся, надеясь, что никто ничего не заметил, но поймал взгляд Арчера, не успевшего опустить голову, и понял, что режиссер все видел. Шапиро отпустил дверь и поплелся в пультовую. Если у него и был шанс, мрачно подумал Арчер, то теперь его нет. Он и жалел Шапиро, и злился на него за то, что природа недодала ему таланта.

Четверг, напомнил себе Арчер. Он прошел в пультовую и сел рядом с Барбанте, ожидая начала передачи.

Четверг.

Глава 14

Эрресы жили в строгом старинном здании, из дверей которого могли выйти увешанные жемчугами вдовы высокопоставленных чиновников, чтобы тут же, у подъезда, сесть в «роллс-ройс» модели 1912 года, или толстопузые брокеры, держа в руке одну из газет, давно уже прекративших свое существование, аккуратно раскрытую на финансовой странице, где давались котировки акций теперь никому не известных компаний. Швейцар, высокий крупный старик с суровым лицом, всегда радушно приветствовал Арчера, возможно, потому, что режиссеру было за сорок и он не жалел денег на шляпы. В отделанном мрамором холле царила величественная тишина склепа, словно около лифта находилась королевская усыпальница. Воздух, похоже, оставался неизменным с момента постройки здания, поэтому, переступая порог, человек вдыхал запахи прошлого столетия. Если Эррес и готовил революцию, думал Арчер, поднимаясь на лифте, то он тщательно маскировал свои намерения.

Дверь Эррес открыл сам. Без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, он выглядел совсем юным. Крепко пожал Арчеру руку, помог снять пальто.

— О прекрасный человек, о верный друг! Войди и выпей.

— Я принес подарок ребенку. — Арчер протянул сверток. По пути он заглянул в магазин игрушек и купил стереоскоп с цветными слайдами зарубежных достопримечательностей.

— Если он издает шум, я выброшу его в окно, — предупредил Эррес.

— Была у меня мысль купить барабан, — через холл Арчер проследовал к детской, — но благоразумие возобладало.

— Минуточку. — Эррес положил руку на плечо Арчера, остановив его у двери. — Импотенция тебя не пугает?

— Вроде бы пугаться повода не было. А что?

— Нэнси. — Эррес ухмыльнулся. — С тех пор как в нашем доме поселилась корь, она только об этом и думает. Примитивная женщина. Ходит на концерты, с умным видом рассуждает о международных делах, но в принципе все ее интересы сосредоточены на том, что находится пониже ремня.

— Как можно говорить такие пошлости о любимой жене?

— Ты предупрежден. Администрация не несет ответственности за то, что может произойти с тобой на вверенной ей территории.

— Я предупрежден, — кивнул Арчер и вошел в детскую.

Маленький Клемент стоял в углу своей кроватки и методично швырял лежащие там игрушки в дальнюю стену. В кроватке их оставалось все меньше, на полу — прибавлялось. Он бросил паровоз, потом деревянную собаку на колесиках, склонил голову набок, оценивая разницу в звуках при ударе металла и дерева об оштукатуренную стену.

— Привет, Клем, — поздоровался Арчер, подходя к кроватке. Выглядел мальчик вполне здоровым, если не считать красных бляшек на щеках.

— Дядя Клемент! — Мальчик улыбнулся. — Целовать меня нельзя, бляшки могут перескочить на вас. Теперь я только жму гостям руку.

Они обменялись рукопожатием. Мальчик уставился на сверток.

— Ты принес мне сюрприз?

— Не будь золотокопальщиком, — улыбнулся Эррес.

— Кто такие золотокопальщики? — спросил мальчик, не отрывая глаз от свертка, который уже разворачивал Арчер.

— Золотокопальщик — это больной корью, который выпрашивает у людей сюрпризы.

— Я люблю сюрпризы, — заявил юный Клемент. — Когда я вырасту, то буду получать их каждый день.

— Готов спорить, что будешь, — кивнул Эррес. — Могу я принести тебе сюрприз? — спросил он Арчера. — Скажем, мартини?

— Это будет самый лучший сюрприз, — ответил тот. — Заранее благодарю. — Он протянул стереоскоп мальчику, предварительно вставив в него кассету со слайдами по истории ацтеков. — Только учти, Клем, чтобы совладать с этой штуковиной, нужна твердая рука. У тебя твердая рука?

— Да. — Мальчик настороженно разглядывал стереоскоп. — Это оружие?

— Нет, Клем.

— Я особенно люблю сюрпризы, которые оказываются оружием. — Мальчишка присел, взял стереоскоп наперевес и затряс. — Та-та-та-та, — имитировал он стреляющий пулемет. — Это вышибалка. Я вышибу ею все твои зубы.

— Дай-ка мне стереоскоп, Клем. — Арчер протянул руку, думая о том, что ему пора оживлять в памяти навыки общения с детьми, потому что вскоре предстоит применять их на практике. — Я покажу тебе, как он работает.

Мальчик отдал стереоскоп.

— Ты должен встать, поднести его к глазам и посмотреть сквозь него на свет. А потом, если захочешь увидеть другую картинку, нажать вот на эту кнопку. Тогда картинка переменится.

— Он шумит, — прокомментировал юный Клем щелчок. — Это хорошо.

— Теперь попробуй сам. — Арчер вернул стереоскоп мальчику и наблюдал, как тот с опаской подносит его к лицу. — Ты должен смотреть сразу в оба окуляра, Клем, — добавил Арчер. — На свет.

— Я вижу мужчину! — воскликнул Клем. — Я вижу мертвого мужчину.

— Что? — удивился Арчер. — Дай мне взглянуть. — Он взял стереоскоп, поднес к глазам. Увидел золотистую каменную статую, напомнившую ему о кровавых жертвоприношениях и жестокой цивилизации, существовавшей до прихода испанцев.

— Нет, Клем. Это не мертвый человек. Это статуя. Статуя бога.

— Ага, — кивнул мальчик. — Что такое статуя?

— Статуи, — Арчеру оставалось только радоваться, что его не спросили: «Кто такой Бог?» — вырезаются из камня. Иногда они изображают людей, иногда — животных. Случается, что делают статуи фантастических существ, которые существуют только в воображении людей.

— Я бы хотел сделать статую мистера Каррэна. — Речь шла о швейцаре.

— Почему?

— Выбросил бы в окно, — ответил мальчик. — Головой вниз.

Мистер Каррэн, человек старой закалки, не жаловал баловство в холлах и лифтах, а потому молодое поколение его недолюбливало.

Арчер кивнул:

— Иногда люди делали статуи именно по этой причине. Лепили из воска фигурки своих врагов, а потом втыкали в них иголки.

— У меня есть враги? — Мальчик вновь прильнул к стереоскопу, поменял слайд.

— Нет, Клем.

— У тебя есть враги?

Арчер обдумал вопрос.

— Точно не знаю.

— У меня появятся враги, когда я вырасту?

Арчер вновь ответил не сразу.

— Да, скорее всего. Да.

— Почему?

— Потому что ты вырастешь богатым, красивым и удачливым, — ответил Арчер, полагая, что ошибки тут не будет, — и люди станут тебе завидовать. Ты знаешь, что значит завидовать?

— Да, — Мальчик опять поменял слайд. — Мама мне говорила. Я завидовал, когда хотел получить велосипед Джонни.

— Совершенно верно, Клем.

— Я вижу человека с ружьем, — продолжал мальчик. — Я — враг Джонни?

Этого вопроса следовало ожидать, подумал Арчер.

— Нет, Клем. Разумеется, нет.

— Могу я стать его врагом, если и дальше буду завидовать?

— Нет, Клем, ты не можешь быть врагом своего брата.

— Он меня бьет. Когда мама не смотрит, он бьет меня по голове.

— Ударь его в ответ.

— Он слишком большой, — ответил юный Клем, руководствуясь здравым смыслом. — Он старше меня на четыре года.

В детскую вошел Эррес с подносом в руках. На подносе стояли три высоких стакана для коктейля.

— Лекарство от усталости. — Он дал один стакан Арчеру. Тот посмотрел на содержимое. Мартини, но практически бесцветный. У Эрреса был особый рецепт — бутылка вермута на ящик джина, так что на его мартини налегать не следовало. Эррес гордился своим умением смешивать коктейли, прекрасно разбирался в винах и спиртных напитках, и Арчеру нравилось обедать у Эрресов, потому что там не только хорошо кормили, но и отменно поили. «Джин и бургундское, — любил говорить Эррес, — поданные вовремя и в должном количестве, помогают разрешить многие проблемы современной жизни».

Эррес тем временем прошел к маленькому столику, поставил поднос и из кувшина налил в третий стакан ананасовый сок. Протянул стакан юному Клементу.

— Составите нам компанию? — спросил он мальчика.

Лицо юного Клемента стало очень серьезным, стакан он держал двумя руками.

— За ваше здоровье, — Эррес поднял стакан.

— И за ваше. — Мальчик повторил его жест.

Все выпили.

— Хорошо пошло? — спросил Эррес сына.

— Хорошо пошло, — ответил юный Клем с интонациями отца.

— Как тебе понравился сюрприз дяди Клемента?

— Я его поблагодарил, — без запинки солгал мальчишка, подозревая, что иначе его начали бы учить хорошим манерам.

— Отлично, — кивнул Эррес.

— Там есть статуя. Статуя мистера Каррэна. Он такой злющий.

— Дай посмотреть. — Эррес улыбнулся Арчеру и отпил из стакана, ожидая, пока сын найдет нужный слайд.

— Вот. — Мальчик протянул стереоскоп Эрресу.

Эррес приставил его к глазам.

— Мистер Каррэн. Живее всех живых. — Он вернул игрушку сыну. — Клемент, — Эррес повернулся к Арчеру, — ты не будешь возражать, если я на несколько минут оставлю тебя с этим молодым человеком? Мне надо сходить в аптеку и получить заказанное лекарство. Нэнси и Джонни нет. У няни выходной. Вернусь я быстро, а ты, надеюсь, сможешь сам наполнить стакан, когда он опустеет.

— Безусловно, — кивнул Арчер. — Иди, конечно. Мы прекрасно проведем время. Нам есть о чем поговорить.

— Расскажи дяде Клементу сказку, — предложил Эррес сыну. — Ты же знаешь, взрослые тоже любят слушать сказки.

— Хорошо, — согласился юный Клемент. — Я расскажу ему сказку о слоненке.

— Я скоро вернусь, — пообещал Эррес и вышел из комнаты, на ходу застегивая воротник.

— Однажды, — тут же начал юный Клемент, — в джунглях жили слониха и слоненок. Джунгли — это лес за городом, — пояснил он.

— Да. — Арчер сел на стул у кроватки, подавляя улыбку. — Я так и подумал.

— Они ели траву и пили воду из рек, — продолжал мальчик, наморщив лоб, сосредоточившись, представляя себе джунгли и двух животных, живущих на природе и питающихся от ее щедрот. — Ночью они спали под деревьями и болтали с мартышками, когда те не ходили на работу. Если им кто-то не нравился, они наступали на него. Когда им хотелось петь, они выпускали воздух через хобот, издавая вот такие звуки… — Он сложил губы трубочкой и загудел, а потом озабоченно посмотрел на Арчера: убедительно ли вышло?

Тот кивнул, поощряя мальчика продолжить рассказ.

— Иногда они ели сельдерей и картофельное пюре, а когда приходили в ресторан, то просили меню. На десерт брали ревень и всегда платили по счету. Также на десерт они заказывали мороженое и шоколадный торт. У слоненка не было ни братьев, ни сестер, — юный Клемент решил, что с этим моментом лучше разобраться в самом начале рассказа, — и во второй половине дня он обычно играл в парке и толкал людей. Когда мама-слониха хотела, чтобы он понял, что она говорит, она разбирала слово по буквам. Б-У-Л-К-А. Но слоненок и так все знал, хотя и не признавался в этом маме. — Юный Клемент хохотнул: такое положение дел очень его забавляло. — Как-то раз он разозлился на маму и перестал есть. Иногда съедал немножко мороженого, но больше ничего. И только шоколадного. Тебе нравится сказка? — спросил мальчик.

— С нетерпением жду продолжения, — ответил Арчер.

— Мама слоненка очень рассердилась. — Юный Клемент заметно приободрился. — С тобой случится что-то нехорошее, если ты не будешь есть траву, предупредила его мама-слониха. «А мне все равно», — ответил он. Хотел показать, что ничего не боится. И не ел три воскресенья подряд. А потом что-то начало случаться. Он становился все меньше, меньше и меньше. И вскоре едва возвышался над землей. Мама-слониха как-то посмотрела на него и сказала: «Я же говорила тебе, чтобы ты ел траву. Посмотри, какой ты стал низенький. А хобот у тебя такой маленький, что его можно принять за галстук». А потом она оторвала его хобот, бросила в шкаф, заперла дверцу, и он остался без хобота. Вот и сказке конец, — заключил юный Клемент и широко улыбнулся Арчеру, ожидая аплодисментов.

— Прекрасная сказка. Когда у меня будет маленький мальчик, я ее обязательно ему расскажу.

В дверь постучали, вошла служанка Клара, полная крупная негритянка. Арчеру хватило одного взгляда, чтобы понять, что, по ее разумению, она в этот день явно переработала.

— Добрый день, мистер Арчер. Должна вам помешать.

— Привет, Клара.

— Клем… — Клара подошла к кроватке. — Не хочешь пойти в туалет?

Юный Клемент улегся на спину, вскинул ноги и уставился в потолок, обдумывая вопрос.

— Возможно, — ответил он, оставляя равновероятной любую трактовку.

— Тебе пора в туалет. — Клара сняла боковинку кровати. — Пошли. Не могу я торчать здесь весь день.

Юный Клемент запрыгал на матрасе, а Арчер поднялся и тактично отошел в сторону.

Мальчик сел.

— А тебе не надо в туалет? — спросил юный Клемент, когда Клара, нагнувшись, надевала ему тапки.

— Сейчас нет. — Клемент направился к двери. — Пора наполнить стакан.

— За твое здоровье! — воскликнул мальчишка, когда Клара уводила его.

Арчер улыбался, наблюдая за маленькой фигуркой. До чего приятно, думал он, иметь сына и наблюдать, как он растет и превращается в мужчину. Потом Арчер со стаканом в руке прошел в небольшую библиотеку, которая примыкала к гостиной. Там в тумбочке-баре Эррес держал запасы спиртного.

В квартире Эрресов царила атмосфера роскоши. Просторные комнаты, высокие потолки. Нэнси отдавала предпочтение резким цветам, и тем не менее ярко-алые занавески прекрасно гармонировали с темными стенами и строгой, элегантной мебелью. Нэнси и Вик проводили немало времени в галереях и на аукционах, и в их приобретениях чувствовался изысканный вкус. «Друзья, жить надо ни в чем себе не отказывая, — улыбаясь, любил повторять Эррес, — ибо завтра спонсор может и умереть». Говорил в шутку, но сам относился к этому постулату вполне серьезно и использовал свой немалый доход на то, чтобы жить в одном из престижных районов города, одевать жену у лучших кутюрье, самому шить костюмы у дорогих портных. Эррес давал превосходные обеды, его квартира впечатляла, слуги знали свое дело. Но особый вкус к роскоши он приобрел, демобилизовавшись из армии. «Мой девиз — после уплаты налогов от доходов прошлого года не должно оставаться ни цента, — как-то сказал он Арчеру, намекнувшему, что подобная расточительность до добра не доведет. — Во-первых, проще вести семейную бухгалтерию, во-вторых, не возникает искушения неудачно вложить деньги».

Арчер налил себе виски с водой, наслаждаясь звяканьем кубиков льда о стекло и янтарным цветом жидкости в стакане. Огляделся. Стеллажи с книгами под потолок, большой письменный стол у окна, на нем кожаный бювар, фотографии юного Клемента, Джонни и Нэнси. Арчер повернулся, подошел к книжным полкам. «Греческие трагедии» в двух томах. «Пьесы» Ибсена. «Пьесы приятные и неприятные» Джорджа Бернарда Шоу. Арчер двинулся дальше. «Подъем американской цивилизации» Бирда,[42] «Русская революция» Троцкого, «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида, «Капитал», «Моя борьба» Адольфа Гитлера. Арчер уставился на полку. Человек есть отражение прочитанных им книг? Но разве нельзя сказать, что «Моя борьба» начисто отрицает «Капитал»? А как «Греческие трагедии» можно соотнести с Троцким? Арчер слышал, что государственные следователи спрашивают людей о книгах, которые читают их друзья, определяя лояльность или нелояльность по корешкам. И какой вердикт вынесет молодой перспективный агент ФБР, взглянув на книжные полки Эрреса? Возможно, он, Арчер, должен по-дружески предупредить Эрреса, что тому пора провести ревизию своей библиотеки и кое-какие книги переставить в более неприметное место. Как знать, какие люди могут в эти дни заглянуть в дом. Мстительный слуга, отвергнутая поклонница, слишком уж ярый патриот могут составить список книг, который, попав в досье, подпортит репутацию Вика. В нем, уж конечно, не будет «Греческих трагедий» и «Пьес» Ибсена.

Арчер взглянул на стол. Бювар раскрыт, в нем — несколько листков бумаги, письма. А в них скорее всего ответ, который он хотел получить. О человеке можно судить по письмам, которые он получает или отправляет. Хотя бы по тому, с какими организациями он переписывается, кто ему угрожает, кто поздравляет.

Арчер шагнул к столу, но, устыдившись, остановился. «Я становлюсь таким же, как все», — злясь на себя, подумал он, прошел из библиотеки в гостиную и включил радио. Посидел, слушая, как двое поют хит сезона «О, крошка, какой же холод за окном», прикладываясь к стакану и стараясь забыть о том, что чуть было не сунул нос в переписку друга. «Как легко быть шпионом, — думал он, — как быстро мы овладеваем шпионскими навыками! Приходишь к человеку в дом, пьешь его виски, в качестве предлога используешь подарок для больного ребенка. И это при полном отсутствии практики и опыта. А какие способности откроются в тебе после двух или трех удачно выполненных заданий!»

— О, крошка, какой же холод за окном… — тянул мужской голос.

— Знаешь, Клемент… — Арчер и не заметил, как в гостиной появился Эррес, — у меня блестящая идея. — Он выключил радио, улегся на диван. — Слушай внимательно и не падай, когда я закончу. Готов?

— Готов, — кивнул Арчер.

— На лето ты еще ничего не планировал?

— Нет.

— Средиземное море, — возвестил Эррес, — Синее Средиземное море. У тебя загорелись глаза?

— Почти.

— Выпей еще глоток. Кстати, — Эррес вскочил, широким шагом направился в библиотеку, — у меня-то руки пустые.

Арчер последовал за ним.

Эррес налил джина, добавил несколько капель вермута. Энергично потряс шейкер, подозрительно глядя на него, словно боялся, что нехитрое устройство его подведет.

— Америка начинает действовать мне на нервы. — Арчер сразу подумал, не сказать ли Эрресу, чтобы тот остерегался говорить такое на публике. — Меня тянет к далеким берегам. Я хотел бы пару месяцев пожить среди людей, языка которых я не понимаю. Из-за этого нынешняя Америка просто непереносима. Я могу понять каждое слово, кто бы его ни произнес. — Он наполнил стакан, поднял его, посмотрел на свет, дабы убедиться, что жидкость не сильно поменяла цвет. — Не вижу на твоем лице радости. Или у тебя другие планы?

— Нет, — ответил Арчер и глубоко вздохнул. — Вик, давай подождем с планами на лето. Возможно, услышав то, что я сейчас тебе скажу, ты не захочешь никуда ехать.

Эррес сел, пригубил мартини и с серьезным видом посмотрел на Арчера.

— Надеюсь, ты не обидишься, что бы я ни сказал.

— А раньше я обижался?

— Нет.

— Тогда слушаю тебя.

— Вик, я хочу задать тебе вопрос. Ты не обязан отвечать на него. Я даже сомневаюсь, есть ли у меня право задавать его. И как бы ты ни ответил: «да», «нет», «не твое дело» — это не изменит наших отношений… — Он замялся. — Вик, ты коммунист?

Последовала долгая пауза.

— Что? — наконец нарушил ее Эррес. — Что ты сказал?

— Ты коммунист?

Вновь пауза.

— Позволишь спросить, с чего такое любопытство?

— Разумеется, — кивнул Арчер. — Неделю тому назад О'Нил сказал мне, что Хатт приказал ему уволить тебя из программы, потому что ты коммунист или попутчик. Тебя и еще четверых.

— Кого?

— Матеруэлл, Атласа, Уэллер и Покорны.

Вик хохотнул:

— В хорошенькую я попал компанию. Какие темные личности!

— У нас есть еще неделя, чтобы что-то изменить. Это все, что я получил от Хатта.

— Ты разговаривал с другими?

— Да.

— Веселенькая у тебя выдалась неделя, — опять усмехнулся Вик. — Неудивительно, что в четверг ты был серо-зеленым. Что они тебе сказали?

— Матеруэлл признала, что она коммунистка.

— Жанна Д'Арк, — кивнул Вик. — На коне в норковом манто. — Голос его стал резким, даже злым. — Как насчет остальных?

— Покорны говорит, что состоял в коммунистической партии два месяца, — ответил Арчер. — В Вене. В двадцать втором году.

— Господи! — вырвалось у Вика.

— Я думаю, его собираются депортировать. При въезде в страну он указал в анкете неверные сведения.

— На мою страну это очень похоже, — кивнул Арчер. — Здесь лжи не терпят.

— Атлас мне ничего не сказал. А Элис Уэллер припомнила лишь участие в конференции сторонников борьбы за мир, на которой она собиралась выступить.

— Должно быть, проведенные с ней полчаса дались тебе особенно нелегко. — Вик закурил.

— Удовольствия я не получил.

— Если бы я сказал тебе, Клемент, что я коммунист, как бы ты поступил?

— Не знаю, — честно ответил Арчер. — Не могу определиться. Сегодня говорю себе, что буду бороться за вас, хотя, если по-честному, не представляю, что я могу сделать. Завтра говорю себе, что уйду сам…

Вик улыбнулся. Горьковатый дымок от сигареты мимо Арчера плыл к окну.

— Клемент, ты давно меня знаешь. Что ты думаешь?

— Я не думаю, что ты коммунист.

— Почему?

— Ну… — Арчер улыбнулся, — во-первых, ты не пользуешься их терминологией. Ты не называешь сенаторов-республиканцев чудовищами, фашистами, милитаристами, жаждущими крови. Я не слышал, чтобы ты зачислял Сталина в святые. Ты не невротик, не гонимый, не больной, не бедный. И у меня нет доказательств того, что ты каким-то боком причисляешь себя к одной из этих категорий. И ФБР наверняка проверяло тебя перед зачислением в офицерскую школу. И в последнюю избирательную кампанию ты говорил мне, что еще не знаешь, за кого будешь голосовать, а я не встречал коммуниста, который высказывал бы вслух свои сомнения. И, наконец, особенно после возвращения с войны, ты не живешь… — Арчер поискал нужное слово, — а порхаешь.

Эррес заулыбался.

— Когда я в следующий раз буду устраиваться на работу, обязательно возьму у тебя рекомендательное письмо. — Тут лицо его стало серьезным. Он затушил окурок в пепельнице, встал, подошел к окну, посмотрел на улицу. — Клемент, из-за меня тебе нет нужды уходить с работы. Как бы то ни было… я не коммунист.

Арчер почувствовал, что у него дрожат руки. Он сунул их в карманы.

— Благодарю.

Эррес вновь повернулся к нему:

— Есть еще вопросы, профессор?

— Нет.

— Клемент, может бывший студент дать совет бывшему профессору?

— Слушаю тебя.

— В футболе есть такое понятие… чистый снос. Приходилось слышать?

— Да. — В голосе Арчера слышались нотки недоумения.

— Когда игрок готовится принять мяч и видит, что защитники уже мчатся к нему, чтобы уложить на траву, как только мяч окажется у него, он поднимает руку, давая понять, что, получив мяч, не тронется с места. В этом случае защитникам не разрешается прикасаться к игроку, и схватка проводится в той точке, где игрок ловит мяч.

— Я знаю. — Арчер по-прежнему гадал, куда клонит Вик.

— Это капитуляция, — продолжал Вик, — признание того, что в данном розыгрыше мяча сопротивление бесполезно. Я думаю, ты должен подать сигнал, вводящий в действие правило чистого сноса.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Арчер, хотя уже начал понимать, о чем речь.

— Не старайся бежать, поймав мяч после этого паса. Защитники слишком близко. Тебе крепко достанется. Мне бы не хотелось этого видеть. Что тебя может спасти, так это нейтралитет. Представь себе, что все это случилось сто лет тому назад, и не принимай происходящее близко к сердцу. Симпатизируй обеим сторонам и спокойно окучивай грядки в своем огороде. Если услышишь, что на улице гремят выстрелы, скажи себе, что это, должно быть, лопнуло колесо проезжавшего автомобиля. Если услышишь трезвон охранной сигнализации, скажи себе, что, должно быть, забыл выключить будильник…

— Ты думаешь, я смогу это сделать? — Такая оценка рассердила Арчера.

— Не знаю, — ответил Эррес. — Но на твоем месте я бы попытался. Ты ни в чем не замешан. Следовательно, наказывать тебя не за что. Зачем же так поздно входить в игру? Нынче тебя могут вымазать дерьмом только за то, что ты бросил косой взгляд на фотографию Герберта Гувера.[43]

— А как насчет тебя? — спросил Арчер.

— Я — это другое дело, — тихо ответил Вик. — В меня ткнули пальцем, и я должен бороться за свою жизнь. — Он улыбнулся. — В принципе я не возражаю. Время от времени хорошая встряска полезна для организма. Последние четыре или пять лет жизнь на Парк-авеню течет очень уж спокойно. Пора и размять мышцы.

— Это будет непросто.

— Непросто, — согласился Вик. — Полагаю, они собрали на меня компромат или то, что называется в наши дни компроматом. В свое время я состоял в нескольких организациях, в деятельности которых участвовали коммунисты. Может, состою и сейчас. Я никого не собираюсь водить за нос. Я ничего не собираюсь скрывать. Я ненавижу людей, которые притворяются, будто никогда в жизни не видели настоящего коммуниста и не узнают коммуниста, даже если он подойдет к ним и стукнет по голове бюстом Карла Маркса. Достаточно долго товарищи были гражданами, играющими заметную роль в жизни страны, и мы давали им деньги, когда они уезжали в Испанию, чтобы найти там свою смерть, или вытаскивали евреев из Германии. И я не собираюсь плевать им в лицо за то, что они требовали строить недорогое жилье, обеспечивать младенцев бесплатным молоком и разрешить неграм учиться в университетах. Я боюсь того, что происходит, Клемент. Почему-то люди решили, что лучший способ доказать собственную лояльность — выставить напоказ свою нетерпимость к инакомыслящим, но я в такие игры не играю, какую бы позицию ни занимал в этом вопросе мистер Хатт. Политик из меня никакой, и я, возможно, иногда жертвовал несколько долларов или тратил свое время лишь потому, что испытывал чувство вины. Всю жизнь я проходил в счастливчиках. У меня были деньги, и, с тех пор как мне исполнилось два месяца, люди буквально дрались за право преподнести мне что-нибудь на блюдечке с голубой каемочкой. Вот я иной раз и хотел хоть чем-то осчастливить других. На душе становилось легче. Если это предательство, тогда всех, кто дает деньги на строительство нового больничного корпуса, надо отправлять в Левенуэрт.[44] И я видел коммунистов в Европе. Они дрались с немцами на оккупированной территории, и их не развлекали ни ОООВС,[45] ни Красный Крест. Конечно, во многом они были не правы, но боевые задания выполняли отменно, и я хочу оставить за собой право решать, рукоплескать ли им, если они на нашей стороне, или давать им пинка, если они по ту сторону баррикады. И если какой-нибудь доморощенный патриот пытается заставить меня автоматически давать им пинка, независимо от того, крадут ли они атомные секреты или пытаются направить в захолустье врачебные бригады, чтобы лечить тамошних жителей от пеллагры,[46] ему придется схлестнуться со мной. Сигнал к началу игры уже подан. Зрителям рекомендуется ни при каких обстоятельствах не выходить на игровое поле.

— Спасибо за совет, но ты с ним опоздал.

— Почему?

— Я тоже в игре. Я пообещал Элис Уэллер, что она останется в программе.

Вик задумчиво выпятил губы, взялся за стакан, но пить не стал.

— Галантность. Восхитительная, старомодная и опасная… не обязательно в таком порядке.

— Кроме того, я хочу оставить в программе и тебя. Отсюда я хочу пойти к Хатту и сказать ему об этом.

Вик оценивающе посмотрел на Арчера, в глазах его была тревога.

— Арчер, иди в раздевалку и подбери себе новую форму. Цвета команды — черный и синий. Надеюсь, они будут к лицу лысым мужчинам.

— Мистера Хатта нет, — сообщила Арчеру мисс Уолш. — Он во Флориде. Улетел в среду вечером. — Мисс Уолш надевала шляпку, готовясь отбыть на уик-энд. Шляпку украшали яркие искусственные цветы и блестки на вуалетке. Но даже вуалетка не спасала. Красотой природа мисс Уолш явно обделила. Любая из секретарш на этаже могла дать ей сто очков вперед. Долгие годы сидения перед дверью кабинета мистера Хатта расплющили ее зад, а коже придали зеленоватый оттенок. Со всеми, кроме мистера Хатта, она разговаривала пренебрежительно, в голосе ее звучали нотки подозрительности, словно от любого посетителя она ждала какого-то подвоха. Если мисс Уолш и осознавала, что потеряла очарование юности, проведя лучшие годы в приемной Хатта, одного взгляда на нее хватало, чтобы понять, что она с радостью согласилась на такую жертву, получив взамен право охранять покой своего хозяина. — У его друга яхта в Ки-Уэсте. Ему давно уже следовало отдохнуть. Уехать в отпуск. — Сквозь вуалетку она бросила на Арчера обвиняющий взгляд, словно из-за таких, как он и ему подобные, мистеру Хатту приходилось пахать от зари до зари. — Он очень устал.

— Когда он вернется? — спросил Арчер, отводя глаза в сторону. Находясь в приемной, он всегда старался не смотреть на мисс Уолш, дабы она не заметила неприязни в его взгляде.

— Я не знаю, — взвизгнула мисс Уолш. — Я посоветовала ему подольше побыть на море. Он выглядел ужасно. Вымотался донельзя. Я сказала ему: «Пусть хоть раз поработают другие». Я сказала ему: «Не можете вы постоянно нести на своих плечах весь мир».

— Понятно, — Арчер старался держаться подчеркнуто вежливо, — но когда мистер Хатт обещал вернуться?

— Он ничего не сказал. Надеюсь, вернется, когда хорошенько отдохнет. — Она подняла руки, чтобы поправить шляпку. На Арчера повеяло ядреным запахом ее подмышек. Верность, подумал Арчер, требует больших затрат энергии. В теплом здании энергия выходит потом.

— Мистер Хатт сказал, если возникнут какие-то проблемы, О'Нил все уладит. — По тону чувствовалось, что на О'Нила мисс Уолш особых надежд не возлагает.

— Благодарю. — Арчер повернулся и зашагал к О'Нилу, оставив мисс Уолш с ее искусственными цветами, уик-эндом, вуалеткой и подмышками. Секретарша О'Нила давно ушла, оставив дверь в кабинет открытой. О'Нил спал, сидя за своим подковообразным столом чуть наклонившись вперед. Великолепно, усмехнулся Арчер, один ловит рыбку, второй спит. Его злило, что в такой сложный момент Хатт решил взять отпуск. Мог бы и остаться до конца недели. Да и О'Нил мог бы встретить его с открытыми глазами.

— Эммет, проснись! — крикнул он. — Пожар!

О'Нил моргнул, вытаращился на Арчера.

— В чем дело? — просипел он. — Что ты сказал? — Он мотнул головой, отгоняя сон. — О, Клем. Извини. Задремал. Какие новости?

— Я хочу поговорить с Хаттом.

О'Нил зевнул. Зубы у него были очень белые, и, когда он зевал, Арчер мог убедиться, что в них нет ни одной пломбы.

— Еще раз извини. Мне тоже надо бы взять отпуск. Поспать месяц-другой. — О'Нил встал, провел рукой по волосам. — Хатт во Флориде.

— Я знаю. Пообщался с несравненной мисс Уолш.

— На яхте. Ловит рыбу.

— Как я могу с ним связаться?

О'Нил пожал плечами:

— Понятия не имею. Пошли ему записку в закупоренной бутылке.

— Он вернется на этой неделе?

— Спроси мисс Уолш.

— Я спросил.

— И что она ответила?

— Он совсем вымотался и вернется, когда почувствует, что отдохнул.

— То же самое услышал от него и я. Он позвонил мне из Палм-Бич в четверг, в два часа ночи. Сказал, что до последующего распоряжения бразды правления в моих руках. — О'Нил вытянул руки ладонями вверх, внимательно посмотрел на них, согнул и разогнул пальцы.

— Именно на этой неделе! — воскликнул Арчер. — Мерзавец.

— Президент концерна, — поправил его О'Нил. — Один из воротил нашего бизнеса.

— Бразды правления в твоих руках, — повторил Арчер. — И что сие, по его разумению, означает?

— Все зависит от ситуации. — Арчер чувствовал, что О'Нил старается не сказать лишнего. — Едва ли я стану подписывать чеки больше чем на девяносто тысяч долларов или заключать годовой контракт с Ланой Тернер. А вот по мелочам — да, бразды правления в моих руках.

— Как насчет Эрреса, Атласа и компании?

О'Нил вновь зевнул. На этот раз нервно. У глаз появились морщинки, отчего лицо сразу постарело.

— Присядь, приятель. Времена нынче тяжелые.

Арчер присел у стола.

— Так что?

— Хочешь выпить? — О'Нил выудил из ящика стола бутылку. — Отметим приближение субботнего вечера?

— Не хочу.

Со вздохом О'Нил убрал бутылку.

— В субботу мне почему-то всегда грустно. — Он потер глаза. — Может, дело в погоде…

— Я жду, — напомнил Арчер.

— Клемент, — О'Нил поднял на него глаза, — боюсь, им придется уйти. Всем.

— Хатт обещал мне две недели. — Арчер старался говорить размеренно. — Я собрал много интересной информации…

— Хатт говорит, он тоже узнал много занимательного. Позвонив из Палм-Бич, он среди прочего сообщил мне, что его позиция остается неизменной.

— Ты знал об этом в четверг. — Арчер поднялся. — Почему ничего не сказал?

— Приказ босса, у которого я работаю. Я очень сожалею, Клем, но он велел мне не затрагивать этот вопрос, пока ты не коснешься его первым. Не могу понять почему, совершенно его не понимаю, но… хозяин — барин. — О'Нил тоже встал. — Пойдем, угощу тебя ленчем.

— Хатт просто устранился. Сбежал, свалив на тебя всю грязную работу.

— Я сообщу ему ваше мнение, — официальным тоном ответил О'Нил. — Я уверен, что мистер Хатт благожелательно воспримет вашу конструктивную критику.

— Что он имел в виду, говоря, что его позиция остается неизменной?

— Через неделю они все уходят из программы и больше не возвратятся. До скончания веков, — ответил О'Нил. — Цитирую по памяти.

— В нашем разговоре я пригрозил ему, что уйду из программы. Как тебе поручено реагировать, если я перейду от слов к делу?

— Ленч. — О'Нил потянулся. — Я мечтаю о вкусном, сытном ленче.

— Не тяни резину, Эммет. Выкладывай.

О'Нил медленно прошел к окну, повернулся к нему спиной, посмотрел на Арчера. В глазах читалась тревога.

— Он сказал, что, если у тебя сохранится желание уйти из программы, я имею право принять от тебя соответствующее заявление.

В наступившей тишине Арчер услышал легкое поскрипывание спускающегося по шахте лифта. Отступил от стола. Задумчиво потер лысину. Ну вот, подумал он, опять момент истины. Опять надо принимать решение.

— Клем, — оборвал паузу О'Нил, — я умываю руки. Я сделал все, что мог. Не забывай, я сотрудник агентства «Хатт энд Букстейвер» и моя обязанность — выполнять принятое боссом решение. Пошли отсюда. Ленч нас ждет.

Арчер помялся.

— Ладно, — наконец кивнул он. — Можно и поесть.

Арчер наблюдал, как О'Нил надевает шляпу и пальто.

— Моя жена составит нам компанию. Ты не возражаешь, не так ли?

— Буду рад, — рассеянно ответил Арчер, занятый своими мыслями.

— Мы все еще в ссоре, — добавил О'Нил, когда они направились к двери. — Я открыл для себя еще одну истину семейной жизни. Чем красивее жена, тем больше ей нравится закатывать скандалы. Тебе придется выполнять роль буфера.

Они вышли в общий зал, но Арчер остановился, прежде чем О'Нил успел закрыть дверь своего кабинета.

— Ты чего? — нервно спросил О'Нил.

— Эммет, — Арчер говорил очень медленно, — мне надо позвонить. Позволишь воспользоваться твоим телефоном?

— Конечно, — О'Нил указал на стол. — Я тебя подожду.

— Не думаю, что тебе следует при этом присутствовать.

— Как скажешь. Я могу подождать у лифта.

— Я собираюсь позвонить спонсору. Я хочу поехать к нему и обсудить с ним ситуацию в целом.

О'Нил мигнул, окинул взглядом общий зал, пустые столы с зачехленными пишущими машинками.

— Согласно действующему в агентстве правилу со спонсором может говорить только мистер Хатт, — бесстрастным голосом пробубнил он.

— Правило мне известно.

— Сегодня суббота. До вечера осталось совсем ничего. На работе его наверняка нет.

— Я позвоню ему домой.

— Он живет в Паоли. Номера в телефонном справочнике нет. Ты не сможешь связаться с ним.

— Номер есть у тебя. Я знаю. Ты звонил Хатту, когда тот ездил туда на уик-энд.

— Человека, который позволил себе связаться со спонсором через голову Хатта, уволили на следующий день.

— Я знаю.

— Мне просто хотелось, чтобы ты был в курсе местных порядков.

— Где номер, Эммет?

Они стояли вплотную, глаза в глаза. Внезапно закаменевшее, очень серьезное лицо О'Нила осветила хитрая мальчишеская улыбка.

— Знаешь, Клем, иногда мне хочется вернуться в беззаботную морскую пехоту. Я иду к своей красавице жене, потому что уже опаздываю, а наш семейный корабль и так дал трещину. На моем столе лежит записная книжка. Вполне возможно, что в ней ты найдешь пару-тройку номеров, которых нет в телефонных справочниках. Раскрой ее на букве «С». Только не рассказывай мне о том, что за этим последовало. Я буду ждать тебя в баре. Мартини закажу заранее.

О'Нил похлопал Арчера по плечу, развернулся на каблуках и зашагал к лифтам. За восемнадцать тысяч долларов в год ему приходилось выкладываться по полной программе.

Арчер проводил его взглядом, потом вернулся в кабинет. Записная книжка в зеленом кожаном переплете лежала на столе рядом с фотографией жены О'Нила. Длинные белокурые волосы миссис О'Нил обрамляли миловидное лицо. Стоя вполоборота, она взирала на кресло мужа. На страничке, маркированной буквой «с», Арчер нашел нужные ему имя и фамилию. Роберт Сандлер и его не внесенный в телефонные справочники номер в Паоли. Арчер сел в кресло О'Нила и, глядя на блондинку, набрал номер станции междугородной связи.

Пятнадцать минут спустя, присоединившись к О'Нилу и его жеь: е в баре на первом этаже, он как бы между прочим сказал, что в понедельник утром едет в Филадельфию.

Глава 15

«Никому не пожелаю подъезжать к Филадельфии на поезде, — думал Арчер, глядя из окна вагона на окраины города. — Этот вид вгоняет в депрессию. Серое утро, висящее над серыми домами и пустырями. Все наши города окружены поясами апатии. Среда обитания тех, кто потерял веру в жизнь, кто просто существует, думая только о том, где взять денег, чтобы заплатить за квартиру. Даже деревья здесь выглядят печальными, тоненькими, угасшими, словно не надеются достоять до весны и одеться в зеленую листву, не говоря уже о том, чтобы достигнуть поры зрелости, когда мальчишки смогут вырезать на их стволах свои инициалы».

Арчер закрыл глаза, недовольный мыслями, которые лезли в голову. Он-то хотел приехать в Филадельфию радостным, уверенным в себе. Этаким пышущим энергией ротарианцем.[47] Кто же еще мог обсуждать проблемы измены родине с хозяином компании, стоимость которой превышала десять миллионов долларов. В субботу мистер Сандлер говорил с ним очень вежливо. С легким холодком, но вежливо. Чуть замялся, когда Арчер попросил разрешения приехать к нему, а потом ответил: «Жду вас у себя в понедельник, в половине первого». Он не спросил, что заставляет Арчера ехать в такую даль, и не сказал ни слова ни о Ллойде Хатте, ни о принятых в агентстве правилах общения со спонсорами. Почему-то после разговора с Сандлером Арчер почувствовал себя более уверенно. У него создалось впечатление, что здравомыслия у мистера Сандлера побольше, чем у многих других людей.

Выйдя из здания вокзала, Арчер сел в такси. Фабрика располагалась на окраине города. Арчер видел ее впервые, и она произвела на него самое благоприятное впечатление. Большое строгое здание высилось среди просторной лужайки, у поворота с трассы стоял внушительный белый указатель с названием компании. На фабрике производилось несметное количество патентованных препаратов, лечебных кремов и других фармацевтических продуктов, и архитектор, помня об этом, постарался сделать так, чтобы с шоссе территория предприятия напоминала респектабельную больницу. Такси миновало ворота, по подъездной дорожке подкатило к главному корпусу. Приемная и кабинет спонсора находились на первом этаже. Большие окна приемной выходили на лужайку, обсаженную аккуратно подстриженными кустами. Арчер отметил удобные кресла и диваны, низкие маленькие столики, на которых лежали журналы. За столом в дальнем конце комнаты сидела красавица-мулатка с золотистой кожей и черными волосами, мягкими волнами падающими на плечи, в строгом темно-синем платье с белым воротничком. Понравился Арчеру и ее мелодичный голосок. Как только Арчер представился, она сняла трубку с аппарата внутренней связи и доложила о его приходе боссу.

— Мистер Сандлер вас ждет, — улыбнулась она, положив трубку на рычаг, и нажала на кнопку.

Нет, это не больница, подумал Арчер, открывая дверь в кабинет. Скорее санаторий для богатых пациентов, страдающих модными и не опасными для жизни болезнями.

Мистер Сандлер, невысокий полный мужчина с редеющими волосами, розовыми щечками и большим, тоже розовым носом, с улыбкой поднялся из-за стола и пошел навстречу Арчеру, чтобы пожать ему руку. На первый взгляд могло показаться, что мистер Сандлер — человек мягкий и сговорчивый, и лишь холодные, непроницаемые светло-синие глаза указывали на силу и неуступчивость. В кабинете находился еще один мужчина — лет пятидесяти с небольшим, высокий, широкоплечий, с выдубленным солнцем и ветром морщинистым лицом. Он тоже встал и улыбнулся, когда мистер Сандлер представил его Арчеру. Звали его Майкл Феррис, а ладонь у него была жесткой и мозолистой, как у фермера.

— Так я пошел, Боб. — Феррис направился к двери. — Еще разок прогуляюсь по заводу и поеду.

— Надеюсь, что в последующие две недели во Флориде будет лить дождь, — напутствовал его Сандлер. — Переходящий в ливень.

Феррис рассмеялся:

— Благодарю. Я всегда ценил твою доброту.

— Феррис на две недели едет в отпуск, — пояснил Сандлер. — Он вице-президент компании, а все свободное время отдает гольфу. Я всегда ненавижу людей, которые отправляются в отпуск, когда я сделать этого не могу. С самого детства. Моя мать говорила мне, что это дурная привычка. Она, конечно, была права. Но я ничего не могу с собой поделать. — Он улыбнулся Феррису, который уже открывал дверь. — Только потом не рассказывай мне, что в этот раз тебе удалось установить личный рекорд. Я не хочу этого слышать.

Феррис рассмеялся.

— До свидания, мистер Арчер. Рад был познакомиться с вами после стольких лет совместной работы. — На собеседника Феррис смотрел прямо и не мигая, словно старался оценить его сильные и слабые стороны. «Такие уж порядки в большом бизнесе, — подумал Арчер, улыбаясь в ответ, — и с его представителями я всегда буду чувствовать себя не в своей тарелке».

Как только дверь за здоровяком закрылась, мистер Сандлер указал Арчеру на кресло, стоявшее у стола.

— Присядьте, мистер Арчер. — Он подождал, пока режиссер сядет, потом обошел стол и опустился на вращающийся стул с высокой спинкой. Сейчас он напоминал Арчеру судью, ведущего процесс в каком-нибудь маленьком городке. — Майк заслужил отпуск. Что бы я там ни говорил. Его стараниями этот завод работает, как хорошо смазанный механизм. В компании он уже двадцать лет. Начинал в отделе отгрузки готовой продукции. — Мистер Сандлер взглянул на Арчера, словно ожидая, что тот выскажет свое одобрение.

— Понятно. — Такая верность несколько озадачила Арчера. — Двадцать лет — это много.

По искорке, мелькнувшей в светлых глазах, Арчер понял, что мистер Сандлер ждал от него чего-то более оригинального.

— Когда-нибудь вы должны приехать сюда на обзорную экскурсию, — продолжал мистер Сандлер. — Посмотреть, какой товар вы продаете.

— Я с удовольствием, — ответил Арчер, хотя режиссера покоробили слова Сандлера, определившего его в подразделение, занимающееся продажей продукции. Впрочем, по существу говоря, Сандлер не погрешил против истины. Но заводы всегда пугали Арчера. Как бы внимательно ни слушал он объяснения, особенности производственного процесса оставались выше его понимания.

— Как Хатт? — спросил Сандлер.

— Думаю, у него все в порядке. Он тоже во Флориде.

Мистер Сандлер улыбнулся.

— Все едут во Флориду, кроме меня. Наверное, я занимаюсь не тем делом. Этот Хатт — хороший человек. Острый ум, все схватывает на лету.

— Да, — кивнул Арчер, — очень хороший.

— Эта программа, которую вы делаете, мне нравится. — Сандлер энергично кивнул. — Слушаю ее каждый четверг. Она артистична, но продает лекарства. Я держу руку на пульсе. Спрашивал Хатта, что определяет стиль программы, и он ответил — Клемент Арчер.

— Со стороны мистера Хатта это очень великодушно, — смутился Арчер.

— Признак хорошего руководителя. Умение воздать должное сотрудникам. Я не доверяю человеку, который говорит, что все делает сам. Знаю, что он лжет. Маленький человечек, получивший большую должность. Закончится все провалом. Поэтому, когда вы позвонили, я и сказал, чтобы вы приезжали. — Он всмотрелся в Арчера. — Я понимаю, что это не принято, — тем самым он показывал Арчеру, что экстраординарность ситуации для него не секрет, — но подумал: какого черта, он взрослый человек и не поедет в Филадельфию, чтобы впустую тратить мое время.

— Благодарю вас. — Арчер пытался догадаться, что за этим последует. — Я очень ценю такое отношение. Причина моего приезда…

— Любите устрицы? — резко оборвал его Сандлер. — Жареные устрицы?

— Уст… пожалуй, да.

— Вы не успели перекусить, не так ли?

— Нет. Прямо с поезда к вам.

— Хорошо. — Сандлер выпрыгнул из-за стола. — Поедем в мой клуб. Лучшие жареные устрицы в Филадельфии. — Он уже надевал пальто. Двигался быстро, словно юноша. Розовые ручки по очереди нырнули в рукава. — Разумеется, — он взялся за шляпу, — вы можете не заказывать устрицы, если не хотите. Не в моих правилах диктовать человеку меню. Возможно, у вас язва, высокое давление. Кто знает?

Арчер рассмеялся, надевая пальто:

— Язвы у меня нет.

— Хорошо. — Сандлер увлек Арчера к двери, поддерживая под локоть. — Не доверяю язвенникам. Предрассудок, но что делать. Моя жена злится, когда я это говорю. У двух ее братьев язва, огромная, как корзина для пикника, но я не могу этого не сказать. Язва — результат дурного характера, а на людей с таким характером никогда нельзя положиться. Так что моя логика понятна.

В этот момент они как раз проходили мимо стола, за которым сидела мулатка.

— Вернусь через полтора часа, мисс Уоткинс, — повернулся к ней мистер Сандлер. — Имею право на ленч.

— Да, сэр, — ослепительно улыбнулась она.

— Самая красивая девушка к северу от Вашингтона, — прошептал Сандлер. — Мне бы сейчас сбросить лет двадцать. — Он добродушно рассмеялся. — Недостаток благоприобретенного богатства. Оно появляется, когда мышечный тонус уже не тот. Как раз сейчас ученые работают с гормонами. — Он махнул рукой в сторону дверей в конце коридора. — Оживление умирающих клеток. Гонки со временем, говорю я им, когда представляется случай поговорить. В следующем месяце мне стукнет шестьдесят один. — И он вновь загоготал, пухлый, круглый, розовый, щегольски одетый, в сером пальто и мягкой фетровой шляпе.

Они вышли из парадной двери. Сандлер коротко кивнул охраннику, отделенному от них стеклянной перегородкой. На секунду-другую он задержался на верхней ступеньке, окинул взглядом лужайку. Арчер мог поклясться, что, выходя из главного корпуса, мистер Сандлер всякий раз останавливается на одном и том же месте и с любовью и гордостью оглядывает свои владения.

— Вам надо обязательно приехать летом. Тут настоящий сад. Флоксы, пионы, гиацинты, вдоль дорожек бордюры из маргариток. За лужайкой ухаживают три человека. Отдых для усталых глаз. Трава и несколько деревьев. Возвращаешься на работу полный сил. В здании, кстати, кондиционированный воздух. Терпеть не могу потных от жары лиц. Будь моя воля, я бы закрывал завод первого мая и до октября отправлял всех ловить рыбу. С удовольствием это сделал бы, да конкуренты не позволяют. — Он широко улыбнулся и сбежал по ступенькам к сверкающему зеленому «форду» с откидным верхом. — Вон он. Мой автомобиль. Усаживайтесь. — Он открыл дверцу для Арчера, а сам обошел «форд» спереди. Арчер сел. Тут же скользнул за руль и мистер Сандлер. «Форд» резко рванул с места. Из-под задних колес полетел гравий. — Люблю маленькие автомобили. — Они пронеслись мимо ворот. — Люблю водить машину. А вот большие, с океанский лайнер, лимузины не люблю. Такое ощущение, что едешь в танке. Летом при любой погоде опускаю верх. Становлюсь красный, как индеец. И волосы выгорают. Мне это идет. — Опять улыбка. — Просто удивительно, сколько девушек машут рукой с просьбой подвезти. И на заседаниях совета директоров помогает. Выгляжу таким энергичным, что вице-президенты и представители акционеров не решаются со мной спорить. Если вы считаете, что я еду слишком быстро, так и скажите. Быстрее меня гоняет только мой сын. Когда-нибудь он точно разобьется. Во время войны он служил в авиации и на земле старается разогнаться до тех же трехсот миль в час. Не встречались с ним?

— Нет. — Арчер с тревогой смотрел на дорогу.

— Половину времени он проводит в Нью-Йорке. Большой любитель ночных клубов. Постоянно обхаживает певичек, которые работают до четырех утра. Ни на что другое не годен. Моя жена говорит, что его разбаловала авиация. Неправда. — Широченная улыбка. — Он разбалован с восьми лет. Забавный парень. Крепкий, здоровый, постоянно попадает в переделки. Только в кабине «В-17» чувствует себя как дома. — Мистер Сандлер искоса глянул на Арчера. — Вы приехали с какими-то проблемами, не так ли, мистер Арчер?

— Да, — кивнул режиссер. — К сожалению.

— Ленч поможет нам с ними справиться. Это прекрасное средство для цивилизованного разрешения многих проблем. Но вы можете начинать прямо сейчас. Выкладывайте.

— Речь пойдет о пятерых людях, работающих в программе. Хатт сказал мне, что вы в курсе.

— Да. — Мистер Сандлер смотрел прямо перед собой. — Я получил ту журнальную статью.

— Хатт дал мне две недели, чтобы я провел собственное расследование. Или попытался его провести. За такой короткий срок один человек много не сделает.

— Я знаю, — кивнул Сандлер. — Хатт сказал мне, что его помощник обещал вам две недели, и ему пришлось с этим согласиться. Одобряю. Незачем держать помощников, если те не имеют права принимать самостоятельные решения. В разумных пределах.

— Две недели истекают в четверг.

— Я знаю. — Арчер отметил, что мистер Сандлер сбросил скорость, поскольку машин на дороге стало больше. А вот его отношения режиссер понять не мог. Голос не выдавал истинных чувств. Лицо тоже.

— Я переговорил с этими людьми. Кое-что выяснил. А когда попытался связаться с Хаттом, оказалось, что он улетел во Флориду. И в агентстве не знают, когда он вернется. Однако он просил передать мне, что его позиция остается неизменной. — Арчер прилагал все силы, чтобы по его голосу не чувствовалось, что он обижен или жалуется.

— Это очень важно. Отпуска для руководителей. Убежден в этом. Для принятия решений необходима свежая голова.

— Я это понимаю, — с излишней торопливостью ввернул Арчер. — Только время для отпуска он выбрал очень уж неудобное. Поэтому мне пришлось приехать к вам.

— Извиняться не за что. За это мне платят. Кому же еще раэруливать сложные ситуации? С простыми разбираются люди, которые у меня на жалованье.

У Арчера не возникло ощущения, что он извинялся, но уточнять он ничего не стал.

— Хатт также просил мне передать, — добавил Арчер, тщательно выбирая слова, — что не будет возражать против моей отставки, если я буду стоять на своем.

В кабине повисла тишина. Мистер Сандлер нажал на тормоз, автомобиль остановился на красный свет.

— Это угроза, мистер Арчер? — спросил он, глядя перед собой. — Вы пытаетесь надавить на меня?

— Нет. — Арчера вопрос мистера Сандлера удивил. Неужели тот думает, что он, Арчер, занимает достаточно важное положение, чтобы кому-то угрожать? — Я просто хотел, чтобы вы располагали абсолютно всей информацией.

— Я располагаю абсолютно всей информацией. — Красный свет сменился зеленым, и «форд» мгновенно набрал скорость. — Я говорил с Хаттом и сказал ему, что он может отпустить вас, если возникнет такая необходимость. Это понятно?

— Более чем. — Арчер замялся. — Вы не хотите, чтобы я продолжал? Может, я напрасно трачу ваше время?

— Если бы вы напрасно тратили мое время, вас бы тут не было, — ровным голосом ответил мистер Сандлер, не пытаясь добавить значимости своим словам. — Вы давно работаете на меня. Вы продаете мою продукцию. Вы зарабатываете деньги, которые вам платят. Вы имеете право изложить свою точку зрения.

— Прежде всего надо сказать о том, что все пятеро знают свое дело. А двое или трое — это звезды, на которых и строится вся программа…

— Это понятно. — Впервые в голосе мистера Сандлера послышалось нетерпение, словно Арчер наговорил лишнего.

— Какими бы ни были их политические убеждения, вашей компании они служили верой и правдой. Как вы и сказали про меня, они зарабатывали деньги, которые им платили.

— Я же сказал, что это понятно. — Сандлер вдавил в пол педаль газа, и «форд» рывком обогнал грузовик.

— Кроме того, — Арчер пытался правильно выстроить свои аргументы, — их всего лишь обвинили. Но еще ни в чем не признали виновными. А журнал, который выдвигает против них обвинения, в прошлом уже допускал ошибки, за которые ему приходилось публично извиняться, если у людей хватало мужества или денег защищать свою репутацию. К тому же мне неприятна сама мысль о том, что издатель паршивого журнала присваивает себе право судить целую отрасль и составлять черные списки, лишающие людей работы.

— Неприятна, — кивнул мистер Сандлер. — Согласен.

— Нельзя ко всем подходить с одной меркой. Каждого надо рассматривать отдельно.

— Это правильно. Мистер Арчер… — Мистер Сандлер быстро взглянул на него. Лицо стало суровым, глаза напоминали две ледышки. — Я бы хотел знать, какие отношения связывают вас с этими людьми. Чтобы более объективно оценивать ситуацию. Полагаю, я вправе задать такой вопрос?

— Да, — ответил Арчер. — Думаю, что да. Они разные.

— Естественно.

— Начну с композитора. Покорны. Профессионально… я восхищаюсь его музыкой. Он мастер. Вы же слышали…

— Да.

— А персонально… — Арчер едва не улыбнулся. — Он раздражает. Он… очень эмоциональный, неуравновешенный. Я его жалею. Он еврей… — Арчер заметил, как дрогнули веки мистера Сандлера. — Ему досталось от жизни. Родителей убили немцы. Он пребывает в постоянном страхе… Его жена — отвратительная женщина.

— Коммунистка, — уточнил мистер Сандлер. — Очень активная.

— Да. — Арчеру оставалось только гадать, что известно мистеру Сандлеру об остальных. — Теперь Френсис Матеруэлл.

— В последней передаче она не участвовала.

— Да.

— Насколько я понял, вы могли еще две недели привлекать ее в программу.

— Она ушла сама. Ей предложили роль в театре.

— Мне не понравилась девушка, которая ее заменила. В молодости я бегал от девушек с таким голосом как от чумы. Секс, густо намазанный мармеладом. Ей самое место в программах для старшеклассников.

Арчер улыбнулся.

— Вы абсолютно правы. В «Университетском городке» она свое отворковала.

— Рад это слышать. Так что вы можете сказать про Френсис Матеруэлл?

— Профессионально?

— Насчет ее мастерства мне все известно. Высший класс. Речь о другом.

— Если говорить о политических симпатиях… — начал Арчер и тут же замолчал.

— Продолжайте.

— Она коммунистка. Сама в этом призналась.

— Значит, насчет нее журнал не ошибся?

— Нет. Она этого и не скрывает. Гордится тем, что она в партии. Очень романтична. В коммунистическую веру ее обратил мужчина, с которым она была очень близка. Он погиб на войне. Когда-нибудь она встретит другого мужчину, и он тоже обратит ее в свою веру. Так или иначе, но она вышла из игры. Уволилась до того, как ее выгнали.

— Она красивая, не так ли? — спросил мистер Сандлер.

— Да.

— Чертова дура. — Мистер Сандлер решительно бросил «форд» в просвет между двумя автомобилями. — И какое у вас к ней отношение?

Арчер на мгновение задумался.

— Она меня пугает.

На лице мистера Сандлера отразилось изумление.

— Почему?

— Я женат.

Сандлер хохотнул.

— Я вас понимаю. Мы живем в ужаснейшем мире. Девушки с такой внешностью становятся красными. Ранняя женитьба, — твердо заявил он, — единственное решение. Как насчет цветного шутника?

— Атласа? — Арчер замолчал, потому что вдруг понял, что ему хочется сказать о комике что-то не слишком приятное, и устыдился этого. — Как он вам?

— Он меня смешит. Мне будет его недоставать.

— Не только вам.

— Вы с ним говорили?

— Да.

— И что он вам сказал?

— Ничего. Посмеялся надо мной. У него в голове одно — цвет кожи. Если она у тебя белая, значит, ты — его враг. Атлас говорит, что собирается перебраться во Францию.

— Сильно, однако, изменилась жизнь, — качнул головой мистер Сандлер. — Двадцать лет назад цветные сотрудники не угрожали уехать во Францию, если ты задавал им вопрос.

— Двадцать лет назад они не зарабатывали двадцать тысяч долларов каждые тридцать девять недель, — добавил Арчер.

— Пожалуй, нет. Вы не в восторге от Атласа, не так ли?

— Не в восторге, — признал Арчер. — Он доставляет немало хлопот. И ясно дает понять, что презирает меня. Общаться с ним — удовольствие маленькое.

— Актеры, — хмыкнул Сандлер. — Сложно все это. Во всяком случае, для промышленника, завод которого производит лекарства. Когда слушаешь Атласа по радио, так и подмывает позвонить на студию и пригласить его в дом.

— В этом мире лучшей маскировки, чем талант, не найти.

— И как бы вы хотели с ним поступить? — резко спросил Сандлер.

— Я бы хотел оставить его в программе. Его роль очень велика. И я уверен, что он не коммунист. На политику ему наплевать. Он держится особняком, сам по себе.

— В прошлую избирательную кампанию он агитировал за этого Уоллеса и подписывал многие очень любопытные петиции.

— Так или иначе, — Арчеру оставалось только гадать, откуда мистер Сандлер все это знает, — стремление у него одно — подложить белым побольше свиней. Остальное его не интересует. Поэтому я не думаю, что за этим стоят политические воззрения. Атлас действует на уровне рефлексов.

— Кто-нибудь может заменить этого сукина сына?

— Нет.

Мистер Сандлер что-то пробурчал, нависнув над рулем, и в первый раз Арчеру показалось, что он задел в спонсоре какую-то струнку.

— Как насчет остальных. Уэллер?

— Если бы она выступала на сцене, критики написали бы, что она профессионально справилась с ролью.

— И что сие означает?

— Не прыгнула выше головы, но и не испортила обедни.

— Значит, ее можно заменить?

Арчер замялся, но потом подумал, что какой-то результат может дать только полная откровенность.

— Ее можно заменить, но мне бы этого не хотелось.

— Милая дама? — Мистер Сандлер нетерпеливо нажал на клаксон. Идущая впереди машина, за рулем которой сидела женщина, ушла вправо, и «форд» проскочил мимо.

— Очень милая, — подтвердил Арчер. — Насколько мне известно, единственная ее провинность состоит в том, что она позволила напечатать свою фамилию в программке мирной конференции, которую проводили коммунисты.

— И больше ничего?

У Арчера возникло ощущение, что об Элис мистеру Сандлеру известно кое-что еще, поскольку о других он знал достаточно много.

— Насколько мне известно, нет.

— Вы ничего не стали бы скрывать от меня, не так ли, Арчер? — Розовые ручки крепко сжимали руль.

— Может, и хотел бы скрыть, — Арчер чуть улыбнулся, — но не стал бы.

— Ага, — кивнул мистер Сандлер. — Почему?

— Элис Уэллер — вдова. Не становится моложе. Воспитывает четырнадцатилетнего сына. Ее муж был моим другом, и я чувствую, что несу за нее ответственность.

Мистер Сандлер повернулся к Арчеру. В его взгляде читалось одобрение, словно ему импонировала честность режиссера.

— Вы по-прежнему чувствуете, что несете за нее ответственность?

— Я чувствую, что мне ее очень жалко. — Арчеру вспомнилось увядающее лицо, нелепая одежда, красные, растрескавшиеся руки.

— И последний. — Сандлер решил, что с Уэллер ему все ясно. — Эррес.

— Он очень хороший актер. — Вот тут Арчер занервничал. — Лучше просто не найти.

— Моя жена говорит то же самое. Слушает каждую неделю. Словно божественную проповедь. Ей можно доверять. Она ездит в Нью-Йорк и смотрит все спектакли. Очень умная женщина. Она считает Эрреса красавчиком. В прошлом году даже познакомилась с ним на какой-то вечеринке. Она выходит в свет.

Может, подумал Арчер, Эрресу удастся избежать общей участи благодаря впечатлению, которое он произвел на стареющую домохозяйку из Филадельфии, которая ездит в Нью-Йорк на все спектакли. И светлые волосы, белозубая улыбка, врожденные безупречные манеры принесут свои плоды…

— Что еще вам известно об Эрресе? — спросил мистер Сандлер.

— Он служил в армии. Демобилизовался капитаном. Был ранен, в Сицилии получил «Серебряную звезду».[48]

Мистер Сандлер нахмурился.

— «Серебряную звезду», значит? — Он помолчал, и Арчер понял, что этого мистер Сандлер не знал. — Моего младшего сына убили на войне. — Арчер догадался, что мистер Сандлер упоминает об этом каждый раз, когда речь заходит о войне. — В Тунисе. Я получил очень хорошее письмо от капитана. В нем указывалось, что Арнольда… его звали Арнольд… очень любили в роте. Даже собирались присвоить звание капрала. Но он наступил на мину. Так написал капитан. Шел и наступил на мину. Я послал капитану ответное письмо, в котором поблагодарил за теплые слова, но пока оно добиралось до Туниса, капитана тоже убили. Фамилия у него была Тафт. Как у сенатора.[49] Моя жена винит меня в смерти сына. — Теперь мистер Сандлер говорил сам с собой, уставившись в лобовое стекло. — Она говорит, что я заставил его пойти в армию. Призывной номер у него был большой, так что он мог еще долго болтаться дома. Но меня корежило, когда я видел, что он спит до полудня, а потом слоняется без дела. Все-таки шла война. И я сказал: «Хватит. Или иди работать на военный завод, или бери в руки винтовку». За всю жизнь он не проработал ни дня, поэтому пошел на призывной пункт. Моя жена настояла на том, чтобы после войны тело перевезли в Америку. «Это сентиментальная глупость, — сказал я ей. — Если мы тревожим кости мертвых, чего удивляться, что подоходный налог поднялся до восьмидесяти шести процентов». Она меня и слушать не стала. Ей подавай торжественные похороны с десятками рыдающих родственников. Женщины ищут удовлетворенности черт знает в чем.

Мистер Сандлер вновь замолчал. Печаль отразилась на его лице: он думал о пожилых, убитых горем, неблагоразумных женщинах и похороненных дважды сыновьях. Он вроде бы совсем забыл про сидящего рядом Арчера и тему их разговора, но минуту спустя нарушил затянувшуюся паузу.

— Так что насчет Эрреса? Вы давно его знаете?

— Да, — кивнул Арчер. — Пятнадцать лет. Он был моим студентом в колледже.

— Вы преподавали в колледже?

— Историю.

— Я знаком с парой профессоров. Вот это жизнь! Восемьдесят лет им гарантировано.

Арчер рассмеялся:

— Наверное, я не стремлюсь дожить до восьмидесяти.

— На радио не доживете. Это как пить дать. Я тоже не доживу. — Он хмыкнул. — В моей семье умирают в шестьдесят пять. Отец, мать, бабушки, дедушки. Как по расписанию. У меня есть еще четыре года. Полагаю, я должен за это время сделать что-то удивительное. Но умею я одно — руководить компанией, которая изготавливает лекарственные препараты. — Он задумался, видимо, о предстоящих последних четырех годах своей жизни. — Так что об Эрресе? Он коммунист?

— Нет.

— Откуда вы знаете?

— Я его спросил, и он мне ответил.

— Вы ему поверили?

— Он мой лучший друг, — ответил Арчер.

— Ага. — Мистер Сандлер обдумал его слова. — Для вас это создает дополнительные сложности, не так ли?

— Да нет.

Мистер Сандлер с любопытством взглянул на Арчера, в его светлых глазах читалось недоумение. Потом он отвернулся, чтобы следить за дорогой.

— Вот мы и добрались до вас. Хотите ответить на несколько вопросов о себе?

— Конечно.

— Каковы ваши политические взгляды?

— На прошлых выборах я голосовал за Трумэна.

— Дурацкое решение. — Глаза мистера Сандлера сверкнули. — Сами видите, к чему это привело. Если бы… да ладно, хватит об этом. Республиканцам тоже гордиться нечем, хотя я всю жизнь голосовал за республиканцев, за исключением того раза, когда Рузвельт баллотировался на первый срок. В тридцать втором. Тогда я испугался. Впервые концерн закончил год с дефицитом. Я побежал к Рузвельту в поисках защиты, как и остальные чертовы идиоты. Впрочем, я за это заплатил. — Спонсор помрачнел. Арчер не сомневался, что сейчас он вспоминает о суммах уплаченного подоходного налога. — Вы как-нибудь связаны с коммунистами? — резко спросил мистер Сандлер.

— Дайте минуту на раздумья.

— Это еще зачем? — подозрительно спросил мистер Сандлер.

— Мне хочется раз и навсегда определиться, что может меня с ними связывать.

— А раньше такой необходимости не было?

— Разумеется, нет. Если она возникла, то лишь в последнюю неделю. В принципе я всегда полагал, что наши пути не пересекались. Не хотелось мне иметь с ними ничего общего. Может, от лени, может, еще от чего.

— Понятно. — В голосе мистера Сандлера появились суровые нотки. — Так что вы можете мне сказать?

— Наверное, я общался с ними в тридцатые годы. В колледже, как и многие другие. Особенно молодежь. В кампусе как раз создавалось отделение профсоюза преподавателей, и я в него вступил. Как я представляю себе, три или четыре профсоюзных активиста были товарищами…

— Представляете, значит, — с нескрываемым сарказмом бросил мистер Сандлер.

— Пожалуй, я это знал, — поправился Арчер. — Но прямых вопросов не задавал. Они много работали, и их требования казались вполне разумными. Повышение жалованья. Сроки пребывания в должности. Ничего предосудительного. — Он прикрыл глаза, пытаясь вспомнить то далекое время, отделенное от настоящего двенадцатью или тринадцатью годами. — Тогда, как вы помните, профсоюзная деятельность считалась пристойным занятием.

— Для меня — нет, — отрезал мистер Сандлер.

— Возможно, но многие придерживались иной точки зрения. В них видели нормальных американцев, добропорядочных граждан. Никаких разговоров о революции они, естественно, не вели. Во Франции тогда стоял у власти Народный фронт. Если они о чем и говорили, так это о демократических методах управления и борьбе с фашизмом. И во время войны коммунистов любили и уважали. Сенаторы приходили в «Мэдисон-Сквер-Гарден»[50] на митинги, организованные в поддержку России. В радиоиндустрии коммунисты работали наравне со всеми, не жалея сил и времени, и я не считал, что своими усилиями они причиняют вред. И после войны поначалу не было никакого антагонизма. Все эти разговоры о всеобщем мире, о том, что планета на всех одна…

Теперь слова эти звучали как насмешка. Арчер подумал, мысленно возвращаясь в аудитории колледжа, что они очень похожи на речи, которые произносились ораторами в законодательных собраниях южных штатов накануне сецессии.[51] Та же риторика, такая же мертвая. А прошло-то всего четыре-пять лет.

— И люди, которые громче всех кричали о коммунистической угрозе, казались такими странными. — Арчер изо всех сил старался не упустить нить. — Они называли Рузвельта красным. Они говорили, что Трумэн стремится насадить в Америке коммунизм. И любого, кто считал, что за час шахтерского труда надо платить на пять центов больше, или полагал, что Франко далеко не джентльмен, они называли предателями… И этот журнал… «Блупринт»… Он всегда обрушивался на либералов, стремился растоптать людей безо всякого намека на суд или хотя бы объективное расследование. Поневоле возникало ощущение, что они занимаются грязным делом… А с другой стороны, вдруг выяснилось, что американцы продают русским атомные секреты… Откровенно говоря, меня это удивило. Наверное, мне можно поставить в укор мою наивность. Я до сих пор не считаю, что кто-то из знакомых мне коммунистов мог пойти на такое. Может, миссис Покорны… — Помолчав, Арчер добавил: — Даже в этом я не уверен. Я общался с ней десять минут, не больше. Как мне представляется, есть два вида коммунистов… Заговорщики, полностью отдающие себе отчет в том, что они предают страну, и те, кому внушили, что цель коммунистов — реформы, направленные на создание более равноправного общества. С заговорщиками следует разбираться по всей строгости закона. С прочими… — Он пожал плечами. — Полагаю, мы должны уживаться с ними. Пока они не нарушили закон, мы обязаны считать, что они ни в чем не виновны, а потому обладают теми же правами, что и остальные граждане, в том числе за ними остается право зарабатывать на жизнь…

Мистер Сандлер что-то буркнул. Как истолковывать это бурчание, Арчер не знал. Мистер Сандлер искал место для парковки и, похоже, забыл про существование режиссера. Арчер откинулся на спинку сиденья, чувствуя, что говорил сбивчиво, неубедительно, но при этом он понял, что впервые в жизни ему удалось сформулировать свою позицию. Собрать и выстроить в цельную картину путаные, зачастую противоречивые мысли, впечатления от общения с коммунистами, различные чувства, которые вызывали эти люди. «По крайней мере, — думал Арчер, — теперь у меня есть печка, от которой можно танцевать. О чем бы ни думал Хатт, что бы ни делал Сандлер, я смогу определить свою позицию на этой эмоциональной карте».

Мистер Сандлер нашел пустое место у тротуара и ловко втиснул свой «форд» между двумя другими легковушками.

— Слишком много машин на улицах, — пожаловался он, — вынимая ключ зажигания. — Без всяких на то причин. Если не считать того, что женщинам нечего делать дома. Поэтому они садятся в машины, создают пробки на улицах, занимают места для парковки. — Он вылез из машины. Арчер последовал его примеру, подождал, пока мистер Сандлер обойдет «форд» и присоединится к нему.

— До клуба один квартал. — Они зашагали по тротуару. — Сегодня нам еще повезло. На днях мне пришлось пройти девять кварталов.

Мистер Сандлер так шустро перебирал ножками, что Арчер едва поспевал за ним. Он думал о том, какие мысли роятся сейчас в голове спонсора. Очевидно, мистеру Сандлеру хотелось как можно больше узнать о тех, кто работал в программе, в том числе и о нем, Арчере. Очевидно, для принятия решения мистеру Сандлеру не хватало тех сведений, которые сообщил ему Хатт. Это вселяло надежду. «Похоже, старик готов пойти на компромисс, — думал Арчер, — иначе он не стал бы тратить на меня столько времени».

У двери цветной мужчина взял их пальто. Из маленького бара, примыкающего к холлу, доносилось такое приятное позвякивание кубиков льда. Во рту у Арчера пересохло, ему хотелось выпить, но мистер Сандлер лишь сунулся к бар, пробормотав:

— Хочу посмотреть, кто там сидит. — Мгновение спустя он повернулся к Арчеру: — Слава тебе, Господи. Редкий случай — моего сына в баре нет. — Потом он подхватил Арчера под локоток и повел в обеденный зал. Указал на лестницу, ведущую на второй этаж. — Когда-то здесь играли в покер. По самым большим в Пенсильвании ставкам. В стародавние времена. Теперь не играют. Дух прошлого выветрился. Нынче сюда приводят жен. — Он мотнул головой в сторону мужчины и женщины, которые как раз в тот момент входили в обеденный зал.

Народу там было немного, и мистер Сандлер провел Арчера к маленькому столику в углу, подальше от других посетителейклуба. Когда они проходили по залу, мистер Сандлер раскланивался и здоровался с людьми, сидящими за столиками. В основном это были солидные мужчины средних лет, судя по всему, тоже бизнесмены.

— Привет, Чарли, — поздоровался мистер Сандлер со старшим официантом, который подошел к их столику. — Есть сегодня жареные устрицы?

— Да, сэр.

— Я похвалил их мистеру Арчеру. Моему другу. Проследи, чтобы их приготовили по высшему классу. Мистер Арчер из Нью-Йорка и знает толк в устрицах. Он ест в лучших ресторанах. Во всяком случае, может есть, учитывая те деньги, которые ему платят. — Мистер Сандлер улыбнулся. — Мне тоже устрицы. Что будете пить, мистер Арчер?

— «Старомодный»[52] с бурбоном, пожалуйста.

— Два, Чарли. И никого не сажай рядом с нами, хорошо? Нам надо поговорить о делах.

— Разумеется, мистер Сандлер. — Официант направился к бару.

— До пятидесяти лет я не брал в рот ни капли. — Мистер Сандлер усмехнулся. — А потом услышал, как владелец гостиницы в курортном городке сказал, что не любит пускать к себе евреев, потому что они не пьют, а всю прибыль дает ему бар. Я подумал, что это разумный довод, тут же потянулся к бутылке и до сих пор не могу оторваться. — Вновь улыбка. — Самый приятный способ борьбы с антисемитизмом, изобретенный человечеством. Вы знали, что я еврей, не так ли?

— Да, — ответил Арчер, ему сразу стало очень неуютно.

— Нос. — Мистер Сандлер похлопал себя по носу. — С каждым годом он становится все длиннее. Растет и растет. Отличительная черта избранного народа. Видели посмертную маску Наполеона?

— Нет. Вроде бы нет.

— Нос у него чуть ли не доставал до подбородка. Мало ему было других забот. Для тщеславного человека просто беда. Часто задавался вопросом, а что думал Наполеон, когда смотрелся в зеркало на острове святой Елены. Теперь, полагаю, вы хотели бы услышать мое мнение.

— Да, — кивнул Арчер. — Естественно.

— А что бы вам хотелось услышать от меня? — Мистер Сандлер наклонился вперед, пристально всмотрелся в режиссера.

— Полагаю, мне бы хотелось, чтобы вы сказали, что я могу вернуться к прежней системе подготовки шоу. Нанимать тех, кто работает на повышение рейтинга программы, и увольнять тех, кто этот рейтинг снижает.

— Ага. — Мистер Сандлер кивнул. — Именно этого я от вас и ожидал. Не стану этого делать. Не могу. Если вы будете стоять на этом, полагаю, мне не останется ничего другого, как пожать вам руку, пожелать удачи и попрощаться. Разумеется, после ленча. Вы все еще хотите меня выслушать?

— Да.

— Хорошо. Приятно видеть, что вы здравомыслящий человек. Спасибо, Чарли. — Мистер Сандлер улыбнулся официанту, который ставил перед ними стаканы. Поднял свой. — За ваше здоровье.

Они выпили. «Старомодный» был очень хорош, практически чистый бурбон с едва ощутимым привкусом лимона.

— Мне самому противно то, что я вам только что сказал. Тридцать лет я руководствовался в бизнесе одним-единственным принципом. Знает человек свое дело или нет? Если знает, он продвигается выше, если не знает — оказывается за воротами. Эта секретарша в моей приемной… мулатка. Некоторые мои сотрудники подняли шум, когда я выдернул ее из бухгалтерии. Некоторым нашим клиентам, мол, не понравится ее присутствие в приемной. Но она умна, она красива… у нее очень мелодичный голос, мне самому нравится говорить с ней. И она умеет пропустить нужных людей в кабинет, не заискивая перед ними, и остановить тех, кому делать там нечего, но так, чтобы они не почувствовали себя прокаженными. Лучшей секретарши у меня не было. И она оказалась на своем месте. Никто не жаловался. Наоборот. Люди готовы часами сидеть в приемной, чтобы полюбоваться ею. Или Феррис. Мой генеральный менеджер. Ирландец. Про таких говорят: сила есть, ума не надо. И ведь он ничего не умел, когда пришел на завод. Но в сороковом году я переписал на него часть акций, а после моей смерти у него будет контрольный пакет. Моя жена требует, чтобы я приобщал нашего сына к управлению компанией. Никогда. Проку от него никакого. Я его очень люблю, но он в три года разорит компанию. Не для этого я работал всю жизнь. Я буду вертеться в могиле, как уж на сковородке. Любовь — это для дома. Для домашнего употребления. — Мистер Сандлер вскинул глаза на официанта, который ставил на стол тарелки с жареными устрицами. — Попробуйте, — скомандовал он. — Если не понравятся, отошлите на кухню.

Арчер попробовал:

— Восхитительно.

Устрицы, нежные на вкус, твердой коричневой корочкой напоминали орешки. Мистер Сандлер тоже принялся за еду, ловко орудуя ножом и вилкой. Он заговорил, лишь когда официант отошел от их столика.

— Теперь мне приходится менять мои принципы. Прошлого уже не вернешь. Свобода выбора канула в Лету. Не хочу притворяться, будто мне это нравится. Не стану говорить, что сейчас лучше, чем прежде. Меня вполне устраивала ситуация, когда я мог нанимать и увольнять кого хотел, а тех, кто совал нос в мои дела, выставлял за дверь. В наши дни любой может зайти в мой кабинет с таким видом, будто ему принадлежат семьдесят пять процентов акций, и начать учить меня жизни. Делай то, не делай этого, плати столько-то, воздержись, сними, добавь, получи разрешение, раскрой бухгалтерские книги. Профсоюзы, правительство, это чертово министерство финансов. Произведи продукции больше чем на десять тысяч долларов в год, и тебе уже надо акционироваться. И привнес все это не я. — Мистер Сандлер поднял вилку, дабы подчеркнуть свои слова. — Ваш святой мистер Рузвельт и его не менее святые наследники и назначенцы. У нас в почете те, кто сами ничего не производят, зато постоянно суют нос в чужие дела. И начало этому положили вы и ваши демократы, поэтому не очень-то удивляйтесь, если люди, которые не вызывают у вас теплых чувств, вдруг заинтересуются вашими делами. Вы положили бизнес на операционный стол, и теперь мы бессильны, если в операционную войдет мясник с большущим ножом в руке. Так вот, теперь те самые люди, которые учат меня, как делать лекарства, указывают, как я должен их рекламировать. И что произойдет, если я начну с ними борьбу? Они объявят бойкот моей продукции, они наймут газетных обозревателей, которые вываляют меня в грязи, они начнут запугивать моих покупателей. На рекламу я трачу миллион долларов в год. Цель рекламы — продавать товар. Каким же я буду бизнесменом, если на каждый доллар, вложенный в рекламу, я буду терять два доллара на продажах? Вы волнуетесь из-за пяти человек. Я же стараюсь защитить пять тысяч. Теперь о коммунистах. Вы относитесь к ним достаточно лояльно, заботитесь об их правах. Потому что, по существу, вам не приходилось сталкиваться с этими мерзавцами. Я бизнесмен. У меня большой завод. Я владею участками земли. У меня есть акции и государственные облигации. И что, по-вашему, они сделают со мной, если придут к власти? Я исчезну. Был и нет. — Мистер Сандлер щелкнул пальцами. — Вот так. — Лицо его раскраснелось, он словно вкладывал в слова все горести и страхи, копившиеся не один год. — На такого старика, как я, они даже не потратят пулю. Стукнут дубинкой по голове и бросят в ближайшую канаву. И это не фантазии. Не преувеличение. Не теория. Это факт. Прочитайте что-нибудь из написанного этими говнюками, когда они честно выражали свои взгляды, и вы все увидите сами. Они называют это ликвидацией буржуазии. И что, по-вашему, это означает? Что ж, я — буржуазия, и я не готов ликвидироваться, поэтому буду сражаться с ними, пока кто-то из нас не упадет. Я их знаю. Они терлись на этом заводе с тридцатого года, а этот чертов Новый курс[53] только наскипидарил их. Они раздулись от важности и действительно стали мешать нормальной работе. Не проходило и года, чтобы они не устраивали на заводе какую-нибудь заварушку. И если вы думаете, что они хотели лишь повышения заработной платы или улучшения условий труда, значит, у вас не все в порядке с головой. В сороковом году, когда я получал огромную прибыль от ленд-лиза[54] Франции и Англии, они попытались организовать забастовку. Я не имею ничего против профсоюза, представители которого приходят и просят увеличить часовую оплату на десять центов, если они действительно их заработали. Но я не пожелал садиться с ними за стол переговоров и соглашаться на их условия только потому, что их московские дружки заключили грязную сделку с немцами. Я вызвал ФБР и уволил всех товарищей до последнего. Пару дней казалось, что мне придется закрыть завод, а мы работаем без единого перерыва тридцать лет. Но я предпочел бы повесить на ворота большой замок, чем уступить им. Я знаю этих мерзавцев и не хочу иметь с ними никаких дел. Я выставил из дома своего племянника, когда тот приехал из колледжа и начал рассказывать мне о величии Ленина и неизбежности революции. Маленький кретин. Если дело дойдет до кризиса, я сообщу компетентным органам его фамилию, чтобы его упрятали за решетку, да поможет мне Бог.

Мистер Сандлер давно уже забыл про еду. Пальцы сжались в кулаки, лицо пылало, глаза злобно сверкали. Арчер слушал, иногда отправлял устрицу в рот, думал о том, что приехал он, похоже, зря.

— И я сказал об этом его матери. Прямо в лицо. Своей сестре. Слезы хлынули как из ведра. Для еврейского мальчика это позор. Да и вообще все эти еврейские фамилии в списках коммунистов. Пятая колонна. В тридцать девятом и сороковом у них словно мозги отшибло. Они все помогали нацистам только потому, что Сталин подписал с ними какую-то бумажку. Что же это за люди? У зверей, которым Бог не дал разума, инстинкт самосохранения развит сильнее. И я слышал все их аргументы. Они чувствуют себя отверженными, не могут попасть в некоторые колледжи, клубы, гостиницы, для них введен запрет на профессии. Они страдают и бунтуют. Чушь. Я не могу попасть во многие гостиницы. Я даже не могу сыграть с Майком Ферресом в гольф в его клубе. И что? От чего я должен страдать? Я закончил Пенсильванский университет. Я создал компанию. Я разбогател. Оба моих сына учились в колледже, мой старший сын дослужился до капитана. Если меня это задевает, я даю выход чувствам в работе. На этот счет есть анекдот. Типичный еврейский анекдот. Коуэн злится. Его не пускают в гостиницу. Он говорит Леви: «Ты знаешь, кто мы? В этой стране мы — граждане второго сорта». Леви на минуту задумывается, потом смотрит на небеса: «Не дай Бог, что-нибудь переменится».

Мистер Сандлер впился взглядом в Арчера. Режиссер не рассмеялся. К сожалению, он уже слышал этот анекдот. И знал, что звучащая в нем горечь будет вспоминаться ему всякий раз, когда придется разговаривать с евреем. Он чувствовал, что комментировать тут нечего. Человек со стороны не мог сказать по этому поводу ничего умного. К удивлению Арчера, мистер Сандлер вздохнул и вновь принялся за еду. Лицо его побледнело, вспышка ярости сошла на нет.

— А что случится с ними, если коммунисты возьмут здесь вер»? — неожиданно спросил мистер Сандлер. — Что происходит в России? Евреев уничтожают. Сначала — религию, потом — общину, теперь — личность. Газеты пишут об этом каждый день, а они все равно не верят. Там нет места для меньшинства. Все должны быть одинаковыми. Они уничтожили миллионы своих граждан. Так почему им делать исключение для евреев? Об этом пишут во всех газетах. Их надо только взять в руки и прочитать. Иногда я просыпаюсь утром и думаю: «Слава Богу, я уже старик и умру через четыре года». — Он уставился в тарелку. — Именно я сказал Хатту, что Покорны надо уволить немедленно. Я ненавижу Покорны… лично… хотя никогда его не видел.

— Я не думаю, что в этом вопросе вы объективны. Покорны с двадцать пятого года не говорил о политике.

— Возможно, — не стал спорить мистер Сандлер. — Но он солгал, чтобы попасть в эту страну. И женился на коммунистке. Если ты живешь с женщиной, то несешь за нее ответственность.

Арчеру вспомнилась разъяренная великанша и затюканный низенький толстячок. Мысль о том, что кто-то мог нести ответственность за миссис Покорны, вызвала у него улыбку.

— Вам бы взглянуть на эту даму.

— Не испытываю ни малейшего желания, — отрезал мистер Сандлер. — И чем быстрее этот сукин сын покинет страну, тем будет лучше для нас всех.

Арчер посмотрел на старика, режущего устрицу. Суровое, закаменевшее лицо однозначно указывало на то, что решение окончательное и обжалованию не подлежит. Бедный Покорны, подумал Арчер, злой рок преследовал его везде: в Вене, Мексике, Филадельфии. Его отвергли и евреи, и не евреи.

— Мне бы хотелось, — говорил Арчер для успокоения собственной совести, уже понимая, что композитора ему не спасти, — чтобы вы уделили ему пятнадцать минут и…

— Я больше не хочу о нем слышать, — оборвал его мистер Сандлер. — Ни слова. — Он положил на стол нож и вилку. Взглянул на часы. — Уже поздно. Мне пора на завод. Я собираюсь сделать вам предложение. Торга, Арчер, не будет. Или вы его принимаете, или нет. Покорны уходит. Матеруэлл уходит. Атлас уходит. Раз он не шевельнул и пальцем, чтобы защитить себя, значит, на участие в программе ему наплевать.

Арчер не отрываясь смотрел на старика. Говорил тот резко, отрывисто, отдавал приказы, как и все последние сорок лет.

Зубы щелкали. Его собственные зубы, отметил Арчер. Сколько же тысяч долларов, прикидывал он, слушая мистера Сандлера, заработали дантисты, чтобы сохранить их.

— Уэллер… — Тут мистер Сандлер замялся. — Насчет нее подумаем. Три передачи сделайте без нее. Потом пригласите раз-другой, и посмотрим, что из этого выйдет. Что же касается Эрреса… — Он замолчал.

Арчер замер. Рука, в которой он держал вилку, задрожала, и он осторожно положил вилку на тарелку.

— Вы гарантируете, что Эррес не коммунист. — В голосе мистера Сандлера не слышалось вопросительных интонаций.

— Да, — с мгновенной паузой ответил Арчер.

— Вы знакомы с ним много лет. Я вам доверяю. — Слова вроде бы добрые, подумал Арчер, но тон холодный, угрожающий. — Я решил, что вы честный человек, и с Эрресом я поверю вам на слово. Нелегко уволить человека, раненного на войне, награжденного «Серебряной звездой». Но помните, я иду на это под вашу ответственность. Только вашу. Вы лично отвечаете передо мной за Эрреса. Это понятно?

— Понятно.

— Далее… Собственно, это все. Если вас все устраивает, я сегодня же позвоню Хатту и скажу, кто остается, а кто уходит. Если не устраивает… я готов прямо сейчас принять вашу отставку.

Прищурившись, мистер Сандлер смотрел на Арчера. Режиссер уставился в тарелку. Трое приносятся в жертву ради спасения троих, думал он. Включая его самого. Собственно, в жертву приносились только двое, Матеруэлл не в счет. А Покорны ничего не выгорало при всех раскладах. Грехи прошлого теперь тянули его на дно. Бороться за него бессмысленно и безнадежно. А Атлас… деньги в банке, рента с двух домов, билет во Францию в кармане… Да, конечно, решение несправедливое, но жалости Атлас определенно не вызывал.

— Хорошо. Я принимаю ваше предложение.

Мистер Сандлер кивнул и вновь взглянул на часы.

— Если вы обойдетесь без кофе, то успеете на двухчасовой поезд.

Арчер поднялся.

— Кофе я выпью в вагоне-ресторане. Спасибо за ленч.

Мистер Сандлер поднял голову, лоб собрался в морщинах, словно в последний момент у спонсора возникли новые сомнения. Потом он тряхнул головой, тоже встал и протянул руку. Арчер ее пожал.

— Приезжайте как-нибудь еще раз. Я покажу вам завод.

— Спасибо. Постараюсь приехать.

— Я еще немного посижу здесь. — Мистер Сандлер опустился на стул. — Если вы не возражаете. Хочу выпить кофе в тишине и покое. — Он уже не говорил, а бубнил себе под нос. Уставший старик, завершающий свой путь на этой земле, раздираемый сомнениями и дурными предчувствиями. Ему не терпелось остаться наедине со своими мыслями.

— Разумеется. До свидания.

Арчер направился к выходу. За одним из столиков, где сидели четверо мужчин, кто-то рассказал хороший анекдот, и все громко рассмеялись.

Когда поезд подъезжал к Трентону, Арчер окончательно убедил себя в том, что в Филадельфии он добился ошеломляющего успеха.

Глава 16

— Вы можете войти, — отчеканила мисс Уолш. — Мистер Хатт вас ждет.

От ее голоса веяло арктическим холодом. Как домашний зверек, она чувствовала настроение своего хозяина. Проходя мимо мисс Уолш, Арчер заметил, что ее лицо блестит от пота. «Пожалуй, — ехидно подумал он, — я вырежу из газеты рекламу одного из новых дезодорантов и пошлю ей по почте, анонимно». Проглоченная таблетка «Хлорофила» на двадцать четыре часа гарантирует нейтрализацию потовыделения и всех телесных запахов. Хотя приятнее нейтрализовать мисс Уолш целиком.

Хатт, одетый в серый костюм из тонкой шерсти, восседал за столом. Лицо его обгорело и уже начало лупиться. О'Нил устроился на стуле у окна. Накануне около полуночи Хатт позвонил Арчеру из флоридского аэропорта и попросил прийти в агентство в три часа дня. Провода не передавали эмоций, голос звучал бесстрастно.

— К тому времени я буду на месте, — без лишних слов сообщил он. — Мне надо с вами поговорить.

Значит, невзирая на заверения мисс Уолш и О'Нила, Хатт оставался на связи. Арчеру, конечно, хотелось бы знать, какой разговор состоялся между мистером Сандлером и Хаттом, разомлевшим под теплым солнышком.

— Присядьте. — Хатт говорил, как всегда, шепотом.

О'Нил не произнес ни слова, лишь пристально смотрел на Арчера.

Арчер сел на стул с жесткой спинкой. Положил ногу на ногу, чтобы показать, что нисколько не волнуется.

— Вы показали себя с лучшей стороны Арчер, — вновь зашептал Хатт. Его красное лицо оставалось спокойным, не выражая никаких эмоций. — И вам удалось добиться временного успеха. — Он выдержал паузу, ожидая ответа, но Арчер предпочел промолчать. — Я не знаю, что вы наговорили мистеру Сандлеру, — продолжал Хатт. — Но, должно быть, вы нашли очень веские доводы. — В голосе Хатта слышалось уважение. — Старика не так легко в чем-либо убедить. В итоге вашими стараниями мне пришлось сесть в самолет и прервать очень приятный отпуск. — В голосе Хатта по-прежнему не слышалось жалобы или осуждения. Разве что удивление, словно человек, которого он не очень-то ценил, показал себя с самой лучшей стороны, прыгнул выше головы. — До вашего маленького путешествия в Филадельфию вы, разумеется, знали о нашем правиле, касающемся общения со спонсорами?

— Да, — ответил Арчер. — Знал.

Хатт покивал.

— Я так и думал. Значит, отнюдь не неведение толкнуло вас на нарушение одного из основополагающих правил этой организации?

— Нет, — признал Арчер. — Я пошел на это сознательно. — Он видел, что Хатт ждет продолжения, но не произнес ни слова, решительно отказываясь оправдываться.

— Возможно, вам будет любопытно узнать, что перед вашим появлением в этом кабинете О'Нил и я обсуждали целесообразность отказа от сотрудничества с мистером Сандлером. — Он вновь замолчал, но Арчер лишь смотрел на него, не желая проявлять инициативу.

— Мы решили, что делать этого не стоит. Пока. Мы будем продолжать работу над программой… но при новых условиях, установленных вами и мистером Сандлером. Рассматривая ситуацию в целом, мы согласились, что резкие телодвижения на данный момент нецелесообразны. Не так ли, Эммет?

— Да. — О'Нил смотрел прямо перед собой.

— С этого момента, Арчер, — шептал Хатт, положив на стол покрасневшие от загара, покрытые веснушками руки, — мы вводим изменения в действующую ранее схему. Отныне подбором артистов, композитора, сценариста для «Университетского городка» будет заниматься Эммет. Вы, разумеется, можете предлагать ему своих кандидатов, но окончательное решение будет за ним. Это понятно?

Арчер не спешил с ответом. Подписывая контракт, он отчаянно боролся за свое право подбирать людей, с которыми ему предстояло работать. Без этого режиссер не мог нести никакой ответственности за то, что выходило в эфир. «Однако, — устало подумал он, — я и так пошел на многие компромиссы. Так что еще один компромисс ничего не решал». К тому же О'Нил понимал, что такое хорошо и что такое плохо.

— Да. Раз уж вы этого хотите.

— Хотим, — заверил его Хатт. — Мы решили, что «Университетский городок» отныне требует более пристального внимания.

«Отныне, — подумал Арчер. — Давно я не слышал, чтобы кто-нибудь употреблял это слово в разговоре».

— Я не знаю, — продолжал Хатт, — известили ли вы мистера Эрреса и миссис Уэллер об их новом… э… статусе…

— Нет, — ответил Арчер. — Я ждал разговора с вами и О'Нилом.

— Неужели? Так какой вариант кажется вам более предпочтительным? Вы хотели бы, чтобы Эммет переговорил с ними или вы лично сообщите им о своей победе? — Хатт доброжелательно улыбнулся.

— Я им позвоню.

Хатт пожал плечами.

— Как скажете. — Он задумчиво уставился в полированную поверхность стола. — Я думаю, с этим все ясно. За исключением одного. Я сожалею, что при нашем последнем разговоре в этом самом кабинете вы не вняли моему предупреждению. Если вы помните, я сказал вам, что в нынешние времена очень опасно защищать непопулярные идеи…

— Я не защищаю идею, — ответил Арчер. — Я защищаю двух людей, которые этого заслуживают. И все.

Хатт пренебрежительно отмахнулся.

— И непопулярных людей тоже. Я не знаю точно, каковы ваши побудительные мотивы, но, безусловно, в свое время они станут известны. — В голосе Хатта слышалась неприкрытая угроза. — А пока я с сожалением должен констатировать, что для нашей организации вы потеряли всякую ценность…

«Нашей организации, — повторил про себя Арчер. — Тем же тоном Хатт мог сказать: нашей церкви, нашей части, нашей страны. Он словно не знает таких слов, как «компания» или "фирма"».

— Каким-то образом, — с улыбкой продолжал Хатт, — вам удалось загипнотизировать старого глупого мистера Сандлера, и ради него какое-то время мне придется работать с вами…

Арчер встал.

— Если уж вас очень интересует, как мне это удалось, знайте, что я напоил его джином и обещал приставить к нему двух блондинок, когда он в следующий раз приедет в Нью-Йорк. А теперь позвольте откланяться. У меня дела. — Арчер чувствовал, что дрожит, и понимал, что с его языка вот-вот сорвутся резкие и очень обидные для Хатта реплики, произносить которые, конечно же, не стоило. А потому он заставил себя направиться к двери.

— Еще пару слов, мистер Арчер. — Хатт по-прежнему разглядывал свои руки, лежащие на столе, чуть тронутые флоридским загаром. — На дорожку. Позвольте посоветовать вам быть скромнее. После того как «Университетский городок» уйдет из эфира, а может, и раньше, вы больше не будете работать с нами. Более того, я считаю своим долгом поставить вас в известность о том, что в будущем, а утверждать это можно с большой долей вероятности, вам уже не придется работать на радио. — Вот тут он посмотрел на Арчера, маленький, злобный, довольный собой. Пусть режиссер знает, что он его враг, и враг могущественный.

Удивительно, думал Арчер, даже угрожая, Хатт говорит параграфами. Он посмотрел на тщедушного человечка по другую сторону стола и понял, что все каналы связи между ними перерублены. Говорить было не о чем. Арчер развернулся на каблуках и вышел за дверь. Когда он проходил мимо мисс Уолш, та вскинула на него глаза, блеснув потным лбом.

Стоя в телефонной будке в холле, Арчер прислушивался к длинным гудкам и поглядывал на проходящих мимо людей. Мужчины средних лет с заметным брюшком, стенографистки в очках, посыльные с пакетами, в которых стояли картонные контейнеры с кофе. У всех на лице спешка, словно они с нетерпением ждут, когда часы отмерят половину шестого. Наблюдая за ними, Арчер дал себе зарок следить за выражением собственного лица. Прежде всего за ртом. Губы сразу все выдают. Особенно у женщин. Одна за другой они проходили мимо, не замечая взгляда стороннего наблюдателя. И Арчер назвал бы их хорошенькими, если бы на их юности и красоте не лежала печать раздражительности, жалости к себе, разочарования, голода. Всегда ли так было, задался вопросом Арчер, или печать эта обусловлена временем и местом, Нью-Йорком и 1950 годом?

Гудки сменились щелчком, послышался голос Вика:

— Вик, это Клемент.

— Имя мне знакомо.

Арчер улыбнулся:

— Как дела?

— Корь по-прежнему имеет место быть. Я как раз на распутье. Думаю, то ли мне поспать, то ли оплатить счета за последний месяц, то ли прогуляться к киоску и купить вечернюю газету. А что делается в твоих краях?

— Ты по-прежнему в деле, — ответил Арчер. — Американская общественность не лишится возможности слышать твой нежный голосок.

— О… — Последовала долгая пауза. — Премного благодарен. Как тебе это удалось?

— Я съездил в Филадельфию и поговорил со спонсором.

— Ты, должно быть, произнес потрясающую речь. — В голосе Вика чувствовалось смущение. — Я очень сожалею, что не слышал этот бриллиант ораторского искусства.

— Я практически ничего не сказал. Говорил только он. Его жена видела тебя на какой-то вечеринке…

— Я ее помню, — подтвердил Вик. — Весом под двести фунтов и с лысиной на макушке.

— О ней ты должен говорить только хорошее. Ты ее совершенно очаровал.

— Потрясающая дама. Ей нельзя худеть ни на фунт. Однако едва ли ее впечатления заставили старика изменить свое мнение.

— Пожалуй, что нет. — Арчер уже жалел, что затеял этот разговор по телефону. — Я рассказал ему о «Серебряной звезде» и ранении.

— Ага. Патриот прослезился?

— Его сына убили в Тунисе. — Арчеру не нравилась та легкость, что звучала в голосе Вика.

— На следующую передачу я приду в парадной форме, со всеми регалиями и начищенным карабином.

— Это еще не все, Вик. Я пересказал ему все то, что услышал от тебя.

— То есть поручился за меня?

— Можно сказать, что да.

— Да ты меня просто балуешь. — Арчер уловил в голосе Вика нотку нежности.

— Перестань. — Арчеру хотелось побыстрее закончить этот разговор.

— А как насчет Хатта? Он проявил себя джентльменом?

— Не совсем. Ему пришлось прервать отпуск и вернуться в Нью-Йорк из Флориды.

Вик хохотнул.

— Печально. Очень печально. — Тут его голос стал серьезным. — Как насчет остальных?

— Расскажу при встрече.

— Не столь удачно?

— Не столь, — признал Арчер.

— Отныне будешь более предусмотрительным. Нанимай только тех характерных актрис, которые награждены «Пурпурным сердцем».

На мрачную шутку Арчер предпочел не реагировать.

— Когда мы увидимся?

— Сегодня, в половине шестого. Мы с Нэнси поедем с вами на спектакль, в котором играет Джейн. Нэнси и Китти обо всем договорились. Поедем на моей машине. По пути завернем в какой-нибудь ресторанчик и поужинаем.

— От спектакля многого не жди. — Арчер заранее защищал Джейн. — Я слышал, как в воскресенье она читала свою роль. В самых многообещающих молодых дарованиях ей числиться рано.

Вик рассмеялся:

— Не волнуйся, папаша. Я приму во внимание возраст, вес и состояние поля. До встречи. Еще раз спасибо за Филадельфию.

— Спасибо — это маловато. Я возьму с тебя половину стоимости проезда.

Вик смеялся, кладя трубку на рычаг. Арчер выудил из кармана несколько монет. Одним звонком меньше, сказал себе Арчер. Пусть он самый легкий. Пора переходить к трудным. Он набрал номер Атласа.

На другом конце провода трубку не снимали. После пяти гудков Арчер повесил трубку и с облегчением выдохнул. Атлас, решил он, подождет до репетиции в четверг. Арчер вновь бросил десятицентовик в щель и позвонил Элис Уэллер.

Когда она сняла трубку, Арчер спросил, может ли он заехать к ней.

— Знаешь, я обещала Ральфу, что отведу его на каток, и мы уже были в дверях, когда зазвонил телефон…

— Где находится каток? — Арчеру хотелось как можно скорее ввести Элис в курс дела.

— В Рокфеллеровском центре,[55] — ответила Элис. — Ему нравится, когда я наблюдаю за ним, и я…

— Я сейчас в городе. Надеюсь, Ральф не будет возражать, если его мать побеседует со старым другом, пока он будет вычерчивать восьмерки, не так ли?

— Я чувствую, Клемент, ты надо мной смеешься. Но так уж вышло, что по вторникам после школы мы ходим на каток…

— Ты тоже катаешься?

— Иногда. — Она хихикнула. — Ты думаешь, это глупо?

— Разумеется, нет. Коньки возьми с собой. Я уложусь в пятнадцать минут. — Арчер взглянул на часы. — Сейчас половина четвертого. К четырем ты подъедешь?

— Мне бы не хотелось нарушать твои планы, Клемент, — затараторила Элис. — Если ты предпочтешь подъехать ко мне, я уверена, Ральф поймет…

С другого конца провода донеслись приглушенные голоса. Арчер не сомневался, что Ральф стоит рядом и всем своим видом показывает, что никак не может понять, почему ему нужно отказываться от катка.

— Перестань, Ральф, — разобрал он слова Элис. — Я разговариваю с мистером Арчером…

— В четыре часа, — крикнул Арчер. Его раздражала готовность Элис к самопожертвованию. — У входа. — Он повесил трубку, прежде чем Элис успела что-то ответить.

Имея в запасе полчаса, Арчер неторопливо зашагал по Пятой авеню, разглядывая витрины, стараясь не думать о разговоре с Хаттом и его последствиях. Проходя мимо магазина мужской одежды, он вспомнил о том, что его приглашали на примерку нового костюма: Китти сказала ему об этом на прошлой неделе. Ателье «Таг бразерс» находилось лишь в двух кварталах от магазина, и Арчер прибавил шагу.

Он нашел нужный дом, поднялся на второй этаж. Его встретил мистер Таг, высокий, мрачноватого вида джентльмен, который частенько сам, скинув пиджак, кроил материю. Китти, в отличие от Арчера отдававшая предпочтение более смелым силуэтам, жаловалась, что в костюмах от «Таг бразерс» все мужчины выглядят как отставные капитаны полиции. И она не грешила против истины, поскольку основной контингент клиентов ателье составляли массивные господа с суровыми лицами стражей правопорядка. Их широкие талии мистер Таг с явным удовольствием облачал в отменного качества темную материю. И на брюках Арчера мистер Таг всегда прибавлял в поясе лишний дюйм, не допуская мысли о том, что человек, который мог позволить себе его цены, ограничивал себя в еде. Арчеру нравилась неспешная, умиротворенная атмосфера ателье, которое словно перенеслось в современный Нью-Йорк из далекого спокойного прошлого.

Величественными жестами, словно совершая обряд крещения, мистер Таг касался мелком мягкого твида нового пиджака. Оглядывая себя в трехстворчатом зеркале, Арчер ощущал легкость и свободу. Пиджак нигде не тянул, не ограничивал движения, поэтому режиссер заранее знал, что носить его он будет с удовольствием. Мистер Таг не жаловал подложные плечи и армирование полосками плотной ткани. «В моих костюмах заседают на советах директоров и ходят в приличные рестораны, — говорил он. — За «Нью-Йоркских гигантов»[56] в них не играют». Многие клиенты ателье настаивали на том, чтобы их хоронили в костюме, пошитом мистером Тагом. Возможно, ему это и льстило, но в разговоре он об этом никогда не упоминал.

— Мистер Спинелли, — позвал мистер Таг, закончив примерочное священнодействие, — мистер Спинелли, вас не затруднит подойти сюда? — Он повернулся к Арчеру. — Мистер Спинелли — наш новый старший закройщик, мистер Арчер. У него, к сожалению, есть одна-две вредные привычки, ведь раньше он работал в универмаге на Пятой авеню, уж не будем упоминать, в каком именно… — в голосе слышалось осуждение, — но мы стараемся избавить его от них.

— А что случилось со Шварцем? — спросил Арчер, оглядывая свои отражения в зеркалах. Шварц, невысокий, худенький, в толстых очках, умел как-то по-особому, очень нежно прикасаться к ткани. Он работал в «Таг бразерс» больше тридцати лет. Арчеру Шварц пошил с десяток костюмов, не обменявшись с ним и сотней слов.

— Мы похоронили Шварца на прошлой неделе. — Мистер Таг вздохнул. — Два года назад у него обнаружили рак легких. Он работал чуть ли не до последнего дня. Утром мы закрыли ателье и пошли на похороны. Вы когда-нибудь бывали на еврейских похоронах?

— Нет.

— Варварство. Все мужчины в шляпах. Женщины кричат, как баньши.[57] Шварц был отличным закройщиком. Незаменимым. А вот и мистер Спинелли. — Мистер Таг обернулся к высокому, смуглому, седовласому мужчине, вышедшему из соседней комнаты. — Это мистер Арчер. Я бы хотел, чтобы вы взглянули на пиджак.

Мистер Спинелли задумчиво обошел Арчера, словно размышлял, покупать ему сей экземпляр или нет.

— Плечи, — наконец изрек он. — Чуть низковаты.

— Мистер Арчер любит низкие плечи. — В голосе мистера Тага слышался укор.

— В таком случае пиджак отличный. — Мистер Спинелли дал задний ход. Арчер мысленно пожалел нового главного закройщика, которому теперь предстояло конкурировать с идеальным призраком молчаливого Шварца. Мистер Спинелли поклонился и отбыл.

— Вы понимаете, о чем я. А ведь дальше будет хуже. — Мистер Таг вздохнул. — С каждым годом костюмы будут становиться все уродливее и дороже. Повышается все, кроме качества. Если через десять лет мы сможем сшить костюм под заказ, это будет счастье. Профессия портного уходит в небытие. Люди смирились с тем, что их одевают машины. Я боюсь, мистер Арчер, что еще при вашей жизни внешне один человек не будет отличаться от другого, словно одевались они в одном месте. Уже сейчас невозможно найти портных. Старики вымирают, новых не появляется. Все польские евреи, которые знали, как шить, перебиты немцами. Англичане… — Мистер Таг возвел очи горе, думая об англичанах. — Они не эмигрируют… а там у них социалистическое правительство. Разве социалист может отличить хороший шов от плохого? Разве он понимает, какая материя добротная, а какая нет? Молодые американцы… — Мистер Таг вновь вздохнул. — Они презирают эту профессию. Они предпочитают за меньшие деньги работать в автомобильной мастерской или на заводе, чем сидеть и учиться шить. Они поворачиваются спиной к открывающимся перед ними возможностям. Они считают ниже своего достоинства сидеть в красивом, теплом, уютном ателье и шить мужской костюм. Признаюсь вам, мистер Арчер, иногда мне хочется плюнуть на все и уйти на покой. Костюм будет готов на следующей неделе. Я вам его пришлю. — Он устало улыбнулся и направился в приемную, где уже ждал отставной полковник, пролистывая английские журналы, которые каждое утро аккуратными стопками выкладывали на большой дубовый стол.

Арчер прошел в маленькую кабинку, задернул шторку, неторопливо переоделся, думая о молчаливом мистере Шварце, отошедшем в мир иной, о перебитых портных, об упрямых молодых американцах в рабочих комбинезонах, о мрачном будущем, в котором не найдется места индивидуальному пошиву одежды. «Надо бы мне быть поаккуратнее с этим костюмом, — решил Арчер, бросив последний взгляд на пиджак, который он уже повесил на плечики. — Кто знает, когда у меня будут деньги, чтобы заказать новый?»

Время поджимало, и Арчер поспешил к катку в Рокфеллеровском центре, где его уже ждала Элис Уэллер.

Оделась она, как обычно, безвкусно. Ярко-красная юбка, слишком короткая для ее полных ног, толстила Элис и совершенно не сочеталась с бесформенным невзрачным меховым жакетом. Поверх чулок она натянула красные шерстяные носки и в результате выглядела как жалкая пародия на девочку-подростка. И уж конечно, Элис абсолютно не смотрелась на фоне стройных, красиво одетых девушек, кружащих по катку в коротеньких юбочках. Как всегда, Арчер мысленно выругал себя за то, что все это заметил. Элис стояла у бортика, следя взглядом за медленным и неуклюжим Ральфом. Одного взгляда на этого долговязого подростка с серьезным, очень бледным лицом хватало, чтобы понять, что спортсменом ему не быть. Из динамиков лился венский вальс, и Элис не услышала, как Арчер подошел к ней. Несколько секунд он смотрел на ее лицо, на котором отражались любовь к сыну и гордость за его успехи. «Что бы ни случилось, — подумал Арчер, прежде чем коснуться плеча Элис, — я обязан защитить эту достойную стареющую женщину и ее неуклюжего серьезного сына».

— Элис, надеюсь, тебе не пришлось долго ждать.

— О нет. — Она повернулась, ее лицо осветила неуверенная улыбка. — Мне так нравится наблюдать за Ральфом. Помаши ему рукой.

Арчер помахал. Ральф попытался ответить тем же и едва не упал.

— Он катается гораздо лучше. — Голос Элис переполняла любовь к сыну. — Через несколько лет станет мастером.

— Я в этом уверен, — поддакнул Арчер.

— У него слабые колени. Доктор говорит, что ему полезно кататься на коньках.

— Элис, давай посидим в кафе, — предложил Арчер. — Ты сможешь наблюдать за Ральфом через окно. Здесь очень уж холодно.

На лице Элис отразилась тревога, словно стеклянная панель, которая разделила бы ее и Ральфа, создавала множество проблем.

— Ральф, — позвала она, и подросток медленно подкатил к ним. — Я вернусь через несколько минут. Мы будем в кафе. Сядем у окна, чтобы можно было тебя видеть.

— Хорошо, мама, — кивнул Ральф. — Привет, мистер Арчер. — Он ухватился за бортик.

— Привет, Ральф. Твоя мама говорит, что ты делаешь успехи.

— У меня слабые колени.

— Только будь осторожен, дорогой, — наказала сыну Элис. — Перенапрягаться тебе нельзя.

Арчер наблюдал, как Ральф отпустил бортик и медленно покатил вдоль него. Нет, решил он, когда они с Элис направились к входу в кафе, которое занимало одну сторону катка, за этого мальчика мать может быть спокойна, перенапрягаться он не будет. «Если у меня родится сын, — почему-то подумал Арчер, — я дам ему ремня, если у него будут слабые колени».

Они нашли столик у большого панорамного окна. Арчер помог Элис снять жакет, затем снял пальто сам. Они сели лицом к катку. Катающиеся, создавая ощущение праздника в самом сердце огромного города, проплывали мимо, одетые в яркие одежды, юные, радостные, веселые, напрочь забывшие о мрачных, серых зданиях, высящихся вокруг. Арчер заказал чай для Элис и виски для себя.

— Нравится мне это место, — улыбнулась Элис. — Здесь так… словно уносишься далеко-далеко.

Арчер кивнул:

— Я тебя понимаю.

— Ходить сюда два раза в неделю — это расточительство, но я ничего не могу с собой поделать. — Элис с трудом оторвала взгляд от нескладной фигурки сына, повернулась к Арчеру. — Клемент, у тебя есть новости?

— Да.

— Хорошие или плохие?

Арчер помялся.

— Хорошие. В принципе хорошие.

— И что это значит? — В ее голос закрался страх.

— Спонсор мне обещал… во всяком случае, я считаю, что обещал… Скоро ты снова сможешь работать в программе…

— Когда? Как скоро?

— Через три-четыре недели.

— Это точно?

Арчер посмотрел на каток. Девушка в порхающей светло-синей юбочке легко и непринужденно выписывала на льду какие-то сложные фигуры.

— Да, Элис. — Арчер все наблюдал за девушкой. Краем глаза уловил проехавшего мимо кафе Ральфа. Тот помахал рукой матери. Элис улыбнулась и ответила тем же.

Официант принес чай и виски. Арчер добавил в стакан содовой, радуясь тому, что есть чем заняться.

— Это несправедливо. — Элис чуть не плакала, ее трагическое, изрезанное морщинами лицо белело над серым свитером. — Меня ни о чем не спросили, ничего не дали объяснить. Они… не понимают. Им наплевать. Всем наплевать.

Арчер сочувственно накрыл ее руку своей, надеясь удержать Элис от слез.

— Мне не наплевать. Я делаю все, что могу. Мы живем в странное время и должны надеяться, что оно уйдет в прошлое, а мы останемся. Откровенно говоря, я думаю, что через месяц все утрясется и ты вновь начнешь работать.

— Месяц. — Элис попыталась взять себя в руки. — Как я проживу месяц без работы? Почему они не сказали мне об этом три недели назад, когда мне предложили роль в театре? Почему они так долго с этим тянули? Почему все такие злобные?

— Послушай, Элис, я тебе помогу. Тебе нужны деньги?

— Я не могу брать у тебя деньги. — Элис всхлипнула. — Какое я имею право брать у тебя деньги?

— Не надо так говорить. Сколько тебе нужно?

— У меня сто шестьдесят пять долларов, — ответила Элис. — В этом месяце я еще не платила за квартиру и…

— Это все, что у тебя есть? — в изумлении спросил Арчер. Только сейчас он осознал, что значит для Элис работа.

— А что ты думал? По-твоему, у меня миллион долларов в государственных облигациях? — попыталась пошутить Элис.

— Это же кошмар. — Арчер достал из кармана чековую книжку и ручку и выписал чек на сто долларов. — Возьми. — Он сунул чек ей в руку. — Это поможет тебе продержаться. — Элис тупо смотрела на чек, словно не могла разобрать, что на нем написано. — Сумма небольшая, — добавил он, чтобы пресечь поток благодарности, — но на какое-то время хватит. Когда тебе снова потребуются деньги, позвони мне.

— О, Клемент… — Слезы таки полились, и люди за соседними столиками уже с любопытством поглядывали в их сторону. — Я не знаю, как я смогу их взять. Но ничего другого мне не остается. Ничего… Я боюсь. Я не могу спать с того самого дня, как ты приходил ко мне на прошлой неделе. Мне не к кому обратиться за помощью. Ты единственный. Никого ничего не интересует. Кроме Ральфа. А я должна убеждать его, что все отлично. Мне так одиноко… одиноко… — Она опустила голову. Руки с плохо накрашенными, неровными ногтями теребили чек. Все еще всхлипывая, Элис положила чек на стол, расправила, потом аккуратно сложила и убрала в сумочку.

Девушка в светло-синей юбочке проехала мимо кафе. Короткие черные волосы, синие глаза, юное лицо с написанной на нем скукой. Прыжки и пируэты у нее самой восторга не вызывали.

— Тебе нет нужды сидеть здесь со мной, — нарушила паузу Элис. — Я знаю, что у тебя полно дел. — От смущения она не решалась поднять глаза на Арчера. Смотрела на девушку, которая неспешно катила по периметру катка. — В молодости у меня были такие же ноги. Иди по своим делам, Клемент. — В голосе слышалась мольба. — Пожалуйста, иди.

— Если я тебе понадоблюсь, ты мне позвонишь?

— Да.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Арчер положил на стол деньги за чай и виски и поднялся.

— Я позвоню, чтобы держать тебя в курсе, Элис. Не волнуйся. — Арчер знал, что слова эти звучат фальшиво, но не мог предложить что-либо взамен. Он похлопал Элис по плечу и ушел, оставив ее у окна. Она выискивала взглядом своего сына, затерявшегося среди ярко одетых, стройных девичьих фигурок.

Глава 17

— Как там у вас дела, девушки? — крикнул снизу Арчер. — Давайте попытаемся успеть к началу третьего действия.

Китти все еще одевалась при содействии Нэнси. Из спальни донесся смех, потом на верхней площадке лестницы появилась Нэнси.

— Перестань нас терроризировать. Твоя бедная беременная жена никак не справится с молнией.

Нэнси улыбнулась. На ней было простенькое черное платье. Арчер уже видел его, полагал, что оно очень ей идет. Но сегодня платье это казалось очень уж строгим. Нэнси выглядела усталой, ее обычно пышные, словно светящиеся изнутри волосы потускнели и обвисли. Она никогда не отличалась полнотой, но за последние несколько недель особенно сильно похудела, и даже искусный макияж не мог скрыть заострившихся черт. Арчер смотрел на нее снизу вверх, и его чувства, должно быть, проступили на лице, потому что Нэнси вдруг перестала улыбаться и спросила:

— Что-нибудь случилось, Клемент? Что-то не так?

Арчер покачал головой.

— Нет. Ничего. — Он достаточно пожил на свете, чтобы усвоить одну простую истину: женщине, в каких бы дружеских отношениях ты с ней ни находился, нельзя говорить о том, что выглядит она не очень хорошо. — Просто не хочется опаздывать. Так что будь хорошей девочкой, поторопи мою жену.

— Не забывай, что сердиться на нее нельзя. В ее положении спешка только во вред. — Нэнси скрылась в спальне.

«Мы стареем, — подумал Арчер, вспоминая, как выглядела Нэнси в то индейское лето, когда он увидел ее впервые. — Стареем».

Арчер медленным шагом вернулся в кабинет, где Вик по-домашнему развалился в кресле.

— Не волнуйся, Клемент, времени у нас предостаточно. — Он встал. — Ты не будешь возражать, если я позвоню? Обещал юному Клементу, что поговорю с ним после того, как он поужинает.

— Валяй. — Арчер устало сел.

Вик подошел к столу, снял трубку, начал набирать номер. Внезапно на его лице появилось странное выражение. Он крепче прижал трубку к уху, брови вдруг сошлись у переносицы. Эррес коротко глянул на Арчера, хотел уже что-то сказать, но на другом конце провода трубку сняли прежде, чем он успел произнести хоть слово.

— Привет, — поздоровался Эррес с невидимым собеседником. — Клем? Как дела? — Он чуть отодвинул трубку от уха, чтобы Арчер мог услышать пронзительный, радостный голос ребенка. — Это хорошо. Как бараньи ребрышки? Их прожарили в меру? Понятно. Не давай им спуску. В мире полно людей, которые только думают, что умеют жарить бараньи ребрышки. Надо сразу ставить их на место. И еще яблочный соус? По-моему, вкусно. Пожалуй, я закажу на обед то же самое. Ты не ругался с Джонни и мисс Талли? Помни, я полагаюсь на тебя, Клем. — Он улыбнулся, выслушав ответ мальчика. — Хорошо, сынок. Я ей скажу. Спокойной ночи. Я приду домой рано. Нет, не так рано. Я почитаю тебе завтра вечером. Передай Джонни, что я прошу его вести себя как положено. За твое здоровье. — Эррес медленно опустил трубку на рычаг. — С субботы он требует, чтобы каждые пятнадцать минут кто-то говорил ему «За твое здоровье». — Вик не отходил от стола. — Клемент, ты знаешь, что твой телефон прослушивается?

Арчер, который просматривал вечернюю газету, вскинул голову.

— Что?

— Твой телефон прослушивается, — повторил Вик. — Тебе об этом известно?

— Не понял…

— Твой телефон…

— Я тебя слышал. — Арчер поднялся, шагнул к столу и уставился на черный пластмассовый аппарат с белым наборным диском. 1, ABC, 2, DEF и так далее до 0. — Нет, я этого не знал. А как узнал ты? — Он пристально посмотрел на Вика в надежде, что стал жертвой розыгрыша.

Но Вик не шутил.

— Во время войны у меня был приятель в УСС.[58] Ему показали, как распознавать, прослушивается телефонная линия или нет. По тональному сигналу. Он приводил меня в телефонную будку в Вашингтоне, поставленную на прослушку. В ресторане, который часто посещали члены правительств в изгнании.

Арчер в недоумении таращился на телефонный аппарат, ничем не отличающийся от десятков миллионов других. Снял трубку, приложил к уху. Ничего особенного, никаких отличий от тех звуков, которые он слышал в других трубках.

— Набери несколько цифр, — предложил Вик. — После каждого щелчка ты услышишь эхо.

После короткой заминки Арчер наугад четыре раза повернул диск. Эхо имело место быть. Он положил трубку на рычаг. Его охватила злость.

— Черт побери, — вырвалось у него. — Черт побери.

— Да не волнуйся ты, — беззаботно бросил Вик. — Возможно, в эту самую минуту прослушивается пятьдесят тысяч телефонов. А может, миллион. Так что ты в большой компании.

— Кто это делает? — У Арчера вдруг сел голос. Каждое слово давалось с трудом. — Кто это делает?

Вик пожал плечами.

— Скорее всего ФБР. Эти ребята трудятся не покладая рук.

— Ты хочешь сказать, что где-то сидит человек и круглыми сутками слушает мой телефон? — Нелепо, он сам ответил на свой же вопрос, подумав, в какие суммы обойдется такая прослушка. Три смены в сутки, три человека, четвертый на подмену. Сколько получает агент ФБР? Четыре, пять тысяч долларов в год? Помноженные не четыре.

— Нет, — качнул головой Вик. — Конечно же, нет. Они используют магнитофоны. Потом кто-то собирает пленки и слушает записи. В рабочее время.

Арчер без труда представил себе молодого человека с суровым лицом, в шляпе с широкими полями, вроде тех, кого так часто показывают в кино, который сидит в кабинете и слушает Китти, заказывающую ростбиф и салат; Глорию, которая в свободную минутку звонит своей племяннице в Гарлем и жалуется на то, что со всех столов приходится сметать пепел, высыпавшийся из трубки мистера Арчера; Джейн, согласившуюся пойти с Брюсом на футбол и на следующий день обсасывающую подробности свидания с лучшей подругой, хихикая и нелестно отзываясь об особенностях мужской половины человечества; Арчера, осведомляющегося у О'Нила, мучается ли тот от похмелья после вечера, проведенного в баре «Луи». И всякое другое, что можно услышать в разговорах людей, которые не подозревают, что их подслушивают.

— Зачем они это делают? — спросил Арчер, понимая, что вопрос он задает глупый. — Ради чего?

— Понятия не имею. — Лицо Вика оставалось очень серьезным. — Хотелось бы услышать твои предположения.

Арчер посмотрел на своего друга: «Неужели и он в чем-то меня подозревает?»

— А как насчет твоего телефона, Вик? Он тоже прослушивается?

Эррес почесал подбородок.

— Нет.

— И что я могу предпринять?

— Ничего, — мягко ответил Вик. — Абсолютно ничего. — Он смотрел на Арчера и улыбался странной, довольно-таки неприятной улыбкой.

— Но ведь можно что-то сделать. К кому-то пойти. Объяснить…

— Написать письмо в «Нью-Йорк таймс», — покивал Вик. — Спросить радиослушателей, что они думают по этому поводу. Уехать на необитаемый…

Заскрипели ступени лестницы, послышались женские голоса. Это Нэнси и Китти спускались вниз. Арчер резко обернулся к двери и отступил на шаг, прежде чем женщины успели войти в кабинет. Он вновь посмотрел на Вика, покачал головой. Тот кивнул, и Арчеру стало спокойнее. Он знал, что в присутствии Китти о прослушивании телефона речь не зайдет.

— Вы уже успели напиться? — спросила Нэнси.

— Можно сказать, что да, — ответил Вик. — Китти, ты великолепно выглядишь.

— Я рада, что тебе нравятся толстые женщины, — улыбнулась ему Китти.

Она действительно отлично выглядела. Кожа стала шелковистой, морщинки расправились, глаза ярко блестели, и Арчер знал, что, сидя в зале, Китти будет с нетерпением ожидать триумфа своей талантливой дочери.

— Вик, — повернулась к мужу Нэнси, — я думаю, нам нужен еще один ребенок. В качестве косметического средства. Я тоже хочу выглядеть как Китти.

— Конечно, — кивнул Вик. — Я попрошу босса о прибавке жалованья в связи с увеличением семейства.

Арчер слушал вполуха. Интересно, спрятан ли в комнате микрофон, думал он. Почему нет? И какие выводы сделает агент ФБР из этого разговора? Что они вульгарные люди? И, раз они столь пренебрежительно относятся к материнству, можно представить себе, как они чтут другие основополагающие американские ценности. Патриотизм, верность родине, конституцию. Арчер покачал головой. Китти что-то сказала, а он прослушал.

— В чем дело, Клемент? — повторила она, не сводя с него глаз. — Ты витаешь в облаках. Тебя что-то тревожит?

— Он замечтался, — пришел на помощь Вик. — Ему привиделись неземные красавицы.

— Я мечтаю об обеде, — ответил Арчер. — Потому что уже забыл про ленч. — Он встряхнулся. — Пошли.

Они надели пальто и шубы и направились к автомобилю Эрресов.

Зал был полон, и зрители, родители и друзья самодеятельных артистов, настроенные очень дружелюбно и готовые простить любую погрешность, весело смеялись над смешными репликами бывшей звезды футбольной команды колледжа, молодого интеллектуала, рассеянного, но справедливого профессора, над запоздалой кокетливостью профессорской жены, встретившейся со своим прежним кавалером, над смиренной мудростью декана, пытающегося балансировать между жесткими требованиями членов попечительского совета и принципами академической свободы. Завязкой пьесы стало заявление далекого от политики профессора английской литературы, который объявил, что в качестве примера литературного эссе он зачитает последнее письмо Бартоломео Ванцетти,[59] написанное перед казнью, а ее содержанием — последствия этого не слишком корректного в политическом смысле решения. Конечно же, в основу фарса были положены, мягко говоря, не смешные события, но, сидя рядом с Нэнси, Арчер в полной мере оценил мастерство авторов пьесы, которые смогли уйти от трагедии, при этом не опошляя самого документа и заложенных в него идей, целенаправленно, но ненавязчиво подводя зрителей к мысли, что в итоге все закончится хорошо, что бывший футболист при всей своей грубости — хороший парень, что декан, когда придется принимать решение, выкажет удивительную мудрость, несмотря на все ахи и охи, вызванные вставшей перед ним дилеммой, что попечительский совет сможет внять голосу разума, что никого не исключат, никого не уволят, жена вернется к мужу, девушка наладит отношения с очень умным, но придерживающимся излишне радикальных взглядов юношей, люди поведут себя достойно и проявят присущее им здравомыслие, и все потому, что сами драматурги — достаточно достойные и здравомыслящие представители человечества. О подслушивании телефонных разговоров и о Федеральном бюро расследований на сцене в этот вечер не упоминали.

Слушая забавные диалоги, звучащие со сцены, смеясь со всем залом, Арчер почувствовал ностальгию по потерянному, оставшемуся в далеком прошлом академическому миру, возрожденному в его памяти происходящими на сцене событиями, где громогласные члены попечительского совета показывали себя настоящими американцами, а к радикально настроенным интеллектуалам относились с юмором, действуя по принципу: чем бы дитя ни тешилось… Когда написали эту пьесу? В 1938-м? В 1939-м? Далеко же с той поры ушла Америка. Что бы произошло, будь пьеса написана в этом году? Вход в театр перегородили бы пикетами? Артистов бы забросали тухлыми яйцами? Драматургами заинтересовалось бы ФБР? И кто оказался бы прав в этом году? Добрые, остроумные авторы пьесы или следователи и пикетчики? Арчер знал, что всего лишь две недели тому назад он бы ответил на этот вопрос без запинки.

А теперь… сидя среди пятисот улыбающихся, пребывающих в самом благостном расположении духа зрителей, очарованных идущим со сцены отражением их собственного гуманизма и даже идеализма, напрочь забывших об угрозах, подстерегающих их в повседневной жизни, теперь Арчер затруднился бы с ответом. Этот спектакль, думал он, следует воспринимать как историческое костюмированное действо, в котором все персонажи облачены в оригинальные и прекрасные моральные наряды, успевшие, однако, выйти из моды. Моральный наряд ручной работы, скроенный индивидуально, под конкретного человека, с идеальными швами, думал Арчер, вспоминая Тага, вытесняется с рынка бездушными, с каждым годом совершенствующимися машинами, заменяется стандартизированным нарядом, рассчитанной на массовое производство униформой, призванной скрыть все индивидуальные особенности личности — как достоинства, так и недостатки. Он задавался вопросом, а что бы сказали сидящие вокруг люди, узнав, что отец красивой юной девушки, играющей на сцене тридцатилетнюю женщину, подозревается государством в измене, и позвонил бы ему кто-нибудь из зрителей, чтобы пригласить на обед, отдавая себе отчет в том, что приглашение это будет подслушано компетентными органами, проверено и занесено в соответствующее досье для принятия превентивных мер в случае возможных нарушений правопорядка.

Арчер мотнул головой, не желая вновь возвращаться к этим мыслям, из-за которых и по дороге в колледж, и за обеденным столом не произнес и двух десятков слов. Он заставил себя сосредоточить все внимание на сцене и игре дочери, чтобы после спектакля дать объективную оценку увиденному.

К его полному изумлению, играла Джейн блестяще. Когда Арчер слышал, как она повторяла свою роль в гостиной их дома, он с отеческой улыбкой думал о том, что уровень исполнения оставляет желать лучшего и профессионализмом тут и не пахнет. А вот на сцене, в искусном гриме, наслаждаясь светом рампы, вдохновляемая смехом аудитории, окруженная артистами ее возраста, но не наделенными таким талантом, Джейн совершенно преобразилась. «Я бы признал это, даже если бы не был ее отцом, — размышлял Арчер. — Не только ее игра производит впечатление. Нет сомнения и в том, что по современным стандартам она очень красива». Чтобы выглядеть старше, Джейн забрала волосы вверх. Туфли на высоком каблуке оптически удлинили ноги, сделали их более стройными. К тому же кто-то посоветовал ей надеть платье, добавляющее изящества ее довольно пышной фигуре.

Арчер искоса взглянул на Нэнси, сидевшую рядом. Она откинулась на спинку кресла с напряженным, застывшим лицом. Не улыбалась, как остальные зрители. Глаза Нэнси впились в сцену, она даже не заметила брошенного на нее взгляда Арчера. «Интересно, что отражает сейчас ее лицо?» — подумал режиссер. Разочарование, сожаление, тоску и печаль по давно упущенным возможностям? Видит ли она себя в Джейн, очень молодую, очень серьезную, полную самых радужных надежд? Вспоминает ли радость и волнение тех вечеров, когда ее игра тоже вызывала смех и аплодисменты, когда она сказала своему молодому человеку, что не выйдет за него замуж, что не согласна даже на помолвку, потому что намерена сделать театральную карьеру в Нью-Йорке? Вспоминает ли она прожитое, порывы любви, постепенный отказ от честолюбивых помыслов, появление детей, свой уход в тень симпатичного мужчины, сидящего через два кресла от нее, мужчины, который пятнадцать лет тому назад выбрал жизненный путь, позволивший ему держаться рядом с ней? Скрывает ли это напряженное, застывшее лицо нелегкие размышления о превратностях судьбы, о месте случая в человеческой жизни, о необратимости уходящего времени, о замаскированных под подарки и удовольствия наказаниях, которые несет любовь? И, наблюдая за игрой дочери своих друзей, освещенной яркими огнями рампы, не задавалась ли она мучительными вопросами: «Что я наделала? Что со мной произошло?»

Наконец Нэнси почувствовала взгляд Арчера. Поняла, что тот смотрит на нее довольно давно. Медленно повернула голову, словно жалела, что упустит хоть единый момент происходящего на сцене. В глазах стояли слезы. Она протянула руку, и Арчер сжал ее, положив свою на разделявший их подлокотник. Нэнси ответила тем же и вновь повернулась к сцене.

Арчер осознал, что знает ее с бесконечно давних времен, что полностью ее понимает. Ему очень хотелось поцеловать Нэнси, показав тем самым, что он любит и жалеет ее.

По окончании спектакля они все пошли за кулисы, чтобы поздравить Джейн. В гримерной уже стояли цветы, в раме зеркала торчало несколько телеграмм, а Джейн, радостно стиравшая кольдкремом грим, постаралась не улыбнуться во весь рот, увидев входящих родителей, Вика и Нэнси.

— Не целуй меня, — сказала она обнявшей ее Китти, — ты вся перемажешься.

— Ваш репортер имеет честь сообщить вам, что в этот вечер он стал свидетелем редчайшего театрального события — рождения нового трагического гения… — торжественно изрек Вик.

— О, Вик, — захихикала Джейн, — не надо преувеличивать.

— Щедро делясь со зрителями талантом великой актрисы, мисс Арчер в каждом эпизоде доминировала на сцене. Прекрасная, раскрепощенная, летящая на крыльях успеха, мисс Арчер полностью завладела вниманием искушенной, знающей толк в актерском мастерстве аудитории. К нашему полному удивлению, лишь в гримерной, куда мы пришли после спектакля, чтобы выразить наш восторг, выяснилось, что женщине, которая в этот вечер покорила сердца всех, кто сидел в зале, всего восемнадцать лет.

— Папа, — вновь засмеялась Джейн, — скажи ему, чтобы он это прекратил.

— Ты была великолепна, детка, — ответил Арчер. — Честное слово.

— Я играла ужасно. — В голосе Джейн слышались самодовольные нотки. — Запиналась, не могла связать двух слов.

— Я испытывала странные чувства, глядя на тебя. — Китти посмотрела на свое отражение в зеркале. — Я словно превратилась в старуху.

Нэнси ничего не сказала. Но ее глаза подсказали Арчеру, что она никак не может отделаться от мыслей, которые роились в голове, когда она неотрывно смотрела на сцену. Подойдя к Джейн, Нэнси обняла ее, крепко прижала к себе. На мгновение в гримерной воцарилась тишина. Потом, распахнув дверь, вбежали три девушки, засыпав Джейн комплиментами. Она продолжала стирать грим, а остальные столпились вокруг, подсознательно ассоциируя себя с виновницей торжества, чтобы навсегда запечатлеть в памяти этот волнующий момент. Арчер посмотрел на цветы. Его букет чайных роз, гладиолусы от Эрресов, внушительного вида целлофановая коробка с двумя очень красивыми зелеными орхидеями, выставленная на первый план. Арчер вытащил приложенную к коробке карточку. Прочитал: «Будь восхитительной». И подпись: «Дом». Арчер вернул карточку на прежнее место, испытывая легкое раздражение, чувствуя, что точно такие же цветы с точно такой же карточкой Барбанте из года год присылал в десятки гримерных. Орхидеи казались слишком роскошным, слишком вычурным подарком восемнадцатилетней девушке, которая сейчас в присутствии родителей распускала волосы после самодеятельного спектакля. Мгновением позже появился и сам Барбанте в сопровождении Брюса. Арчер не видел сценариста в зале, никто не сказал ему, что он будет на спектакле. Брюс выглядел смущенным и подавленным.

— Джейн… — Барбанте, поприветствовав улыбкой Арчера и остальных, поцеловал Джейн в макушку. — Ты была очаровательна.

— Дом… — Джейн развернулась на стуле, подняла голову. — Не лги. Я была ужасной. А орхидеи… — Джейн махнула рукой в сторону целлофановой коробки. — Все смотрят на орхидеи. Они такие изящные.

— Джейн. — Брюс шагнул к Джейн, но не решился прикоснуться к ней. — Ты играла блестяще. Я и не подозревал, что ты так талантлива.

Арчер заметил, как усмехнулся Вик.

— Спасибо, Брюс. — Джейн вновь повернулась к зеркалу. — Спасибо, что пришел.

— Мне еле удалось вырваться, — страдальческим голосом ответил Брюс. Парень он был крупный, с розовой кожей младенца. Аккуратно одетый, чисто выбритый, выглядел он так, словно его бросили в кипяток, немного остудили, а уж потом отправили на спектакль. Брюс окинул взглядом цветы. — Я не знал, что следовало прийти с цветами.

— Брюс, не надо так мрачно, ты же не на похоронах. — Джейн обернула голову полотенцем. Улыбка Вика стала шире, а Арчер подумал о том, как жаль, что он не может вложить в сердце Джейн чуточку сострадания к ровесникам-мужчинам. Брюс отступил назад и привалился к стене, раздираемый душевными муками.

— А теперь, дамы и господа, позвольте обратить ваше внимание на то, что мне надо переодеться, — провозгласила Джейн, подчеркнув, что сегодня королева бала — она. — Почему бы вам не подождать снаружи и не придумать новые комплименты? Я быстро.

— Поблизости есть ресторан? — спросил Вик. — Мы бы могли поднять в честь примадонны бокал лимонада.

— У меня есть идея получше, — отозвался Барбанте. Арчер бросил на него подозрительный взгляд. — Почему бы нам не поехать в город и не отпраздновать сегодняшний успех Джейн в «Сарди»?[60] После премьеры принято ездить туда. Мы сядем за центральный стол и позволим всем восхищаться Джейн.

Джейн вновь развернулась на стуле и ослепительно улыбнулась Барбанте.

— Отличная мысль. Я прикинусь, будто жду рецензий.

— Разве завтра у тебя нет занятий? — спросил Арчер.

— Я их прогуляю, — отмахнулась Джейн. — Декан поймет. Она славится тем, что может войти в положение студенток.

— Я думаю, идея хороша. — Китти хотелось продлить этот славный вечер. — Еще не так и поздно, а здешние рестораны очень уж паршивые.

— Китти, а тебе хватит сил? — озабоченно спросил Арчер, хватаясь за последнюю соломинку. — Может, пора домой?

— Я прекрасно себя чувствую. — Китти коснулась руки Арчера. — Не упрямься.

— Едем в «Сарди», — провозгласил Вик. — Папу уломали.

— Да я в общем-то и не возражал. — Арчер поморщился. Получалось так, словно он не хотел достойно отметить триумф дочери. — Просто хотел убедиться, что все «за».

— Я на машине, — сказал Барбанте. — Подожду нашу приму и вместе с Брюсом доставлю в ресторан. Там и встретимся.

— А верх мы опустим? — Джейн скинула туфли на высоком каблуке, наклонилась и начала снимать чулок.

— Джейн, на дворе зима, — напомнил Арчер.

— Сегодня чудесная ночь. Я хочу посмотреть на звезды.

— Верх опущен, — доложил Барбанте, — потому что до полуночи все твои желания — закон.

«Господи, — подумал Арчер, — не хочу я стоять здесь и все это выслушивать».

— Хорошо, увидимся в «Сарди», — бросил он. — Пошли.

— Шубку застегни на все пуговицы, дорогая, — предупредила Китти, прежде чем выйти из гримерной.

— Не волнуйтесь, миссис Арчер, — ответил за нее Барбанте. — У меня с собой меховое покрывало.

«Сукин сын, — подумал Арчер, — запасся на все случаи жизни!» Следуя за Нэнси и Китти, он прошел мимо Брюса. Юноша так и стоял у стены с выражением обиды на лице. Дурак, подумал Арчер. Брюс тоже его раздражал. Мог бы пораскинуть мозгами и инвестировать пару долларов в цветочный бизнес.

— Пошли, Брюс. — Барбанте ухватил юношу под локоток. — Покурим, пока дама подготовится к возвращению в реальную жизнь.

— Я не курю, — ответил Брюс, отлепляясь от стены.

— Счастливчик, — вздохнул Барбанте. — Это дурная привычка.

Вик хохотнул, когда они шли по коридору.

Вик заказал две бутылки шампанского, и они уже стояли в запотевших ведерках со льдом, когда Джейн вошла в зал. «Все, — думал Арчер, — включая мою жену и моего друга, вступили в заговор, цель которого — оторвать от меня дочь и забросить ее во взрослый мир». Он пытался сохранить здравомыслие, забыть о ревности — процесс-то естественный, однако испытывал обиду и разочарование. В эту поездку его дочь предпочла отправиться не с отцом, а с другим мужчиной, в автомобиле с откинутым верхом, под меховым покрывалом, любуясь сверкающими в небе звездами. Обратил он внимание и на то, что в руках Джейн держала зеленые орхидеи Барбанте. Простенькие чайные розы, подаренные отцом, должно быть, остались на туалетном столике, забытые среди баночек с кольдкремом и бумажных салфеток.

В знаменитый ресторан Джейн вошла эффектно — очень красивая, очень юная, королева мира с эскортом из двоих мужчин, лучась под взглядами сидевших за столиками. Ее щеки раскраснелись от холода, волосы взбило ветром. Ни одна женщина старше двадцати пяти не решилась бы показаться в таком виде в общественном месте.

Вик поднялся ей навстречу, и Арчеру не оставалось ничего другого, как последовать его примеру. «Впервые, — подумал он, — я почтил прибытие дочери вставанием». Глядя на нее, такую юную, такую красивую, он думал: «Пожалуйста, не так быстро, не надо спешить, пожалуйста, не надо спешить!»

— О-о-о! — Джейн уселась на средний из трех стульев, оставленных для нее и двоих мужчин. — Это было прекрасно! Звезды сияли, как холодные маленькие пузырьки, подвешенные к вершине Радио-Сити…[61]

«Метафоры, — мрачно подумал Арчер. — Чтобы доставить удовольствие Барбанте».

Джейн коснулась одной из бутылок с шампанским.

— И здесь тоже пузырьки. Наверное, я не засну до Дня независимости.

— Тебе мы заказали молоко, — с важным видом заметил Вик. — Шампанское — для взрослых.

— Вик, — рассмеялась Джейн, — вот от тебя я такого не ожидала.

— Если уж на то пошло, отец двух малолетних детей просто обязан оберегать молодых от пороков цивилизации.

Джейн наклонилась к Эрресу, кокетливо коснулась его руки.

— А вот мои девушки подумали, что ты очень даже можешь приобщить их к этим самым порокам. Слышал бы ты, что они говорили после твоего ухода!

Вик тут же подыграл ей — сжал ее руку обеими руками, широко раскрыл глаза.

— Скажи мне. Повтори все, что они говорили, слово в слово.

— Нет. — Джейн покачала головой. — Нэнси мне не простит. Но они рвали волосы от горя, узнав, что ты женат.

Сексуальные игры, мрачно думал Арчер, так это называется в книгах, которые продают на Шестой авеню.

Официант открыл первую бутылку, все чокнулись с Джейн, она густо покраснела, вдруг превратившись в маленькую смущенную девочку. Но несколько глоточков шампанского добавили блеска ее глазам. Говорили все сразу, радостно вспоминая события прошедшего вечера, продлевая триумф Джейн. Арчеру стоило больших усилий имитировать веселье и не выпадать из общего разговора. Он старался не замечать, что Джейн все больше игнорирует Брюса и все чаще наклоняется к Барбанте. Брюс же налегал на шампанское, страдая под грузом молодости и забвения. Его глаза стекленели, смеялся он натужно и механически, когда вспоминал, что должен выглядеть как завсегдатай хороших ресторанов, привыкший к отменному вину и обществу фривольных женщин.

От этого парня ничего ждать не приходится, думал Арчер, холодно глядя на молодого человека. По крайней мере в течение ближайших десяти лет.

— «Самец» — хорошая пьеса, — услышал Арчер густой баритон Барбанте, перекрывший остальные голоса, — но лживая.

Слово это заставило остальных замолчать и повернуться к сценаристу. Барбанте откинулся на спинку стула, его смуглые ручки играли с кистью скатерти. Он улыбнулся, чуть прикрыв глаза, опушенные густыми ресницами, показывая тем самым, что внимание аудитории для него не секрет.

— Все комедии лживые, — продолжал Барбанте. — По одной простой причине. Что такое комедия? Пьеса со счастливой концовкой. Герой добивается своего. Женится на любимой девушке. Добро торжествует. Зрители выходят из театра с ложным, утопическим ощущением, что мир лучше, чем он есть на самом деле. В обществе, полностью соблюдающем нормы морали, в котором все обязаны говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, комедию изгнали бы из театра. Драматургов, их пишущих, обвинили бы в пропаганде антиобщественной доктрины, посадили бы в тюрьму или обезглавили в зависимости от энтузиазма граждан, желающих сохранить заведенный порядок. А где вы видели в жизни счастливую концовку? Кому достается выбранная героем девушка? А если она достается ему, то к чему это приводит? Кто из сидящих за столом верит, что в мире правит добро? Комедия исходит из допущения, что в большинстве своем человеческие существа скорее хорошие, чем плохие. Кто сегодня может оглянуться вокруг и сказать, не кривя душой, что он по-прежнему в это верит? Везде мы видим хищных зверей, набрасывающихся друг на друга, рвущих друг друга на части, алчущих крови. И, что самое важное, наслаждающихся этим. Смерть — наша любимейшая забава. Охота — единственный истинный символ существования. Отчаяние жертвы-дичи — необходимое дополнение к радости охотника-победителя. Жалость — это благочестивая запоздавшая мысль, приходящая в голову после бойни.

Арчеру стало не по себе, он оглянулся, гадая, прислушиваются ли к Барбанте люди, сидящие за соседними столиками. Чем чревато для человека, телефон которого прослушивается государственным ведомством, думал он, пребывание в компании оратора, произносящего такие речи?

— И где найдется место комедии среди этих ужасных истин? — вопросил Барбанте. — Счастливо заканчиваются все сказки, которые мы рассказываем детям, перед тем как уложить их спать, но и дети, и мы знаем, что сказки рассказываются с одной целью — успокоить ребенка, чтобы он быстрее заснул. Как взрослый, я считаю, что успокоительный эффект не является функцией искусства. Даже если бы я хотел с этим согласиться, мне бы не позволили многочисленные доказательства обратного, которые я вижу вокруг. К примеру, сегодняшняя пьеса… — Барбанте улыбнулся Джейн, — так убедительно сыгранная. Что бы, по-вашему, произошло в действительности, если б профессор так решительно выступил против власть имущих? Члены попечительского совета потребовали бы его скальп, газеты его бы распяли, руководство факультета вяло защищало бы его, а потом сдало бы из чисто практических соображений, заботясь о собственной заднице. Его выгнали бы из этого колледжа, не взяли бы ни в какой другой, сломали бы ему жизнь, обрекли на нищенское существование.

— О, Доминик, — подал голос Вик, — какой ты у нас, однако, мрачный!

— Отнюдь, — возразил Барбанте. — На спектакле я смеялся не меньше других. Это одна из причин, по которым я пишу только сценарии-однодневки для радиопередач. На другое, обреченное на более долгую жизнь, меня не хватает. Не готов. Я слишком легко порхаю по жизни. Отчаяние не мучит меня, а что-либо постоянное можно создать, лишь испытав отчаяние. Что-либо постоянное может родиться только из боли, страданий, ненависти, насилия, подозрительности, безнадежности. Только дичь может достоверно изложить подробности охоты, а я слишком скромен, чтобы возложить на себя столь многотрудную задачу.

— Как отец, — Арчер постарался говорить легко и непринужденно, — я не могу сидеть за этим столом и позволять моей дочери слушать эту черную ересь, не высказавшись в защиту другой стороны. — Джейн, очень серьезная, повернулась к нему. Арчер заметил, что и Нэнси, и Китти, наоборот, не придали дискуссии ни малейшего значения, посчитав, что идет обычная пикировка, к которой так тяготеют чуть подвыпившие мужчины. — Идея комедии проистекает совсем не из отчаяния. В ее основе другое — предположение о том, что люди по сути своей хорошие, во всяком случае некоторые люди, что они хотят творить добро в отношении своих близких, что за годы своего развития они могут отойти от философии джунглей, в которой есть место только двум понятиям — победителю и побежденному, что фактически они уже отошли…

Барбанте покивал.

— Я знал, что ты обязательно скажешь что-то эдакое, Клем. Слова эти делают честь твоему сердцу, но не уму и наблюдательности. Оглянись, Клем… Можешь ты честно сказать, что в своем развитии мы поднялись над эпохой фараонов или, скажем, первобытно-общинного строя?

— Да.

— Когда мы посылаем тысячу самолетов, чтобы сбросить бомбы на женщин и детей, чем мы лучше воина, который нападает на соседнюю деревню, чтобы добыть себе жену? — спросил Барбанте и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Когда мы сбрасываем атомную бомбу и мгновенно убиваем сотню тысяч человек, чем мы лучше, скажем, ацтекских жрецов, которые приносили своим богам человеческие жертвы и прямо на алтарях перерезали им горло и вырывали сердца? А эти высокоцивилизованные немцы, которые сожгли в крематориях миллионы людей, чем они лучше своих предков с рогатыми шлемами, которые подстерегали друг друга на лесных тропах? А что ты скажешь о русских с их камерами пыток, сибирскими концентрационными лагерями и трудовыми армиями? Чем они лучше арабских работорговцев, которые поставляли одиннадцатилетних евнухов на рынки Константинополя? Где эти хорошие люди, о которых ты говорил? На каком континенте они живут? Или тебе представляется, что они творят добро, когда бросают бомбу в соседа или сжигают его в печи? Или доброта — это качество, которое существует само по себе, в чистом виде, без необходимости проявлять себя в конкретных действиях? Или мы лучше обитателей джунглей уже тем, что убиваем на расстоянии, анонимно, с высоты тридцати тысяч футов, руководствуясь государственным приказом, а не зубами и когтями? Или мы менее кровожадны, потому что убиваем с использованием последних достижений научно-технического прогресса, а потому находимся далеко от своих жертв и не слышим их предсмертных криков? Или святости в нас больше оттого, что мы предлагаем живые жертвы не каменному идолу, а государству? Или мы притворяемся, что не чувствуем наслаждения охотника, когда читаем в газетах, что наши доблестные вооруженные силы днем раньше уничтожили десять тысяч солдат противника?

Барбанте продолжал мило улыбаться, и Арчер понял, что речь эту он произносил многократно в различных компаниях, вновь и вновь шокируя своих слушателей.

— Нет, я не верю, — заявил Барбанте, — что мы стали хуже. Мы такие же. Те же самые человеческие существа, какими и были, со всеми нашими самолетами, автомобилями и электронными трубками. Мы убиваем, потому что находим в этом удовольствие. Мы мстительные, хитрые, склонные к насилию, и нам нравится вкус крови, слизываем мы ее с каменного ножа или с первой полосы последнего выпуска «Нью-Йорк дейли ньюс». Если бы меня попросили охарактеризовать отношение к человечеству как можно более кратко, я бы написал: «Остерегайтесь нас».

— Остерегайтесь. Остерегайтесь, — подал голос Брюс и поднялся с совершенно остекленевшими глазами и пылающим лицом. Он выпил слишком много шампанского, и ему пришлось схватиться за спинку стула, чтобы его не повело в сторону. — Остерегайтесь. Он прав. Мне он не нравится, но он прав. — Юноша повернулся к Джейн. — Ты ужасная, — изрек он, словно монолог Барбанте позволил ему по-новому взглянуть на сидящих рядом. — Ты ужасная девушка.

Джейн в недоумении вскинула на него глаза, а потом рассмеялась:

— Забавный ты парень, Брюс. Шел бы ты лучше домой.

Брюс с трудом поклонился.

— Дичь и охотник! — громко выкрикнул он. — Победитель и жертва. — Он вновь поклонился, теперь его поклон уже предназначался сидящим за столом. — Откуда я мог знать, что мне следовало явиться с цветами? — Он покачал головой медленно и печально. — Я забавный парень. Мне лучше пойти домой. Премного вам благодарен. Премного благодарен всем и каждому.

На негнущихся ногах, держась неестественно прямо, Брюс пересек переполненный ресторан, унося с собой душевную боль и одиночество. Арчер проводил юношу взглядом. С одной стороны, он жалел парня, с другой — не мог не улыбнуться. Джейн должна пойти за ним и пожелать ему спокойной ночи, подумал Арчер и посмотрел на дочь. Она на Брюса даже не взглянула. Джейн вновь не отрывала глаз от Барбанте, лицо ее стало более жестким, страстным и женским, чем часом раньше, когда она входила в зал. Арчер понял, что с помощью своей речи Барбанте полностью завладел вниманием Джейн, возможно, потому, что произнес эту речь в ее присутствии, а возможно, потому, что обставил все так, словно адресовалась эта речь исключительно ей. Джейн это льстило, она ощутила себя взрослой. А может быть, она почувствовала в сладкоголосом нигилизме Барбанте порочную страстность и необузданную жестокость, которые разбудили некие силы, доселе дремавшие в ее спокойной, размеренной, защищенной от внешних напастей жизни. Лицо дочери Арчеру определенно не нравилось.

— Клемент, дорогой, — Китти повернулась к мужу, — я думаю, Брюс подал здравую мысль. Нам пора домой. Я ужасно устала…

— Да, — поддержал ее Вик, — мне тоже пора домой. Сразу же погружусь в отчаяние, чтобы с утра начать писать «Братьев Карамазовых».

Все рассмеялись. Джейн допила шампанское, Барбанте настоял на том, что он заплатит по счету, Арчер помог Китти надеть шубу. Когда они вышли на улицу, по которой гулял холодный ветер, Джейн посмотрела на звезды, едва проглядывающие сквозь мерцание огней большого города, и широко раскинула руки.

— Я не могу. Не могу в такой вечер поехать домой и лечь спать.

— Незачем и пытаться. — Барбанте взглянул на часы. — Еще рано. Открыто все, кроме музеев. Почему бы нам всем не продолжить?

— Я не могу, — ответил Вик. — Спасибо за предложение, но я — пас. Мои сыновья каждое утро будят меня в половине седьмого. Пошли, Нэнси. — Он взял жену под руку. — Старикам пора на покой. Ночные гулянки — это для молодых.

Арчер ждал веского слова Китти, надеясь, что она тактично скажет Джейн, что ей следует ехать с ними. «Сегодня я уже побыл полисменом, — подумал он. — Китти тоже может взять на себя часть ответственности».

Но Китти, уже полусонная, опершись на его руку, попыталась скрыть зевок.

— Хорошо, дорогая. Повеселись от души. Только не задерживайся слишком поздно…

Арчер насупился и холодно попрощался с Барбанте и дочерью. Хотел показать Джейн, что он зол, надеялся, что она это заметит и через полчаса попросит Барбанте отвезти ее домой.

Арчер усадил Китти в такси и забрался в машину следом за ней. Барбанте и Джейн остались на тротуаре, обсуждая дальнейшую программу. Китти привалилась к плечу мужа и заснула еще до того, как такси набрало скорость.

Дома Китти, словно сонный ребенок, сразу отправилась в кровать. Арчер помог ей раздеться, уложил, укрыл одеялом. Уже засыпая, она подняла руки, обхватила его за шею, наклонила к себе, поцеловала. Пахло от нее теплом и мылом.

— Хороший вечер, правда? — прошептала она. — Шампанское. Какой глупый этот мальчик. — Она сонно хихикнула. — Какая красивая Джейн.

Руки Китти упали, глаза закрылись. Арчер выпрямился, выключил лампу. Ему спать не хотелось. Он спустился вниз, прошел в кабинет. Вечерние газеты лежали там, где он их оставил, но они уже устарели. Все новости, думал он, имели место быть в стародавние времена. С тех пор уже вышли следующие выпуски, и все переменилось.

Черная пластмасса телефонного аппарата отражала свет настольной лампы. Арчер с любопытством разглядывал аппарат. Где-то в ярко освещенной комнате стоял некий прибор, готовый записать каждое произнесенное им слово, чтобы потом использовать для достижения пока неведомой ему цели. Арчер ощутил безумное желание пообщаться с человеком, который потом будет прослушивать все то, что говорилось по его телефону. Ему хотелось допросить этого таинственного субъекта, притаившегося за телефонным аппаратом, вывести его на чистую воду.

«Говорит подозреваемый Клемент Арчер. В чем вы меня подозреваете? Каких слов вы от меня ждете? Каких действий? Что я могу рассказать о себе? Мне сорок пять лет, я очень устал. Жизнь у меня нелегкая, я постоянно нахожу причины для волнений, будь то возраст, любовь, деньги, работа, здоровье жены, девственность дочери, грядущий конец света. Насколько мне известно, я не совершил никаких преступлений, но, возможно, у вас есть секретный список деяний, которые пока не считаются преступлениями, но в недалеком будущем будут считаться. Но как можно избежать совершения преступлений, не зная, что это преступления? Как можно уберечь себя от грехов, которые существуют только в будущем? Я ни на что не рассчитываю. Я хочу просто жить. Возможно, с чьей-то точки зрения, это величайший грех, но я сомневаюсь, что вы подсоединились к моему телефону, чтобы убедить меня в этом. А каковы ваши грехи? Человек, который подслушивает личные разговоры других людей, обязан выносить решение. По каким нормам вы судите, какими законами руководствуетесь, каковы ваши моральные принципы? Скажут ли мне об этом? И какие мне грозят кары? Или единственное наказание состоит в осознании того, что всякий раз, снимая трубку, чтобы позвонить на работу или сказать дочери, как я ее люблю, я должен помнить о том, что меня подслушивают?

Что вы думаете обо мне, проанализировав мои частные и достаточно откровенные разговоры? Вы думаете, что я грешен? Вы верите, что я виновен… если да, то в чем? У вас возникало желание пожалеть меня? Время от времени вы смеялись над шутками, которыми я обменивался с друзьями? Вам нравится мое остроумие? Вам иногда хотелось предупредить меня, когда вы чувствовали, что я собираюсь откликнуться на деловое предложение, которое не принесет ничего, кроме расходов, или когда я принимал приглашение на обед, на котором, по вашему твердому убеждению, мне будет скучно? Вы меня ненавидите? Вообще испытываете в отношении меня какие-то чувства или особенность вашей профессии — полная отстраненность от объекта прослушивания? Что вы узнали обо мне? Проходя мимо меня по улице, сказали ли вы себе: «А ведь выглядит он очень даже порядочным человеком»? Возможно ли, что по прошествии определенного времени, прослушав многие и многие записи моих разговоров, вы наконец доложите своему начальнику: «Я выяснил, что подозреваемый — отличный парень, и намерен познакомиться с ним, пригласить в дом и угостить выпивкой. Он любит мартини и бочковое пиво». Или при вашей работе прийти к такому благостному выводу — нечто из ряда вон выходящее? Сегодня вечером мы говорили об охоте, к сожалению, вне пределов досягаемости для вашей аппаратуры, и один из джентльменов, сидящих за столом, указал, что охотник получает удовольствие, лишь чувствуя боль дичи. В нашем случае охотник, естественно, вы. Значит, моя боль — цена вашего удовольствия? Или вы практикуете особый вид охоты, в котором положительные эмоции возникают в том случае, когда дичь доказывает свою полную невиновность? А что я могу сказать, если мы затронем этот вопрос? Я еще не успел основательно его изучить, поскольку лишь сегодня вечером, где-то около шести, я выяснил, что моя невиновность вызывает сомнения. Насколько мне известно, и я об этом уже упоминал, за мной нет никакой вины, но должен признать, мое мнение нельзя считать компетентным, поскольку я оперирую набором правил и норм, которые известны широкой общественности и, без сомнения, уже заменены другими.

Вы, сидя в вашей секретной комнате, где бы она ни находилась, модернизировали понятия вины и невиновности и исходите из самых последних установлений, которые, разумеется, нельзя обнародовать. Естественно, узнав, что вы прослушиваете мой телефон, я разозлился. У меня возникли два по-детски глупых желания. «Что ж, — подумал я, словно незаслуженно обиженный ребенок, который сознательно делает то, в чем его обвинили, ради торжества справедливости, — если они такого обо мне мнения, я им покажу. Я действительно доставлю им массу забот. Если они считают меня предателем, я их предам». Но что я мог бы сделать? Выйти на улицу и призывать к свержению правительства? Я не хочу свергать правительство, что бы ни думали обо мне агенты этого самого правительства. Мое здравомыслие обуславливало мое бездействие.

Теперь о втором желании. Бежать, немедленно бежать. Куда глаза глядят. В другую страну, потому что моя страна выказала мне недоверие. Но мне пришлось от этого отказаться даже без учета сложностей и непрактичности добровольной ссылки. Я частица этой страны. Она кормила меня, я имел возможность влиять на ее действия. Я даже вспомнил Сократа, который, когда возникла такая возможность, отказался бежать из тюрьмы, где ожидал чашу с ядом, потому что не видел себя в отрыве от государства, приговорившего его к смерти. Законы моего государства — мои законы. Вы, незнакомый мне человек, сидя в своей комнатушке, слушая мой голос, возможно, уже осудили меня, но при этом вы, как указывают политики, мой слуга, мой наемный работник, реализующий мою волю. В других вопросах я могу полностью на вас положиться. Я полагаюсь на вас, когда речь идет о защите моего дома, о защите меня лично от похитителей, фальшивомонетчиков, мошенников, нечестных бизнесменов, уличных мятежей, политических убийств, распространителей наркотиков, нарушителей авторских прав, торговцев недоброкачественными продуктами и лекарствами. Немалую часть своей жизни я не ставил под сомнение мысль о том, что вы компетентны и всегда заняты делом. Теперь, когда выяснилось, что ваше дело — проверка моей лояльности, могу ли я сказать, что вы мой враг и я отказываюсь от ваших услуг? Если б я обладал правом закрыть вашу контору, мог бы я, исходя из того, что я честный человек и ответственный гражданин, мог бы я заставить себя приказать вам прекратить подобную деятельность?

Чтобы утолить собственное любопытство, я хотел бы задать вам еще несколько вопросов. С чего у вас возникло желание подключиться к моему телефону? Вы услышали мою фамилию, когда тайком прослушивали другую линию? И чей это был телефон? Френсис Матеруэлл, миссис Покорны, Хатта, О'Нила? Как далеко вы зашли в наблюдении за моей деятельностью? Вы ограничились подключением к моему телефону или просматриваете мою корреспонденцию и приставили ко мне умных молодых людей, как в фильмах про шпионов? Если завтра я резко обернусь на улице, увижу ли я человека, отделенного от меня тридцатью футами, который нырнет в нишу подъезда или прикинется, что рассматривает выставленные в витрине манекены? Обзавелись ли вы отмычкой от замка входной двери моего дома? Просмотрели ли все мои бумаги в какой-нибудь тихий уик-энд, когда мы с Китти были в отъезде? Прочитали ли мои старые, не поставленные пьесы, аккуратно сложенные на полке? Как вам понравилась пьеса о Наполеоне III, трагедия слабака, решившего, что он сильный человек, потому что судьба вознесла его над остальными людьми? Вы думаете, перспектив у нее никаких или после небольшой шлифовки, как принято говорить в театре, она сможет выдержать один сезон? Как плотна ваша слежка, сколь глубоко заглянули вы в мое прошлое? Вы помните, что я принадлежал к организациям, названия которых давно стерлись из моей памяти? К тем самым организациям, что собирали деньги и медикаменты для защитников Мадрида.

Вы установили, что я подписывал петицию губернатору одного из южных штатов с просьбой помиловать негритянского юношу, обвиненного в изнасиловании? Вроде бы светокопия этой петиции давным-давно лежала у меня на столе, но я не уверен, поставил ли я на ней свою подпись или ее завалило другими бумагами. Если я напишу вам или вашим начальникам в Вашингтоне, соблаговолите ли вы прислать мне резюме моего прошлого, полное и более точное, чем то, каким может снабдить меня моя стареющая память? Можете ли вы представить для изучения противоречивые высказывания по самым разным поводам, которые на протяжении стольких лет слетали с моих губ? Или для создания, как принято говорить среди драматургов, цельного характера вы аккуратно уберете все противоречия, чтобы в итоге создать предсказуемый и логичный персонаж, дабы внимательный зритель, наблюдая за ним в первом действии, точно знал, чего ждать от него в действии третьем? И вообще, обеспечивает ли ваша организация, будучи государственным учреждением, бесплатное распространение имеющейся у нее информации, как это делает министерство сельского хозяйства, которое рассылает брошюры с рекомендациями по повышению плодородия почв и искусственному осеменению, или министерство территорий, снабжающее организаторов круизов картами каналов и песчаных отмелей? Я же видел плакаты с надписями «Узнай свое государство», а школьником скучал на уроках предмета, который назывался «Основы гражданственности» и знакомил меня с механизмами демократического управления страной. Законодательная власть, исполнительная, судоустройство, система сдержек и противовесов — я все это помню. К сожалению, в последние годы я не уделял должного внимания основам гражданственности, поэтому практически ничего не знаю о том, как функционирует ваша организация. Мне, разумеется, известно из замечательных статей в газетах и журналах о картотеке отпечатков пальцев, собранной в Вашингтоне, а кинофильмы раз за разом показывают храбрость и изобретательность ваших коллег в розыске преступников, но обо всех других аспектах вашей деятельности я, признаюсь, не имею ни малейшего понятия. Если как гражданин, заинтересованный в проблемах управления государством, я напишу письмо главе вашего бюро с просьбой ввести меня в курс дела, могу я рассчитывать на вежливый и информативный ответ? Или, раз уж меня подозревают в измене и шпионаже, о чем свидетельствует ваше пристальное внимание к моей персоне, я потерял право на получение сведений о своем государстве?

Наконец я должен задать еще один вопрос. Вы это серьезно? Вы действительно верите, что я способен на предательство и могу шпионить в пользу другой страны, даже не подозревая об этом? Это новая философия, созданная для смутного времени, которая основывается на идее бессознательного преступления? Именно она является теоретической предпосылкой для ваших действий? Или ваши ночные бдения в некоем месте между моим письменным столом и телефонами моих друзей и деловых партнеров есть результат роста бюрократического аппарата, который разбухает и множится, наделяя себя все новыми функциями независимо от того, идут ли они на пользу обществу? Поэтому, обратив внимание, что я два или три раза звонил по телефону, который уже прослушивался вами, вы пришли к выводу, что неплохо подключиться и к моему номеру? И, не останавливаясь на достигнутом, вы будете ставить на прослушивание телефоны всех людей, которые позвонят мне больше одного раза? А в дальнейшем такая же судьба постигнет уже владельцев телефонов, позвонивших людям, на которых вас выведет мой телефонный аппарат? И когда это кончится? Чему научит вас все это бесконечное множество подслушанных разговоров? Какие истины выудите вы из этого разговорного потока? Сможете вы их переварить? А если откроете их нам, переварим ли их мы?»

Телефон поблескивал в свете лампы. Арчер смотрел на него, загипнотизированный наборным диском, белеющим на черном фоне. Затем он тяжело встал, выключил лампу. Медленно поднявшись по лестнице, Арчер взглянул на часы. Четверть четвертого. Джейн еще не пришла, но он слишком устал, чтобы волноваться еще и по этому поводу.

Китти крепко спала. Из открытого окна донесся далекий вой сирены. Машина «скорой помощи» и полиция спешили по вызову по темным улицам города.

Арчер быстро разделся и лег в кровать, отделенную от кровати жены маленьким столиком, на который Китти положила книгу, очки и корзинку с вязальными принадлежностями. Вой сирены все удалялся, душевная боль растворялась в спящем мире. Арчер закрыл глаза.

Глава 18

Следующие три недели царило затишье. Программа выходила как и прежде, разница состояла лишь в том, что роли, которые раньше исполнял Атлас, стал играть белый артист, найденный О'Нилом. С Атласом он сравниться не мог, но обеспечивал вполне приемлемый актерский уровень. Каждую неделю О'Нил брал у Арчера список артистов, которых тот хотел бы использовать в следующей передаче, и всегда извинялся перед режиссером, если кто-то из них не устраивал агентство. Обычно их число не превышало двух и исполняли они второстепенные роли. Арчер не возражал и молча соглашался на замены, предлагаемые О'Нилом. Хатт за это время ни разу не появился в студии, и, насколько мог судить Арчер, смена актеров не изменила рейтинга программы. Когда в список на четвертую передачу Арчер включил Элис Уэллер, О'Нил никак не прокомментировал его решение, просто с ним согласился. Шапиро не оправдал возлагавшихся на него надежд, и Леви не задал ни единого вопроса, когда Арчер уволил Шапиро и нанял Маккормика, которого дирижер предлагал сразу после увольнения Покорны. Барбанте после триумфа Джейн в самодеятельном спектакле старался избегать Арчера, но сценарии приносил сносные и больше не поднимал вопрос о Покорны, за что Арчер был ему очень признателен.

Режиссер зачастую забывал о том, что телефон у него прослушивается, и разговаривал по нему как обычно. Даже когда вспоминал, все равно не считал нужным подвергать свои слова внутренней цензуре. Ни Элис, ни Покорны в этот период ему не звонили, и Арчер чувствовал, что сказанное им ни в коей мере не может быть использовано против него. Время от времени он напоминал себе, что подключение к его телефонной линии должно будить в нем чувство протеста и ему следует предпринять некие шаги, которые привели бы к снятию прослушки, но он и представить себе не мог, как следует поступать в подобных случаях, а потому решил просто игнорировать неведомых ему слушателей, как солдат во время войны игнорирует тот факт, что все его письма, даже самые интимные, прочитываются в штабе специально уполномоченным на то лейтенантом. Отчаяние, охватившее его в тот день, когда он впервые узнал о том, что телефон прослушивается, постепенно сошло на нет. Журнал, угрожавший напечатать разоблачительную статью, отказался от своих намерений, возможно, его издатели удовлетворились уходом из программы Матеруэлл, Атласа и Покорны и гарантиями, которые скорее всего дал им Хатт. Тревоги и споры последнего месяца все дальше уходили в прошлое, теряя свою актуальность. За обеденным столом гораздо чаще обсуждался другой вопрос: где провести лето — на Кейп-Код[62] или на Лонг-Айленде.[63]

И вот как-то утром, когда Арчер еще не встал, позвонил Покорны. Режиссер протянул руку к телефонному аппарату, заметив, что Китти перевернулась на другой бок, решительно не желая просыпаться. Снимая трубку, Арчер взглянул на часы: ровно восемь. Теперь каждый идиот, имеющий пятицентовик, подумал он, разозлившись, может разбудить тебя в любое время дня и ночи.

— Слушаю, — прошептал он, чтобы окончательно не разбудить Китти. — Кто это?

— Мистер Арчер! — Режиссер сразу узнал этот пронзительный голос. — Это Манфред Покорны. Надеюсь, я вас не разбудил, но я хотел застать вас до того, как вы уйдете из дома. Сам я встал в половине шестого.

— Да, Манфред. — Арчера раздражал этот поток бесполезной информации. — Что вам надо?

— Я должен увидеться с вами, мистер Арчер. Немедленно. — По голосу чувствовалось, что Покорны дорога каждая минута, но Арчер вспомнил, что композитор всегда говорил с такими интонациями, даже когда спрашивал, который час. — Я могу зайти к вам прямо сейчас. Нахожусь совсем рядом. Через пять минут буду у вас.

— Манфред, я еще в постели, — вяло упирался Арчер.

— О, мне очень жаль. Тысяча извинений. Я-то встал в половине шестого и… Досыпайте, мистер Арчер. Я позвоню позже. Я не хотел…

— Все нормально, Манфред, — резко прервал его Арчер. — Мне все равно пора вставать. О чем вы хотите со мной поговорить?

— Мне нужны деньги, — взвизгнул Покорны. — Отчаянно нужны. Сегодня. У всех других я уже занимал. Вы последний, к кому я могу обратиться.

Арчер медлил с ответом. Он посмотрел на телефон, отдавая себе отчет, что каждое произнесенное слово останется на пленке. Китти повернулась к мужу, приоткрыла один глаз.

— Пусть позвонит позже, — прошептала она. — Кто бы это ни был.

— Мистер Арчер, мистер Арчер! — Покорны уже кричал в трубку. — Вы меня слышите, мистер Арчер?

— Манфред, сейчас только восемь утра. Дайте мне время одеться и позавтракать. Приходите в девять.

— О Господи… — простонала Китти.

— Я это знал, — проверещал Покорны, — я знал, что на вас всегда можно положиться. Приятного вам аппетита, мистер Арчер.

— Что? — в недоумении переспросил режиссер.

— Приятного аппетита. За завтраком, — объяснил Покорны. — Я приду ровно в девять. Минута в минуту. — Он повесил трубку.

Арчер медленно положил трубку на рычаг и с тоской взглянул на еще теплую подушку. Вечером он читал допоздна и, естественно, не выспался. Со вздохом он встал.

— Ложись, — сквозь сон прошептала Китти. — А не то весь день будешь чувствовать себя разбитым.

Арчер ей не ответил. Пройдя в ванную, принял холодный душ и наконец-то проснулся.

Быстро позавтракал. Ему не хотелось, чтобы Покорны застал его за столом — не хотелось предлагать музыканту что-нибудь съесть или выпить. День и так испорчен, подумал Арчер, даже без лицезрения жующего Покорны.

Когда звякнул дверной звонок, Арчер читал в кабинете утреннюю газету. Новости ничем его не порадовали. В Филадельфии арестовывали шпионов, в Будапеште исчезали венгерские высокопоставленные чиновники, известный конгрессмен обзывал известных членов правительства коммунистами и предателями, члены правительства вяло отбрехивались. Тюрьмы постепенно заполнялись выпускниками колледжей и людьми, которых он не раз встречал на милых его сердцу вечеринках в районе Восточных Шестидесятых и Семидесятых улиц.

— Я открою! — крикнул Арчер Глории, поднялся с дивана и направился к двери. Звонок все трезвонил, словно за Покорны гнались и он хотел попасть в дом до того, как преследователи его настигнут.

Покорны возник на пороге в розовом пальто и черной велюровой шляпе. За его спиной стоял холодный и серый день. Дул ветер, и Покорны одной рукой придерживал шляпу.

— Заходите, заходите. — Арчер отступил в сторону. Покорны снял шляпу и проскочил мимо режиссера. Его лицо раскраснелось от холода, седые волосы висели лохмами, глаза, частично скрытые маленькими очками, нервно бегали. Как обычно, в руке он держал туго набитый портфель.

— Благодарю вас, мистер Арчер, — залебезил Покорны. — Так мило с вашей стороны… — Он подул на руки. — Тепло — это такая радость. Вот-вот пойдет снег.

Арчер выглянул за дверь. Хмурые дома застыли под ледяным ветром. Старик медленно шел по противоположной стороне улицы. Его серая одежда сливалась с серыми стенами. По телу Арчера пробежала дрожь, он закрыл дверь.

— Давайте я повешу ваше пальто.

— Я не хочу отнимать у вас много времени, — озабоченно затараторил Покорны. — Вы, разумеется, очень заняты, а то, что я хочу сказать, займет не больше минуты.

— Давайте мне ваше пальто, Манфред. — В голосе Арчера проскользнули нотки раздражения. — Не можем же мы говорить в прихожей. — Он обошел композитора сзади, чтобы помочь ему раздеться. Покорны положил шляпу на столик, портфель поставил на пол, расстегнул пуговицы длинного пальто. Арчер повесил пальто и направился в кабинет. Покорны подхватил портфель и зашагал следом. Он остановился посреди комнаты, огляделся, чувствуя себя не в своей тарелке, зная, что здесь, как и во многих других комнатах, он далеко не желанный гость.

— Присядьте. — Арчер указал на стул.

— Только после вас. — Покорны отвесил режиссеру глубокий поклон.

Арчер подавил вздох и сел за стол. Покорны опустился на краешек стула, плотно сжав колени, на которые поставил набитый портфель. Пухлые ручки легли сверху.

— Очень красивый кабинет. — Покорны огляделся, покивал. — Такой теплый, такой изысканный… Мне всегда нравилось заходить сюда.

— Манфред, — заговорил Арчер жестко, чтобы вывести композитора из роли болтливого гостя, — что вы хотели мне сказать?

— Да. Конечно. Еще раз извиняюсь за столь ранний звонок. Надеюсь, я не разбудил миссис Арчер…

— Об этом не волнуйтесь. — Арчер постарался изгнать из голоса нетерпение. — Давайте о деле…

— Прежде всего, мистер Арчер, — Покорны наклонился вперед, согнув коротенькие ножки, так что пола касались лишь носки ботинок, — я хочу, чтобы вы поняли: это не заем. Это инвестиции. Возможно, очень выгодные инвестиции. Я надеюсь, придет день, когда вы, вспоминая это утро, скажете: «Спасибо, Манфред Покорны, никогда раньше мне не удавалось получить столь высокую прибыль…»

— О чем идет речь? — перебил его Арчер.

— Действительно, мне нужны деньги. Двести долларов. Сегодня утром. — Покорны вновь затараторил как пулемет. — Но не как подарок. Нет. И не как заем. Нет. Ваши деньги окупятся с лихвой. Вы мой друг, и я не хочу, чтобы в будущем вы говорили, будто Манфред Покорны — человек, который использует своих друзей. Я хочу, чтобы в этом вопросе наши отношения были исключительно деловыми.

— Для чего вам понадобились двести долларов в такую рань?

— Адвокаты. — Покорны покачался на краешке стула, окинул потолок печальным взглядом. — Адвокаты — это бездонная прорва. Каждый документ, который они готовят, стоит целого состояния. Разумеется, — тут же вступился он за адвокатов, — у них тоже расходы: офисы, клерки, подготовка материалов, к тому же и образование обошлось им недешево… Я их не виню. Но их стараниями у меня не осталось ни цента.

— За что вы платите адвокатам? — спросил Арчер.

— За защиту. В Иммиграционной службе. Слушания назначены на завтра. В десять утра. Меня там ждут. Государство хочет меня депортировать. Надо подавать жалобы, писать объяснительные записки, собирать показания свидетелей. В Чикаго живет человек, который знал меня в Вене, и мой адвокат говорит, что неплохо было бы сегодня слетать к нему и взять нотариально заверенные показания. Он был моим хорошим знакомым, он знает, что я состоял в коммунистической партии только два месяца. Раньше он играл на гобое, но потом отошел от музыки. Теперь он в страховом бизнесе, пользуется большим уважением. Нам бы такой банковский счет, как у него. Мой адвокат говорит, что его слово прозвучит очень весомо. Эти двести долларов, мистер Арчер… — глаза Покорны блеснули, пухлые пальчики схватились за замки портфеля, — эти двести долларов, возможно, позволят мне остаться в Америке…

Покорны помолчал.

— Я понимаю, двести долларов — большие деньги. В наши дни за двести долларов надо много работать. И я знаю, что у вас много расходов, вы человек семейный, у вас прекрасный дом, который требует много средств. Вы не можете давать по двести долларов каждому, кто их у вас попросит. Это чистая безответственность, полагать…

«Двести долларов ему, — думал Арчер, — триста — Бурку, сто — Элис Уэллер. Стремление антикоммунистов очистить эфир от некоммунистов оборачивается для меня финансовым крахом».

— Поэтому я хочу поставить наши отношения на деловую основу, — говорил Покорны. — На инвестиционную основу. Я не намерен пользоваться вашим добрым отношением ко мне. У меня есть собственность, и за двести долларов я уступлю вам ее часть. Большую часть. Какую вы сочтете достаточной, мистер Арчер… — В голосе Покорны слышалась мольба, капли пота стекали со щек на темно-синий воротник рубашки.

— О какой собственности вы говорите? — с серьезным видом полюбопытствовал Арчер.

Покорны достал из кармана кольцо с ключами, нашел самый маленький ключик, вставил его в замочек портфеля.

— Разумеется, это не обычная собственность. У меня нет ни жилых домов, ни акций автостроительных компаний. — Он нервно рассмеялся, попытался улыбнуться и Арчер. — Я композитор, и моя собственность — музыка. — Ему удалось открыть портфель. Он достал ноты и несколько листков с напечатанным текстом. — Вот… — Покорны помахал бумагами перед Арчером. — Работа еще не закончена, но вы знаете, как быстро я все делаю, когда голова у меня не занята другим. За четыре недели, максимум за два месяца, мистер Арчер, я гарантирую, что допишу всю музыку, и мистер Барбанте обещал мне успеть к этому сроку…

— Что это? — спросил Арчер, не очень-то понимая, о чем толкует Покорны. — Что вы мне показываете?

— Это музыкальная комедия. Мистер Барбанте и я работаем над ней уже шесть месяцев. О Дальнем Западе. — Покорны ласково погладил листы бумаги.

— Да, да, — покивал Арчер. — Барбанте мне говорил.

— Он написал такой хороший текст. Такие остроумные стихи. Любовные песни очень нежные и в то же время современные. Что же касается музыки… Не хочу хвалиться, мистер Арчер, но мы дали прослушать несколько песен профессионалам, работающим в этом бизнесе, и песни произвели на них должное впечатление. Профессионалы, много чего видевшие на своем веку, пришли в восторг. Они сказали нам, что у нашей комедии блестящие перспективы. Так и сказали, можете спросить у мистера Барбанте. Блестящие перспективы. — Внезапно Покорны вскочил, навис над столом, положил бумаги перед Арчером. Режиссер увидел на листках многочисленные пятна. Похоже, Покорны и ел, и работал одновременно. — Вот, посмотрите… Возьмите любую песню. Прочитайте ее, пропойте. Убедитесь в высоком качестве нашей работы. Разумеется, это черновой материал, он требует доработки, но уже сейчас видно…

— Манфред, — Арчер чуть отодвинулся от стола, — я не читаю ноты. Не могу отличить…

— Музыкальные комедии могут принести миллионы долларов. Посмотрите, сколько стоят теперь билеты в театры. Двадцать, тридцать долларов, а идут мюзиклы по три года. Миллионерами становятся люди, которые пять лет тому назад не могли купить в кафе-автомате стаканчик кофе. Если песня становится популярной, ее авторы могут до конца своих дней плевать в потолок. Музыкальные автоматы, радио, кино… — Покорны не мог остановиться, с головой погрузившись в мечты о грядущем богатстве. — Как объектам инвестиций им нет равных! — Он уже кричал, воротник рубашки пропитался потом. — За двести долларов я готов дать вам двадцать пять процентов моей доли. Это справедливо? — Он озабоченно всмотрелся в лицо Арчера. — Мало? Вы считаете, что я жадничаю? Пятьдесят процентов. Я напишу расписку. Черным по белому. Мы можем заверить ее у нотариуса. Два экземпляра. Вы только прочитайте эту песню. Напойте мелодию. — Он начал рыться в бумагах. — Вот эту. — Покорны вытащил три листка нот с написанным под ними текстом. — Название «Но не могу я, не могу тебе сказать».

— Я уверен, что песня отличная, Манфред. — Арчер листки не взял. — Но я уже говорил, что ноты для меня — темный лес. И потом, мне не нужна…

— Хорошо, — торопливо прервал его Покорны, словно боялся окончания фразы, недоговоренной Арчером. — Ноты — не главное. Сидите и слушайте. Я спою ее вам. — Он затравленно огляделся. — Где у вас пианино?

— К сожалению, пианино у нас нет, — ответил Арчер. — Никто из нас не умеет играть.

— Ничего страшного. Не имеет значения. Я спою без пианино. Вы все равно уловите идею. Это главное — уловить идею. Комедия о Дальнем Западе. Вы знаете…

— Да, — кивнул Арчер, надеясь, что ему не придется слушать пение Покорны. — Барбанте говорил мне. Но…

— Это сцена в дансинге. — Покорны его не слушал. — Главный герой — ковбой. Парень он скромный и, каждый вечер приходя в дансинг, большими глазами смотрит на одну из девушек, сопрано. Он здоровяк, но при виде Элли, так зовут героиню, просто лишается дара речи. Хочет сказать, что любит ее, но с его губ не может слететь ни слова.

Покорны отступил на шаг, поправил очки, близоруко всмотрелся в верхний листок. Откашлялся.

— Манфред! — Арчера охватила паника. — В этом нет абсолютно никакой необходимости. Я верю вам на слово. У меня нет слуха, к тому же я никогда не возьму…

Покорны запел. Время от времени он закрывал глаза, дабы слова звучали более проникновенно:

Корову я доить могу,

Лассо бросать на всем скаку,

Но не могу я, не могу

Тебе сказать…

Могу любого вразумить,

Телка от колик излечить,

Но не могу я, не могу

Тебе сказать…

Могу ломиться напролом,

Могу побриться топором,

Но не могу я, не могу

Тебе сказать.

Арчер смотрел на маленького толстячка, который стоял посреди его кабинета, покачивая руками в такт музыке, потея в ярком неглаженом твидовом костюме, и пел. Благодаря акценту песня звучала очень забавно. В нее, пусть слова и не отличались оригинальностью, Покорны вкладывал всю надежду на спасение от могущественных сил, которые давно уже решили его судьбу. Слушая песню, Арчер знал, что он даст Покорны деньги, за которыми тот пришел к нему в такую рань.

Покорны допел песню до конца. На несколько мгновений в кабинете повисла тишина. Композитор застенчиво смотрел на Арчера.

— Что вы об этом думаете? — чуть ли не шепотом спросил он.

— По-моему, очень милая песня.

— Благодарю вас. — Покорны улыбнулся. — Разумеется, вы понимаете, что петь ее должен молодой человек, тенор, очень симпатичный молодой человек, на фоне декораций, в сопровождении оркестра. Тут очень важна линия кларнета…

Арчер достал чековую книжку.

— Послушайте, Манфред, денег я вам дам. И мне не нужна никакая доля… — Он начал выписывать чек.

— О нет, мистер Арчер, — запротестовал Покорны. — Пожалуйста. Я не могу брать у вас в долг. Я настаиваю…

— Отдадите, когда сможете. — Арчер вырвал чек, сделал пометку на корешке, помахал чеком в воздухе, чтобы высохли чернила. — И покончим на этом.

— Вы хороший человек. — Покорны сложил все свои бумаги. — Вы очень хороший человек.

Арчер посмотрел на чек. Выплатить двести долларов Манфреду Покорны. Подписано — Клемент Арчер. Чек он композитору не отдал. Наоборот, изорвал его на мелкие клочки.

— Пойдемте, Манфред. — Он поднялся, бросил клочки в корзину для мусора. — Я дам вам деньги наличными. Для этого нам придется прогуляться до банка. Расположен он за углом. Я уверен, что вам будет удобнее получить эти двести долларов наличными. — Но Арчер понимал, что делает он это не ради Покорны. Волна стыда накрыла его, когда он посмотрел на белые клочки на дне корзины. Он надел пальто и вышел вместе с композитором, полностью отдавая себе отчет, что боится выписывать чек другу, которого могут выслать из страны.

Быстрым шагом они дошли до банка. Покорны наконец-то замолчал и ждал в другом конце зала, пока Арчер получал деньги. Потом режиссер пересек зал, протянул Покорны десять хрустящих двадцаток, которые тот аккуратно сложил в потрепанный бумажник. Выглядел композитор очень усталым, словно исполнение песни и короткая прогулка донельзя вымотали его.

— Спасибо вам, спасибо вам, — зашептал он, не решаясь поднять глаза на Арчера.

Выйдя из банка, они пожали друг другу руки.

— Надеюсь, они вам помогут, Манфред.

— О да, — кивнул Покорны. — Адвокат уверен в благополучном исходе слушаний. Абсолютно уверен. — Он посмотрел на большие часы на сером фасаде банка. Почти десять. — Пожалуй, мне пора. Адвокату сегодня предстоит путешествие в две тысячи миль. — С его губ сорвался смешок. — Странная это профессия — юриспруденция. Интересно, как человек ее выбирает? — Он оглядел тихую улицу. — Хороший район. В таком приятно жить. — Наконец Покорны встретился взглядом с режиссером. Странное выражение мелькнуло за толстыми стеклами очков. — Обо мне не беспокойтесь, мистер Арчер. Тут было не так уж плохо. Много счастливых лет. Даже если меня и вышлют… — Он пожал плечами. — В Германии или в России я бы давно лежал в могиле… — Внезапно он улыбнулся. — Пластинка, которую я недавно дал вам. Концерт для квартета. Вам он понравился?

Арчер моргнул. Про пластинку он совершенно забыл.

— Да, отличная музыка. Мне она очень понравилась.

Покорны кивнул.

— Я рад. Разумеется, запись не первоклассная. Вторая скрипка слабовата, но… — Он вновь пожал плечами. — Я должен спешить к своему адвокату. — Покорны повернулся и зашагал прочь в своем нелепом розовом пальто и черной шляпе, которую он, похоже, надел задом наперед.

Арчер несколько секунд провожал его взглядом, потом вернулся домой. Вырвал из чековой книжки корешок чека, который выписал Покорны, порвал его и бросил клочки в корзину для мусора.

Глава 19

Покорны позвонил вечером того же дня, в половине восьмого, когда Арчер и Китти садились обедать. В столовую вошла Глория.

— Вас, мистер Арчер. Мистер Покорны.

Китти скорчила гримаску.

— Попроси его перезвонить позже, Глория. Скажи, что мы обедаем. — Арчер, уже приподнявшийся было со стула, вновь сел, следуя указующему взмаху руки Китти. — Хоть на час в день нас могут оставить в покое.

— Да, Глория, — кивнул Арчер. — Попроси его перезвонить через час.

Глория вышла из столовой.

— У нас сегодня стейк, — сообщила Китти. — Стейк не может ждать. Этот мистер Покорны слишком уж надоедлив, не так ли?

— Есть немного, — рассеянно ответил Арчер, прислушиваясь к доносящемуся из холла голосу Глории.

Мгновением позже она вернулась в столовую и покачала головой.

— Он говорит, что не сможет перезвонить вам позже, мистер Арчер. Он попросил меня все-таки позвать вас к телефону

Арчер встал.

— Я быстро.

— Стейк стоит доллар за фунт, — надулась Китти. — Скажи об этом мистеру Покорны.

Арчер улыбнулся и вышел в холл.

— Если бы я мог перезвонить вам через час, то перезвонил бы, — послышался в трубке голос Покорны. — Вы мне верите, мистер Арчер, не так ли?

— Да, — ответил режиссер. — Разумеется. Что еще случилось?

— Но это невозможно. — Голос снизился до шепота и то и дело исчезал, словно Покорны мотал головой и его рот уходил от микрофона. — Это просто невозможно. Я хотел, чтобы вы это поняли.

— Манфред, говорите громче, — попросил Арчер. — Я вас практически не слышу.

— Разумеется. — Но голос долетал откуда-то издалека, и говорил Покорны очень медленно. — У меня есть информация. Я подумал, что вы должны это знать, иначе не стал бы отрывать вас от обеда, но позже я уже не смогу ее сообщить…

— С вами все нормально, Манфред? — спросил Арчер.

— Да, конечно. День прошел тихо и спокойно. Я был дома один. После полудня поиграл на рояле, и никто не пожаловался…

— Манфред, вы не могли бы более четко выговаривать слова?

— Зазвонил телефон, — шептал Покорны. — Междугородный. Из Чикаго. Мой адвокат. Он прекрасно долетел, всего за три часа. Еще раз спасибо за деньги. Вы очень щедры. Я хотел сказать вам, что считаю вас очень щедрым. Я хотел сказать вам, что из всех людей, с кем мне довелось встретиться в этой стране, вы отнеслись ко мне с наибольшим уважением. Уважение… — Голос уплыл окончательно.

— Вы напились? — нетерпеливо бросил Арчер.

— Напился? — Голос стал громче. — Я вообще не пью, мистер Арчер. Доктор запрещает мне пить. Высокое давление и избыточный вес. У вас очень отзывчивое сердце, мистер Арчер, я всегда буду помнить, что в этот век…

— Клемент! — позвала из столовой Китти. — Все остынет!

— Манфред, мне пора за обеденный стол.

— Разумеется. Извинитесь за меня перед вашей женой. Я подумал, что вам захочется узнать, что случилось в Чикаго. В конце концов, вы имеете право это знать, на ваши деньги…

— Так что случилось?

— Этот человек, мой давнишний друг, который играл на гобое… Мой адвокат пришел к нему, но он передумал. Не захотел дать показания. «Откровенно говоря», — сказал он моему адвокату, это его слова — «откровенно говоря». В общем, он сказал, что, принимая во внимание его положение в Чикаго, в страховом бизнесе, он не может рисковать, не может допустить, чтобы его фамилию упомянули в газетах, написали, что он выступил в поддержку нежелательного иностранца, которого хотят выслать из страны. В Чикаго, сказал он, люди относятся к этому особенно чутко. Он не знает, как обстоят дела в Нью-Йорке, но здесь он должен учитывать будущее семьи и отношение коллег. Сам он получил гражданство и считает себя обязанным уважать законы страны, приютившей его… — Голос Покорны вновь куда-то уплыл.

— Я вас не слышу. Поднесите трубку ко рту.

— …Двести долларов, — говорил Покорны, когда Арчер вновь услышал его. — Дар от чистого сердца в такое-то время. Адвокат летит обратно. Его самолет, наверное, сейчас над Огайо, небо чистое. Извините меня. Лишние расходы сейчас, когда все так дорого. Всю жизнь я знал, что мне надо завести банковский счет. Откладывать по чуть-чуть каждую неделю. Загашник, как пишут в банковских рекламных объявлениях. На черный день, когда возникнет необходимость нанимать адвокатов. Примите мои извинения… — Голос вновь пропал. До Арчера доносилось лишь невнятное бормотание. Потом послышался щелчок, и в трубке раздались гудки отбоя. Покорны положил трубку на рычаг.

Арчер покачал головой, медленно вернулся в столовую. «Даже в такое время Покорны не мог изложить все четко и ясно, — думал он. — Невозможно понять, чего ему теперь от меня надо».

Китти встретила мужа упрекающим взглядом. В его отсутствие она не притрагивалась к еде.

— С этого дня мы едим только жаркое, которое всегда можно разогреть не испортив.

Арчер, прежде чем сесть, поцеловал жену в маковку.

— Извини. Обещаю, что больше я к телефону не подойду.

Он попытался выказать интерес к болтовне Китти о домашних проблемах, о новых симптомах ее состояния, о Джейн, но с трудом заставлял себя сосредоточиться на словах жены. В голове стоял странный шепот Покорны, столь непохожий на него, перед мысленным взором вновь и вновь возникал композитор, в одиночестве кружащий по комнатам обшарпанной квартиры, потому что жена ушла на очередной митинг, рассеянно играющий на рояле, думая о друге-гобоисте, который крепко подвел его, коротающий время в ожидании утреннего суда.

И где-то на середине обеда Арчер решил, что навестит Покорны сегодня вечером. Он даже хотел уйти тут же, но понял, что Китти обидится и забросает его вопросами, отвечать на которые совершенно не было желания. Арчер покончил с обедом и с облегчением вздохнул, услышав, что Китти намеревается подняться наверх и заняться счетами.

— А я пойду прогуляюсь. Хочу подышать свежим воздухом. Скоро вернусь. Не плати телефонной компании второй раз.

В счетах постоянно возникали какие-то нестыковки, и за двадцать лет семейной жизни они с Китти так и не смогли выработать разумную систему для разделения оплаченных и неоплаченных счетов, поэтому Арчера постоянно мучила мысль о том, что большинство счетов они оплачивали как минимум дважды.

— Иди, проветрись, — напутствовала его Китти. — Надеюсь, по возвращении ты будешь знать, что следует говорить беременной жене, а чего говорить не следует.

Но она поцеловала Арчера и улыбнулась, прежде чем подняться наверх, тем самым показывая, что не держит на него зла.

Небо, как и говорил Покорны, очистилось, и Арчер, взглянув на холодные звезды, решил пройтись, отказавшись от услуг такси. Шагал он быстро, глубоко вдыхая морозный воздух. Теплое пальто, сытный обед, прогулка подняли его настроение. Он не представлял, чем можно помочь Покорны, но полагал, что даже пятнадцатиминутный визит к музыканту поднимет тому настроение, поможет пережить нелегкую ночь.

Лампу в нише над подъездом старого городского особняка, в котором жили Покорны, разбили, и Арчер долго не мог нащупать звонок. Наконец он толкнул дверь. Она распахнулась. Арчер поднялся по лестнице, помня, что квартира композитора на третьем этаже. И эта дверь была открыта. Арчер постучал в дверной косяк, подождал. Ему не ответили. Режиссер постучал вновь и лишь после этого переступил порог.

В гостиной за столом, уставившись на свои руки, сидела миссис Покорны. Она даже не сняла шляпку, старую, фетровую, цвета ржавчины, с двумя нелепыми розовыми перышками с одной стороны, которые смотрелись очень уж фривольно над спутанными седыми волосами. По позе миссис Покорны Арчер понял, что произошло нечто ужасное. В квартире горели все лампы, заливая ее холодным, безжалостным светом.

— Миссис Покорны! — Арчер снял шляпу, задержавшись у двери. Женщина не шевельнулась. — Миссис Покорны! — повторил он, входя в гостиную.

Миссис Покорны не ответила, не посмотрела на него. Она медленно подняла руку и указала куда-то за свою спину, толстые пальцы ее дрожали. Арчер прошел мимо огромной молчаливой женщины в узкий коридор и увидел все своими глазами.

Покорны лежал в до краев наполненной ванне. И лицо, и колени находились под водой. На какие-то мгновения Арчер застыл, вглядываясь в это искаженное лицо, увеличенное толщей зеленоватой воды, заполнявшей старую чугунную ванну с изогнутыми ножками. Покорны улегся в ванну в своем оранжевом халате, завязав пояс бантиком на пухлом животе. На табуретке у ванны стояли пустой пузырек из-под таблеток и телефонный аппарат. Длинный шнур тянулся по коридору из гостиной.

Глядя на мертвого музыканта, Арчер понимал, что внутренне давно уже к этому подготовился. Чего он и представить себе не мог, так это халата. Покорны начудил и в смерти.

Арчеру стало нехорошо. От душного, влажного воздуха его бросило в жар. Механически он скинул пальто, кинул его на корзину для грязного белья, не отрывая глаз от бледного пятна-лица и яркого халата, укрытых слоем воды. Он заметил, что Покорны не снял очки, ведь в таком важном деле, как самоубийство, он не мог довериться своим подслеповатым глазам. Непонятно зачем Арчер взялся за трубку, поднес ее к уху. Он услышал обычный гудок и задумался над тем, прослушивается ли телефон Покорны. Хотелось бы знать, понял ли человек, который слушал последний разговор композитора, что тот решил покончить с собой. Следовало ли агенту позвонить в полицию, «скорую помощь», пожарную охрану, чтобы предупредить о попытке самоубийства? Может, они бы смогли спасти Покорны? Или функции агента строго ограничены? Он должен только слушать и записывать, а о спасении объекта наблюдения не может идти и речи?

Арчер наклонился над ванной, сунул руки в воду, взял тело под мышки. Его охватил страх. Покорны, который в жизни никогда никого не мог напугать, своей смертью нагнал на Арчера страху. Арчер почувствовал, как намокли манжеты и рукава, слишком поздно вспомнил, что не снял часы. Под мышками его пальцы нащупали только дряблый жир, никаких мышц. Отведя взгляд в сторону, Арчер потянул тело вверх. Усилий это потребовало неимоверных, от напряжения у него перехватило дыхание. Покорны скользил по эмалевому покрытию ванны, вода, прежде чем сбежать вниз, на мгновение покрыла очки музыканта матовой пленкой. Колени распрямились, полы халата чуть разошлись, открыв бледные ноги. Арчер заставил себя взглянуть на Покорны, когда его голова и плечи поднялись над водой. Седые волосы, облепившие большую шишковатую голову, широко раскрытые глаза, испуганные и изучающие, словно в последний момент жизни музыкант столкнулся с чем-то ужасным и таинственным. Раззявленный рот, красные губы, но ведь Покорны и в пультовой частенько сидел с приоткрытым ртом, недовольный тем, что Леви чересчур выделяет партию трубы. Одной рукой Арчер попытался определить, бьется ли сердце, не обращая внимая на то, что вода залила часы. Но в дряблой груди ничего не билось. Арчер выпрямился, и Покорны тут же медленно сполз под воду, словно решил смыть мыло с волос. Режиссер наклонился, чтобы вновь вытащить его из воды, но в последний момент передумал. «Я могу вытаскивать Покорны всю ночь — стоит мне убрать руки, как он вновь будет сползать в воду», — решил Арчер.

Он вытер руки маленьким гостевым полотенцем, которое украшала вышитая желтым обнаженная женщина. Арчер взглянул на пустой пузырек и телефонный аппарат, стоявшие бок о бок на табуретке. Мрачная комбинация символов — сон и средство общения с людьми, объединившиеся ради уничтожения. Автоматически Арчер сунул пузырек в карман, затем наклонился и подобрал крышечку, которая закатилась под ванну. С пальто в руках вернулся в гостиную, где миссис Покорны по-прежнему разглядывала свои грубые руки.

— Ну что, — вдруг подала голос миссис Покорны, не шевельнувшись, не повернув головы, — теперь вы довольны?

Арчер вздохнул. «Господи, — подумал он, — теперь она свалит всю вину на меня».

— Манфред позвонил мне час назад. — Он постарался говорить как можно мягче. — У него был такой странный голос, что я решил зайти. Но я и представить себе не мог…

— Естественно, у него был странный голос, — бросила миссис Покорны. — Естественно, что час назад у него был очень странный голос.

— Вы позвонили врачу?

— А что может сделать врач? — спросила миссис Покорны у своих рук. — Вернуть ему жизнь? Сделать прививку от самоубийства?

— В любом случае, — Арчер чувствовал, что должен подойти к этой широченной, необъятной женщине, положить ей руку на плечо, выразив тем самым свое сочувствие, но не мог заставить себя шагнуть к ней, — в любом случае врачу надо позвонить.

— Вы и позвоните. — Миссис Покорны закрыла глаза, не меняя положения головы. — Я никому звонить не буду.

— Телефон там. — Арчер посмотрел в коридорчик.

— Вот и хорошо. Пациент будет перед вами, так что вы сможете описать врачу все симптомы, ответить на все его вопросы.

Арчер уже шагнул к ванной, но остановился, повернулся, подошел к столу, сел напротив миссис Покорны. Ее большое лицо под нелепыми розовыми перышками на шляпке цветом напоминало бетон. Тяжелые веки закрывали глаза.

— До прихода доктора мы можем кое-что сделать для Манфреда.

Миссис Покорны открыла глаза, уставилась на Арчера.

— Для Манфреда вы уже сделали достаточно. Так что можете идти домой.

— Он лежит в халате. В ванне. — Арчер говорил медленно, стараясь пробиться сквозь немигающий взгляд миссис Покорны. — Мы могли бы снять халат. И… — Он достал из кармана пузырек и крышечку, положил на стол. — Я мог бы это выбросить.

— К чему вы клоните?

Арчер увидел, как затвердели глубокие морщины у большого рта.

— Если его найдут голым… словно он принимал ванну… Если убрать пузырек из-под снотворного… У него было высокое давление. Больное сердце. У него мог быть сердечный приступ… Смерть могла наступить от естественных причин.

— Он умер не от естественных причин, — отчеканила миссис Покорны. — Он покончил с собой.

— Возможно, — не стал спорить Арчер. — Но если мы внесем небольшие коррективы… Появится причина для сомнений. Репортеры могут проявить тактичность, врач… Так будет лучше для его памяти, для вас…

— Вы хотите сказать, что так будет лучше для вас, — бесцветным, бесстрастным голосом оборвала его миссис Покорны. — Но тогда люди не узнают правду, не поймут, что его убили вы и вам подобные.

— Простите, что спорю с вами в такой момент, — гнул свое Арчер, словно не замечая ненависти, которой зажглись глаза миссис Покорны, — но сделать что-либо мы можем только сейчас, до прихода врача. Я не собираюсь выгораживать себя. Но и вам надо бы забыть о мести. Постарайтесь внять голосу разума. Не зацикливайтесь на этой минуте, загляните чуть вперед. Подумайте о том, что скажут люди о вашем муже через десять лет…

— Я хочу, чтобы люди помнили: они убили творца. — Миссис Покорны закрыла глаза, в голосе по-прежнему не слышалось никаких эмоций. — Творца, который хотел одарить их прекрасной музыкой, который никому не причинил зла, который не знал, как постоять за себя. Я хочу, чтобы люди помнили, что его затравили до смерти вы и другие фашисты…

О Господи, думал Арчер, даже теперь, когда ее муж, наглотавшись снотворного, лежит в ванне, в пятнадцати футах от нее, заснув мертвым сном, даже теперь она обличает мир демагогическими лозунгами и звонкими фразами. Глядя на эту неприятную, толстую, излучающую ненависть женщину, которая (одному Богу известно почему) любила этого маленького, нелепого, испуганного человечка и каким-то образом (ответа на этот вопрос уже не будет никогда) вызывала в нем ответную любовь, Арчер осознал, что от нее помощи не будет. Мертвому Покорны предстояло стать жертвой, возложенной на алтарь ее идеи, точно так же, как в жизни им жертвовали ради других идей.

Арчер встал.

— Как фамилия врача? — устало спросил он. — Где мне его найти?

— Его фамилия Гордон, — ответила миссис Покорны, не открывая глаз. — Его номер вы найдете в справочнике на столе в холле.

Арчер нашел справочник, вновь прошел в ванную. Набрав номер врача и вслушиваясь в длинные гудки, он смотрел на Покорны. Композитор отдыхал под водой, в халате, с поясом, аккуратно завязанным бантиком. На умиротворенном лице поблескивали очки, совсем как у любителя подводного плавания.

Китти еще не спала, когда двумя часами позже Арчер вернулся домой. Она сидела на кровати в очках, придававших ей ученый вид, и ночной рубашке с кружевным воротником. Арчер, взглянув на нее, не мог не улыбнуться. Такая она милая, такая домашняя. На кровати лежали счета, листочки, аннулированные чеки. Надписывая конверты, Китти перепачкала пальцы в чернилах. Арчер здорово вымотался. Доктор задал ему массу вопросов. Потом инициатива перешла к полиции. У копов словно возникло подозрение, что он тайком проник в дом композитора и в отсутствие жены утопил Покорны в ванне. Пришли два репортера, и Арчер слышал, как миссис Покорны вновь и вновь громким голосом повторяла, что ее мужа убили. Арчер в это время находился в спальне, отвечая на вопросы медлительного детектива, который делал пометки в блокноте. Он не знал, что именно наговорила миссис Покорны репортерам, но вроде бы слышал, как она два или три раза упомянула его фамилию. Когда же Арчер вышел из спальни, один из репортеров, от которого пахло джином и луком, прошагал с ним два квартала, изображая сочувствие и пытаясь вытащить из него информацию.

— Я ничего не знаю, — не поддавался Арчер. — Не знаю, почему он это сделал. Спросите миссис Покорны.

— У миссис Покорны есть своя версия, мистер Арчер, — бубнил репортер. — Она считает, что немалая доля вины за его смерть лежит на вас, и я думаю, что наши читатели хотели бы узнать и вашу точку зрения. — Репортер всеми силами старался показать, что является представителем беспристрастной журналистики, ставящей перед собой одну-единственную цель — информировать читателя о случившемся. — Миссис Покорны наговорила в ваш адрес много неприятного, мистер Арчер. Выдвинула очень тяжелые обвинения, и я думаю, что, перед тем как статья пойдет в набор, необходимо дать возможность высказаться всем участникам этих трагических событий.

— Я ни в чем не участвовал, — ответил Арчер, сам не очень-то веря своим словам. — Я его знал. Он у меня работал. У нас сложились дружеские отношения. Я заглянул к нему домой. Вот и все. У меня нет никакого желания вступать в дискуссию с миссис Покорны. — Он махнул рукой проезжавшему такси.

Машина остановилась, Арчер открыл дверцу и сел. Репортер наклонился к открытой дверце.

— Хотя бы короткое заявление, мистер Арчер. Несколько слов…

Арчер начал закрывать дверцу, и репортер подался назад, укоризненно качая головой: что за люди, упускают возможность обратиться к широкой общественности с первых полос газет.

Войдя в спальню, Арчер сразу заметил, что Китти чем-то встревожена, и мысленно помолился о том, чтобы она отложила решение этих, безусловно, насущных проблем до утра. Он снял пиджак, бросил его на ковер, плюхнулся в кресло, всем своим видом показывая, что безумно устал, в надежде, что Китти пожалеет его и сегодня вечером оставит в покое.

Но у Китти были другие планы. Она даже не подняла головы и не посмотрела на Арчера, надписывая очередной конверт.

— Я выписала множество чеков. Если ты их подпишешь и разложишь по конвертам, я все отправлю утренней почтой.

— Хорошо. — Арчер медленно потер лысину.

— Я просматривала корешки чеков, — продолжила Китти, — и обнаружила некоторые странности.

— Правда?

— Вроде бы ты говорил мне, что мы должны экономить.

— Разумеется, должны. Ты возражаешь?

— Я согласна. Абсолютно с тобой согласна, — затараторила Китти. Арчер уже знал, что сие означает: Китти в чем-то его подозревает и начинает злиться. — Я сократила наши расходы. Несколько месяцев не покупаю одежду ни себе, ни Джейн. Я сменила магазин, потому что у Кучитти фунт сливочного масла стоит на пять центов дороже, чем везде.

— Это прекрасно. — Арчер еще не понимал, к чему клонит Китти. — Каждый месяц получается приличная экономия. Три, а может, четыре доллара.

— Три, а может, четыре доллара, — повторила Китти. — Я рада, что ты ценишь мои усилия.

— Пожалуйста, Китти… — Арчер встал, начал снимать галстук. — Не могли бы мы поговорить об этом в другое время? Я ужасно устал.

— Я не хочу говорить об этом в другое время. Счета я заполняла сегодня вечером и поговорить хочу сегодня же вечером.

Арчер прошел к стенному шкафу, повесил пиджак и галстук. Из шкафа пахло хорошим табаком и кедром. Арчеру тут же вспомнилась удушливая влажность ванной Покорны.

— А вот тебя в эти дни деньги особо не волнуют, — не унималась Китти. — Ты ими просто соришь.

Арчер закрыл дверцы шкафа, посмотрел на свое отражение в зеркале над комодом. Лицо усталое, длинные морщины у уголков рта, мешки под глазами, словно ему давно уже не удавалось хорошо выспаться. Раздраженный увиденным, он повернулся к Китти:

— В чем дело, дорогая?

Китти схватилась за чековую книжку.

— Чек номер тридцать пять. Вудроу Бурку триста долларов. Ты это помнишь?

Арчер вздохнул, вернулся к креслу, сел, вытянул ноги.

— Помню.

— Вздыхать обязательно? — Голос Китти гневно завибрировал.

— Нет. Извини.

— Почему ты дал Вудроу Бурку триста долларов?

— Он меня попросил. У него нет работы. Возникли проблемы.

— Безработных сейчас великое множество. Ты каждому собираешься давать по триста долларов?

— Послушай, Китти…

— Чек номер сорок семь. Элис Уэллер. Сто долларов. Полагаю, она тоже без работы?

— Фактически да.

— Фактически, — повторила Китти.

Как же она умеет завести собеседника, подумал Арчер.

— Это большая женщина с дурным вкусом. А я экономлю по пять центов на фунте сливочного масла!

Арчер холодно смотрел на Китти. Ну почему ей совершенно несвойственно милосердие? Время от времени Китти попадала вожжа под хвост, но только когда она злилась. Потом она раскаивалась в том, что в запале выплескивала на Арчера, и просила мужа как можно скорее забыть ее слова.

— Китти, это мои дела. Я не хочу говорить об этом сегодня. Но я тебе все расскажу как-нибудь в другой раз.

Китти продолжала листать чековую книжку.

— Двести долларов сегодня утром. Получены наличными. Деньги при тебе?

— Нет.

— Полагаю, ты одолжил их какому-нибудь безработному?

— Да.

— Полагаю, это тоже твои дела?

— Да, — бесстрастно ответил Арчер. — Мои.

— А когда у нас на счете не останется ни цента, как в тот день, когда мы приехали в Нью-Йорк, это будут твои дела или мои тоже? — спросила Китти.

— Китти, дорогая, — голос Арчера переполняла безмерная усталость, — почему бы нам не лечь спать? У меня был ужасный день, и я просто не могу говорить. Завтра…

— Я хочу знать, что происходит, — отрезала Китти. — Ты швыряешься деньгами, как пьяный матрос. Знаю, я говорила тебе, что ты не обязан мне все рассказывать… но это просто невыносимо. Всякий раз, когда я говорю с тобой или задаю тебе вопрос, ты, я это вижу, пытаешься уйти от разговора… В последний месяц у меня появилось ощущение, что мы вообще не женаты. И не мотай головой. Это правда! — взвизгнула Китти. — Не пытайся отрицать. У нас больше нет семьи. Ты выставил меня из своей жизни. Лучше б я не собиралась рожать! Я не хотела второго ребенка! Хотел ты, не я, и вот что из этого получается…

Арчер поднялся, подошел к кровати. Сел, обнял Китти. Она не плакала. Яростно отпрянула от него.

— Послушай, Китти, я дал двести долларов Манфреду Покорны, пытаясь спасти его жизнь. Слушай внимательно, дорогая. Придя к нему домой сегодня вечером, я нашел его мертвым.

Китти замерла, потом медленно повернулась к Арчеру, ее глаза широко раскрылись.

— Что? — наконец выдохнула она.

— Он покончил с собой. Пока мы обедали. Пока я шел через город к его дому. Я не стал брать такси, потому что выдался очень хороший вечер. — Даже слова причиняли боль.

Китти внезапно обхватила его шею и крепко прижала мужа к себе.

— Извини, — зашептала она. — Дорогой, извини.

Арчер поцеловал ее в щеку.

— Я бы не хотел говорить об этом сегодня. Если ты не возражаешь.

— Разумеется, нет. — Китти начало трясти.

Арчер мягко расцепил ее руки.

— Забирайся под одеяло. Ты замерзла. Попытайся уснуть.

Китти кивнула, в ее глазах застыл испуг. Арчер укрыл ее, подоткнул одеяло по бокам. Она продолжала дрожать. Арчер собрал счета, аннулированные чеки, конверты, надписанные детским почерком Китти, и сложил на ее столике. Потом наклонился, поцеловал жену в лоб.

— Я немного посижу внизу. Не волнуйся.

Китти ничего не ответила.

Арчер погасил свет и вышел из спальни. Медленно спустился по лестнице, направился в кабинет. Как же отличался его дом от квартиры Покорны! Уютный, ухоженный. Английский ситец обивки, сверкающая медь ламп, цветы в вазочках, веселенькие полосатые занавески, полированное дерево. Никакого беспорядка, сразу бросающегося в глаза в квартире композитора. Здесь подобная трагедия была бы просто неуместна.

На столе лежала пластинка с записью концерта для струнного квартета, которую подарил ему Покорны. Вернувшись из банка, Арчер достал ее с полки, собираясь прослушать и таким образом заглушить чувство вины, вызванное тем, что он солгал Покорны, сказав, что концерт ему очень понравился. Но телефон начал звонить до того, как он поставил пластинку на проигрыватель, а потом до нее просто не дошли руки.

Арчер взял пластинку со стола. Единственная запись музыки Покорны, сделанная в этой стране, вспомнил он. Вклад Покорны в американскую культуру. Пластинка называлась «Пригородные мотивы». Наверное, название предложил какой-нибудь головастый сотрудник звукозаписывающей компании. Покорны такого бы не придумал.

Арчер поставил пластинку на проигрыватель, приглушив звук, чтобы не беспокоить Китти. Сел в кресло, приготовившись слушать.

Зазвучала музыка, радостная, ненавязчивая, полная таинственного очарования. Под нее с удовольствием танцевали бы дети, а взрослые улыбались бы, слушая ее. За мелодией не угадывались проблемы, которые оказались неразрешимыми для ее создателя. Чистая, журчащая, элегантная, она действительно олицетворяла обычный вечер в пригороде, на железнодорожной станции, где люди встречаются после трудового дня, целуются, включают фары автомобиля и разъезжаются по своим домам, чтобы пообедать в кругу семьи. В Покорны жил лирик-домовладелец, который любил повозиться в саду, а в половине одиннадцатого шел спать, окруженный выводком детей.

Музыка смолкла. Арчер несколько секунд посидел в тишине, потом поднялся и переставил иглу на начало пластинки, чтобы вновь прослушать запись ушедшего из жизни композитора.

Глава 20

Достаточно было окинуть быстрым взглядом студию, чтобы по темным костюмам и черным галстукам определить, кто идет на похороны, а кто — нет. Покорны и в этом сумел создать всем максимум неудобств, поскольку хоронили его в четверг, в разrap репетиций. Утром они сумели только раз прочитать сценарий по ролям, усевшись полукругом на складных стульях в сером зимнем свете. Отдать последний долг покойному решили Барбанте, Леви, О'Нил и, к удивлению Арчера, Бревер. Женщины идти на похороны не собирались, но, с другой стороны, никто из них почти и не сталкивался с композитором. Эррес надел серый костюм из тонкой шерсти и красный галстук. С Покорны он не водил близкого знакомства, но общался с ним гораздо чаще, чем тот же Бревер, и частенько говорил Арчеру, что он в восторге от музыки Покорны. Режиссер полагал, что уж Вик-то обязательно пойдет на кладбище, и в какой-то момент так засмотрелся на яркий галстук Эрреса, что пропустил полстраницы сценария. «И все же, — подумал Арчер, отводя глаза от Вика, — в такой день он мог бы надеть не столь вызывающий галстук».

Когда читка закончилась, Арчер встал.

— Объявляется перерыв до часу дня. Желающие могут пойти на похороны Манфреда Покорны, который раньше писал музыку для нашей программы.

Актеры встали, очень тихие, сдержанные, на этот раз обошлось без веселых шуточек и выкриков, которыми обычно сопровождался перерыв репетиции. Покорны они отдали должное тем, что, выходя из студии, разговаривали полушепотом.

— Клемент, ты сможешь меня подождать пять минут? Мне надо подняться наверх. А в похоронное бюро я бы хотел поехать с тобой.

Арчер кивнул:

— Я подожду тебя здесь.

Бревер вышел. В синем костюме он напоминал лесоруба, собравшегося в церковь.

Арчер подошел к Эрресу, который читал газету.

— Вик, разве ты не идешь с нами?

Эррес оторвался от газеты.

— Скорее нет, чем да. Война отбила у меня страсть к похоронам. Я больше не хочу общаться с трупами. — Он криво усмехнулся. — Ничего не могу с собой поделать. Извинись перед остальными.

— И все-таки, — не отступал Арчер, — я думаю, что ты должен пойти.

— Я одет не по форме. — Вик коснулся галстука.

— По пути можно заскочить в магазин и купить черный.

Эррес покачал головой:

— Честно говоря, я бы не пошел на похороны, даже если бы вырядился, как гробовщик.

— Из уважения к Покорны, — стоял на своем Арчер. — Из уважения к его друзьям.

— Уважения к чему? — насмешливо спросил Эррес. — К ста шестидесяти фунтам трупятины? И я не уважаю Покорны. Он был бесхребетным слизняком и слинял из этого мира, как только перед ним возникла настоящая проблема. Что же касается его друзей… — Эррес рассмеялся горьким смехом. — Они пребывают в печали и испытывают чувство вины, а потому думают, что облегчат душу, посидев час в похоронном бюро, прежде чем тело увезут на кладбище. Так вот, я за собой вины не чувствую, и мне есть о чем скорбеть помимо Покорны. Я очень надеюсь, что после моей смерти у кого-нибудь хватит ума по-быстрому бросить меня в мусоровоз и своим ходом отправить на свалку. — Он невесело улыбнулся Арчеру. — Улавливаешь идею, приятель?

— Конечно, — сухо бросил Арчер.

Он уже начал отворачиваться, чтобы задать какой-то вопрос Барбанте, сидевшему через три стула, откинув назад голову, закрыв глаза и вытянув перед собой короткие ноги. За утро Барбанте не произнес ни слова. Как обычно, выглядел он очень сонным.

— А ты это видел? — остановил Арчера Эррес, протягивая ему газету. Так называемое либеральное издание, практически в каждом номере выступавшее в защиту коммунистов. Вик постучал пальцем по колонке обозревателя. — Этот господин сегодня проехался по тебе танком.

— Что? — Арчер взял газету, уставился на колонку. В нескольких абзацах увидел свою фамилию. Но читать колонку очень уж не хотелось.

— Д.Ф. Робертс, — пояснил Эррес. — Любит вкладывать свои мысли в головы тем, кто не способен думать. Сегодня утром он крепко на тебя обиделся. По его разумению, ты — авангард фашистов. И, соответственно, убийца музыканта. Робертс говорил с миссис Покорны, а уж у нее нашлось, что сказать.

Эррес закурил, пристально наблюдая за Арчером, пока тот читал колонку. Обозреватель не утруждал себя выбором слов. И миссис Покорны не сочла нужным что-либо скрывать. Написанная резким газетным языком, колонка била наотмашь. Арчер и Иммиграционная служба разделили лавры гонителей Покорны. Именно их старания привели к тому, что композитор решил свести счеты с жизнью. Читая колонку, Арчер не мог не почувствовать эффективности праведного тона, выбранного обозревателем. Если бы речь шла не о нем, осознал режиссер, он бы полностью одобрил колонку, от первого до последнего слова. Обозреватель клеймил позором Иммиграционную службу за стремление выслать из Америки человека, который двадцать семь лет назад в другой стране два месяца состоял в коммунистической партии. Арчер отметил, что обозреватель приводил те же самые аргументы, что и он сам, защищая Покорны. Что же касается самого Арчера, то он проходил у обозревателя жалким лакеем, готовым на все ради сохранения работы. Естественно, он набросился на композитора, стоило хозяевам программы сказать: «Фас». При чтении колонки Арчеру открылась еще одна истина: написана она была в том же воинственном и не терпящем возражений тоне, что и заметка в «Блупринт», с которой, собственно, все и началось. Политика разная, а стиль один, думал Арчер. Все политические статьи звучат так, словно их пишут под копирку миссис Покорны или ее двойник по другую сторону баррикад.

Арчер читал медленно. Нелегко продраться сквозь ложь, которую практически невозможно опровергнуть, ловко передернутые факты, звонкие, больно кусающие эпитеты, пристегнутые к твоей фамилии. Миссис Покорны, как выяснилось, сообщила обозревателю и о том, что Арчер предлагал ей скрыть самоубийство Покорны, так что в колонке приводился достаточно правдивый пересказ части разговора, в которой речь шла о халате и пузырьке из-под таблеток. «Господи, — подумал Арчер, — должно быть, эта женщина не расстается с записной книжкой». И на бумаге, над которой словно еще витала тень покойного, намерения Арчера, который действовал автоматически, стремясь уберечь память композитора, выглядели как неуклюжая попытка обелить себя и уйти от ответственности. «Если бы в колонке речь шла о ком-то другом, — предположил Арчер, — я бы решил, что человек этот — самый жалкий трус в мире».

Когда он дочитал статью, его руки дрожали. Обозреватель обещал, что в завтрашнем номере тема будет продолжена и читатель узнает много интересного о гонителях несчастного композитора. Клемент Арчер, Клемент Арчер… режиссер буквально возненавидел свои имя и фамилию, отпечатанные на газетной полосе. Повторенные десять раз в десяти абзацах, они словно позорили его. Арчер моргнул и плотно сжал губы, чтобы не высказаться по поводу прочитанного. Он протянул газету Эрресу и попытался улыбнуться.

— Этот парень знает свое дело, не так ли?

— Испытанный борец за рост тиража, — беззаботно ответил Эррес, беря газету. — Все равно пойдешь на похороны?

Арчер помедлил с ответом. Все, кто будут на похоронах, конечно же, прочитали эту статью. В печали и горе друзья и родственники усопшего наверняка предпочтут разделить мнение миссис Покорны о роли Арчера в случившейся трагедии. И там, конечно же, будут газетчики. А фотографы попытаются поймать выражение вины на лице Арчера, когда тот будет выражать соболезнования вдове. «Мне бы заболеть, — подумал Арчер. — Мне бы заболеть и лежать в постели, слушая, как доктор говорит мне, что я умру, если попытаюсь выйти из дома».

— Да, — ответил Арчер. — Да, я пойду на похороны.

— Не можешь позволить себе отойти в сторону, так? — Голос Эрреса звучал так холодно и недружелюбно, словно тот поверил написанному в колонке. Он встал. — Я зайду в парикмахерскую. Увидимся в час? Оставить тебе газету?

— Нет, благодарю.

Эррес кивнул и бросил газету на стул. А потом неспешно вышел из студии, высокий, молодой, в прекрасно сшитом костюме, держа путь к парикмахеру. Тот коротко подстрижет его густые светлые волосы, и будет он выглядеть как джентльмен, который не так уж давно закончил респектабельный колледж и слишком счастлив, чтобы ходить на похороны.

Дверь еще не успела закрыться, как в студию заглянул Вудроу Бурк. Увидев Арчера, он махнул рукой и направился к нему. Экс-комментатор еще больше растолстел, и воротник рубашки стягивал его шею, как удавка. В Америке, подумал Арчер, несчастья стимулируют избыток веса. В стране с самым высоким жизненным уровнем в мире неудачники тут же отращивают вторые, а то и третьи подбородки. Из-под мышки у Бурка торчала знакомая Арчеру газета, и по выражению лица комментатора чувствовалось, что колонку он прочитал. Радовало лишь то, что на радио Бурк пришел трезвым.

— Доброе утро, солдат, — поздоровался Бурк, не протянув Арчеру руки. Он стоял перед ним, толстый, бледный, помятый, с редеющими волосами, притворяясь, что он вовсе не неудачник и что костюм его не трещит по всем швам. — Как жизнь?

— Отлично, — ответил Арчер. — Как это тебя пропустили?

— Мне сказали, что в репетиции будет перерыв на пару часов, а один или два охранника помнят, что в свое время я был большой шишкой, и пропускают меня. Ты не возражаешь?

Арчер покачал головой.

— Меня это только радует. Всегда приятно видеть давних друзей и должников.

— Ага. — Бурк широко улыбнулся. — Я ждал этих слов. Я тебе не написал и не поблагодарил за чек, так?

— Вроде бы никаких писем я от тебя не получал. Во всяком случае, я этого не припоминаю, — ответил Арчер. Не хотелось ему сейчас разговаривать с Бурком. Да и вообще с любым человеком, зажавшим под мышкой газету, в которой с десяток раз упоминались его имя и фамилия.

— Прими мои извинения. Мне надо бороться со своими дурными манерами. Я собирался тебе написать. Действительно собирался. Включил в поминальник. — Бурк порылся в кармане, достал смятый лист бумаги, разгладил его трясущимися руками, всмотрелся. — Вот. — Он протянул листок Арчеру. — Взгляни сам. Намерения у меня были самые чистые.

Арчер взял бумажку и прочитал: «На этой неделе написать Арчеру. Поблагодарить от души». Режиссер смял листок и бросил в корзинку для мусора, стоявшую в десяти футах. Не попал.

— Спасибо. Я положу его в архив. Как увижу, буду сразу вспоминать тебя.

— Послушай, я пришел сюда за другим. Я забыл, я сожалею, я извиняюсь и я не хочу, чтобы из-за этого ты на меня злился. Я сейчас занимаюсь одним важным для тебя делом, и даже если я что-то и забываю в эти дни и за это ты на меня злишься, я…

— Я на тебя не злюсь, — прервал его Арчер. — Забудем об этом. Сейчас у меня нет времени, Бурк. Сегодня у нас похороны. Если ты заглянешь ко мне в другой день, я, конечно…

— Не выставляй меня за дверь, Арчер. — В голосе Бурка слышались и мольба, и угроза. — Я прочитал этот маленький гимн ненависти, — он помахал в воздухе газетой, — и случайно узнал, что с другой стороны на тебя надвигается куда большая беда. Тебе надо действовать. И действовать быстро. Я хочу тебе помочь. И ты должен в это поверить, Клем.

— Что значит — с другой стороны надвигается куда большая беда? — Арчер попытался улыбнуться. — Что они замышляют? Скажут, что я зарубил топором собственную мать?

— Что-то в этом роде, — кивнул Бурк. — У меня есть сигнальный экземпляр. — Он сунул руку во внутренний карман пиджака, достал толстую пачку бумаг, конвертов, счетов, газетных вырезок и начал сортировать их толстыми трясущимися пальцами. — Мой приятель — пресс-агент в ночном клубе. Получает журналы раньше, чем читатели. Они собираются повесить тебя на толстой, крепкой веревке. Чтобы не сорвался… Черт, — пробормотал он. — Я мог бы поклясться, что эта заметка при мне. — Бурк вновь просмотрел бумаги с тем же результатом. — Ладно, значит, не взял. — Он засунул бумаги в карман. — Тебя зачислили во все организации, кроме разве что Сицилианской национальной гвардии. Послушай меня, Клем… — Стоя вплотную к Арчеру, он взял его за рукав и пристально посмотрел ему в глаза. От десяти лет каждодневной пьянки белки глаз Бурка пожелтели. — Завтра все узнают, что ты красный, что ты симпатизируешь красным, что ты защищаешь красных. Об этом раструбят по всему городу, и если ты будешь сидеть сложа руки, то тебя никуда не возьмут, даже в туалетные работники.

Арчер хохотнул. Смеяться он не собирался, такая реакция стала сюрпризом для него самого.

— Они не читают газет? — полюбопытствовал он. — Не знают, что я — авангард фашизма и инструмент больших корпораций?

— Они ничего не читают, кроме шапок на фирменных бланках и экземпляров «Майн кампф» с дарственными надписями, — с горечью ответил Бурк. — Спроси меня. Уж я-то знаю. Никто не слушал меня год назад, когда мне дали пинка. Возможно, послушают сейчас. Те, кто тогда струсил, теперь за это расплачиваются. Они не защищали меня и тех, кто попал в первую волну чисток. Они прикидывались, что к ним это не имеет ни малейшего отношения, и пребывали в полной уверенности, что уж их-то пронесет, если они будут держать язык за зубами. Как видишь, не пронесло, они стали следующими, а теперь на очереди такие, как ты, солдат, потому что такая уж у них тактика: не дать противнику собрать все силы воедино, не допустить организованного сопротивления, приложить все силы, чтобы каждый защищался сам по себе.

— Бурк, — устало вздохнул Арчер, — тебе бы хоть на минуту забыть, что ты уже не военный корреспондент. Перейди, пожалуйста, на нормальный язык. К чему ты клонишь?

На лице Бурка отразилась обида.

— Извини, что говорю на непонятном тебе языке. Я хочу сказать, что нам всем пора сплотиться и стеной встать друг за друга. Артистам, сценаристам, режиссерам, комментаторам. Именно сейчас. Смерть Покорны — идеальный повод. Бедняга сейчас лежит в гробу только потому, что эти сволочи из «Блупринт» прислали ему черную метку. Эта смерть встряхнет даже тех, кто в иной ситуации не шевельнул бы и пальцем. Клемент, я пришел к тебе, чтобы сказать, что на завтра объявлен большой сбор. После спектаклей, чтобы на него смогли успеть занятые в них артисты. Митинг протеста против черных списков и тех, кто за ними стоит. Весь спектр политических взглядов. Попытаемся найти способ защитить артистов и работников творческих профессий вроде тебя и меня. — Бурк криво усмехнулся. — Если их не остановить, нас всех сбросят в пропасть. И мы хотим, чтобы ты произнес речь.

— Подожди, подожди, — попытался остановить его Арчер. — Прежде чем ты продолжишь, я хочу расставить все точки над i. Я убежденный противник коммунистов. Ты по-прежнему хочешь, чтобы я произнес речь?

— У меня есть для тебя интересные новости. — Бурк вновь попытался улыбнуться, но трясущиеся губы его не послушались. — Я не коммунист. Я ненавижу этих мерзавцев. Не знаю, поверишь ты мне или нет, да мне это и без разницы. В своей речи ты можешь сказать все, что считаешь нужным. Просто приди и скажи. Представься. Расскажи обо всем, что произошло с тобой. С участниками твоей программы. Если не захочешь говорить о чем-то еще, просто выскажи свое мнение о мастерстве Вика Эрреса, Стенли Атласа, Элис Уэллер, об уровне музыки, которую писал этот бедняга до того, как наглотался таблеток.

— Постой, — вскинулся Арчер. — При чем здесь Эррес и Уэллер? Почему ты их назвал?

— Завтра, сынок, они получат свое, — ответил Бурк. — В той же статье, что и ты. Фитиль запален, взрыва не избежать. Так что? — Он отступил на шаг, вперился взглядом в Арчера.

— Кто еще будет выступать от лица этой программы? — спросил режиссер.

— Я попросил выступить О'Нила. Он обещал дать ответ вечером. Не волнуйся, компания соберется большая. В прошлом году с работы выгнали двести человек. В этом городе деньги с банковского счета уходят быстро, так что многие уже готовы откровенно обо всем рассказать.

— Если я соглашусь выступить, кто должен одобрить мою речь?

— Никто. Тебе никому не придется ее показывать. Так что?

Арчер замялся, оглядел студию. О'Нил только что вернулся и, привалившись к стене, наблюдал за ним и Бурком. В темно-синем костюме и черном галстуке О'Нил смахивал на детектива.

— Дай мне свой телефон. Я позвоню тебе завтра.

Бурк вздохнул.

— А чего ты ждешь от сегодняшнего вечера? — спросил он. — Полагаешь, тебе будет знамение свыше? — Однако Бурк написал номер своего телефона на клочке бумаги и протянул Арчеру. Он уже повернулся, чтобы уйти, но вновь посмотрел на режиссера. — Слушай, ужасно хочется выпить. А я опять на мели. У тебя…

— Извини. — Арчер покачал головой. — Триста — очень круглая цифра. Легко запоминается. Давай не будем ее менять.

Бурк печально улыбнулся.

— Я тебя ни в чем не виню. Не считаю, что ты хоть в чем-то виноват. Тому, что пишут в газетах, верить нельзя.

Он махнул режиссеру рукой и вышел. «Почему так получается, — думал Арчер, глядя на закрывающуюся за ним дверь, — что многие люди, рассчитывающие на твою помощь, столь объективны? Может, когда я окажусь в положении Бурка, у меня тоже прибавится объективности?»

Вернулся Бревер, надевая на ходу пальто. Арчер, О'Нил, Барбанте, Леви и звукоинженер спустились вниз и уселись в такси. О'Нил назвал водителю адрес похоронного бюро на Второй авеню. Пятеро мужчин в толстых зимних пальто едва втиснулись в кабину. По пути они говорили о чем угодно, только не о Покорны и не о статье, в которой неоднократно упоминался Арчер. По мнению режиссера, они были похожи на клерков, отпросившихся из конторы, чтобы поехать на ипподром.

* * *

Похоронное бюро располагалось на углу шумного квартала в районе Двадцатых улиц. Соседнее помещение занимал итальянский продовольственный магазин. В витринах красовались аппетитные сыры. Трое фотокорреспондентов поджидали их у входа. Они сфотографировали и Арчера, и О'Нила, как только те вылезли из такси.

В небольшом зале на складных стульях лицом к гробу сидели двадцать или двадцать пять человек. Тихий шепот смолк, когда пятеро мужчин вошли в зал. Все головы повернулись к ним. На лицах собравшихся не отражалось никаких эмоций. В большинстве своем они походили на беженцев, какими тех показывали в кино. Одежду они, по-видимому, покупали на барахолках тех стран, откуда приехали в Америку, и у Арчера сложилось впечатление, что и держатся они друг за друга, пребывая в уверенности, что толпой прятаться легче, чем по одному. У гроба лежали цветы, удивительно чистые и нежные на этом мрачном фоне, их будоражащий аромат смешивался с благоуханием ладана, которым в похоронном бюро старались перебить запах прежних смертей.

Арчер и другие мужчины, работавшие в программе, скромно уселись в последнем ряду. Арчер не знал, что делать со шляпой. Некоторые из пришедших попрощаться с Покорны сидели в шляпах, другие — с непокрытыми головами. Раввина он не видел. Если тот и пришел, то не в ритуальной одежде. Арчеру не хотелось оскорблять религиозные чувства верующих, но в шляпе на голове он чувствовал себя уж очень неловко, тем более что половина других мужчин шляпы сняли. Решительным жестом режиссер взялся за шляпу и положил ее себе на колени. Бревер, сидевший рядом, незамедлительно последовал его примеру.

Миссис Покорны и еще двое мужчин стояли у гроба и, похоже, о чем-то спорили, пусть и очень тихими голосами. Арчер не мог разобрать ни слова. Платье миссис Покорны надела черное, а вот пальто — серое, потому что другого у нее просто не было. Лицо же, решил Арчер, нисколько не изменилось, осталось прежним. На таком лице нет места горю. Зато всегда присутствует злость, и за прошедшие три дня ее не прибавилось и не уменьшилось. Когда режиссер входил в зал, миссис Покорны на него даже не взглянула.

Внезапно, словно аргументы двух мужчин, худощавых, едва достававших ей до плеча, надоели миссис Покорны, она отошла к стене, рассчитывая, что они от нее отстанут. Но мужчины последовали за ней, и вдоль стены маленькая группа сместилась к последним рядам, так что теперь Арчер мог слышать их разговор.

— …Я повторяю, — говорила миссис Покорны, — ему не нужна религиозная служба.

— Но, мадам, — с мольбой в голосе возразил ей один из мужчин, лет пятидесяти, пониже ростом, — он был евреем, над его телом необходимо произнести молитву. — Мужчина говорил с сильным акцентом, а выглядел как профессор математики. — Я не думаю, что будет правильно, мадам, особенно в такое время, лишать его душу религиозного утешения. Я взял на себя смелость пригласить сюда раввина Фельдмана. Он готов…

— Моя дорогая миссис Покорны, — подал голос раввин, — из чувства уважения, чтобы утешить друзей, обратимся к Богу, дабы он упокоил душу вашего мужа. — Раввин был молод, говорил с бостонским акцентом, совсем как ирландец. — Еврея нельзя хоронить без традиционной молитвы. Более трех тысяч лет…

— Он не был евреем, — ответствовала миссис Покорны.

— Миссис Покорны! — Низенький мужчина всплеснул руками. — Я знаю его со школьной скамьи. Мы вместе учились в Вене.

— Он не был евреем, — твердила свое миссис Покорны. — Он не верил ни в вашего Бога, ни в любого другого, и я тоже не верю, поэтому я не хочу, чтобы вы бубнили над его телом не пойми что, распространяя свои суеверия.

— Я не могу с вами согласиться, миссис Покорны, — не отступал низенький. — Манфред верил в Бога. Я знаю, что верил. Мы не раз говорили об этом до того, как он женился на вас…

Арчер сидел не шевелясь, ругая себя за то, что пришел.

— С меня хватит, — возвысила голос миссис Покорны. Теперь ее слышали все, но никто не повернул головы, делая вид, что ничего особенного не происходит. — Речь над телом произнесет наш общий друг, и я согласилась на то, чтобы один из друзей Манфреда сыграл на скрипке одну из его вещей. Этого достаточно.

Она решительным шагом вернулась к гробу и села в первом ряду. Мужчины переглянулись, раввин пожал плечами.

— Потом мы соберем десять его друзей и прочитаем молитву сами. — Он похлопал собеседника по плечу, и они сели на свободные места.

Поднялся мужчина с непокрытой головой и красным обветренным лицом, словно работать ему приходилось на открытом воздухе вне зависимости от погоды. Габаритами мужчина значительно превосходил большую часть тщедушной публики. Вид у него, как у портового грузчика, подумал Арчер, и впечатление это только усилилось, когда тот заговорил грубым, надсадным голосом, не раз сорванным на ледяном ветру. Тоже небось партиец, решил Арчер, как и миссис Покорны, не слишком жалующий Господа.

— Дамы и господа, друзья нашего усопшего товарища. Мы пришли сюда, чтобы отдать последний долг мученику борьбы за мир и свободу.

«О нет! — внутренне запротестовал Арчер. — Такого просто не может быть. Даже миссис Покорны не способна на такое. Не станут они превращать этого бедного, неряшливого, непутевого человечка в героя революции!»

— Но прежде, — продолжал докер тоном человека, не раз и не два руководившего уличными демонстрациями, — мы послушаем скрипичный этюд, который наш почивший друг написал в лучшие для себя дни. Его любящая мужественная жена выбрала именно это произведение, потому что ее муж выражал желание послушать его перед тем, как ушел от нас. Его сыграет давний и близкий товарищ усопшего, мистер Эли Роуз.

Мистер Роуз поднялся, в шляпе на голове, с футляром для скрипки в руках. Открыв футляр, он осторожно поставил его на пол. Длинными нервными пальцами тронул струны. Резкий звук разорвал тишину.

Арчер закрыл глаза. А когда открыл их вновь, мистер Роуз уже начал играть. Музыка была медленная, печальная, без кульминаций, очень подходящая для похорон, и мистер Роуз играл с чувством, изгибая тело, закрывая глаза. Арчер в музыке разбирался плохо и не считал себя вправе кого-либо критиковать, но не сомневался, что скрипач мистер Роуз неважный. Арчер посмотрел на Леви. Дирижер сидел закрыв глаза, кривясь, как от боли, и Арчер понял, что не ошибся в оценке способностей мистера Роуза.

Мистер Роуз опустил смычок. По его щекам текли слезы. Он чуть поклонился, а потом резко сел, не отрывая скрипки от щеки. Женщины всхлипывали, некоторые мужчины протирали глаза носовыми платками.

Портовый грузчик шагнул к гробу и заговорил. После первых фраз Арчер его уже не слушал. Покорны, как следовало из речи докера, стал жертвой поджигателей войны, потому что не жалел сил в борьбе за дело мира и свободы. Слова «мир» и «свобода» не сходили у него с языка, будто докер полагал, что эти понятия являются его частной собственностью. Сегодняшняя Америка сравнивалась с Германией 1932 года, вспоминались артисты, евреи, профсоюзные активисты. Лживая и жаждущая крови пресса также получила свое. Фактически, думал Арчер, пусть оратор и вызывал у него неприязнь, во многих утверждениях этого человека есть крупицы правды. В определенном смысле Покорны — жертва страха перед войной. Между догитлеровской Германией и сегодняшней Америкой можно найти тревожные аналогии. Ортодоксальность нынче в чести, и малейшие отклонения от стандарта жестоко караются. Но клише, которыми сыпал оратор, демагогические интонации, с которыми они произносились, не позволяли воспринимать эту речь разумом, она не трогала и не убеждала. К тому же Арчера бесило, что беззащитный труп Покорны выбран в качестве трибуны для политических заявлений. Произносить такую обличительную речь перед двумя десятками пожилых иммигрантов, пришедших проводить в последний путь своего собрата по несчастью, который считал, что ушел от раздирающих мир противоречий, и ошибся… Господи, думал Арчер, коммунисты ничего не понимают, потому что в них нет ничего человеческого, потому что они нелюди.

Оратор заканчивал речь на высокой ноте. Поджигателям войны выносилось последнее предупреждение. Им следовало помнить, что терпение рабочего класса не беспредельно, а сила его всесокрушающа. Арчер взглянул на миссис Покорны. Она во все глаза смотрела на оратора, гордая, счастливая, вдохновленная, словно видела, как ее умерший муж превращается в сияющий символ, каковым он ни при каких обстоятельствах не мог стать при жизни.

Речь завершилась звонкой фразой, и по залу пробежал вздох облегчения. Уже никто не плакал. Покорны хоронили в закрытом гробу, потому что проводилось вскрытие и для изъятия мозга снималась часть черепа. Оратор подошел к миссис Покорны. Она встретила его восторженным взглядом, крепко пожала ему руку.

— Спасибо, Френк. Выступил ты блестяще.

В зал вошли сотрудники похоронного бюро, выкатили гроб через боковую дверь. Собравшиеся на похороны сбились в маленькие группки, о чем-то тихонько шептались, недовольные тем, что произошло, неудовлетворенные этой странной церемонией прощания. Им не хватало обращения к Богу, некоего ритуала, призванного связать Покорны с тремя тысячами прошедших лет и бесчисленными мертвыми, в чьей компании он сейчас оказался.

— Пошли отсюда, — сердито прошептал Леви. — Быстро!

— Ты не хочешь сказать что-нибудь вдове? — спросил Арчер.

— Нет, — отрезал Леви. — Я подожду тебя на улице.

Но остальные решили подойти к вдове. Арчер пропустил вперед Барбанте, О'Нила и Бревера. После того как они пожали руку миссис Покорны и высказали соболезнования, Арчер шагнул к ней, протянул руку.

— Мне ужасно жаль.

Миссис Покорны посмотрела на него, ее лицо превратилось в гранитную скалу. Руки она ему не подала.

— Вот этот, Френк, — сказала она мужчине, который произносил речь.

Френк печально покачал головой.

— Люди, люди, неужели вы так ничему и не научитесь? Будете ждать, пока вас не упрячут за колючую проволоку?

Арчер покраснел. Стоявшие вокруг кто с любопытством, а кто с подозрением смотрели на него. Он опустил руку, повернулся и вышел на Вторую авеню.

— Чего мне сейчас хочется, так это выпить, — изрек Арчер, подойдя к четверым мужчинам, которые дожидались его на тротуаре.

Они молча зашагали к ближайшему бару, который находился в соседнем квартале, мимо домохозяек, вышедших за покупками, и детей, важно поглядывающих на них из своих колясок. Когда они переходили улицу, мимо проехал катафалк, за ним — два лимузина с теми, кто решил поехать на кладбище. Восемь человек, сосчитал Арчер, проводив взглядом «кадиллаки» модели 1940 года, ехавшие чуть быстрее, чем положено похоронной процессии, восемь человек, решивших посмотреть, как гроб будут опускать в могилу на Лонг-Айлендском кладбище.

— Черт бы их побрал! — вырвалось у Барбанте. Он стоял на углу и тоже смотрел вслед катафалку и «кадиллакам», быстро растворяющимся среди пикапов и легковушек. — Черт бы их всех побрал!

— Ш-ш-ш! — Бревер положил руку ему на плечо. — Не заводись, Дом. Все нормально.

Но Барбанте как будто его не слышал. Он вдруг сорвался на крик, рот у него перекосило, словно каждое слово причиняло ему жуткую боль.

— Покорны поступил правильно! Нет сейчас на всем Манхэттене более здравомыслящего человека! И его увозят со скоростью сорок миль в час! Единственное что теперь можно сделать, так это умереть! Чего мы ждем, парни, чего мы ждем? Будь у меня хоть капля воли, я бы сегодня утром купил сотню таблеток снотворного. — Он устремил в небо безумный взгляд. — Если б сейчас я увидел их с бомбой, — кричал он. распугивая домохозяек, — я бы сказал им, вот он я, бросайте ее сюда!

— Пошли, Дом. — Крики, мельтешение рук раздражали Арчера. — Пропустим по паре стаканчиков и успокоимся.

Он шагнул к Барбанте, взял его под локоть. Драматург вырвался.

— Черт бы тебя побрал! Черт бы побрал всех!

И двинулся дальше.

Они зашли в бар, выпили виски и вернулись в студию, чтобы закончить репетицию.

Глава 21

Следующим утром, когда Арчер спустился к завтраку, Китти сидела за столом и читала газету. Спал он долго — похороны, долгая репетиция и сама передача вымотали его донельзя. А потом ему пришлось объясняться с Китти, которая прочитала колонку и дожидалась его дома, чтобы задать интересующие ее вопросы.

А сейчас Китти сидела за столом, запивала молоком гренок и читала утреннюю газету, прислонив ее к кофейнику. Выглядела она усталой, словно ночной сон не освежил ее. День выдался серым, облачным, и все цвета как-то поблекли. Арчер, в пижаме и халате, подошел к Китти сзади, наклонился, поцеловал в щеку. Она подняла руку, на мгновение задержала его голову рядом со своей. Через плечо Китти Арчер видел, что она читает статью о похоронах Покорны. Статья сопровождалась фотоснимком, запечатлевшим его, Барбанте и О'Нила у дверей похоронного бюро. Аналогичные фотоснимки поместили вечерние газеты, а один из таблоидов сопроводил фотоснимок аршинным заголовком, правда, не на первой, а на третьей странице: «ДРУЗЬЯ ЧТУТ КРАСНОГО САМОУБИЙЦУ». Китти читала «Нью-Йорк таймс», сдержанную и консервативную, так что едва ли не каждое предложение начиналось со слов «сообщается» и «предположительно». А вот слово «красный» не встретилось ни разу. Зато приводился жалкий, очень короткий список дирижеров и оркестров, исполнявших музыкальные произведения Покорны в Америке. Филармоническое общество Дулута, прочитал Арчер, Симфонический оркестр Санта-Моники. Фотография ему не понравилась. Он выглядел на ней одутловатым и испуганным, а шляпу слишком низко надвинул на лоб, словно не хотел, чтобы его узнали.

О заметке Арчер ничего не сказал. Вновь поцеловал Китти в щеку, и она убрала руку. Он обошел стол, сел, выпил стакан апельсинового сока.

— Дать тебе часть газеты, дорогой? — спросила Китти.

— Нет, благодарю, — ответил Арчер, подумав о том, что неплохо бы сейчас перенестись в такое место, куда газеты приходят с шестимесячным опозданием.

Ел он без аппетита, скорее по привычке, прислушиваясь к шуршанию бумаги: Китти просматривала рекламу платьев. Зазвонил телефон. Китти подняла голову, но Арчер уже встал.

— Сиди. Я все равно уже поел.

Звонил О'Нил. По голосу чувствовалось, что он в некоторой растерянности.

— Клем, ты должен немедленно подъехать в агентство.

— Что еще стряслось? — Арчер тяжело вздохнул. — Сегодня пятница, и у меня миллион дел.

— Мне очень жаль, Клем, но ты должен приехать. Барбанте… Он сейчас у меня и…

— Что он делает у тебя в такую рань? Он заболел?

— Когда я пришел, он уже сидел в приемной. Говорит, что уходит из программы. С этой пятницы. Ты должен с ним поговорить.

Арчер вновь вздохнул.

— Хорошо. Задержи его. Я подъеду через полчаса.

Он положил трубку, вернулся в столовую. Китти вопросительно посмотрела на него.

— Мне надо подъехать в город. — Арчер стоя допил уже остывший кофе.

— В чем дело?

— Ничего особенного. — Арчер двинулся к двери. — Барбанте дурит…

— Клемент, ты помнишь наш разговор, не так ли? — не повышая голоса, спросила Китти. — Насчет того, что отныне…

— Я помню. Отныне ты должна быть в курсе событий. — Он криво усмехнулся. — Как бы тебе об этом не пожалеть.

— Не пожалею, — заверила его Китти. — Ни на минуту.

— Хорошо, — кивнул Арчер, — вечером ты получишь полный отчет. Тебя это устраивает?

Китти кивнула:

— Вполне.

Наверху Арчер быстро переоделся и, на ходу накидывая пальто, сбежал по лестнице. Дошел до угла, оглядываясь в поисках такси. На лотке продавец уже выложил свежие номера газет. После короткого колебания режиссер купил то самое издание, что вчера набросилось на него. Почему бы не посмотреть, что этот мерзавец написал на этот раз, подумал он. Глядя на газеты, придавленные железными гирьками, Арчер видел, что ему нашлось место в каждой из них. Он осознавал, что сегодня пять миллионов человек, вдыхая запах свежей типографской краски, прочтут его имя и фамилию. Клемент Арчер, наконец-то ставший знаменитостью, внезапно прославившийся в возрасте аж сорока пяти лет, и все благодаря самоубийству девятисортного венского музыканта.

На другой стороне улицы стояло такси, и Арчер уже собрался махнуть водителю рукой, чтобы тот подъехал к нему, но тут к тротуару резко свернуло проезжавшее мимо такси, и шофер открыл дверцу. Арчер залез в кабину и уже собрался назвать адрес, когда из припаркованного автомобиля пулей выскочил водитель и заорал во весь голос:

— Ты что это вытворяешь? Зачем, по-твоему я паркуюсь на этом углу? Или у тебя плохо со зрением?

— Заткнись, приятель! — прокричал в ответ таксист Арчера. — Улицу ты не покупал. — И рванул машину с места. Арчер оглянулся. Второй таксист, лишившийся потенциального клиента, в бессильной злобе махал вслед кулаками и сотрясал воздух ругательствами, теряющимися в шуме транспортного потока. Какой же малости хватает для того, чтобы привести человека в ярость, подумал Арчер. Даже ранним утром.

Он откинулся на спинку сиденья и раскрыл газету на странице с колонкой обозревателя. Увидев свою фамилию в первом же абзаце, Арчер глубоко вдохнул и бросил короткий взгляд на движущиеся рядом автомобили, благо их хватало.

— Эти парни, что стоят на углах, — заговорил таксист, — ведут себя так, словно улицы принадлежат им. А все потому, что они слишком ленивы. Не хотят искать пассажиров. Я вот, если беру такси, никогда не сажусь в стоящее на углу. — Голос водителя, тщедушного мужичка, переполняла злость, а машину он вел так, словно она его крепко достала. Из-под фуражки торчали седеющие волосы.

Необходимо принять закон, думал Арчер, вновь уставившись на газету, запрещающий таксистам болтать на работе. Они же хуже парикмахеров. Газету при движении трясло.

На этот раз обозревателя потянуло на философский анализ. Объектом анализа он, естественно, выбрал Арчера. «Каким же должен быть человек, — прочитал режиссер во втором абзаце, — чтобы сатрапы реакции поручили ему выполнение своих грязных делишек»? Сатрапы реакции! Арчер даже покачал головой. Где они только берут такие слова?

«История этого ничтожного наемника поучительна, — говорилось в статье. — Мы заглянули в прошлое этого испуганного маленького человечка, который пытался скрыть от общественности гибель великого музыканта, и узнали много интересного».

Великого музыканта, повторил про себя Арчер, тупо уставившись в газетную страницу. После смерти величие Покорны стало расти как на дрожжах.

«Ничем не проявляя себя, Арчер менял одну профессию на другую, — продолжал обозреватель, каким-то образом приравняв смену профессии к уголовному преступлению, — прикидываясь, во всяком случае в частных разговорах, либералом, когда это было модно и безопасно, но лишь для того, чтобы при первом щелчке кнута хозяина переметнуться на другую сторону. Неудовлетворенный тем, что его усилия свели в могилу жертву Гитлера, этот бесстрашный джентльмен встал в один ряд с героями-расистами, по первому слову уволив талантливого и любимого слушателями негритянского комика Стенли Атласа. Для тех, кто до сих пор верит, будто Арчер действовал не по своей воле, что его заставили, у нас есть неопровержимые доказательства обратного. У режиссера Клемента Арчера заключен с «Хатт энд Букстейвер эдженси» нерушимый контракт, в котором черным по белому записано, что именно он решает «все вопросы, связанные с приемом на работу и увольнением участников программы».

Арчер вздохнул. Правда, конечно, но не вся. Да, у него есть такой контракт, но его бы незамедлительно уволили, если бы он попытался реализовать на практике этот пункт. Естественно, обозреватель не мог этого знать, а если и догадывался о таком исходе, то не стал об этом писать. И Атлас действительно талантлив и, возможно, горячо любим, особенно теми, кому не приходилось с ним сталкиваться.

— Эти таксисты, торчащие на углах, — водитель повысил голос, перекрывая шум транспорта, — обошлись мне в тридцать шесть сотен долларов, я их всех ненавижу.

Арчер молчал, давая понять водителю, что не расположен к беседе. Но тот не унимался.

— Я попал в аварию. — Он, как коршун, навис над рулем. — Столкнулся с троллейбусом. В Бруклине. Прямо напротив стоянки. Там стояло пять машин. Шоферы толпились у первой, жевали жвачку. Троллейбус не стал останавливаться, когда перед ним вспыхнул красный свет, ихние водители думают, что солнце встает и садится только для них, что у других нет никаких прав. Я ехал на зеленый, и этот чертов троллейбус врезался в меня. Протащил мою машину пятьдесят ярдов. Меня вышвырнуло на мостовую. От такси осталась груда железа. Я был весь в крови, шрамов у меня на теле теперь больше, чем волос. Когда за мной приехала «скорая помощь», они очень удивились, увидев, что я жив. Врач мне так и сказал. Мой собственный автомобиль, за который я заплатил из своего кармана. Троллейбусная компания прислала агента из страховой компании, который предложил решить все полюбовно. За четыреста пятьдесят долларов. Во столько он оценил мой автомобиль и мои травмы. Я плюнул ему в лицо. Если б мог двигаться, задушил бы.

Таксист нажал на клаксон и резко бросил машину в сторону, проскользнув между двух грузовиков. Занятый маневрированием, он замолчал, и Арчер вернулся к колонке.

«Трусость — визитная карточка этого джентльмена, — читал Арчер, — и он плывет по жизни с выброшенным белым флагом. Он сдался, бросив учительствовать, он сдался, бросив писательство, он сдал артистов, либералов, дружбу. Не подумайте, что я чрезмерно жесток к нему. В 1942 году, как мне удалось выяснить, армия признала его не годным к службе. С тех пор он увлекся йогой, дабы утопить неудачу в глубоком дыхании, вегетарианстве и мистицизме. Еще один поклонник индийской культуры, который вместе с Арчером участвовал в этих странных восточных ритуалах, на текущий момент собирает миллион подписей в поддержку петиции в ООН, требующей официального запрещения убийства животных с целью их последующего употребления в пищу. Этот господин, фамилию я не привожу, чтобы у него не возникло проблем с деловыми партнерами, заверил меня, что мистер Арчер полностью разделяет его мнение и сам предложил поставить свою подпись под петицией».

Арчер бросил газету на пол, не в силах читать дальше. Ошеломленный, сраженный наповал. «Интересно, где автор статьи раскопал эти сведения?» — мрачно думал режиссер. Кто поделился с ним этими нелепыми секретами? Почему у него возникло желание все это опубликовать? Что я такого ему сделал? Почему он так люто меня ненавидит?

— Вот я и обратился в суд. — Водитель на мгновение оглянулся, чтобы привлечь внимание Арчера. — Адвокат сказал мне, что дело против компании абсолютно выигрышное. Повесткой он вызвал в суд всех пятерых таксистов, и мы попросили выплаты ста тысяч долларов. Знаете, что из этого вышло? Наверное, уже догадались. Компания договорилась со всеми пятерыми. Платила им по десять баксов в день, чтобы они свидетельствовали против меня. Я не получил ничего. Пролежал одиннадцать недель в больнице, в суд пришел с палочкой, а дело выиграла компания. В тридцать шестом году. В Бруклине. Вот тогда я понял, как жить дальше. — Водитель расправил плечи. — С того дня записываюсь в присяжные, как только выпадает такая возможность. Уже девять раз участвовал в судебных процессах. И всякий раз, когда передо мной появляется таксист, я даю ему между глаз. Независимо от того, прав он или нет, независимо от того, сбил ли он кого-то или ему переломало обе ноги в столкновении с грузовиком, который ехал против потока на улице с односторонним движением. Я всегда голосую за то, что виноват таксист. С чувством глубокого удовлетворения. Я ненавижу всех таксистов.

— Заткнитесь, — просипел Арчер.

— Что, что, братец? — Водитель вновь повернулся к нему.

— Заткнитесь и ведите машину молча. Ничего больше.

— Господи, — пробормотал водитель, — так вы один из них. — До конца поездки он что-то бурчал себе под нос и даже не поблагодарил режиссера, хотя тот дал ему четвертак чаевых.

И это люди, которые читают газеты, думал Арчер, входя в огромное серое здание, на одном из многочисленных этажей которого его ждали О'Нил и Барбанте. Это люди, которые добровольно идут в присяжные и без страха и пристрастий выносят решение. Господи, так что же ждет того, кто предстанет перед ними?

Когда Арчер вошел в кабинет О'Нила, Барбанте сидел у окна. Ему не мешало бы побриться, а костюм выглядел так, словно сценарист накануне улегся спать не снимая его. Пиджак местами был обсыпан пеплом. Одной рукой Барбанте играл с венецианскими жалюзи, которые позвякивали при каждом движении его пальцев. О'Нил расположился за столом, изо всех сил пытаясь вчитаться в сценарий. Они не разговаривали, судя по всему, оба уже высказали друг другу все, что могли.

— Добро пожаловать в наш тихий уголок, — мрачно поприветствовал Арчера О'Нил, который тут же поднялся и прошел к двери, чтобы самолично убедиться, что она плотно закрыта.

— Доброе утро, Дом, — ровным голосом поздоровался со сценаристом Арчер. В лифте он предпринял титаническое усилие, чтобы взять себя в руки. «Я должен вести себя так, — решил Арчер, — будто эта колонка не появлялась в газете и никто ее не читал».

— Прежде всего, Клемент, — Барбанте медленно отвернулся от окна, посмотрел на режиссера, — я хочу внести полную ясность. Я не просил тебя приезжать. У меня и в мыслях не было отрывать тебя от дел.

— Конечно, конечно, — заверил его О'Нил. — Это моя идея.

— Я принял решение. — Даже голос Барбанте изменился — он вдруг стал дребезжать, как у старика. — Вчера вечером, ровно в десять часов сорок три минуты, в мужском туалете ресторана «Двадцать один»[64] я принял окончательное и бесповоротное решение уйти из программы.

— Простите меня, парни. — Арчер снял пальто и бросил его на стул. — Я опоздал и не знаю сценария.

— Там я встретился с Ллойдом Хаттом, который как раз мыл руки, — все тем же ровным, бесцветным голосом продолжал Барбанте. — Он мыл руки, на нем был входящий в моду серый костюм с синим отливом, и я принял решение.

— О чем ты говоришь, Дом? — Арчер старался сохранить выдержку, гадая о том, прочитал Барбанте утреннюю газету или нет.

— Он наклонился над раковиной, чтобы не забрызгать костюм и соблюсти нормы личной гигиены, увидел меня в зеркале и сказал: «Что взбрело вам в голову, Барбанте? Вроде бы я говорил вам, что от этих похорон надо держаться подальше».

— Что? — недоуменно переспросил Арчер. — Он так сказал?

— Это моя вина, — подал голос О'Нил. Он сидел за столом, на лице читались упрямство и испуг. — Хатт попросил меня довести до вашего сведения, что он не хочет, чтобы кто-нибудь из участников программы появлялся на похоронах.

Арчер отвел глаза от Барбанте, уставился на О'Нила.

— Но ведь ты сам пошел на похороны. — Режиссер чувствовал, что за всем этим кроется какая-то тайна, узнать которую ему не суждено.

— Пошел.

— И я не слышал, чтобы ты говорил кому-либо о том, что не надо идти на похороны.

— Не слышал, значит? — О'Нил говорил таким же бесцветным тоном, что и Барбанте. — Это странно. Потому что я никому ничего не говорил.

— Нарушение субординации, — изрек Барбанте. — Утром верного лейтенанта отдадут под трибунал по обвинению в любви к мертвым.

Арчер начал кое-что понимать и пожалел О'Нила. Теперь О'Нил нравился ему гораздо больше, чем раньше.

— Какого черта? — обратился Арчер к Барбанте. — Не уйдешь же ты из программы только потому, что Хатт сболтнул лишнее? Ты сходил, похороны прошли, Покорны лежит в земле, и ни Хатт, ни кто-либо еще ничего не сможет с этим поделать.

— Да, да, именно поэтому я ухожу. — Барбанте как-то странно тянул слова, и только тут до Арчера дошло, что сценарист пьян. — Моя золотая пишущая машинка отслужила свое.

— Это нарушение контракта, Дом, — угрожающе напомнил О'Нил. — И не думай, что Хатт это тебе спустит. Он позаботится о том, чтобы на радио ты новой работы не нашел. А может, и в любом другом месте.

— Мне открылась истина. — Барбанте его не слушал. — Я вдруг понял, что не могу жить, если меня лишают возможности самому выбирать, на какие похороны идти, а на какие — нет. Если другого не дано, мне проще продавать средства от пота или присыпку для ног. Радио меня больше не интересует.

— Хатт, между прочим, проявил редкую проницательность, и винить его особо не за что. — В голосе О'Нила звучала мольба. — Он изо всех сил старался спасти программу, а сегодня утром ее склоняют в газетах, которые пестрят нашими фотографиями. Покорны называют не иначе, как красным композитором «Университетского городка», и приводят самые сочные отрывки из выступления этого мерзавца. Гиенам брошена жирная кость. Если б я знал, что мы станем участниками такого представления, то, конечно же, не пошел бы на похороны.

— Эммет, — мягко заметил Барбанте, — не лги. Пожалуйста… ты сделал доброе дело… не отказывайся от него.

— Я не лгу! — взорвался О'Нил. — И отвечаю за свои слова. Я шел прощаться с бедолагой, которому в очередной раз крупно не повезло. У меня и в мыслях не было, что я окажусь на праздновании Первого мая в Кремле.

— Припаси эти аргументы для беседы с Хаттом, — усмехнулся Барбанте. — Вот где тебе понадобится железное алиби.

— Да заткнись ты, — фыркнул О'Нил. — Ты меня утомил.

— Хватит, — вмешался Арчер. — Мы ни к чему не придем, если будем кричать друг на друга. Дом, я не хочу, чтобы ты уходил. Мы и так в подвешенном состоянии. В данный момент браться за сценарий программы некому, а пока мы найдем подходящего человека, если допустить, что мы сможем его найти, программа может слететь с эфира. И на тебя ляжет ответственность за то, что пятьдесят человек останутся без работы.

— Извини, Клем. — Барбанте повел плечами. — Отныне у нас новые правила: каждый за себя. Возможно, на следующей неделе будут новые похороны и Хатт не одобрит моего желания пойти на них. Возможно, умрешь ты, или мой отец, или Сталин, и мне захочется поприсутствовать на этих похоронах, даже если Хатт сочтет, что тем самым я создам лекарствам антирекламу.

— Прекратишь ты когда-нибудь говорить о похоронах?! — прокричал О'Нил.

— Свобода речи, прессы, религии и оплакивания покойных, — гнул свое сценарист. — Билль о правах Барбанте. Нет похоронам без плакальщиков. Это для новой Атлантической хартии.[65]

— И что ты собираешься делать? — спросил Арчер, надеясь вернуть Барбанте к реалиям жизни.

— Я рад, что вы задали этот вопрос, мистер Арчер. — Барбанте картинно улыбнулся, словно лектор. — Я возвращаюсь в Калифорнию, чтобы заняться делами, которые давно уже занимают мои мысли. Я поселюсь на ферме отца, женюсь и напишу книгу под названием «Диалектика атеизма». — Он покивал с безумной улыбкой на лице.

— Теперь ты видишь, — тяжело дыша, обратился О'Нил к Арчеру, — чем я тут занимаюсь с девяти утра.

— Вчера вечером я отправил письмо в «Таймc», в котором изложил основные тезисы. Пробный шар. Вас, возможно, заинтересует первое предложение. О'Нил его уже слышал… «Настало время, когда нам следует рассмотреть запрещение религии, прежде чем религия запретит нас».

О'Нил обхватил голову руками и застонал.

— Это великолепно. Именно этого нам и не хватало. Нас всех линчуют.

— Не волнуйся. — Арчер думал о том, как выпроводить Барбанте из кабинета. — Он ничего не написал. Он шутит.

— О нет. Я не шучу. — Барбанте улыбался, как ребенок-идиот. — Я написал. Четыре страницы. С четкой аргументацией, как принято говорить у юристов.

— Когда твое письмо опубликуют, — О'Нил поднял голову, — все разговоры об уходе с работы станут лишними. Тебе придется бежать со всех ног.

— Ты несешь чушь, Эммет, — резко бросил Арчер. — Даже если он отправил такое письмо, никто его не напечатает.

— Может, я напечатаю письмо на свои средства, — мечтательно протянул Барбанте, — и сброшу над Радио-Сити с самолета. Новое поле деятельности для самолетов. Атака на логику. Не волнуйся, О'Нил. Это не коммунистическая пропаганда. Коммунисты хуже всех, потому что в этот день и в этот век они религиознее всех. Вера… вера — самый разрушительный фактор, ведь она не допускает несогласия или отклонения. Поэтому коммунисты убивают некоммунистов, или почти коммунистов, или сомневающихся коммунистов, точно так же, как евреи убивали христиан, а христиане убивали евреев, католики убивали протестантов, а протестанты убивали католиков, крестоносцы убивали мусульман, а мусульмане убивали индусов. И даже в этой стране пуритане отрезали уши квакерам и прибивали их к церковным дверям. Вера в Бога или вера в государство либо государственное устройство пугает меня и, будь у вас хоть капля здравомыслия, пугала бы и вас, потому что так или иначе вас попросят умереть за государство, то ли борясь с ним, то ли защищая его. Единственный выход, единственная возможность выжить — ни во что не верить. Ни в нашего Бога, ни в наши идеи, ни в наших людей, ни во что. Очень важно не иметь твердых убеждений, не создавать себе кумира, который могут оскорбить, которому могут угрожать, который придется защищать…

— Боже мой, — простонал О'Нил, — почему я должен все это выслушивать?

— Извини. — Барбанте потупился. — Вроде бы Клемент спросил меня, чем я собираюсь теперь заняться.

— Дом, — мягко спросил Арчер, — когда ты в последний раз спал?

Барбанте кисло улыбнулся. Провел рукой по глазам.

— Три, четыре дня тому назад, — прошептал он. — Не знаю. Ты думаешь, я свихнулся, не так ли, Клем?

— Есть немного, — кивнул Арчер.

— Ты прав. — Барбанте захихикал. — Ты абсолютно прав. И если я останусь в этом городе, в этой вонючей дыре, на меня точно наденут смирительную рубашку и будут лечить электрошоком утром, днем и вечером. — В голосе сценариста зазвучала мольба. — Я должен уехать. Ты это понимаешь, не так ли, Клем? Еще три таких дня я просто не переживу. Человек должен знать, что для жизни ему нужны не только золотые портсигары и чек на круглую сумму, который он получает каждую пятницу. Как насчет тебя, Клем? — Барбанте отлепился от окна и нетвердой походкой направился к Арчеру. Остановился перед ним, низенький, с затуманенными глазами, ненадушенный, с запахом перегара. — Что осталось у тебя, Клем? Прикупи акции. Отличное вложение капитала. Что осталось у тебя на полках, Клем, помимо присыпки для ног и пенициллина?

— Ты вроде бы собирался жениться. — В это утро Арчеру не хотелось говорить о себе. — Кто избранница?

Барбанте чуть оживился. Почесал нос.

— Еще не решил. Изучаю обстановку. Приглядываюсь к кандидаткам, завтракающим сейчас в своих постельках, раздвинув длинные стройные ножки. Должен остановить свой выбор на той, кому не повредит переезд. В засушливой Калифорнии выживают далеко не все. Ошибка тут недопустима. Господь требует моногамии. Мы вот разводим браминских быков. Из Индии. Могут жить на росе и полыни и за год набирать сто фунтов мяса. Циркулирую, циркулирую… — Барбанте опустил руку, его кисть совершила несколько кругов. — Циркулирую по уютным, маленьким спаленкам.

— К черту! — воскликнул О'Нил. — Я скажу Хатту, что нам больше не нужен Барбанте. Он получил свое.

— Барбанте получил свое, — нараспев повторил сценарист, возвращаясь к окну. — Великолепная фраза. Такая емкая. Прямо-таки сленг времен мировой войны. В которой мы сражались. Кроме меня. Кроме Клема. Кроме старого доброго йога Клема. — Он заговорщически подмигнул Арчеру. — Секрет, Клем. Мой, твой и любого, у кого есть десять центов на газету.

— Мне очень жаль, Клем. — О'Нил вздохнул. — Этот сукин сын Роберте…

— Забудь об этом, — отмахнулся Арчер и подумал, что ему придется к такому привыкать. Надо учиться не выдавать истинных чувств.

— Не волнуйся, Клем, ученые не стоят на месте. — Барбанте повернулся к нему. — Машины будут выполнять работу тысяч людей. Тысяч сценаристов. Наверное, одна из них сейчас как раз проходит экспертизу в патентном ведомстве. Позвони в «Интернэшнл бизнес машинс», и тебе привезут ее во второй половине дня. Вставишь штепсель в розетку, понаблюдаешь, как перемигиваются лампочки, а двумя минутами позже получишь сценарии десяти следующих передач «Университетского городка». Идеальных сценариев. К которым не прикасалась рука человека. А если в машине возникнут какие-то неполадки, их легко устранит человек с отверткой. И я гарантирую, что машина будет верить в Бога и не станет шляться до зари, выражать политические пристрастия, попадать в черные списки, ходить на чьи-либо похороны.

— О Господи, — выдохнул О'Нил, — он опять за свое.

Дверь открылась, не постучав, вошел Хатт. Свеженький, чисто выбритый, в идеально отглаженном костюме. Арчер вдруг понял, что всякий раз, когда Хатт входил в комнату, у него возникала мысль: вот человек, который выглядит на десять лет моложе своего возраста.

— Доброе утро, господа, — поздоровался Хатт. О'Нил встал, но Хатт замахал рукой: сиди, мол. — Как хорошо, что вы так рано заглянули к нам. — Он дружелюбно улыбнулся Барбанте и Арчеру, присел на краешек стола О'Нила.

Арчер заметил, что уши у Хатта уже не шелушатся.

— Хорошо отглаженный магнат, — нарушил паузу Барбанте. — Скажите мне, мистер Хатт, кто ваш портной?

Хатт бросил на Барбанте короткий взгляд, повернулся к О'Нилу. Тот покачал головой.

— Ни единого шанса.

— Вы говорили с ним, Арчер? — спросил Хатт.

Режиссер кивнул.

— Боюсь, О'Нил прав.

— Барбанте получил свое, — изрек сценарист. — Мы проголосовали.

— Может, вы подумаете еще денек? — предложил Хатт. — Чтобы принять окончательное решение в более спокойной обстановке.

— Никогда еще не ощущал себя в более спокойной обстановке, — ответил Барбанте. — Я циркулирую. — И хохотнул.

На лице Хатта отразилось недоумение, потом он пожал плечами и повернулся к О'Нилу и Арчеру.

— Сколько у нас сценариев? — спросил Хатт.

— Два, — ответил О'Нил.

— Корпорация «Посмертная продукция», — с важным видом покивал Барбанте. — Диалоги убывшего сценариста.

— Может, вам хочется поехать домой и отдохнуть, Дом? — по-прежнему дружелюбно спросил Хатт. — Вы выглядите уставшим.

Барбанте упрямо покачал головой:

— Мне тут нравится. Люблю слушать разговоры взрослых.

Хатт холодно оглядел Барбанте. Его светло-синие глаза не упустили ни всклоченных волос, ни мятого костюма, испачканного сигаретным пеплом, ни сизой щетины на щеках и подбородке. А потом он повернулся к сценаристу спиной.

— Арчер, как я понял, с моими инструкциями относительно похорон вышла некоторая путаница.

— Путаницы не было, Ллойд, — тихим голосом ответил О'Нил. — Я ему ничего не передал.

Хатт согласно кивнул:

— Значит, вы ничего не перепутали, Арчер. В отличие от О'Нила. Полагаю, сегодняшние газеты вы видели.

— Да, — ответил Арчер.

— Мы уже получили тридцать семь звонков, — продолжал Хатт привычным ему шепотком. — От церковных общин, организаций ветеранов, патриотически настроенных личностей. Все с требованием немедленно убрать из программы О'Нила, вас, Барбанте, Леви и Бревера.

— Начните с меня, — предложил Барбанте. — Ради улучшения отношений с широкой общественностью. Объявите, что Барбанте, будучи патриотом и личностью, убрался из программы.

Хатт его проигнорировал.

— Более того, звонили в приемную спонсора и даже к нему домой, хотя его номера нет в телефонных справочниках. И я хочу сообщить вам, господа, что мистер Сандлер нервничает, хотя, возможно, это еще мягко сказано. — И Хатт ослепительно улыбнулся.

— Церковные общины, — пробормотал Барбанте, — отрезали квакерам уши и прибивали к бронзовым дверям.

Хатт покосился на Барбанте.

— О чем это он?

О'Нил пожал плечами:

— О своем. Объяснить он не сможет, а уж я и подавно. Мы могли бы упростить себе жизнь, если бы два года назад отправили Барбанте к психоаналитику, оплатив его услуги по статье «производственные расходы».

— Я крещен Римской католической церковью, господа, и ею же воспитан, — заявил Барбанте. — Играл в бейсбол за Церковь Доброго Пастыря, пока они не нашли на мое место парня, который мог отбить крученый бросок питчера.

— Полагаю, вас не удивит, господа, — Хатт вновь обратился к О'Нилу и Арчеру, — известие о том, что спонсор очень серьезно рассматривает возможность закрытия программы. И я, откровенно говоря, не стал бы его за это винить.

В кабинете О'Нила повисла тишина. Спонсора никто не винил.

— Я не собираюсь скрывать от вас и тот факт, что мы подвешены на очень тонкой ниточке.

«До чего же он любит клише», — почему-то подумал Арчер. Хатт не стал затягивать паузу.

— Если мы не возьмем инициативу в свои руки, не сумеем круто изменить ситуацию, существует большая вероятность того, что в следующем месяце наша программа не получит разрешения на выход в эфир. Не буду отрицать, меня это тревожит, но я не думаю, — уверенно добавил он, — что мы уже потерпели поражение. — Хатт улыбнулся, обведя взглядом кабинет О'Нила, тем самым показывая, что числит всех в одной команде. — Если мы объединим усилия, то сможем спасти программу и, возможно, даже упрочить наше положение. Во-первых, на три часа дня я назначил пресс-конференцию, и я хочу, чтобы на ней присутствовали все участники программы: под всеми я понимаю и актеров, и музыкантов, и техников, и звукоинженеров. Мы должны собраться здесь и честно ответить на любой вопрос, заданный любым репортером. Я уже разослал телеграммы людям, которые раньше работали в программе, даже исполнителям маленьких ролей, появлявшимся в программе от силы три-четыре раза. Я пригласил Коннорса, редактора «Блупринт», он придет, сделав одолжение лично мне, и он уже предупредил, что намерен прямо спросить некоторых из участников программы, коммунисты они или нет. В том числе и вас, Арчер. — Хатт мило улыбнулся, показывая, что он воспринимает такой вопрос как шутку. — Судя по всему, за пределами этого агентства стало известно о том, что вы выступили против нашего решения очистить программу от коммунистов и сочувствующих, поэтому вами занялись вплотную. — Хатт покачал головой. — Коннорс оказал мне любезность и познакомил с результатами проведенного расследования. Должен сказать, Арчер, ваша подпись стоит под очень странными документами.

— Например? — с каменным лицом спросил Арчер.

Хатт в изумлении воззрился на него:

— Я должен вам их перечислить?

— К сожалению, да. Меня подводит память.

— Список восходит к тому времени, когда вы преподавали в колледже. Но, помилуйте, — Хатт рассмеялся, — не должен же я вам все это рассказывать.

— Так что я подписывал, работая в колледже? — спросил Арчер. — Я действительно хочу знать.

— Ну, к примеру… — Хатт пожал плечами, словно соглашаясь пойти навстречу причуде режиссера. — Вы были в колледже одним из основателей отделения профсоюза учителей. А потом председательствовали на митинге, который в тридцать пятом году Американский студенческий союз проводил в поддержку кандидата-коммуниста.

«Тридцать пятый год, — в отчаянии подумал Арчер, лихорадочно роясь в памяти. — Что я делал в тридцать пятом году?» Ничего не вспоминалось.

— Американский студенческий союз, как вы, разумеется, знаете, входит в список подрывных организаций, представленный Генеральным прокурором.

— Я, разумеется, этого не знаю, — возразил Арчер. — Но я чертовски уверен, что в тридцать пятом году Американский студенческий союз не входил ни в какие списки. А тот список, о котором вы говорите, появился в сорок седьмом году.

— Да перестаньте, Арчер. — В голосе Хатта слышался легкий упрек. — Кто сейчас будет обращать на это внимание. — Он вновь улыбнулся. — В период с тридцать шестого по сороковой год вы расписывались на каждом листке бумаги, увидев на нем слово «Испания». Господи, создается впечатление, будто своими подписями вы надеялись выиграть Испанскую войну не покидая Огайо. — Хатт добродушно рассмеялся, показывая Арчеру, что понимает энтузиазм молодых, не знающих жизни преподавателей истории. — Далее, в сорок втором году вы вносили деньги в Фонд помощи русским.

— Об этом я и говорить не хочу. В том же списке вы найдете как минимум пятьдесят сенаторов.

— Согласен, — кивнул Хатт, — но в наши дни все вместе это выглядит крайне неприятно, не так ли? И Фонд помощи русским тоже признан подрывной организацией.

— Я гарантирую, что в будущих войнах не буду жертвовать деньги русским. Коннорс будет прыгать от счастья?

— Фактически, Арчер, — не меняя дружелюбного тона, продолжал Хатт, — вы оказались в очень удачной позиции. Ваших заслуг в этом нет, и сейчас, я в этом уверен, вы не можете полностью этого оценить, но… — он добродушно хохотнул, — обозреватель той красной газетенки, которая последние два дня разносит вас в пух и прах, оказал вам огромную услугу.

— Что? — На лице Арчера отразилось недоумение. — О чем вы?

— Атака с левого фланга в сложившейся ситуации чрезвычайно полезна, потому что успокаивает людей, которые уже начали сомневаться в вашей благонадежности. А некоторые из фраз, которые этот обозреватель употребил, разумеется, лишь в полемическом запале, так сказать, для красного словца, например, «авангард фашизма» или там «заплечных дел мастер империалистических поджигателей войны», практически полностью обеляют вас. Я говорю: практически полностью, — Хатт назидательно поднял палец. — Но не совсем. Разумеется, в этих статьях упомянуто и многое другое. Эта галиматья о занятиях йогой, сведения о том, что вас не взяли в армию.

— Псих, — сообщил Барбанте окну. — Наш старина Клем — ку-ку. Голова у него треснутая, как старый кувшин. В ясный день можно увидеть, как его мозги разъезжаются в разные стороны.

Хатт резко повернулся к Барбанте, потом решил, что не стоит обращать на него внимание.

— Но от человека с подобными взглядами и не ждешь ничего, кроме грубости.

Взглядами, подумал Арчер. Что сие должно означать?

— И все-таки я убежден: если сегодня вы откровенно ответите на все вопросы, которые зададут вам репортеры, у меня нет ни малейшего сомнения, что к следующей передаче вы полностью восстановите доверие общественности. А мои слова, обращенные к вам и обусловленные раздражением… — Хатт развел руками, — насчет того, что вы не приносите пользы нашему агентству и нам, возможно, придется расстаться, я уверен, что мы оба сможем их забыть.

Он улыбнулся, дружелюбный, с безукоризненными манерами, полностью контролирующий ситуацию, хладнокровный, прекрасно знающий, как строить отношения с подчиненными.

— Барбанте, — Хатт встал, шагнул к сценаристу, — несмотря на то что в данный момент вы с нами не сотрудничаете, я думаю, вы сделаете жест доброй воли и придете на сегодняшнюю пресс-конференцию, хотя против вас, разумеется, не высказано никаких обвинений. — Он отечески хохотнул. — Вы нигде и никогда ничего не подписывали.

— Я был слишком занят, — трезвым голосом ответил Барбанте. — Гонялся за юбками по Мэдисон-авеню.

Хатт улыбнулся, словно медбрат, довольный настроением пациента.

— Вы, конечно, были вчера на похоронах, и по этому поводу вам могут задать пару вопросов, но я уверен, что никаких серьезных проблем не возникнет.

Занятый анализом своей реакции на речь Хатта, Арчер тем не менее поморщился, когда Хатт произнес слово «похороны». Не следовало ему этого делать. Режиссер коротко глянул на О'Нила, и по выражению его лица понял, что О'Нил полностью с ним согласен. Арчер увидел, как Барбанте напрягся и начал раскачиваться из стороны в сторону, подергивая венецианские жалюзи, которые жалобно зазвякали. Но ничего не ответил. Хатт с любопытством посмотрел на него, нахмурился, потом повернулся к Арчеру.

— И вот еще что, — заговорил он таким тоном, словно только что вспомнил об этом, — до меня дошли слухи, что сегодня вечером в гостинице «Сент-Реджис» будет собрание, созванное и оплаченное коммунистами, работающими на радио, телевидении и в театре, митинг протеста против черных списков. Мне также сообщили, что на это собрание приглашены несколько человек из нашей программы. Естественно, — небрежно продолжил он, — я ожидаю, что присутствующие в этой комнате туда не пойдут.

— Нельзя ходить на похороны, — забормотал Барбанте, нетвердой походкой направившись к столу О'Нила. — Нельзя идти в «Сент-Реджис». Нельзя идти в сортир, потому что так сказал Ллойд Хатт.

— Барбанте, — резко бросил Хатт, — раз уж вы заявили, что у вас нет желания работать с нами, я думаю, ваше участие в этой конференции не обязательно.

Барбанте уставился на него пьяным взглядом.

— Мужчина в галстуке от Бронзини. — Он повернулся к Арчеру. — Клем, женщина, с которой я никогда не встречался, придумала одно выражение. Звать ее Пассионария. Испанская дама. Я не удивлюсь, если она красная, как русский флаг. Во время маленькой войны, которую ты, Клем, пытался выиграть росписями в Огайо, красноречивая дамочка любила и умела произносить речи. Знаешь, что она сказала? — Он тупо всмотрелся в Арчера, который уже стоял у двери. — Я процитирую тебе ее слова. «Можно умереть стоя, — изрекла дама, — а можно жить на коленях». Выбор военного времени. Риторика. Пока шла война, ее повторяли по всему свету. Теперь эта фраза устарела. В ней слишком много романтики. Другие времена, другие нравы. Нынче нужны новые идеи. Так что фраза эта нуждается в модернизации. Я решил, что мне это по силам. При всем уважении к владелице авторского права на эту фразу, я подправил ее с учетом вкусов мистера Хатта и реалий 1950 года. Сохранил форму, краткость, емкость, но ввел важный элемент выбора. Послушайте последний вариант. — Он торжествующе огляделся. — «Можно умереть стоя… — театральная пауза, — а можно умереть на коленях». Слышишь меня, Клем? — Барбанте коснулся плеча Арчера. — Хорошо, хорошо, я ухожу.

И он ушел, стараясь не шататься.

На какие-то мгновения в кабинете О'Нила повисла тишина. Нарушил ее Хатт.

— Что ж, я рад, что мы от него избавились. — Он повернулся к Арчеру: — Я думаю, мы уже обо всем переговорили, Арчер. Я вас больше не задерживаю. Увидимся здесь в три часа дня. Пресс-конференцию проведем в зале заседаний совета директоров. Народу будет много.

— Нет, — ответил Арчер, внимательно прислушиваясь к словам, слетающим с его губ, словно они удивляли его. — В три часа дня вы меня здесь не увидите.

— Это еще почему?

Арчер заметил, как О'Нил медленно опустил голову и уставился в стол.

— Я не приду сюда днем. Я не пойду на вашу пресс-конференцию. У меня дела. Я должен написать речь, с которой собираюсь выступить в «Сент-Реджисе». — Он взял шляпу, перекинул пальто через руку. Спокойный и уверенный в собственной правоте.

— Арчер… — начал Хатт и замолчал. Плечи его опустились, рот дернулся, он разом стал старше и как-то человечнее, и режиссеру показалось, что на этом холеном лице промелькнули недоумение, мольба и даже испуг.

А потом Арчер вышел в приемную.

— О'Нил, — донесся до него голос Хатта, — если тебя не затруднит, закрой дверь. Нам надо кое-что обсудить.

Арчер спустился в вестибюль, зашел в телефонную будку, набрал номер, который дал ему Бурк, и сказал, что приедет в «Сент-Реджис».

Глава 22

Ему хотелось какое-то время побыть одному, поэтому в Нижний Манхэттен он направился пешком, несмотря на ветер и холод. По тяжелым облакам чувствовалось, что вот-вот пойдет снег. Арчер думал о том, что он скажет сегодня вечером, но все предложения, которые формулировались у него в голове, начинались со слов «Как гарантирует Первая поправка…», «Как сказано в Билле о правах…», «Как указывал Вольтер…».

Арчер шагал по Пятой авеню мимо универмагов, витрины которых ломились от платьев, пальто, мехов. Женщины вбегали в магазины и выбегали из дверей, их лица сияли от предвкушения или радости покупки. Если бы у кого-то возникло желание показать современных американских женщин в естественной среде обитания, занятых самым привычным для них делом, соорудить что-то вроде живой картины, как в Музее естественной истории, где на фоне пещер чучела медведей вскрывают пчелиные ульи, чтобы полакомиться медом, следовало бы выставить чучело женщины, стройной, в туфлях на высоких каблуках, подкрашенной, с завитыми волосами, с огнем в глазах, покупающей в универмаге платье для коктейль-пати. На заднем плане, позади продавщиц и полок с товарами, можно было бы изобразить разрывы бомб, рушащиеся города, ученых, замеряющих время полураспада трития и радиоактивных изотопов кобальта. Цена на платье не должна зашкаливать, подчеркивая доступность покупки, а продавщица ни красотой, ни одеждой не будет уступать покупательнице, демонстрируя тем самым преимущества общества свободного предпринимательства, которое гарантирует равные возможности всем и каждому. Ешь, пей, покупай, потому что завтра города может и не быть вовсе или возрастет стоимость искусственного шелка.

Арчер переместился в квартал, где торговали восточными коврами и китайскими сувенирами. Мужчины, которые заходили в эти магазины и выходили из них, выглядели печальными и расстроенными, словно безуспешно пытались скрыть от себя тот факт, что восточные ковры больше никто не покупает, а китайцы давно забыли про изготовление ваз, вееров и кукол, найдя себе более увлекательное занятие — уничтожать друг друга.

Мимо Арчера спешили мужчины и женщины, угрюмые и замерзшие, словно все они думали, что суровая погода ополчилась именно против них, повинуясь приказу злобного и могущественного врага. Сегодня, думал Арчер, оглядывая прохожих, все они, похоже, мечтают о том, чтобы перенестись в какое-нибудь другое, более дружелюбное по отношению к человеку место.

На Вашингтон-сквер ему немного полегчало, спасибо детям. Они спали в колясках, бегали за щенками по жухлой траве, бросали мяч в памятник, не замечая плохой погоды, не думая о том, что со временем они тоже станут взрослыми и будут ощущать холод и стоять за прилавком, пытаясь продать то, что никому не нужно. Арчер любил гулять по Вашингтон-сквер, но с одной стороны площади рабочие разрушали старый дом, уже превращенный в руины, будто на него упала бомба. А с другой стороны Нью-Йоркский университет завладел рядом прекрасных особняков и, проходя мимо, каждый мог видеть просторные комнаты с высокими потолками, освещенные флуоресцентными лампами, где люди печатали на машинках. А ведь в этих комнатах могли сидеть дамы и джентльмены, пить чай и неспешно беседовать о мирской суете. Изящество, думал Арчер, замещается руинами и институтами. Личное общение уступает место общественным надобностям, во всяком случае тому, в чем общество, по его собственному разумению, нуждается.

Через пять лет, думал Арчер, прогуливаться по Вашингтон-сквер будут только студенты-юристы да бухгалтеры.

Арчер решил, что пора идти домой и попытаться написать речь, которую он собирался произнести сегодня вечером. Возможно, размышлял он, на бумагу мысли будут ложиться легче, но в голове они никак не хотели выстраиваться. Подходя к дому, Арчер очень надеялся, что Китти куда-нибудь отъехала. Одному так хорошо думается. Не надо отвечать на задаваемые вопросы, ничто не отвлекает, а доносящееся с кухни бормотание Глории только настраивает на деловой лад.

Но, открывая дверь, Арчер услышал доносящиеся из его кабинета голоса. Снимая пальто и шляпу, он прислушался. Нэнси и Китти. Его это удивило. Нэнси редко приходила днем, и Китти утром ничего не сказала о том, что ждет ее. Арчер уже подумал о том, чтобы тихонько проскользнуть наверх и поработать в спальне, но тут затрезвонил телефон, и он снял трубку. Увидев Китти, появившуюся из дверей кабинета, Арчер замахал рукой, и она остановилась, на тот случай, что это могут звонить ей.

— Алло, — сказал он в микрофон.

— Я хочу поговорить с Клементом Арчером, — услышал он мужской голос, грубый, неприятный.

— Вы с ним говорите.

— Сраный жидолюб. Красный сукин сын! — раздалось из трубки. — Почему бы тебе не уехать из страны до того, как мы вышвырнем тебя?

Арчер положил трубку на рычаг, задумчиво посмотрел на телефонный аппарат и улыбнулся Китти.

— Кто это? — спросила Китти.

— Не туда попали. — Он обнял Китти и попытался увлечь ее в кабинет. Но Китти не сдвинулась с места.

— Еще один из этих звонков? — спросила она.

— Каких звонков, дорогая?

— С утра уже звонили раз десять. — Арчер видел, что спокойствие дается Китти с трудом. — Мужчины и женщины. Обзывают тебя и меня разными словами. Угрожают.

«Я не должен злиться, — сказал себе Арчер. — Именно этого они и добиваются».

— Да. К сожалению, да.

— Ты не считаешь, что с этим надо что-то делать, Клемент? — Тут Арчер понял, что Китти напугана. — Позвонить в полицию?

Арчер улыбнулся.

— И о чем я могу их попросить? Арестовать каждого, у кого в кармане пятицентовик? Не волнуйся, Китти… — Он таки увлек ее к кабинету. — По телефону еще никто никого не убивал. Скорее всего это пара психов, которым нечего делать. А мелочь нынче не проблема.

— Мне страшно, — ответила Китти. — В моем собственном доме. Поэтому я позвонила Нэнси и попросила ее приехать. Она говорит, что и у них в доме раздаются такие же звонки.

— Пора связываться с брокером. — Арчер пытался обратить все в шутку. — Чтобы он сегодня же купил мне сто акций телефонной компании. Привет, Нэнси, — поздоровался он, входя вместе с Китти в кабинет. Он поцеловал Нэнси, которая стояла у стола в черном костюме и белой блузке с кружевным воротником. Арчеру очень понравился аромат ее духов. Он глубоко втянул носом воздух. — Как же хорошо от тебя пахнет.

Они сели. Китти уселась на диван рядом с мужем, держа его за руку.

— И как в это светлое утро идут дела в Верхнем Манхэттене? — спросил Арчер.

— Наперекосяк, — ответила Нэнси. — Дети не пошли в школу, а няня уволилась…

— А что случилось? Они заболели?

— Нет, — ответила Нэнси. На ней была маленькая шляпка с вуалеткой, скопированная со шляпы тореадора, и выглядела Нэнси очень элегантно, словно собралась на ленч в модный ресторан. — Наши звонки начались рано. В половине шестого утра. И пошли с периодичностью в пятнадцать минут. Я попросила Вика связаться с телефонной компанией и попросить отключить наш номер, но он говорит, что хочет знать мнение своих слушателей. Стоит у телефона, хихикает и обзывает тех, кто звонит.

— А ведь это идея, — покивал Арчер. — Техника антитеррора. Говорить им, что нас они не обманут, они такие же жидолюбы.

— Люди обезумели. — Нэнси покачала головой. — Устраивать такое только потому, что ты пошел на похороны. А Вик даже не ходил.

— Дело не в похоронах, девочка, — тихо ответил Арчер. — И люди не обезумели. Они просто ужасны.

— И эта отвратительная газетенка. — Нэнси вздохнула. — Ты видел утренний выпуск?

Арчер покачал головой.

— На этой неделе я принял решение. Не читать ничего, что написано позже восемнадцатого века.

— Я видела, — вставила Китти. — Этого писаку надо посадить в тюрьму.

Арчер улыбнулся, похлопал жену по руке. Милая, наивная Китти, она все еще думает, что живет в мире, где можно вызвать полицию.

— Кто-то прислал экземпляр мисс Талли, нашей няне, — продолжала Нэнси. — Так няня пришла ко мне и сказала, что увольняется. Не останется даже до вечера. Она прожила у нас пять лет и плакала, прощаясь с мальчиками, но твердо заявила, что не может находиться в доме мужчины, который является врагом церкви. Она очень набожная. Дети подняли страшный рев, а няне едва хватило пяти носовых платков, чтобы вытереть свои слезы, но она даже не взяла двухнедельного жалованья, которое предложил ей Вик в качестве выходного пособия. Она сказала, что это грязные деньги. Так что в детской у нас сейчас весело. — Нэнси помрачнела. — От вас я поеду в агентство, чтобы побеседовать с кандидатками на место няни. Надеюсь, они будут менее политизированы. В общем, сегодня мы решили не вести детей в школу. Я боялась, что кто-нибудь их обидит. Вик говорит, волноваться не о чем, ничего с ними не случится, но я чувствую, что сегодня дома детям будет лучше. Должна признаться, я не могу воспринимать эти звонки так же спокойно, как Вик. Эти люди… — Она замялась. — Они сумасшедшие.

— Я уверена, что-то можно сделать, — стояла на своем Китти. — Даже если придется обратиться к мэру. Никто не имеет права звонить в дом совершенно незнакомому человеку и обзывать его всякими словами… Ты и представить себе не можешь, Клем… — Китти повернулась к Арчеру, ее губы задрожали, — как они меня только не обзывали, узнав, что я — миссис Арчер.

— С этого момента к телефону не подходи. — Арчер вновь погладил Китти по руке. — Трубку буду брать я или Глория. — Он улыбнулся. — Глории я скажу, что она может не стесняться, говорить все, что ей вздумается. И они крепко подумают, прежде чем позвонить второй раз.

— Я думаю, мы должны переехать, — предложила Китти. — В деревню. Подальше от телефонов. Подальше от этих ужасных людей. Клемент… — В голосе Китти слышалась мольба. — Давай завтра сядем в машину Вика, поедем в Коннектикут, найдем маленький отель или даже дом. Сейчас не сезон, так что платить придется сущие гроши.

— Ты забываешь про один пустячок, дорогая. Я работаю. — Арчер почувствовал укол вины, потому что идея показалась ему очень уж привлекательной.

— Ты мог бы приезжать по четвергам. Даже два или три раза в неделю. А остальное время мы могли бы отдыхать и не думать об этом кошмаре. Ты выглядишь очень усталым, Клемент, и плохо спишь. Я слышу, как ты всю ночь ворочаешься и стонешь во сне.

— Вик может сейчас пожить на природе, — подала голос Нэнси. — Вчера его выставили из «Театра Гриффита». — Речь шла о второй программе, в которой Эррес работал на постоянной основе. — И за три недели ему ни разу не предлагали новой работы.

— Посмотрим, — ответил Арчер. — Может, завтра все придет в норму.

В кабинет вошла Глория.

— Миз Арчер, пришел человек из прачечной. Ждет на кухне. Утверждает, что дыры на занавесках — не его вина. Хочет поговорить с вами.

Китти тяжело поднялась.

— Хорошо, я с ним поговорю.

Нэнси и Арчер наблюдали, как Китти с трудом ковыляет вслед за Глорией. Арчер задумчиво погладил лысину. Нэнси достала сигарету, откинула вуалетку, закурила.

— Жалеете, что приехали в Большой Город, профессор? Вас вновь потянуло к простой, незатейливой академической жизни?

Арчер устало улыбнулся.

— Насколько мне известно, во многих колледжах тоже есть телефоны.

— Ты сегодня пойдешь на собрание в «Сент-Реджисе»? — спросила Нэнси, листая страницы журнала и не глядя на Арчера.

— Скорее да, чем нет, — после паузы ответил он.

— Собираешься выступить?

Арчер кивнул:

— По просьбам общественности.

— И что ты им скажешь?

Арчер пожал плечами.

— Кто знает? Наверное, поделюсь с ними прописными истинами. Думаю, то же самое будут говорить и остальные. Свобода мнений, никакой цензуры, нет обвинениям и давлению со стороны. Скучновато, но что еще можно сказать? Как мне представляется, главное не в том, что ты скажешь, а в том, что ты придешь туда. — Он подошел к столу, начал набивать трубку. Нэнси поднялась, бросила журнал, аккуратно оправила юбку. Арчер с удовольствием наблюдал за ней. Сегодня она выглядела очень мило, не такой измученной, как в день спектакля Джейн.

— У тебя отличная шляпка, Нэнси. — Арчер улыбнулся.

— Клемент, — Нэнси пропустила комплимент мимо ушей, — ты думаешь, от этого будет польза?

— От чего?

— От собрания.

Арчер пожал плечами, раскуривая трубку.

— Кто знает? Кто знает, от чего нынче будет польза, а от чего нет? Польза точно будет только от одного: если земля вдруг разверзнется и Россия провалится в тартарары. Но на это рассчитывать не приходится, а делать что-то надо.

— А может, оно принесет много вреда? — спросила Нэнси, не отрывая взгляда от Арчера. — Я про собрание. Тебе не кажется, что люди, которые выступят на нем, подвергнутся особенно яростным нападкам?

Арчер глубоко затянулся, выпустил струю дыма.

— Вероятно. Скорее всего так оно и будет.

— Тогда, может, лучше не высовываться? На какое-то время лечь на дно. Не подставляться под обстрел?

Арчер встретился с Нэнси взглядом.

— Я не знаю. — Он никак не мог понять, куда клонит Нэнси, говорит ли она от себя или уже обсудила этот вопрос с Виком и теперь выражает их общее мнение. — Я в этих играх новичок. Поэтому не могу однозначно сказать, хорошо быть мучеником или нет.

Нэнси шагнула к нему.

— Только не сердись на меня, Клемент.

Арчер улыбнулся:

— Я ни разу не сердился на тебя с тех пор, как в тридцать пятом году ты предложила мне фляжку Вика. Даже если бы я хотел рассердиться на тебя, я не знаю, как это делается.

Быстрая нервная улыбка пробежала по губам Нэнси.

— Они бы оставили тебя в покое, если бы ты не попытался помочь Вику.

Вот тут надо быть очень осторожным, подумал Арчер.

— Я пытался помочь многим, Нэнси. — Ему вспомнились Уэллер и Матеруэлл, Атлас и Покорны. — С разными результатами. Некоторые из тех, кого я хотел облагодетельствовать, сейчас лежат в земле, другие несут обручальные кольца в ломбард.

— Но ты вызвал на себя огонь из-за Вика, — настаивала Нэнси, словно в чем-то обвиняя его. — Ради него ты рискнул своей работой. Ты собирался уйти, если бы они выгнали Вика, так?

— Я не знаю, Нэнси. — В голосе Арчера слышалась безмерная усталость. — Это случилось очень уж давно, когда я был храбр, молод и многого не знал.

— Это мне известно.

— Может, дело вовсе не в Вике. Может, дело в том, что в либеральных салонах называют принципом. Старомодным таким, средних размеров принципом.

Нэнси подошла к Арчеру вплотную. Он вдыхал свежий, будоражащий аромат ее духов, видел маленькие морщинки у глаз. Ее широко раскрытые сине-серые глаза сверкали.

— Клемент, я давно хотела сказать, что я тебе очень признательна.

— Да ладно тебе, — нервно ответил Арчер, ему не хотелось, чтобы его благодарили за то, что он делал по велению души.

— Ладно. — Нэнси улыбнулась, прочитав мысли Арчера. — Хвалить тебя не буду. Не скажу, какой ты хороший друг и прекрасный крестный отец. А если бы у тебя еще и волосы были, я бы просто не поверила, что есть такие люди, как ты…

— Нэнси, дорогая… — Арчер вынул трубку изо рта. — Нельзя же так смущать старого, больного человека…

— Но одно я тебе скажу. — Нэнси вновь стала серьезной. — Насчет сегодняшнего вечера. Ты сделал достаточно. Я не хочу, чтобы ты пострадал. Из-за меня, Вика или кого-то еще. Крепко подумай, Клемент. Этот вечер может дорого тебе обойтись. И последствия будут ужасны. Тебя на долгие годы могут лишить работы. Возможно, тебе придется сменить профессию. Подумай о себе. Прошу тебя. Если у тебя есть личные причины пойти на собрание, пожалуйста. Но не ходи туда ради Вика. Ты меня слышишь, Клемент? Только не ради Вика.

Арчер в некотором недоумении уставился на Нэнси. Она стояла совсем рядом, такая юная, такая серьезная, так решительно настроенная. Он положил трубку на стол, обнял Нэнси и поцеловал. Тело ее на мгновение напряглось, потом она обхватила его руками, яростно прижала к себе.

Арчер вновь поцеловал ее, в щечку. Послышались медленные, тяжелые шаги Китти, она вошла в кабинет.

Арчер похлопал Нэнси по плечу, опустил руки.

— Духи у тебя потрясающие.

Телефон зазвонил, когда они прощались в холле. Арчер снял трубку, глядя на обеих женщин, стоявших у открытой двери.

— Арчер? — услышал он мужской голос.

— Да. Кто это?

— Не твое дело. Долго мы этого терпеть не будем, братец, это все, что я хотел сказать…

Арчер заставил себя улыбнуться, потому что женщины перестали говорить, наблюдая за ним.

— Мы разберемся с тобой и такими же мерзавцами, как ты. — Человек на другом конце провода не кричал, не брызгал слюной, говорил спокойно, словно занимался привычным, уже изрядно наскучившим ему делом. — Берегись, братец, потому что мы…

Арчер положил трубку.

— Из телефонной компании. — Он направился к женщинам. — Хотели узнать, нет ли у нас претензий к качеству связи.

Женщины ничего не сказали. Арчер обнял Китти и проводил взглядом Нэнси, сбегающую по ступенькам, отметив в очередной раз, какая стройная у нее фигура и как к лицу ей эта маленькая смешная шляпка. Кассандра, добродушно подумал он, вспомнив предупреждение Нэнси. Кассандра в шелковых чулках и забавной шляпке, которая, выдав пророчество, спешит в агентство по найму, чтобы подобрать няню для детей. Была ли настоящая Кассандра красавицей? Чем она занималась в промежутках между пророчествами?

Вновь зазвонил телефон, Арчер закрыл дверь и вместе с Китти вернулся в холл. Он снял трубку и уже по голосу, спросившему Клемента Арчера, понял, с кем имеет дело. Положив трубку на стол, он задумчиво наблюдал, как доносящееся из динамика кваканье становится все громче.

Арчер дал голосу выкричаться, не слыша ни единого слова, лишь чувствуя рвущуюся из трубки ненависть. Китти прошла мимо, чуть ли не пробежала, словно словесный поток причинял ей физическую боль. Арчер следил за ней взглядом, пока она не скрылась в гостиной. Мужчина на другом конце провода уже кричал во весь голос, поэтому Арчер смог разобрать слова «коммунист» и «мерзавец». «Интересно, — подумал он, — какие выводы сделает человек, который прослушивает мой телефон. Если он хорошо воспитан, если его тошнит от ругательств и богохульства, эти крикуны испортят ему день».

Голос сменили короткие гудки. Арчер взял трубку, нажал на рычаг, позвонил на телефонную станцию и попросил соединить его с отделом договоров.

Ему ответил молодой женский голос. По тону чувствовалось, что в телефонной компании, где работала обладательница голоса, желание клиента — закон, требующий неукоснительного исполнения.

— Я бы хотел временно отключить телефон, — сказал Арчер, назвавшись и сообщив свой номер. — Я уезжаю из города.

— Да, мистер Арчер. Когда вы хотели бы отключить ваш номер?

— Немедленно, — ответил Арчер. — Как только я положу трубку.

— Вы хотите, чтобы мы переводили звонки на другой номер? — спросила женщина. — Чтобы тот, кто хотел бы вас найти, мог связаться с вами?

— Нет, благодарю вас. Я не жду никаких срочных сообщений.

— Когда подключить номер вновь? — спросила женщина.

Никогда, подумал Арчер. В двухтысячном году.

— Я вам позвоню и дам знать.

— Спасибо, мистер Арчер. Счастливого вам пути.

— Благодарю. — Арчер положил трубку. Эта женщина говорила от чистого сердца, подумал он, или выполняла инструкцию, требующую от сотрудников максимальной благожелательности в общении с клиентами.

Он прошел в гостиную. Китти несла большое и достаточно тяжелое кресло к окну. Ей пришлось поднять его очень высоко, чтобы не задеть вазу с цветами, которая стояла на кофейном столике. Она тяжело дышала, лицо перекосилось от напряжения.

— Что ты делаешь, Китти? — Арчер подошел, попытался взять у нее из рук кресло.

— Нет! — крикнула Китти. — Не трогай. Я хочу все сделать сама.

Арчер отпрянул.

— Зачем ты тащишь это кресло? — беспомощно спросил он.

— Хочу переставить мебель. — Китти поставила кресло, отступила на несколько футов, критически оглядела результаты своего труда. — Надоела мне эта комната. — Она вновь подняла кресло, передвинула его к другому окну. Арчер молча наблюдал, как Китти дважды пересекла гостиную, чтобы переставить приставной столик и лампу. Она наклонилась, чтобы выдернуть штепсель из стенной розетки, и с трудом выпрямилась, тяжело дыша.

— Тебе нельзя перенапрягаться, дорогая. — Арчеру не нравилось напряженное лицо Китти. Она его словно не замечала, металась по гостиной, задевая столы и кресла. Слова Арчера остались без ответа. Она словно его не услышала.

— Я попросил телефонную компанию отключить наш номер, — попытался Арчер вновь привлечь к себе внимание. — Эти бандиты больше не будут тебя пугать.

— Это хорошо. — Китти, морщась, опустилась на колени, чтобы воткнуть штепсель в новую розетку.

Арчер все смотрел на нее. Когда она в таком настроении, думал он, разговаривать с ней бесполезно. Он уже направился в кабинет, но у двери предпринял последнюю попытку:

— Китти, дорогая, я бы хотел, чтобы ты оставила нашу гостиную в покое. Я думаю, она и так прекрасно выглядит.

Китти несла ширму, чтобы поставить ее за кресло.

— Тебе есть чем заняться?

— Да.

— Тогда, пожалуйста, занимайся своими делами и позволь мне заняться моими. — Китти говорила резко, раздраженно, не глядя на мужа, продолжая возиться с ширмой. Арчер пожал плечами и прошел в кабинет, закрыв за собой дверь.

В кабинете еще стоял аромат духов Нэнси, и Арчер решил не раскуривать трубку, чтобы задержать его еще на несколько мгновений. По другую сторону двери Китти продолжала двигать мебель. До Арчера долетали нервные, резкие звуки, словно Китти хваталась за слишком тяжелые вещи и рывками переставляла их с места на место.

Арчер сел за стол, положил перед собой несколько листов бумаги. На этот раз он решил обойтись без пишущей машинки. Текст-то предстояло писать очень личный, идущий из души, поэтому хотелось исключить промежуточные, механические звенья между рукой и бумагой. Карандаш — лучший посредник.

«Дамы и господа», — написал он. Поднял карандаш, закрыл глаза, попытался представить себе зал в «Сент-Реджисе» сегодня вечером, участников собрания. Безусловно, среди прочих там будут дамы и господа. А также воры, плагиаторы, сплетники, коммунисты, некоммунисты, антикоммунисты, фашисты, нимфоманки, пьяницы, педерасты и несколько человек, которым самое место в дурдоме, о чем, собственно, знали все остальные. Все они будут сидеть в зале, ожидая, что их убедят… в чем? Многие из них с радостью стояли бы в стороне и наблюдали, как других артистов обрекают на смерть. Объединяло их только одно: они все работали на радио, телевидении, в театре.

Арчер открыл глаза. Подчеркнул написанные слова «Дамы и господа». Для усиления.

Затем он вновь начал писать, сначала медленно, потом быстрее, по мере того как выстраивались в систему аргументы, которые ему хотелось донести до слушателей.

«Оглядывая сидящих передо мной людей, — писал он, представляя себя на сцене переполненного зала, — я не могу уйти от одного вопроса: а чем отличаются собравшиеся в этом зале от всех остальных? Здесь собралась более или менее типичная группа американцев, поэтому наши мнения и убеждения во многом разнятся. Я вижу перед собой представителей всего политического спектра и убежден, что во время избирательной кампании у каждого кандидата найдутся сторонники среди сегодняшних моих слушателей и зрителей. Здесь есть коммунисты и есть фашисты, хотя я надеюсь, что число и первых, и вторых минимально, здесь есть демократы, республиканцы, социалисты, сторонники сухого закона и единого налога. Различия видны невооруженным глазом. Нам же предстоит определить, что нас объединяет, почему мы собрались в этом зале».

Из гостиной донесся приглушенный скрип. Арчер нахмурился, подумав о Китти, передвигающей с места на место тяжелую мебель. Он перечитал написанное: вроде бы излишне высокопарно. Арчер решил, что вступление надо свести к минимуму, сразу перейдя к темам, которые он хотел затронуть, а писать надо не речь, а тезисы и обращаться к ним по мере необходимости.

«Наша связь, — написал он, — все артисты. Та же профессия, что у Мелвилла. Дузе. Станиславского. Примеры репрессий других времен. Достоевский. Лоренс. Непристойная брань. Другие причины. Возмездие. Гюго. Публикации из ссылки. Сейчас хуже. Концепция абсолютного наказания…»

Писал он медленно, аккуратно, понятным почерком, нумеруя основные разделы будущего выступления римскими цифрами, подразделы — латинскими буквами, более мелкие части — арабскими цифрами. Точно так же в далеком прошлом он готовился к лекциям по истории, когда, сидя в такой же тихой комнатке, писал: «Причины французской революции. I. Литература. А) Руссо, его влияние. Б) Вольтер. II. Экономика. А) Роскошь двора. Б) Чрезмерные налоги…»

Работал Арчер методично, наслаждаясь своим умением организовать мысленный процесс, разложить все по полочкам. «Есть, правда, одно отличие от колледжа, — мрачно подумал он, глядя на исписанные страницы. — После лекций у меня не было необходимости призывать студентов к каким-либо действиям. От меня не требовалось звать их на баррикады или класть голову под гильотину. Вот оно, преимущество истории прошлого перед историей настоящего».

В гостиной что-то грохнуло, зазвенело разбитое стекло. Арчер вскочил, подбежал к двери, распахнул ее. Китти стояла посреди комнаты, глядя на лампу, разлетевшуюся по полу тысячью осколков.

Гостиную перевернули вверх дном. Стулья стояли один на другом, диван был отодвинут от стены, на ковре виднелись светлые квадраты и прямоугольники в тех местах, где на нем годами стояли какие-то вещи. Китти смотрела на валяющиеся вокруг нее осколки и повторяла: «Черт, о черт». Лицо ее пылало, волосы растрепались, несколько прядок прилипли к потному лбу.

— Присядь, пожалуйста. — Арчер подошел к ней. — Я все уберу.

— Оставь меня в покое. — Китти тяжело опустилась на колени, начала собирать осколки матового стекла. — Разберусь сама.

— Я тебе помогу. — Арчер наклонился, осторожно подобрал несколько больших осколков.

— Не нужна мне твоя помощь! — выкрикнула Китти. — Не нужна. Иди работай. — Она зло посмотрела на него, продолжая вслепую собирать осколки стекла.

— Послушай, — мягко заговорил Арчер, — я знаю, ты расстроена, но причин для этого нет…

— Ой! — вскрикнула Китти и посмотрела на свою руку. На ладони появилась длинная розовая полоса, которая тут же покраснела, кровь потекла по запястью. Китти уставилась на руку, словно ребенок, который понимает, что порезался, но еще не знает, как глубоко.

— Ну вот. — Арчер выпрямился, помог Китти подняться. — Сейчас все уладим. Сядь и подними руку, чтобы не потерять много крови. Я принесу бинт.

Китти послушно опустилась на деревянный стул, который стоял посреди комнаты рядом со столом. Арчер поставил ее локоть на стол, и Китти так и застыла, глядя на тоненькие струйки крови, медленно стекающие по голой руке.

— Какая же я глупая, — прошептала Китти. — Какая глупая.

Арчер поспешил наверх, в ванной наполнил тазик водой, нашел йод и бинт. Спустился в гостиную. Китти сидела в той же позе, не отрывая глаз от все удлиняющихся извилистых кровяных дорожек. Она ничего не сказала, когда Арчер осторожно смыл кровь, не поморщилась, когда он смазал йодом длинный порез. Потом он аккуратно забинтовал ей руку, разорвал конец бинта и завязал бантиком.

— Теперь ты будешь сидеть тихо? — спросил он.

— Посмотри на эту комнату. — Китти выдавила из себя улыбку. — Тут словно работали две бригады грузчиков. Одной наказали выносить вещи, другой — вносить.

— Я скажу Глории, чтобы она расставила все по местам. А ты иди наверх и ляг.

— Я должна что-то делать. — Китти отвернулась от него, но рукой не шевельнула. Оставила ее на столе, словно ребенок, гордящийся повязкой. — Не могу сидеть, ожидая, что позвонит телефон, потом вспоминая, что он отключен и дозвониться к нам никто не сможет.

— Об этом волноваться не стоит. Я думаю, тебе еще понравится жить без телефона. — Арчер наклонился, поцеловал Китти в щеку. Она была теплой и влажной.

— Ты сделал такую хорошую повязку. Так быстро и ловко. И ты совсем на меня не кричал.

— Во время операции ты держалась очень мужественно. — Арчер улыбнулся.

Китти задрожала всем телом, словно очень замерзла.

— Я не хочу быть мужественной. И никогда не хотела. — Она встала, коснулась локтя Арчера забинтованной рукой. — Клемент, — прошептала она, — ведь вечером ты не пойдешь на это собрание, да?

Арчер замялся.

— Давай не будем говорить об этом сейчас, дорогая.

— А когда мы об этом поговорим? — Арчера удивила ярость, прозвучавшая в голосе Китти. — Когда будем жить на пособие?

— Мы не будем жить на пособие.

— Пора бы тебе повзрослеть. Выйти из детской. Хоть раз реалистично взглянуть на жизнь. Что, по-твоему, произойдет после того, как сегодня вечером ты будешь публично защищать коммунистов? Ты думаешь, «Нэшнл бродкастинг компани»[66] наградит тебя медалью и подпишет с тобой контракт на девяносто девять лет?

Китти уже держала его за обе руки. Арчер осторожно подался назад, и она его отпустила. Он повернулся и ушел в кабинет. Его тошнило от перевернутой вверх дном комнаты, стульев, стоящих на стульях, белых пятен на ковре, осколков лампы. Он надеялся, что Китти не последует за ним. Ему не хотелось слышать, что она думает по этому поводу, он предчувствовал, что результатом станет грандиозный скандал. За время их семейной жизни она никогда не ставила под сомнение его решения, наоборот, поддерживала их. Арчер всегда говорил себе, что с женой ему повезло. Китти полностью доверяла ему, никогда не сомневалась в его правоте. Арчер презирал женщин, которые превращали своих мужей в слабаков, о чем не раз говорил Китти. В кабинете Арчер подошел к столу и взял исписанные листы. Руки его чуть дрожали, но он все равно попытался прочесть написанное и не повернулся, услышав, как Китти вошла следом.

— Нет, ты туда не пойдешь. — Китти остановилась в шаге от него. — На этот раз ты от меня не спрячешься. — Она обошла стол, посмотрела Арчеру в лицо. — Вот это тебя сейчас интересует больше всего? Речь, которую ты собираешься произнести? Ты хочешь убедиться, что она произведет впечатление на слушателей? Ради этого ты готов растоптать последнюю возможность сохранить нашу семью?

— Китти! — Арчер не чувствовал твердости, с которой звучал его голос. — Боюсь, мне придется попросить тебя выйти из кабинета. Я хочу побыть один.

Внезапно Китти наклонилась вперед и вырвала листы из рук Арчера.

— Я хочу это прочитать.

— Отдай мне эти листки, Китти!

— Меня интересуют литературные произведения, которые пишет мой муж. — Китти подалась назад, словно боялась, что Арчер отнимет у нее добычу. — Это же естественно, не так ли? Ты ведь всегда доставал меня своими паршивыми пьесами, хотел услышать мое мнение. Почему вдруг ты переменился?

Какие-то мгновения они молча смотрели друг на друга. Потом Арчер пожал плечами.

— Хорошо. Прочитай, если тебе этого хочется. Мне все равно. — Он отошел к креслу, сел, наблюдая за Китти.

Китти начала читать, изредка поглядывая на Арчера, словно опасалась, что тот неожиданно подскочит и вырвет листки.

— Боже мой, — вырвалось у нее, когда она прочитала первую страницу и перешла ко второй. — Боже мой, ты свихнулся.

Она не стала читать дальше. Вновь взглянула на Арчера, чтобы убедиться, что тот не собирается выпрыгивать из кресла, и разорвала листки пополам, затем еще пополам и продолжала рвать на более мелкие клочки. Арчер уже начал подниматься, но плюхнулся в кресло, дожидаясь, пока она закончит. Китти тяжело дышала, ей мешала повязка на руке, но она рвала и рвала бумагу. Наконец, бросив обрывки на пол, Китти вызывающе посмотрела на мужа.

— Вот что я об этом думаю. Вот мое откровенное мнение.

— Хорошо, — терпеливо ответил Арчер. — Тогда обсуждать нам больше нечего.

— Ты меня ненавидишь.

— Отнюдь.

— Да, ненавидишь. Ты хочешь уничтожить меня.

— Китти, не дури.

— Ты хочешь уничтожить меня, — нараспев повторила Китти. — И ты хочешь уничтожить наш дом. Но я тебе не позволю.

— Что за чушь?

— Они звонили мне, называли свиньей, шлюхой и другими словами, которые я повторять не буду. И все из-за того, что ты наделал. Как, по-твоему, они будут называть меня после того, как ты выступишь перед всеми этими коммунистами?

— Они не все коммунисты, — устало ответил Арчер. — Там будут разные люди.

— Ты в это веришь? Ты так наивен, чтобы в это верить? Почему ты так стремишься вырыть себе яму и свалиться в нее? В чем секрет? На какой крючок они тебя посадили?

— На карту поставлены определенные принципы, — начал Арчер, отдавая себе отчет, что слова его звучат очень уж академично, — и мне просто не повезло в том, что я…

— А разве это не принцип — защищать свою жену и своего ребенка? — оборвала его Китти. — Или для благородных интеллигентов, как ты, это сущая ерунда? Интеллигенты! Господи, смеяться хочется над такими интеллигентами! Актеры, которые не могут получить роль в третьем составе «Табачной дороги»,[67] гастролирующем в глубокой провинции. Писатели, которые готовы писать исключительно рекламу слабительного, если им платят за это семьдесят пять долларов в неделю! Мелвилл! Дузе! Ты и представить не можешь, как смешно это выглядит! И ради этого ты готов пожертвовать всем, чего ты достиг? Спустись на землю! Или ты не знаешь, где мы будем через шесть месяцев после того, как ты произнесешь эту речь? Чем мы оплатим ренту… твоими принципами? Чем мы будем кормить ребенка… одобрением Коммунистического Интернационала? В чем дело? Тебе надоело жить в нормальных человеческих условиях? Нескольких лет вполне хватило? Или ты думаешь, будто ты так красив и умен, что в любом другом месте тебя отхватят с руками после того, как вышвырнут с радио?

— Если б ты знала, какой отвратительной ты выглядишь, — Арчер сожалел о своих словах, хотя и не кривил душой, — когда начинаешь так говоришь. Пожалуйста, замолчи и оставь меня в покое.

— Мне без разницы, как я выгляжу! — воскликнула Китти. Она шагнула к столу, оперлась на него, лицо ее перекосилось от ярости. — Мне без разницы, что ты обо мне думаешь. Мне без разницы, будешь ты со мной потом говорить или нет. Я не собираюсь вновь окунаться в бедность. Я не собираюсь еще раз начинать все сначала. Я уже не в том возрасте, чтобы снова думать, где взять деньги, если ребенку понадобится удалить миндалины, как уговорить мясника продлить кредит еще на месяц. Этими радостями я сыта по горло! Я слишком стара для таких удовольствий! И мне плевать, что ты об этом думаешь. Мне плевать, какими идиотскими принципами ты забиваешь себе голову. У меня только один принцип. Я. Я, Джейн и ребенок. И я не собираюсь рожать в общей палате «Беллвью». Мне нужна отдельная палата и опытный врач. Я хочу твердо знать, что все счета будут оплачены пятого числа каждого месяца, я хочу знать, что не зря вновь пройду через все эти мучения, что у моего ребенка и у меня, после того как все закончится, будет шанс…

У Китти перехватило дыхание.

«Почему она так себя ведет? — думал Арчер. — Зачем Китти все это говорит?»

— Ты закончила? — ледяным тоном спросил он.

— Нет. — Китти обошла стол, остановилась перед ним. — Я знаю, что тобой движет. Меня ты не проведешь.

— И что же? — К своему полному изумлению, Арчер понял, что его действительно интересует ответ Китти.

— Ты идешь на это ради твоих лучших друзей, Виктора и Нэнси Эррес! — выкрикнула Китти.

— Что? — Глаза Арчера широко раскрылись.

— Что? Что? — передразнила его Китти. — Это же надо, он не понимает, о чем толкует его жена.

— Китти, — в голосе Арчера послышалась угроза, — тебе бы лучше остановиться. Ты уже много чего наговорила. — Ему хотелось сказать ей, что им жить вместе еще много лет, поэтому нельзя рушить до основания все, что их связывало.

Но Китти понесло:

— В этом истинная причина. Не думай, что я этого не вижу. Вик попал в передрягу, и ты, естественно, взгромоздился на белого коня и поспешил на помощь.

— Допустим, это правда. — Арчер пытался удержать дискуссию в рамках логических построений. — Допустим, это истинная причина… Ты полагаешь, мне не следовало ему помогать?

— Нет.

— Китти…

— Он попал в передрягу без твоей помощи. Пусть сам и выбирается. Времена теперь суровые. Каждый за себя.

— Я ненавижу такие слова, — холодно отчеканил Арчер. — Я ненавижу тебя за то, что ты их произносишь.

— Естественно, ненавидишь. Другого я от тебя и не ждала. Потому что ты влюблен в Вика Эрреса, и ты влюблен в Нэнси Эррес, и ты влюблен в Джонни Эрреса, и в Клемента Эрреса, и в землю, по которой ходит Вик Эррес, и в стул, на котором он сидит, и в каждую мысль, которая забредает в его голову.

— Это безнадежно. — Арчер привстал, но Китти наклонилась вперед, резко толкнула его, и он вновь плюхнулся в кресло. Арчер представил себе, как глупо это выглядит со стороны: маленькая, хрупкая беременная женщина с перевязанной рукой, можно сказать, сшибает с ног огромного, широкоплечего мужчину и угрожающе нависает над ним. Он едва не рассмеялся.

— Нет, никуда ты не уйдешь! — выкрикнула Китти. — Я хочу, чтобы ты выслушал все до конца. Я долго над этим думала и теперь хочу высказаться. Это болезнь. Это психопатия. Мужчина средних лет всюду таскается за другим мужчиной, словно глупый щенок, постоянно звонит ему, словно юноша девушке, бежит к нему со всеми своими проблемами, приносит подарки детям, обхаживает его жену…

— Китти! — рявкнул Арчер.

— Я видела, видела! — кричала Китти. — Как ты часами говоришь с ней на вечеринках, делясь Бог знает какими секретами, как целуешь ее при каждой возможности. Никого другого ты не целуешь, ты у нас такой чистоплюй. Меня ты уже много лет не целовал в губы.

Это правда, мрачно подумал Арчер, в ее словах так много правды. Неужели такое возможно?

— Когда мы остаемся вдвоем, ты никогда не скажешь ни слова, сидишь читаешь да бубнишь что-то невразумительное, если я задаю тебе вопрос. Когда мы встречаемся с другими людьми, ты всем своим видом показываешь, что тебе безумно скучно, а люди эти должны почитать себя счастливцами, если ты снисходишь до того, чтобы за весь вечер обменяться с ними несколькими фразами. Но в компании Вика и Нэнси ты — фонтан остроумия, улыбка не сходит с твоего лица, ты не хочешь идти домой, ты пускаешь в ход все свое обаяние, словно боишься, что иначе они не захотят с тобой знаться. А когда их дети заболевают корью, ты не обращаешь на это ни малейшего внимания, ты врываешься в детскую, даже не думая о том, что может случиться, если ты заболеешь сам, а потом заразишь меня и ребенка, которого я ношу под сердцем. Нет, ты должен доказать Эрресам, какой ты храбрый, верный, добрый, решительный.

«Еще и это, — думал Арчер. — Вот почему она злилась весь день. Готовилась разом выплеснуть все на меня».

— Но просто обожать тебе недостаточно. — Китти уже не могла остановиться. — Ты должен быть таким же, как твой герой. Ты во всем подражаешь ему: в манере говорить, в походке. Даже шляпу носишь точно так же, как он. У меня уже нет мужа, его заменила копия другого человека, и меня от этого тошнит. Но теперь ты получил уникальную возможность сделать еше один шаг, слиться с ним окончательно. Тебе представился шанс пострадать за его грехи. И ты, конечно же, не можешь этот шанс упустить.

— Достаточно, — прорычал Арчер. — Не хочу больше тебя слушать. — Он встал.

На этот раз Китти не стала мешать ему, просто отступила на пару шагов.

— Я тебе кое-что скажу. — Голос ее вдруг стал спокойным и очень холодным. — Я ненавижу Вика Эрреса. И я ненавижу его застенчивую, скрытную жену. У него в жилах течет ледяная кровь, он думает только о себе, и ему совершенно безразлично, жив ты или кто-то еще или мертв. Ты его забавляешь, потому что смотришь на него как на бога. Ты ему нравишься, так как он может тобой манипулировать. Он говорит: «Приезжай в Нью-Йорк» — и ты бросаешь хорошую работу и уютный дом и мчишься в Нью-Йорк. Он говорит: «Пиши для радио» — и ты пишешь для радио. Он говорит: «Теперь все храбрые мужчины должны идти на войну», потому что он молод и знает, что его все равно заберут в армию, — и ты тоже пытаешься пойти на войну. Он говорит: «Будь режиссером», зная, что так ему будет проще, что пока ты будешь режиссером, у него будет работа, — и ты становишься режиссером. А теперь у него проблемы, он попал под удар, вот он и говорит тебе: «Защищай меня, это дело принципа». Он и его жена уже десять лет как отгораживают тебя от меня. Все это время я была не женой, а свидетельницей противоестественной групповой любовной связи.

— Заткнись! — прошептал Арчер.

— Я собираюсь тебе кое-что сказать. Когда Вик Эррес ушел на войну, я просила Бога, чтобы его там убили. — Китти говорила спокойно, стоя посреди кабинета скрестив руки на груди, торжествующая, отчаявшаяся, одинокая, опустошенная.

Арчер прикрыл глаза рукой. Не мог заставить себя посмотреть на Китти. «Как такое могло случиться? — думал он. — Как могла веселая, смелая, любящая женщина превратиться в такое чудовище? Как мы сможем и дальше жить под одной крышей?»

Нетвердым шагом он направился в холл. Взял пальто, шляпу и вышел из дома. Китти осталась у его стола. С застывшим, ничего не выражающим лицом она рассеянно теребила повязку, словно желая залезть под слои бинта и посмотреть, не потекла ли вновь кровь.

Глава 23

До «Сент-Реджиса» Арчер добрался в начале двенадцатого и на лифте поднялся с двумя пышущими здоровьем старичками в смокингах. По выговору чувствовалось, что они окончили Принстон[68] где-нибудь в 1911 году и их никогда и ни в чем не обвиняли.

В небольшом банкетном зале собралось много народу, но собрание еще не началось. Люди стояли маленькими группками, гул разговоров то и дело прерывал пронзительный женский смех, который всегда слышен там, где собираются актеры и актрисы. Большинство из собравшихся стояли. Арчер и раньше обращал внимание, что люди, работавшие в театре, садились очень неохотно, словно опасались ограничить свободу перемещения, от которой в немалой степени зависели успех или неудача.

Большинство женщин носили очки. В соответствии с требованием моды в оправах, очень тяжелых, предпочтение отдавалось ярко-красному, синему и золотому. Не было единообразия и в форме. От кругов, эллипсов, бабочек, даже треугольников рябило в глазах. Такое ощущение, думал Арчер, с неодобрением глядя на синие и красные тени, которые отбрасывали очки на красивые, со вкусом подкрашенные лица, что в Нью-Йорке пятидесятого года разразилась эпидемия близорукости. Оставалось только надеяться, что в недалеком будущем в моду войдет нормальное зрение.

— Привет, солдат, — раздался голос за его спиной. — Я тебя ждал.

Арчер повернулся и увидел направляющегося к нему Бурка. Он решил в самом ближайшем будущем сказать Бурку, чтобы тот перестал называть его солдатом. Надо также не забыть сказать Барбанте, чтобы тот перестал называть его амиго. Впрочем, Барбанте скоро окажется за три тысячи миль от Нью-Йорка. Придется ему написать.

— Выступающие сидят на сцене. — Бурк ухватил Арчера за локоть и увлек в глубину зала. — Уже можно начинать. У нас сегодня полный сбор. — Таким же тоном финансовый директор театра обычно говорит, что у них аншлаг. — Ты намерен потрясти собравшихся своей речью?

Арчер поморщился, поскольку Бурк слишком уж крепко сжимал его локоть.

— Я собираюсь процитировать по памяти «Манифест Коммунистической партии» и отрывки из произведений Льва Троцкого.

Бурк одобрительно рассмеялся. Костюм ему отгладили, но он буквально трещал по швам. Бывший комментатор тщательно побрился, правда, порезавшись несколько раз, поэтому на воротнике кое-где виднелись крошечные пятнышки крови. Бурк присыпал багровые щеки тальком, словно готовился к тому, что его будут фотографировать.

Арчер поднялся на небольшое возвышение, гордо именуемое сценой. Льюис, режиссер, который на собраниях гильдии всегда предлагал принять обращение, положительно оценивающее позицию Советского Союза по тому или иному вопросу, что-то бормотал себе под нос, не отрывая глаз от исписанных прямоугольников из плотной белой бумаги. Он поднял глаза, когда Арчер проходил мимо, и коротко поздоровался: «Привет». Голосу недоставало дружелюбия, и Льюис тут же уткнулся в свои карточки. У самой кафедры сидел низкорослый, щуплый мужчина по фамилии Крамер. Он был из тех агентов, что называли всех «сладенький», и носил клетчатые твидовые пиджаки, в которых выглядел как лилипут, выдающий себя за ирландского конезаводчика. Пиджаки были очень теплые, отчего лоб Крамера постоянно блестел от пота. Он всегда и всем улыбался, потому что в его бизнесе любой в одночасье мог стать знаменитостью. Компанию пиджакам составляли большие тяжелые золотые запонки. Из-за высокого давления Крамер питался исключительно рисом. Когда Арчер поднимался на сцену, Крамер как раз клал в рот две таблетки магнезии, потому что за последние десять минут четырежды рыгнул.

Арчер повернулся к Бурку:

— Вуди, больше никого не будет?

По лицу Бурка пробежала нервная улыбка.

— Мы собираемся устроить открытую дискуссию. Ждем выступлений из зала. Надеемся, что зал живо откликнется на ваши выступления.

— Где О'Нил? — спросил Арчер. — Вроде бы ты говорил, что пригласил О'Нила.

— О'Нил отступил на заранее подготовленные позиции, — с горечью ответил Бурк. — В последний момент он решил, что восемнадцать тысяч долларов ему очень даже дороги.

— Я буду тебе очень признателен, если ты переведешь свои слова на понятный язык.

Бурк сердито дернулся.

— Думаю, тебе и так все ясно. Пораскинув мозгами, О'Нил мне отказал. До него вдруг дошло, что он прежде всего сотрудник агентства.

Арчер пожалел О'Нила. Новость, однако, разочаровала его.

— Не могу его винить, — вздохнул он.

— А я могу. — Бурк оглядел зал. Те же маленькие группки и все новые люди, входящие в двери. — Даю им еще минуту, и начинаем.

Арчер сел через три пустых стула от Льюиса. Надел очки, пробежался взглядом по залу. Заметил Нэнси. Она в одиночестве сидела у самой двери, нарушая профессиональные традиции. Арчеру показалось, что она очень уж бледная и осунувшаяся, но он подумал, что причина в освещении. Вика Арчер не обнаружил. В первом ряду Френсис Матеруэлл читала газету, не обращая ни малейшего внимания на происходящее вокруг. Элис Уэллер нашла себе местечко в середине зала и застенчиво улыбнулась, поймав взгляд Арчера. Он выдавил из себя ответную улыбку. Атласа в зале не было, зато пришел Робертс, обозреватель, который так яростно атаковал его в своих колонках. Арчер узнал его по фотографии. Улыбающийся, добродушного вида низкорослый пухлый мужчина в очках с толстыми стеклами.

Вообще знакомых лиц в зале хватало. Одни участвовали в программах Арчера, других он видел, когда приходил в агентство к О'Нилу, с третьими встречался в барах и на вечеринках. Среди них было много коммунистов. «Я знаю, что не должен так говорить, даже думать об этом, — одернул себя Арчер. — Они никогда не упоминали о своей партийной принадлежности, и я не могу поклясться, что знаю это наверняка». Пока они в этом не признаются или пока суд не докажет их членство в коммунистической партии, называть их коммунистами несправедливо, а для них еще и опасно. И потом, вполне возможно, что официально в партии они не состоят. Но в последние пять лет Арчер слышал их речи, длинные, бессмысленные, занудные, полные горечи и затасканных клише, таких, как «империалистическая агрессия», «ростовщики с Уолл-стрит», «народная демократия Чехословакии», «Тито — предатель рабочего класса»… С тем же успехом они могли бы носить значки с надписью «Я — коммунист» или размахивать красными флагами, подумал Арчер. А ведь среди них были очень милые люди, образованные, остроумные, талантливые, дружелюбные, с умными детьми, красивыми женами. Арчер ходил с ними на футбол, играл в теннис, обменивался рождественскими открытками, обедал в их квартирах, проводил в их обществе приятные вечера, где о политике не говорилось ни слова. Присутствовали в зале и такие, которые сегодня говорили одно, а завтра другое, в зависимости от того, какой журнал или газету они прочитали накануне, и люди, которые поменяли свои убеждения в 1945, 1946 или 1947 годах, когда внезапно осознали, что не могут согласиться с тем, как поступили с Бенешем,[69] не могут одобрить то, что сказал на суде над ним секретарь коммунистической партии. Среди коммунистов были не только мужчины, но и женщины. Последние попадали в партию разными путями. Добропорядочные девушки выходили замуж за идеалистически настроенных юношей, которые приходили в стан коммунистов потому, что им претило поведение антикоммунистов. А выйдя замуж, как настоящие жены, начинали проявлять интерес к хобби мужей, составляли списки приглашенных и готовили канапе для вечеринок, на которых собирались деньги на защиту арестованных профсоюзных лидеров или сочинялись петиции, осуждающие решения Верховного суда. Тянуло в партию и женщин свободного поведения, которые ни на минуту не прекращали охоту на мужчин. Партия обеспечивала их и активной социальной жизнью, и многочисленными приглашениями в постель. Шли в партию и одинокие старые девы, это особый тип женщин, который можно встретить в театре, — красивые, желанные, талантливые, но обреченные на безбрачие суровой конкуренцией в выбранной ими сфере деятельности. И они с радостью отдавали себя не мужчине, а добрым делам. Но добрые дела, с грустью думал Арчер, в наш век вдруг стали граничить с изменой. И теперь, когда эти самые добрые дела ставятся им в вину, могут ли эти женщины, осознавая собственную порядочность, признать, что они не правы?

И как следует поступить с женщинами, которые подписывали петиции и собирали деньги для эмигрантов, оказавшихся потом русскими шпионами, женщин, которые работали на революцию только потому, что боялись остаться в одиночестве за обеденным столом?

— Дамы и господа! — Бурк встал за кафедру, постучал по ней молоточком. — Дамы и господа!

Люди не торопясь начали рассаживаться, разговоры постепенно стихли. Собеседники прекращали их с явной неохотой, всем своим видом показывая, что сказанное соседом гораздо интереснее того, что можно услышать со сцены.

— Дамы и господа, — продолжал Бурк в относительной тишине. — Я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли сюда сегодня. Своим появлением вы продемонстрировали обществу, сколь велика поддержка свободы прессы, театра, радио…

Зал заполнился на три четверти. Человек двести, прикинул Арчер. А сколько людей зарабатывают на жизнь в театре и на радио? Пять тысяч? Десять? И сколько среди сидящих в зале агентов ФБР, детективов, репортеров? Двести человек из десяти тысяч. Так ли уж велика поддержка этой самой свободы?

Говорил Бурк агрессивно и напористо, в привычной ему комментаторской манере. Если бы он начал декламировать «Оду Найтингейл»,[70] подумал Арчер, она бы у него зазвучала как последнее слово прокурора в судебном процессе над обвиняемым в убийстве.

— Меня выбрали ведущим этого собрания, потому что я удостоился сомнительной чести стать первой жертвой чистки на Мэдисон-авеню. Я уже год без работы, — по тону чувствовалось, что вина за это лежит и на сидящих в зале, — так что у меня было время обдумать и причины своего увольнения, и стратегию тех, кто вышвырнул меня вон. Я выполнял роль пробного камня, и когда они увидели, с какой легкостью им удалось избавиться от меня, они подняли черный флаг и пошли в наступление на главные силы флота.

«Ну вот, — подумал Арчер, — мы выбрались из окопов и развязали морской бой».

— Главные силы флота — это вы, — изрек Бурк. — Все, кто сидит здесь. И все те, кто тоже пишет и выходит на сцену, чтобы заработать на жизнь, но кого разобрала лень или кому не хватило духу прийти сюда, чтобы постоять за себя. — Он обвел зал яростным взглядом, под которым собравшиеся нервно заерзали на стульях, словно они несли ответственность за тех, кто из лени или трусости не прибыл в «Сент-Реджис». — Весь этот год при каждом удобном случае я предупреждал вас…

И это не ложь, подумал Арчер, вспоминая пьяные монологи Бурка. Катон, осушающий один стаканчик виски за другим, говоря при этом, что Карфаген должен быть уничтожен.

— И никто из вас не прислушивался к моим словам, — зло бросил Бурк. — У нас-то дела идут хорошо, думали вы, что нам до этого Бурка. Одним комментатором меньше, одним больше, велика ли разница? Вот вы и позволили им вывести на позиции орудия главного калибра, а теперь захлебываетесь в дерьме, которым они забрасывают вас, и понимаете: надо что-то делать. Возможно, вы опоздали и остановить их уже не удастся, — мрачно указал Бурк, — но у нас есть еще шанс обсудить условия их победы. На данный момент они требуют безоговорочной капитуляции. Они обратили нас в бегство, они преследуют нас на земле, в воздухе и на море и ничего не боятся, потому что нет снайперов, которые могут если не остановить их, то задержать. Они уже разметили оккупационные зоны, гауляйтеры подобраны и готовы приступить к работе.

А ведь Бурку нравится рисовать столь мрачную картину, подумал Арчер. Он настрадался в одиночестве и теперь с распростертыми объятиями приветствует новых собратьев по несчастью.

— Прежде чем продолжить, я хочу сделать маленькое личное отступление. — Бурк оглядел ярко освещенный зал, выдерживая театральную паузу. — Я не коммунист, никогда не был коммунистом и не собираюсь им становиться.

Господи, мысленно вздохнул Арчер, это уже не просто фраза, а ритуальное заклинание. Слишком уж часто она повторяется, по поводу и без оного.

Зал затих. Арчер искоса глянул на Льюиса, сидевшего по другую сторону кафедры. Льюис морщился, прикрыв лицо рукой.

В глубине зала кто-то зааплодировал. Редкие хлопки раздражали. Потом из другой части зала донеслись другие звуки. Не сразу Арчер понял, что это свист.

— Ладно, ладно, — продолжал Бурк. — Я знал, что вам это не понравится. Но я считаю, что вы также должны знать о моих политических пристрастиях. Я с тридцать шестого года регистрируюсь избирателем демократической партии и не собираюсь этого скрывать. И если бы все коммунисты в этой стране не скрывали своей партийной принадлежности и публично заявили бы о ней, нам всем от этого было бы только лучше.

Что за странный человек, думал Арчер, ему просто нравится вызывать к себе неприязнь.

— Но в этой истории есть и еще одна сила. — Бурк просто млел от предоставленной ему возможности высказаться. Впервые после того, как его лишили собственной программы, его аудитория не ограничивалась несколькими завсегдатаями бара. — Я ненавижу эту силу еще больше, чем коммунисты. Я ненавижу нацистов и фашистов, создателей концентрационных лагерей и строителей крематориев, и я думаю, стоит копнуть поглубже, как мы обнаружим, что это те самые люди, которые подняли всю эту бучу на радио и выгоняют людей с работы, прикрываясь стопроцентным американским патриотизмом. Вот я и предлагаю провести собственное расследование. Давайте соберем деньги, привлечем средства наших гильдий и наймем пару-тройку детективов. Вместо того чтобы кричать, какие мы чистые и невинные, попробуем ударить по мерзавцам их же оружием. Давайте для разнообразия поищем скелеты в их шкафах. Нас втянули в войну, и мы больше не имеем права закрывать на это глаза. Хватит нам звать третейского судью, пора ответить ударом на удар.

Арчер вздохнул. «Вуди, — думал он, — я давно уже потерял ход твоих мыслей. Ты стал жертвой своего же лексикона. Военная терминология не убеждает людей, которые привыкли мыслить совсем другими категориями».

— И я скажу вам, что вы обнаружим! — кричал Бурк. — Я готов поставить на это мой последний доллар. Давайте посмотрим, откуда идут деньги, и мы наверняка выясним, что их дают те самые люди, которые в сороковом году водили дружбу с Герингом, те самые банкиры, которые ссужали деньгами Муссолини, когда тот купался в лучах славы. Если они рассказывают всем о том, что в сорок первом году мы посылали наши старые шубы русским, так пусть весь мир узнает, что они в том же самом году обедали с немецким послом.

Закон Бурка, думал Арчер. Всем и каждым движет злоба. Все стороны одинаково виновны. Вот она — прагматичная мораль второй половины двадцатого века. Арчер уже начал сожалеть о том, что пришел в «Сент-Реджис».

— Атаковать! — воинственно кричал Бурк, заставляя вспомнить пресс-конференции боевых генералов. — Атаковать их, где бы они ни были. Хватит защищаться! Защищаясь, мы предоставляем им выбор оружия и направления удара, а потому всякий раз победа остается за ними. Пора перехватывать инициативу, — рычал он, вновь превратившись в бесстрашного военного корреспондента, который выпрыгивал из горящих самолетов и входил в города с разведывательными дозорами. — Бить их так часто и так сильно, что у них не будет времени для ответного удара. Благодарю вас.

Бурк сел, кипя от злобы и ярости. Жидкие аплодисменты смолкли практически мгновенно. Еще две такие речи, подумал Арчер, и раздрая не миновать. Большинство не согласится даже с тем, что сегодня пятница.

Бурк поднялся, вспомнив, что собрание-то ведет он.

— А теперь, если кто-то еще не верит тому, что происходит на радио, если кто-то еще думает, будто речь идет о паре-тройке чокнутых, которые не могут получить работу, потому что от чрезмерных возлияний у них поехала крыша, мы послушаем человека, который держит руку на пульсе, знает всю эту механику изнутри и которому хватило мужества выступить перед нами. Он организовывал самые большие шоу, он представляет множество актеров, режиссеров, комментаторов, он по десять раз на день заходит в самые высокие кабинеты, он знает, как идут дела по ту сторону баррикады, и может рассказать о тех, кто нам противостоит. Джо Крамер.

Зал неожиданно взорвался аплодисментами. Собравшимся очень хотелось разрядиться, но они не могли заставить себя аплодировать Бурку. Крамер встал с блестящим от пота лицом и густо покраснел, потому что впервые в жизни его приветствовали овацией.

— Мальчики и девочки, — заговорил он пронзительным и, как положено агенту, дружелюбным голосом. — Мне очень приятно оказаться сегодня вечером в вашей компании.

«Ну и ну, — подумал Арчер. — Почему это, интересно знать, ему приятно здесь оказаться? Крамер, которому по долгу службы полагалось ублажать всех, сказал бы те же слова даже смертнику, сидящему на электрическом стуле».

— Я не собираюсь утверждать, что одобряю все идеи, высказанные с этой трибуны, — начал Крамер осторожно, не желая сразу же обозначить свою позицию, — хотя питаю самые теплые чувства к Вуди Бурку, мастерство которого мы все знаем и уважаем, который в недавнем прошлом по праву считался одним из лучших радиокомментаторов. Одобрять или не одобрять — это не мое. Политика — дело тонкое, и в этом деле я не считаю себя специалистом. По моему разумению, величайшим президентом США был Уоррен Гамалиель Гардинг,[71] а Россия — страна, где варят борщ и пишут пьесы, которые не принесли ни цента ни одному продюсеру начиная с 1910 года. Интересует меня, мальчики и девочки, только одно: переманивать актеров от других агентов и не подпускать этих самых агентов к актерам, которых представляю я. — Он улыбнулся, показывая, что это шутка, и его усилия были вознаграждены дружным смехом. — Опять же меня интересует, как бы сделать так, чтобы мои клиенты заработали пару лишних баксов в неделю, а я при этом получил свои десять процентов. Актеры играют, я при деле, все счастливы. Вуди тоже мой клиент. — Крамер повернулся к Бурку, ободряюще кивнул. — Он попросил меня прийти и выступить перед вами, поэтому я здесь.

Крамер вытащил из нагрудного кармана огромный носовой платок и промокнул лоб.

— Прежде всего, мальчики и девочки, я хочу сказать вам то, что вы должны знать. Черный список существует…

Зал ответил ироническим смехом. На лице Крамера даже отразилось недоумение: вроде бы он не говорил ничего смешного. Потом он выдавил из себя улыбку и продолжил.

— Я хочу сказать, что многим то и дело отказывают в работе. Но ни один владелец продюсерского агентства, ни один высокопоставленный чиновник радиотелевещательных сетей не назовет вам истинную причину отказа. Взять, к примеру, Вуди… — В голосе Крамера, когда он произносил имя Бурка, слышалась неподдельная теплота. — Рейтинг Вуди равнялся десяти с половиной, и вы все знаете, что это означает. По популярности Вуди опережал всех комментаторов в этой стране, и, по правде говоря, я уже подумывал над тем, чтобы пойти к продюсерам и обсудить повышение гонорара. Но, когда пришло время подписывать новый договор, программу Вуди просто закрыли. Без объяснения причин. Агентство прислало мне короткое письмо. Я не буду упоминать название агентства. Я сотрудничаю с ним много лет и не считаю, что на нем есть хоть капля вины. Я не мог поверить своим глазам. — Крамер выдержал театральную паузу. — Потом попытался выяснить, что же произошло, и наткнулся на стену. Со мной не хотели разговаривать. Режиссер программы не вылезал из совещаний, вице-президент агентства вдруг засобирался в Калифорнию. Но я проявил настойчивость, и меня направили в радиовещательную сеть. Там я шесть недель ходил из кабинета в кабинет, пока наконец мне не заявили, что у них нет эфирного времени для программы Вуди, так как она никого не интересует. Программа с рейтингом десять с половиной! — В голосе Крамера слышалось изумление. — Такой вот программе не смогли выделить пятнадцать минут по рабочим дням. А потом один человек из агентства, называть его фамилию я не имею права, приоткрыл завесу тайны. Он сказал, что каждый день они получали по двадцать — тридцать звонков радиослушателей, возмущенных комментариями Бурка. Они связались с телефонной компанией и выяснили, что в один из дней все двадцать раз звонили из одной и той же телефонной будки на Лонг-Айленде. И всякий раз звонившие произносили одни и те же слова. Вуди, как вы только что слышали, не коммунист, он получил от министерства обороны благодарственное письмо за патриотическую службу, и этого человека зачисляли в красные и угрожали не покупать продукцию спонсора, если Вуди не отлучат от эфира. Такие звонки получала и радиовещательная сеть. Человек из агентства, от которого я все это узнал, также сказал, что от всего откажется и назовет меня лжецом, если я попытаюсь сослаться на него. И с тех пор, мальчики и девочки, у меня неоднократно возникали трудности с получением работы для людей, которых раньше я устраивал в крупнейшие радиопрограммы одним телефонным звонком. Настоящая причина отказа не называлась никогда. Все уходили от прямого ответа. Мямлили о том, что агентство меняет направленность программы или ищет характерных актеров другого типа. Но я знаю и вы знаете, почему известные актеры, режиссеры, музыканты, которые последние десять лет находились на самой вершине, получали самые высокие гонорары, вдруг перестают удовлетворять минимальным требованиям. Черный список, о котором я говорю, существует в нескольких вариантах. Некоторые агентства проводят более мягкую политику, чем другие. Они нанимают людей, которым отказывают в соседнем офисе. Но я не буду скрывать, что есть группа людей, которым пора собирать вещи, перебираться в Небраску и переквалифицироваться в фермеры, потому что в радио- и телепрограммы они не попадут ни при каких обстоятельствах.

Зал затих. Крамер опять промокнул лоб и энергично продолжил:

— Мальчики и девочки, на этом собрании я хочу публично повторить все то, о чем говорю клиентам в уединении моего кабинета. Я хочу дать вам, как мне представляется, дельный совет. Во всяком случае, практичный. А говорю я своим клиентам следующее: «Сынок, поройся в своих архивах, внимательно посмотри, в каких ты состоишь организациях, начиная от «Понтиакского спортивного клуба», куда ты записался в десять лет. А потом напиши письмо о выходе из каждой из этих организаций, сними копии, заверь их у нотариуса и разошли письма. Напиши и отправь такие письма даже в те организации, которые уже двадцать лет как не существуют. А если кто-нибудь предложит тебе вступить в новую организацию, беги от этого человека как от чумы. Даже если речь идет о таких уважаемых организациях, как Ассоциация молодых христиан или «Молодые американцы за Тафта». Даже если в названии пять раз употреблено слово «свобода», а президентом или членом совета директоров является Эйзенхауэр, Уинстон Черчилль или кто-то еще. Многие люди остались сегодня без работы только потому, что десять лет назад пожертвовали кому-то двадцать баксов, откликнувшись на письмо, полученное от величайшей американки Элеонор Рузвельт. Потому что парень с Лонг-Айленда, которой стоит в телефонной будке с карманом, набитым мелочью, плевать хотел на то, что в тот вечер рядом с тобой в президиуме сидел боевой генерал или посол Великобритании. Перед ним поставлена задача выгнать тебя с работы, он знает, как этого добиться, и он это делает. Посмотри правде в глаза. Ты артист. Оставь политику политикам, или ты сгоришь. А если тебе сунут под нос бумагу и потребуют, чтобы ты поклялся, что ты не коммунист и ненавидишь коммунистов больше, чем полиомиелит, подпиши ее и подписывай по десять раз на дню, если им хочется именно этого».

Крамер потел, лицо его стало багровым.

— Вот что я говорю клиентам в моем кабинете, потому что я хочу, чтобы они могли заработать на жизнь, потому что я сам хочу зарабатывать на жизнь. И я должен сказать вам кое-что еще. Если они не соглашаются со мной, независимо от того, какие они знаменитые, независимо от того, как они мне близки, я жму им руку и говорю: «С этого момента ищи себе другого агента, сынок. Твоими делами я больше не занимаюсь». — Он обвел взглядом зал. — Мальчики и девочки, — голос переполняла мольба, все-таки десять процентов Крамера полностью зависели от тех, кто сидел сейчас перед ним, — я держу руку на пульсе общественного мнения, я люблю вас всех, даже тех, кто насмехается надо мной и называет кровососом и паразитом. Я люблю всех, кто выходит на сцену или встает перед микрофоном, читает текст, поет песни, смешит людей. Я знаю, это звучит банально, но это правда: я не хочу видеть, как вас убивают. Поэтому запомните то, что я сейчас сказал. Подайте заявление, откажитесь от членства, покончите с этим раз и навсегда. Развлекайте людей. А насчет Билля о правах пусть тревожится Верховный суд. Благодарю вас. — Крамер поклонился, мелкими шажками направился к своему стулу и сел. Только тут Арчер заметил, какие высокие у него каблуки.

После недолгой паузы раздались жиденькие аплодисменты. Большинство слушателей, понурившись, смотрели на свои руки.

Даже если в душе ты соглашаешься с Крамером, подумал Арчер, едва ли его доктрину можно принять на ура. Подай заявление, откажись от членства, покончи с этим раз и навсегда, развлекай людей. Арчеру вспомнились фотографии, сделанные во время войны неподалеку от Триполи. На стенах разрушенных домов итальянских колонистов Муссолини намалевал другой лозунг. «Credere. Ubbidire. Combattereo. «Верь. Повинуйся. Сражайся». Итальянец ничего не сказал о развлечениях. Упустил столь важный момент современной жизни, потому что был еще новичком в большой игре, а времени на окончательную доводку его философии ему не дали.

Под затихающие аплодисменты Бурк направился к кафедре.

— Клем! — Крамер через пустой стул наклонился к Арчеру. Краска схлынула с его лица. — Клем, тебе понравилось? — озабоченно спросил он.

Арчер на мгновение задумался.

— Джо, мне хотелось плакать.

— Так тебе не понравилось? — В голосе Крамера зазвучала обида.

— Я не говорил, что мне не понравилось. Я сказал, что мне хотелось плакать.

— Благодарим вас, Джо Крамер, — донеслось с кафедры, — за то, что вы нашли время, чтобы прийти сюда и ознакомить нас со своей точкой зрения.

Зал затих, не желая благодарить Джо Крамера за высказанные им соображения. Но многие крепко задумались, вспоминая организации, к которым принадлежали, пытаясь найти способы выйти из них с наименьшей затратой нервов и сил.

— А теперь, — возвестил Бурк, — мы послушаем человека, который много лет ставил радиопередачи и играл активную роль в деятельности Гильдии радиорежиссеров, несколько лет входя в состав совета директоров. Мистер Марвин Льюис.

Льюис медленно поднялся, словно не слыша аплодисментов. Широкоплечий, плотный, с приятным печальным лицом. Одевался он небрежно, как и положено представителю богемы, и славился едкими репликами, которые отпускал в адрес актеров, не проявлявших должного рвения или таланта в его постановках. Неспешным шагом Льюис направился к кафедре, поглядывая на белые прямоугольники. Потом положил их на кафедру, достал из кармана очки в тяжелой роговой оправе и зажал в руке, словно пистолет, ожидая, пока в зале установится тишина. В этот момент в дальней стене открылась дверь, и в зал вошла женщина. На лице Льюиса отразилось неудовольствие — в студии он опозданий не терпел, но здесь подождал, пока женщина усядется в последнем ряду. Арчер не сразу сообразил, что это Китти. Двигалась она очень медленно, неуклюже, неся перед собой большущий живот. Ему оставалось только гадать, каким ветром ее занесло в «Сент-Реджис».

— Я сразу собираюсь предупредить вас, — громко, с угрожающими интонациями в голосе начал Льюис, — чтобы вы не ждали от меня вежливых советов или рекомендаций. Для вежливости больше нет времени. — Он водрузил очки на нос жестом рыцаря, опускающего забрало перед тем, как ринуться в бой. — Мне сейчас не до хороших манер, так что, если среди вас есть чувствительные особы, я предлагаю им выйти.

Он оглядел зал, ожидая, что чувствительные особы проявят себя и потянутся к дверям. Никто не шевельнулся.

— Мы собрались здесь, чтобы чего-то добиться, — возвестил Льюис, — а сделать это мы можем лишь одним способом: говоря друг другу правду. Вот я и хочу сказать следующее: мне не нравится то, что я слышал с этой трибуны, и мне не нравятся люди, которые сидят на этой сцене рядом со мной.

Зал затих, и Арчер почувствовал волну раздражения, накатывающую на сцену. Удачная завязка, профессионально отметил он, Льюис нагнетает напряжение и разом захватывает внимание зрителей.

— Мы все в одной лодке, — Льюис сдернул очки и потряс ими в воздухе, — и наш единственный шанс — сплотиться, чтобы объединить усилия для ответного удара, а здесь я услышал лишь сеющие рознь истерические вопли да предложения встать на колени, сдавшись на милость победителя. Если бы ораторов выбирала другая сторона, там не смогли бы найти лучших кандидатов. — Он вновь водрузил очки на нос, его брошенный в зал взгляд переполняло презрение. — Сначала вы узнали от одного господина, что он не коммунист и всегда выступал против коммунистов. И это говорил человек, который, по его собственным словам, первым пострадал за свою так называемую либеральную деятельность. Кто тянул его за язык? Какой цели служат его слова? Или он думает, что таким образом он защищает право на свободу речи, или право на личные партийные убеждения, или право творческой личности публично высказывать все, что приходит ей в голову? Или он думает, что сможет спасти свою шкуру, пожертвовав одними и заставив других присоединиться к этой безумной охоте на ведьм, от страха присягнув на верность? На верность чему? Конституции Соединенных Штатов, принципу жить по совести или недальновидной, отвратительной доктрине страха и ненависти, которая сегодня утверждается во всей стране и которая затянет нас в войну и заткнет нам всем рты? Неужели он действительно думает, что спасет свою шкуру, содействуя этому бесстыдному плану? Или он считает, что благодаря сегодняшнему признанию завтра его агента везде встретят с распростертыми объятиями, чтобы сказать, что его клиент снова взят на работу, что ему повышен гонорар, что теперь он образец для подражания? Вы знаете, и я знаю, даже если он и его агент не в курсе, что такому не бывать. Его вышибли, потому что год назад он посмел заикнуться о свободе личности, и он останется за воротами до тех пор, пока мощная волна протеста не заставит отступить нынешних реакционных хозяев радиоиндустрии. Вот тогда им придется вновь взять его на работу вместе с остальными. А если сегодня не поднять эту волну, то придет время — и ждать, доложу я вам, осталось недолго, — когда Вудроу Бурк окажется в концентрационном лагере бок о бок с людьми, которыми сегодня он с такой легкостью готов пожертвовать. Он может семь дней в неделю говорить, будто всегда выступал против коммунистов, но никто не будет его слушать, никто не шевельнет ради него и пальцем, и ему придется доживать свой век за колючей проволокой.

Арчер коротко глянул на Бурка. Комментатор сидел на краешке стула наклонившись вперед, открыв рот, словно желая что-то выкрикнуть, медленно сжимая и разжимая кулаки.

— И если кто-нибудь полагает, что это пророчество — плод моего воспаленного воображения, для него нет никаких оснований, позвольте напомнить этим неверующим о том, что произошло всего несколько лет назад с такими вот либералами, как Вудроу Бурк, в стране под названием Германия. Пусть мистер Бурк проведет аналогию между собой и джентльменами его калибра, его профессии, которые отстаивали идеи нацистов на радио и в газетах, которые разрушали союз сил, противостоящих Гитлеру в тридцать первом и тридцать втором годах.

Германия, думал Арчер, ссылками на Германию, похоже, можно доказать что угодно.

— В одной лодке мы все оказались благодаря нашим врагам, — с торжествующей улыбкой заявил Льюис, — нравится нам это или нет. А теперь мы или должны грести вместе, или нас выбросит на скалы. Третьего не дано. Что же касается предложения нашего друга-агента… — Льюис иронически поклонился в сторону Крамера, который обильно потел и явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Я не думаю, что нашему собранию следует уделять много времени его аргументам. Мистер Крамер, по его собственному гордому признанию, заинтересован только в долларе…

— Марвин, сладенький, это уж перебор, — прошептал Крамер, вытирая лоб платком.

— Мистер Крамер, — Льюис проигнорировал реплику агента, — ради доллара готов на все, и в тиши своего кабинета он советует клиентам идти на все ради доллара: выйти из всех организаций, никогда не высказывать своего возмущения, по первому требованию послушно призывать к войне, распроститься со всеми правами американского гражданина. Если кто-то разделяет эти феодальные взгляды на творческие профессии, я советую ему подняться и идти домой. Ничто из того, что я собираюсь сказать, не будет представлять для него ни малейшего интереса.

Никто не поднялся, вероятно, потому, что деньги их совершенно не интересовали.

— Что же касается еще одного оратора… — Льюис надел очки, — мистера Клемента Арчера…

«Он произносит мое имя, — отметил Арчер, чуть было не улыбнувшись, — словно название вновь открытой заразной, но не слишком опасной болезни».

— Я просил, чтобы мне разрешили обратиться к вам после его выступления, — Льюис уже не смотрел на Арчера, — но по причинам, ведомым только председателю нашего собрания, мистер Арчер будет говорить последним. Без лишних слов скажу, что присутствие мистера Арчера в этом зале, мягко говоря, неуместно, и я публично предлагаю ему прямо сейчас взять шляпу и пальто и покинуть наше собрание, поскольку своими действиями он доказал, что не имеет права обращаться к тем, кто сидит в этом зале.

Этот человек, спокойно подумал Арчер, уже пригласил покинуть зал всех несогласных в интересах объединения остальных. Но он тут же вздрогнул, потому что в разных концах зала, словно по команде, раздались дружные аплодисменты. Их зловещий звук давил на Арчера. Они об этом договорились, осознал Арчер, договорились заранее. Он осмотрел зал, стараясь выхватить взглядом и запомнить тех, кто аплодировал Льюису. Зачем только пришла Китти, думал он, ради чего она здесь сидит?

Льюис поднял руку, и аплодисменты как отрезало. Арчер потер лысину и заставил себя смотреть прямо перед собой.

— Вы, несомненно, читали великолепную серию статей блестящего обозревателя мистера Робертса, в которых речь шла о мистере Клементе Арчере, и мне не хотелось бы, чтобы на нашем собрании выступал господин, который, используя свое положение, выбрал в качестве объектов дискриминации негра и еврея и на котором в значительной степени лежит вина за самоубийство талантливого музыканта. Ведь многие из сидящих сегодня в зале считали этого музыканта своим другом.

«Что мне следует сделать, — думал Арчер, застыв, словно изваяние, — так это встать и попытаться голыми руками убить этого человека».

— Я сожалею, что сегодня мне пришлось говорить об этом, — с абсолютной уверенностью в своей правоте вещал Льюис, — но прежде чем начать что-то строить, мы должны расчистить территорию и определиться, кто есть кто. Ибо именно сегодня мы должны решить, что нам надо сделать, чтобы защитить себя, защитить традиции наших профессий, защитить традиции нашей страны. Поэтому, независимо от того, какие личные причины стоят за планом, предложенным Вудроу Бурком, он, безусловно, имеет свои положительные стороны.

Арчер попытался вспомнить, какой план предложил Бурк, но усилия его пропали даром. На него вдруг напала сонливость, и он уже жалел о том, что в этот день слишком часто прикладывался к спиртному.

— Я думаю, что это прекрасная идея — предложить нашим гильдиям создать фонд и нанять частных детективов, чтобы выяснить, кто стоит за такими журнальчиками, как «Блупринт».

А что произойдет, тупо подумал Арчер, если детективы ничего не найдут? Или выяснят, что люди, финансирующие журнал, руководствуются исключительно патриотизмом? Вернут нам наши деньги?

— Но это лишь часть того, что мы можем сделать. Малая часть. Наша кампания должна вестись в трех направлениях. Мы должны сделать все, чтобы вытащить на свет Божий те силы, что ополчились на нас. Но одновременно мы должны донести до широкой общественности нашу позицию, позицию свободных граждан и свободных артистов, которые борются за общую свободу. Давайте дадим в газеты полосную рекламу, давайте напечатаем миллионы буклетов, давайте купим эфирное время, чтобы показать, какая опасность грозит стране, кто настоящие враги свободы, какой нам противостоит противник. А прежде всего давайте соберем экстренные собрания наших гильдий и вынесем решение, что, до тех пор пока продюсерские агентства и радиовещательные компании руководствуются черными списками, ни один сценарист, актер, режиссер, музыкант не займет место человека, уволенного за его политические убеждения.

Зал ответил овацией. Льюис довольным взглядом окинул слушателей, подождал, пока аплодисменты смолкнут.

— Мы им нужны! — выкрикнул он, словно обращаясь к товарищам на баррикаде. — Без нас они не продержатся в эфире и полчаса. Давайте покажем им, какую мы можем представлять силу. Если мы объединимся и ответим ударом на удар, я гарантирую вам, что через месяц от черных списков останутся одни воспоминания. А чтобы доказать вам, что я говорю все это не для того, чтобы сотрясать воздух, я обязуюсь внести пятьсот долларов в забастовочный фонд или любой другой фонд, который мы создадим. Я также даю слово не соглашаться ни на одно, даже самое заманчивое предложение продюсерского агентства или радиовещательной компании, которые подозреваются в использовании черных списков.

И эти слова приняли на ура, а в зале раздались крики: «Я обязуюсь внести сто долларов!» «Я обязуюсь внести пятьдесят!» Арчер с любопытством наблюдал за происходящим, прекрасно понимая, что все срежиссировано заранее. Оставалось лишь гадать, чем Бурк, ведущий собрание, ответит на эти тщательно подготовленные стихийные выступления.

Льюис прошел к своему стулу, сел, сунул очки в один карман, а белые карточки с тезисами — в другой, чтобы, возможно, воспользоваться ими на других митингах или собраниях.

Бурк медленно направился к кафедре с побледневшим от злости лицом. Чувствовалось, что внешнее спокойствие стоит ему немалых усилий.

— Позвольте поблагодарить вас, мистер Льюис, — холодно процедил он, — за ваше выступление. Если вы не возражаете, я хотел бы отнести принятие решения в завершающую часть собрания, после выступления всех ораторов и дискуссии.

Льюис пожал плечами, всем своим видом показывая, что не ожидал ничего другого, но протестовать не стал.

— Дамы и господа, — обратился Бурк к сидящим в зале, — я не собираюсь защищать следующего оратора, тем более что большинство из вас его знают и он не нуждается в защите. — Бурк выдержал паузу, но не дождался реакции зала. — Мистер Клемент Арчер.

Глаза Бурка блеснули, когда он пожимал руку Арчера.

Арчер оглядел зал, видя перед собой море враждебных лиц. «Возможно ли, — думал он, — что все эти годы, когда я работал с этими людьми, общался с ними, они тайно ненавидели меня?» На мгновение его взгляд застыл на бледном лице Китти.

— Дамы и господа. — В горле у Арчера пересохло, губы дергались, так что каждое слово давалось ему с трудом. — Я приготовил речь к сегодняшнему выступлению, но…

Из глубины зала на него накатились крики. Арчер замолчал, на его лице отражалось недоумение, пока он не понял, чего от него хотят: «Громче! Громче! Мы ничего не слышим».

— Я сказал, что приготовил к сегодняшнему выступлению речь, — Арчер возвысил голос, — но произносить ее я не буду. Похоже, что все пришедшие сюда знают, что надо делать. Я — нет. Я только нащупываю путь. Мне неизвестно, что делать дальше. Я не уверен, что принятые сегодня решения и наши дальнейшие действия принесут какую-то пользу. Меня раздирают сомнения, а в нынешние времена вас, возможно, не заинтересует мнение сомневающегося. Но кое в чем я совершенно уверен, и вот об этом я хочу сказать вам прежде всего. Начну я с того, что мне известно об участниках моей программы, попавших на мушку «Блупринт». Это Манфред Покорны, Элис Уэллер, Стенли Атлас, Френсис Матеруэлл и Виктор Эррес. — Когда Арчер произносил имена и фамилии этих людей, ему казалось, что рядом с ними прошла вся его жизнь, что он пленник этих имен и ему никуда от них не деться. — Поскольку все они люди творческие… — Арчер решил, что вопрос принципиальный, так что нет смысла говорить о Покорны в прошедшем времени, — самый важный элемент — качество их работы. И здесь у меня нет никаких сомнений. Я проработал с ними несколько лет и ответственно заявляю, что играли они хорошо, а иногда просто блестяще (Элис. Искренен ли он в отношении Элис, и не оспорят ли его мнение?). Поскольку на мне лежала ответственность за постановку программы, я, естественно, предпочитал выбирать исполнителей исходя из одного-единственного критерия — их таланта. До недавнего времени в этой стране никакие другие критерии в расчет просто не принимались, и я уверен, что не стоило нам ничего менять. Некоторые из величайших произведений искусства созданы величайшими мерзавцами. Люди творческие в большинстве своем отличаются от основной массы граждан в любом обществе, и их поведение зачастую не укладывается в законы и моральные нормы эпохи, в которой они жили и творили. Однако я не слышал требований закрасить фрески Сикстинской капеллы по причине слухов о неординарной сексуальной ориентации Микеланджело. И вроде бы никто не требовал сжечь стихотворения Франсуа Виньона только потому, что его жизнь оборвалась на эшафоте, как у обыкновенного грабителя. И никто не требует запретить публикацию романов Достоевского, который признался в изнасиловании десятилетней девочки. — Арчер на мгновение закрыл глаза, вспомнив желтоватые листы бумаги, исписанные его аккуратным почерком, и Китти, рвущую их с криком: «Интеллигенты! Господи, смеяться хочется над такими интеллигентами…» Хотелось бы знать, о чем Китти думает сейчас, сидя в последнем ряду. — Должны ли мы строже судить наших современников только потому, что они — живые люди? Есть ли смысл в том, чтобы затыкать рты будущим Достоевским и Виньонам из-за их политических убеждений? Я понимаю, что, наверное, не стоит поминать великие имена, обращаясь к тем, что пишет мыльные оперы и играет в них. Но дело-то в принципе, а он один на всех. То ли волей случая, то ли по чьему-то замыслу карлики от искусства вынуждены идти в бой, чтобы спасать гигантов.

На обращенных к нему лицах Арчер видел обиду, злость, оскорбленное достоинство, но продолжал, чувствуя, как уходит волнение:

— И нам не становится легче от того, что среди тех, кого мы сегодня должны защищать, есть люди, которые сами безжалостно топчут всех, чьи мнения и поступки они не одобряют, которые, по большому счету, провоцируют действия, предпринимаемые против нас, которые вооружают конкретными фактами цензоров и погромщиков, которые много сделали ради того, чтобы создать в нашей стране атмосферу терпимости к репрессиям. Многие из вас, я знаю, не верят этому и презирают меня за то, что я говорю. Я сам долгое время в это не верил, но теперь вынужден поверить, потому что из-за этих людей меня ждет очень неопределенное и малоприятное будущее. Многие из вас считают себя невинными и гонимыми. Вы гонимые, да, но отнюдь не невинные.

Женщина в широкополой черной шляпке поднялась в середине зала, надела шубу, вышла в центральный проход и, громко стуча каблучками, направилась к двери. Арчер продолжил лишь после того, как она вышла.

— Вам, возможно, покажется странным, что с такими словами обращаюсь к вам я, человек, которого сейчас травят едва ли не больше, чем остальных. Опубликованных обо мне материалов вполне достаточно для того, чтобы господа, не жалующие коммунистов, с легким сердцем зачислили меня в попутчики. В тридцатые годы и во время войны я состоял в некоторых организациях, которые высказывали идеи, также поддержанные коммунистами. Даже рискуя нанести себе еще больший урон, я готов признать: в то время я отлично знал, что я и они — союзники. Но наивно или по здравому рассуждению верил, что не я иду с ними, а они идут со мной. Сегодня многим кажется, что человеку разумному просто не могла прийти в голову такая мысль, но постарайтесь вспомнить атмосферу того времени, когда нацизм наступал, когда не велись разговоры о мировой революции или русской агрессии, когда наше правительство не только терпело, но и поощряло сотрудничество с коммунистами во всем мире. Более того, я не собираюсь извиняться за то, что я думал и делал в те дни, и я ставлю под сомнение честность и правоту тех людей, которые сегодня наказывают меня за тогдашние мысли и действия. Какие бы ни публиковались списки, я никогда не поверю, что попытки спасения республиканской Испании от Франко, Муссолини и Гитлера являлись подрывным актом, а отказ от таких попыток служил интересам американского народа. И что бы ни произошло в будущем, никто не разубедит меня в том, что мы принимали единственно правильное решение, посылая старую одежду или пенициллин в Россию во время битвы за Сталинград.

Кто-то захлопал, это произошло впервые после того, как Арчер начал говорить. Почин подхватили, через несколько мгновений ему аплодировал весь зал. Арчер, глядя на своих слушателей, гадал, искренне ли ему хлопают или в насмешку.

— Времена изменились. Мистер Льюис, безусловно, скажет на это, что изменился я, из трусости или привычки хорошо жить, а может, потому, что я читаю не те газеты. Другие заявят, что коммунисты совершенно не изменились, просто нам стало больше известно об их истинных намерениях. Подозреваю, что в чем-то правы все. Однако мы не сможем найти решение стоящей перед нами проблемы, затыкая рты тем, кто не согласен с нашим мнением, или налагая на себя обет молчания потому, что наша точка зрения на данный момент непопулярна. Учитывая нынешнее положение вещей, меня не удивит, если через несколько лет все сидящие в этом зале, включая меня, попадут в тюрьму. Надеюсь, вы мне поверите, — Арчер впервые позволил себе улыбнуться, — если я вам скажу, что, по моему разумению, страна от этого лучше не станет. Здесь я вроде бы соглашаюсь с мистером Льюисом, который сказал, что мы все в одной лодке и должны слаженно грести, если хотим спастись. На самом деле мы не в том положении, чтобы думать о гребле. Если мы что и можем, так это удержаться на плаву. Потому что, когда придет время браться за весла, я склонен думать, что мистер Льюис и я предложим вам грести в разных направлениях. Мистер Льюис сказал нам, что мистер Бурк окажется в концентрационном лагере, даже если семь дней в неделю будет твердить о том, что он против коммунистов. Мистер Льюис, очевидно, намекал, что мистер Бурк напрасно сотрясает воздух и свое мнение ему лучше бы оставить при себе. Я не могу с этим согласиться. Если я все-таки окажусь за колючей проволокой вместе с мистером Бурком и мистером Льюисом, а также коммунистами, некоммунистами, радикалами, либералами и психами, мне будет гораздо приятнее осознавать, что я попал туда за собственные убеждения, а не за чьи-то еще. Мы не в одной лодке с коммунистами, как бы ни пытались эти самые коммунисты и их противники усадить нас туда. Шериф, который оказывается рядом с камерой, где сидит подозреваемый в убийстве, и пытается остановить толпу, собравшуюся линчевать этого самого подозреваемого, не состоит с ним в одной партии. И если толпа убивает его или вешает на том же дереве, что и подозреваемого в убийстве, он должен до последнего вздоха настаивать на том, что с возможным преступником у него нет ничего общего и он лишь выполняет порученную ему работу… Рискуя вызвать еще большее неудовольствие мистера Льюиса, я тем не менее должен сказать, что нахожусь в оппозиции к коммунистам, и местным, и зарубежным. И большинство американцев меня в этом поддерживают. По моему глубокому убеждению, эти люди, за малым исключением, честны и порядочны, но среди них есть и такие, кто использует антикоммунизм как ширму, чтобы прикрыть фанатизм, разжигание военной истерии, стремление к диктатуре, ненависть к либерализму, прогрессу, свободе слова. Это толпа, готовая вершить суд Линча, и я считаю своим долгом публично осудить этих людей и заявить, что не желаю иметь с ними ничего общего, пусть мне и чужды принципы человека, которого они собрались повесить. Как законопослушный гражданин, я обречен защищать право обвиняемого в преступлении на законный суд, который и должен приговорить его к повешению, если вина будет доказана, или освободить, если выяснится, что он ни в чем не виновен. Но я настаиваю на том, что обвинение — это еще не доказательство вины, критика — не ересь, призыв к переменам — не измена, поиски путей к мирному сосуществованию — не подрывная деятельность. Суды пусть медленно, но создают для нас правовую базу в этих вопросах, и я согласен выполнять их решения, даже если мне представляется, что они слишком жесткие и приняты под влиянием момента. В истории нашей страны известны случаи, когда правое признавалось ложью, когда приходилось пересматривать решения судебных инстанций, и уж тем более я не соглашусь с тем, чтобы наказание предваряло суд, на что направлены циничные и неискренние наскоки на репутации людей, которые, возможно, в свое время выступали за ограничение рабочей недели сорока четырьмя часами, агитировали за то, чтобы над зданиями общественных школ развевался флаг ООН, и даже требовали запретить атомную бомбу. Именно такие наскоки на участников моей программы побудили меня выступить перед вами. Частично из любопытства, а частично из желания сохранить программу, над которой я работал больше четырех лет, я затратил какое-то время на то, чтобы ознакомиться с политическими взглядами актеров и музыкантов, которые попали под подозрение. Некоторые искренне отвечали на мои вопросы, другие предложили мне не совать нос в чужие дела. И, независимо от того, соглашался я или нет с их мотивами, одобрял или нет их политические пристрастия, я пришел к твердому убеждению, что участие этих людей в программе «Университетский городок» не представляло угрозы тому, что мы называем американским образом жизни, и никто из них не совершил деяний, которые заслуживали бы наказания, тем более такого сурового, как лишение всех средств к существованию.

Арчер оглядел море лиц. Ему хотелось сказать многое другое, коснуться сложных и зачастую противоречивых проблем, но он не мог найти подходящих слов. Ему хотелось сказать, что верность, будь то верность человеку или идее, должна иметь какие-то пределы. Он хотел сказать, что озадачен происходящим вокруг и не верит тем, кому все ясно как дважды два. Он хотел сказать: «Будьте милосердны… милосердны к угрозам прошлого и ошибкам будущего». Он хотел предостеречь против Льюиса и его планов создания собственных черных списков, прежде всего потому, что план этот не мог сработать: люди в большинстве своем не фанатики и нацелены на выживание, а потому большинство актеров, сценаристов, режиссеров, музыкантов не согласятся на то, чтобы пожертвовать всем, в том числе и самими гильдиями, ради того, чтобы известные коммунисты смогли продолжить работу. И ему хотелось убедить сидящих в зале, чтобы они не поддавались на предложение Льюиса взять на вооружение самые отвратительные методы, которыми пользовались противники, потому что, какими бы благородными ни были мотивы, методы эти не становились менее отвратительными.

Но ничего этого Арчер говорить не стал. Он оглядел такие разные лица — лица людей, осуждающих его, одобряющих сказанное им, еще не принявших решения, ожидающих продолжения, и сказал следующее:

— Я начал с того, что у меня нет конкретного плана, что я блуждаю в темноте. Боюсь, я не смог чем-либо помочь вам, и теперь многим кажется, что я лишь отнял у вас время. Я думаю, что достаточно ясно изложил свою оценку сложившейся ситуации, но, увы, не знаю, как из нее выбраться. К сожалению, я вынужден повторить слова мистера Льюиса о том, что мне не понравилась ни одна из произнесенных здесь речей, включая его и, возможно, мою. Я надеюсь, что в ходе дискуссии будут произнесены лучшие речи и предложены лучшие планы, а я с вашего разрешения закончу и буду с нетерпением их ждать. Благодарю за внимание.

Арчер сел, уставший, недовольный своим выступлением, хотя проводили его на удивление теплыми аплодисментами. «Очень уж все прозвучало неубедительно, — думал он. — Переизбыток логики, недостаток энергии. Пятнадцать лет назад я бы произнес на заданную тему куда более зажигательную речь, эмоциональную, призывающую к действиям. Но пятнадцать лет назад никто и не заикался о необходимости подобных дебатов».

Сидевшая в первом ряду Френсис Матеруэлл встала и подняла руку. Вставали люди и в других частях зала, они также тянули руки, прося слова.

— Мистер председатель! — прозвенел голос Френсис. — Мистер председатель!

— Мисс Френсис Матеруэлл. — Бурк взмахом руки предложил ей пройти на сцену.

Легкой походкой она прошла к кафедре, красивая, стройная, молодая, желанная, со вкусом одетая, с яркой помадой на губах, с подведенными тушью большими глазами. Арчера она сознательно не удостоила и взглядом. Френсис встала у кафедры, положив на нее одну руку, а вторую уперев в бедро. Зал затих. Во взглядах женщин чувствовалась подозрительность, во взглядах мужчин — тревога. Никто не знал, чего от нее ждать. Несколько мгновений Френсис стояла молча, глядя прямо перед собой. Без шляпки, с зачесанными назад и перехваченными черной лентой волосами, она выглядела очень эффектно. Наверное, многие девушки из маленьких городков представляли себе, что именно так и должны выглядеть покорительницы Нью-Йорка.

Невозможно было бы подобрать лучшего оратора, подумал Арчер. Сексуальная привлекательность, респектабельность, талант, богатство и платье из французской коллекции в одном флаконе. Грозные орудия, бьющие в одну точку ради торжества великой идеи. Арчер заерзал на стуле, вглядываясь в точеный профиль.

— Дамы и господа, — начала Френсис чуть хрипловатым, волнующим голосом, без труда долетавшим до самых дальних уголков зала. — Я с большим интересом выслушала все то, что говорилось с этой трибуны. Особенно мнение мистера Арчера, который высоко оценил мои актерские способности и не сказал ни слова о моих политических убеждениях. Так уж получилось, что для мистера Арчера они не тайна. Чуть больше месяца назад он задал мне соответствующий вопрос и получил на него исчерпывающий ответ.

Арчер пристально наблюдал за Френсис Матеруэлл, чувствуя Нарастающее напряжение и отдавая себе отчет в том, что ему потребуется немало усилий, чтобы усидеть на месте. «Добром это не кончится, — думал он, глядя на это красивое, исступленное лицо, — ой не кончится».

— Сейчас я повторю все то, что тогда сказала ему, — продолжала Френсис своим профессионально поставленным голосом.

Внезапно тревогу Арчера как рукой сняло, ибо он понял, что развязка будет куда более ужасной, чем он мог себе представить, но изменить он ничего уже не в силах.

— Я сказала ему, — Френсис медленно опустила руку, лаская шелк платья, — что вступила в коммунистическую партию в сорок пятом году.

Она замолчала, и в зале, где собрались две сотни людей, повисла неестественная, мертвая тишина, не нарушаемая ни вздохом, ни скрипом, ни шепотом.

— Довожу до вашего сведения, — Френсис оглядела сидящих в зале, — что я и сейчас состою в партии, хотя после окончания нашего собрания я намереваюсь поехать домой и написать заявление о выходе из нее. — Она тряхнула головой, и волосы, стянутые на затылке в хвостик, подпрыгнули и вновь упали на шею. Она вновь застыла с вздернутым подбородком, сияющими глазами, вызывающе дерзкая, экзальтированная. Господи, подумал Арчер, она, должно быть, ударилась в религию. Нашла достойную замену коммунистической идее. И, естественно, выбрала подходящий момент, чтобы объявить об этом при большом стечении народа. Просто написать заявление — это не для нее. Слишком уж она привыкла быть в центре внимания. Арчер вспомнил истории о том, как Френсис внезапно рвала со своими любовниками прямо на вечеринках, публично унижая их в присутствии гостей, рассказывая интимные подробности, которые посторонним знать не следовало. Теперь, на политической вечеринке, она действовала привычными методами, только роль джентльменов, деливших с ней постель, на этот раз играла коммунистическая партия.

Арчер перевел взгляд на передние ряды и увидел, как многие замерли, со страхом ожидая грядущих откровений, озвученных этим хрипловатым, вибрирующим от внутренней энергии голосом. Но лица некоторых людей оставались серьезными и задумчивыми, словно их обладатели не знали, на кого обрушится удар.

— Причина, по которой я выхожу из партии, проста, — вновь заговорила Френсис, — и мистер Клемент Арчер имеет к ней самое прямое отношение. После того как я призналась мистеру Арчеру, что состою в партии, я переговорила с секретарем своей ячейки и получила нагоняй. Мне было сказано, что интересы партийной дисциплины потребуют моего исключения из партии, если я еще раз заикнусь, что состою в ней. И если меня спросят в комиссии конгресса или в суде о том, что я говорила мистеру Арчеру, я должна отрицать все, даже под угрозой обвинения в даче ложных показаний. Мне открытым текстом сказали, что я участвую в заговоре, а заговорщики не должны сообщать кому-либо о своей деятельности. И если я до сих пор этого не поняла, то мне пора избавляться от этих романтических иллюзий. Мне было сказано, что в партии ко мне давно относятся с подозрением, что меня считают политически неустойчивой, а потому не поручают мне действительно серьезных заданий. — В голосе слышалась горечь, и Арчер понял, что Френсис до сих пор страдает от тех ударов, которые нанесли ее тщеславию слова секретаря ячейки. Если бы с ней обошлись более тактично, подумал Арчер, сегодня бы она на эту сцену не поднялась.

— Тот разговор заставил меня крепко задуматься. Я никогда не верила, что участвую в заговоре, и считала журналистов и политиков, которые говорили об этом, сутенерами и проститутками реакции…

Из партии она вышла, отметил про себя Арчер, а вот терминология осталась.

— Внезапно я словно прозрела. Люди, которыми я восхищалась, люди, которые, по моему разумению, боролись за свободу, мир, справедливость… Эти слова… — Тут она впервые посмотрела на Арчера и улыбнулась. А режиссер припомнил, как она говорила ему о том, что за свободу, мир и справедливость боролся ее погибший в бою любовник. — Я поняла, что все это вранье. — Она вновь повернулась к залу. — Я увидела, какие они на самом деле. Я вспомнила, как они радовались, когда в пикетах людей избивали в кровь, когда компании закрывались и рабочих выбрасывали на улицу. Их интересовали только бунты, кровопролитие, несчастья, потому что они могли существовать только в такой вот мутной водичке. Они это знали и прилагали все силы для того, чтобы вода эта никогда не очистилась. Эти люди должны плести заговоры, потому что они неудачники, невротики, психи, и, если бы вода вдруг стала прозрачной, всем и каждому хватило бы десяти минут, чтобы осознать, что они смешны, не способны сделать что-либо путное и опасны.

Ну и дела, подумал Арчер, одни сумасшедшие называют сумасшедшими других.

— Я сама не без греха. — Френсис заявила это громче. Нравилось говорить ей о себе, любимой. — И среди вас есть те, кто может многое про меня рассказать. Но в одном меня обвинить нельзя. Я не заговорщица. И, уж конечно, не участвую в заговоре против своей страны. У меня нет секретов от других. — Она широко улыбнулась, подумав о чем-то своем, но лицо ее тут же стало серьезным. — После того как я приняла решение выйти из партии, мне пришлось задуматься о своем следующем шаге. Должна ли я молчать о том, что я видела и слышала, о том, что мне известно? Должна ли я отойти в сторонку и спокойно наблюдать за манипуляторами, которые используют в своих целях разочаровавшихся, сбитых с толку людей, должна ли я смотреть, как слабеет раскалываемая надвое страна, и ничего не предпринимать? Или я должна хотя бы частично компенсировать урон, нанесенный моими ошибками и упрямством? — И в мгновение ока она превратилась в женщину, которая готова принять мученическую смерть ради благородной цели. — Конечно, куда приятнее держать рот на замке. И гораздо спокойнее. Никто от меня ничего не требовал. Только моя совесть…

Арчер на секунду закрыл глаза. «Френсис, дорогая, — подумал он, — для этого монолога ты выбрала очень неудачного автора. Тебе следовало бы обратиться к кому-то еще».

— Ночь за ночью я не могла спать, борясь сама с собой, — вещала Френсис. А выглядела она при этом так, словно спала по десять часов в сутки и пять раз в неделю делала массаж лица. — И наконец поняла, что я должна сделать. Прийти сюда и рассказать все, что мне известно! И теперь, — она резко сменила тон, перешла от проповеди к дружеской беседе, даже сплетням, — теперь мы перейдем от общего к частностям. Возьмем, к примеру, мистера Арчера. Я не знаю, почему мистер Арчер не стал афишировать мои политические пристрастия, но некоторые мысли на этот счет у меня есть. Мистер Арчер — фигура загадочная, и довольно трудно что-либо понять из того, что он говорит или делает. Раньше я думала, что он человек простой, где-то даже недалекий. Но то, что я узнала о нем в последние недели, плюс его сегодняшняя речь, в которой он говорил одно, предлагая совершенно другое, заставили меня зауважать его. Зауважать за ум, а не за искренность. Мистер Арчер решил не предавать гласности не только мои политические взгляды. Он также скрывал от всех тот факт, что сценарии программы, за которую он нес полную ответственность, четыре года писал убежденный и даже воинствующий атеист. Человек, которому он настолько доверял, что позволял ему водить по ночным клубам свою восемнадцатилетнюю дочь.

— Знаешь, Френсис, — Арчер встал, — я думаю, это уже перебор.

— Мистер председатель, — обратилась Френсис к Бурку, — как я понимаю, слово предоставлено мне.

— Сядь, Клем. — Бурк потянул его за рукав. — Спорить с ней сейчас — себе дороже.

Арчер медленно опустился на стул. Он ненавидел Френсис главным образом потому, что она наслаждалась происходящим.

— Среди прочего мистер Арчер забыл упомянуть о своей удивительной щедрости. — Мелодичный, вибрирующий голос Френсис заполнял зал. — Определенная деятельность мистера Арчера привела к тому, что в последнее время он находился под следствием, и следствие это выявило много интересного. Например, не так давно мистер Арчер то ли одолжил, то ли подарил триста долларов председателю нашего собрания мистеру Вудроу Бурку, послав ему чек на указанную сумму. Я видела фотокопию этого чека. Он также выписал чек миссис Элис Уэллер. Она, к вашему сведению, была основным оратором на конференции, которая признана Государственным департаментом подрывным мероприятием, противоречащим интересам нашей страны. Мне, разумеется, неизвестно, давал ли он деньги из сочувствия к политическим убеждениям этой дамы или вел себя как джентльмен, помогающий женщине, которая попала в затруднительное положение.

Бедная Элис, думал Арчер, сидит сейчас в этом самом зале, растерянная, не знающая, что ей делать, вспоминающая, что именно Френсис уговорила ее принять участие в работе конгресса, понимающая, что никто не спросит у нее, как все было на самом деле, не станет выслушивать ее объяснения. Наверное, думал Арчер, глядя на стройную, модно одетую женщину, стоявшую в пяти футах от него, сама Френсис этого не помнит или убедила себя, что не имела к этой конференции никакого отношения.

— Я видела фотокопию и этого чека. — Внезапно Френсис рассмеялась, нервно, пронзительно. И этот смех только подчеркнул опасность, исходящую от Френсис. Если женщина может смеяться в такую минуту, подумал Арчер, значит, она полностью потеряла связь с реальностью. — А за день до того, как мистер Покорны, который писал музыку для программы мистера Арчера, должен был предстать перед комиссией Иммиграционной службы, чтобы ответить на обвинения, связанные с дачей ложных показаний при въезде в нашу страну из Мексики, мистер Арчер самолично отвел мистера Покорны в банк, снял двести долларов со своего счета и отдал мистеру Покорны. Я видела нотариально заверенные показания кассира банка.

Арчер закрыл глаза. Не мог он больше смотреть на эту торжествующую, дорого и со вкусом одетую красотку, стоявшую на сцене. А он-то думал, что слежка ограничивается лишь прослушиванием телефона.

— Мистер Покорны, если кто этого не знает, был членом Австрийской коммунистической партии, а здесь развелся со своей первой женой и женился на активистке Американской коммунистической партии. Правительство намеревалось депортировать его как нежелательного иностранца, и если кто-нибудь желает ознакомиться с доказательствами, я готова их предоставить.

Бедный Покорны, думал Арчер, наверное, он ворочается сейчас в своей могиле. Его будут помнить не за прекрасную музыку, а за конфликт с Иммиграционной службой и женитьбу на коммунистке.

— Разве вам не кажется странным, — в голосе Френсис зазвучали зловещие нотки, — что мистер Арчер, который с этой самой трибуны громогласно заявил вам, что он против коммунистов, бескорыстно снабжал деньгами дам и господ с левыми, вернее, крайне левыми взглядами?

Арчер открыл глаза, чувствуя, что начинает потеть. «Красный Крест, — думал он, — Благотворительный фонд города, Национальная городская лига,[72] следует ли мне сказать, что я посылал чеки и в эти организации? И будет ли кто-нибудь слушать?»

— Более того, — Френсис оторвалась от кафедры и шагнула к краю сцены, словно героиня пьесы, готовящаяся произнести ключевой монолог, — для того чтобы сохранить своим друзьям работу в его программе, мистер Арчер не счел за труд съездить в Филадельфию и поручиться перед спонсором программы, что мистер Виктор Эррес, которого он знает пятнадцать лет, не коммунист. Благородный поступок мистера Арчера привел к желаемому результату. До сего дня мистер Эррес не пропустил ни одной передачи. К сожалению, гарантии мистера Арчера не стоят ни цента. Я это знаю, как и еще восемь или девять человек, сидящих в этом зале. Нам известно это по очень простой причине: Вик Эррес и есть секретарь коммунистической ячейки, в которой мы все состоим. — Вновь нервный смешок. — Тем из нас, кто знаком с этими двумя господами, известно, что общение друг с другом доставляет им огромное наслаждение, а потому видятся они практически ежедневно. И я не собираюсь оценивать, сколь велика или ничтожно мала вероятность того, что взрослый интеллигентный человек, в свое время преподававший историю в колледже, не смог разобраться в политических взглядах своего лучшего друга, с которым не расставался ни на день на протяжении последних пятнадцати лет.

«Вик, — думал Арчер, — Вик. Почему тебя нет здесь сегодня? Ты знал, что она собирается все это сказать? Поэтому и не пришел?»

Из глубины зала донесся какой-то шум. Арчер увидел, как Китти встала и, уставившись в пол, неуклюже заковыляла к двери. Ему хотелось позвать ее, крикнуть: «Не уходи, дорогая! Не надо тебе сейчас уходить!» Но Китти не оглянулась, вышла, бесшумно притворив за собой дверь. И лишь Нэнси проводила ее взглядом.

«Куда она пошла? — только и мог подумать Арчер. — Увижу ли я ее когда-нибудь?»

— Один мой хороший друг, — разорвал повисшую в зале тишину голос Френсис, — которого непосредственно касаются все наши проблемы, поделился со мной этой любопытной информацией…

«Кто? — в отчаянии гадал Арчер. — О'Нил? Хатт? Мисс Уолш? Старикан Сандлер? Безымянный агент ФБР? Вик? Вик?»

— Есть еще одна пикантная подробность, — продолжала Френсис, — о которой, по моему разумению, вы должны знать. Мистер Арчер, заверявший нас всех в том, что он демократ и патриот, в сорок шестом году подписал петицию о выдвижении коммуниста кандидатом в законодательное собрание. Я видела эту петицию и могу предоставить копию любому, кто захочет на нее взглянуть.

Арчер медленно покачал головой, словно разгоняя стоящий перед глазами туман. На мгновение он почти поверил ей, почти поверил тому, что он подписал бумагу, о которой она говорила.

— В свете вышесказанного кому-то из вас может показаться странным, что коммунисты выбрали объектом своих атак человека, который стоял за них горой. Мистер Робертс, сидящий сейчас в третьем ряду и улыбающийся мне, мистер Робертс, который пишет только то, что ему велят, в своих колонках размазал мистера Арчера по стенке. А мистер Льюис… — Она повернулась и поклонилась мистеру Льюису. — Мистер Льюис, мой бывший товарищ по партии, с которым я регулярно встречалась на собраниях ячейки, напустился на него на этой самой сцене.

Льюис, сидевший положив ногу на ногу, сменил положение и уставился поверх голов сидящих в зале.

— Это очень грамотная тактика, — не унималась Френсис, — достойная людей, которые ее придумали. Обвинив мистера Арчера, коммунисты сняли с этого господина любые подозрения, а потому его аргументы в их пользу прозвучали куда весомее.

«О Боже, — подумал Арчер, едва не рассмеявшись. — Интересная получается коллизия. Если тебя хвалят, ты виновен. Если ругают, тем более виновен». Он встал. Не мог он больше сидеть в этом душном, жарком зале, не мог слушать этот чувственный, хорошо поставленный голос. Неспешно, не обращая внимания на скрестившиеся на нем взгляды, Арчер спустился со сцены-возвышения и зашагал по центральному проходу к двери. Выйдя из зала, он аккуратно прикрыл за собой дверь.

Арчер получил в гардеробе пальто, не забыв оставить чаевые гардеробщику, для которого свадьбы, встречи и собрания, на которых люди обливали друг друга грязью, означали лишние четвертаки, брошенные в блюдце на маленьком столике при входе.

В коридоре не было такой жары, и, дожидаясь лифта, Арчер ощутил, как пот, выступивший под мышками, становится все холоднее. Он услышал за своей спиной женские шаги, торопливые и вроде бы знакомые, но он не оглянулся.

— Клемент, ты не будешь возражать, если я пойду с тобой? — спросила Нэнси.

Арчер посмотрел на нее. Застывшее лицо, красные пятна на щеках, подрагивающие губы. Запах спиртного, смешивающийся с ароматом духов. Он взял Нэнси под руку и помог войти в открывшиеся двери кабины лифта.

Глава 24

Выйдя из отеля, они двинулись к реке по холодной пустынной улице. Долго молчали. Пересекли несколько авеню, ожидая, пока мимо промчатся такси — кто-то спешил то ли домой, то ли в ночные клубы — и зажжется зеленый свет. Потом оказались в квартале, где под ветром гнулись ветки деревьев, с которых давно уже облетела листва, и Арчер подумал, что эти приятные с виду дома ему знакомы. Через несколько шагов он понял, что на этой улице живет Френсис Матеруэлл, и вспомнил, как поднимался по лестнице на четвертый этаж, как в гостиной с полосатыми занавесками и абстрактной картиной на стене Френсис рассказывала ему об американском летчике, который, потанцевав с ней, укладывался в постель с английской девушкой, представляя себе, что обнимает Френсис. Вспомнил Арчер и другого летчика, погибшего в бою. Святого Хэнка из Калифорнии, который обратил Френсис в коммунистическую веру и, пусть и покоился на кладбище в Меце, нес прямую ответственность за то, что произошло сегодня вечером.

— Она сумасшедшая, ты же знаешь, — нарушил тишину Арчер. — И закончит тем, что будет рассказывать соседям по палате о своих беседах с духами и о том, как охранники насилуют ее каждый четверг.

В молчании они зашагали дальше, оставили позади еще одну авеню, где проститутки прогуливались с собаками, избегая полиции, выискивая перспективных клиентов.

— Вик не приходил на собрание, не так ли? — спросил Арчер в темноте, когда, они находились между двух фонарей. — В зале я его не заметил.

— Нет, — ответила Нэнси. — Не приходил. Я не знаю, где он. Он начал пить в шесть часов, а потом вдруг схватил пальто и ушел из дома.

Арчер кивнул. Он чувствовал пальчики Нэнси, ухватившиеся за его локоть.

— Нэнси, я тебя люблю? Ты меня любишь? Когда-нибудь любила?

Нэнси ответила после долгой паузы:

— Пожалуй, да. Иногда мне очень хотелось быть с тобой, и я думала, что, выбери я подходящий момент, ты бы мог сказать мне, что хочешь меня.

Арчер кивнул:

— Именно это сегодня и сказала мне Китти. — Какое обвинение ни возьми — все правда, пусть и не вся.

— В этом нет ничего странного. Если мужчина и женщина часто видятся, если они восхищаются друг другом, они не могут не задуматься, а как это будет. Они подсознательно этого хотят, чуть ли не убеждают себя, что без этого не обойтись. Я не делала никаких шагов навстречу тебе и знала, что ты тоже не проявишь инициативы. Сердцем чувствовала, если что и будет, то пройдет быстро. Но воображению не прикажешь. Оно рисует всевозможные ситуации. С этим ничего не поделаешь, но и вреда от этого обычно нет. Китти меня ненавидит, не так ли?

— Сегодня сказала, что да.

— А что, по-твоему, она скажет завтра? — с горечью спросила Нэнси.

— Нэнси…

— Да.

— Вик знал, о чем будет говорить на собрании Матеруэлл? Поэтому он не пришел?

Если Нэнси и запнулась, то на мгновение.

— Нет, — прошептала она так тихо, что Арчер едва разобрал слова. — Он не пришел по другой причине.

— Нэнси…

— Что?

— Это правда, не так ли? То, что она сказала?

Вновь пауза.

— Да, — прошептала Нэнси. — Правда.

Они прошли под надземной железной дорогой. Где-то вдали громыхал поезд, уносясь к Нижнему Манхэттену над ярко освещенными барами и закрытыми магазинами.

— Я столько раз спорила с ним, — бесцветным голосом продолжала Нэнси. — Бесполезно. Лишь один раз я взяла верх, когда настояла на том, чтобы мы поехали в Нью-Йорк. В отношении него я больше не питаю никаких надежд, Клемент, и тебе не советую. Я его люблю и, наверное, прыгну с моста, если он уйдет от меня, но никаких надежд не питаю.

Теперь они шагали мимо гаражей и комиссионных мебельных магазинчиков. Арчер помнил, что Китти до беременности частенько заглядывала сюда, чтобы при случае прикупить симпатичный комод или пару позолоченных подсвечников.

— Хочешь знать, почему Вик напился и не пришел на собрание? — осипшим голосом спросила Нэнси.

— Если ты хочешь мне рассказать.

— Хочу. Пора тебе узнать о своем приятеле все.

— Возможно, я уже знаю достаточно.

— Нет. И ты имеешь право знать всю правду. Сегодня у нас дома прошло совещание. Они решали, как вести себя на собрании. Это их обычная практика. Они все планируют. Присутствовали Френсис Матеруэлл, Марвин Льюис, этот Робертс, обозреватель, еще несколько человек. Хочешь услышать их фамилии?

— Нет, — Арчер чувствовал, что он вообще ничего не хочет слышать, но понимал, что Нэнси уже не остановить.

— Я подслушивала. После девяти лет их регулярных встреч я наконец-то подслушала, о чем они говорят. Я столько спорила с Виком из-за того, что они с тобой делали, что решила узнать их замыслы. Услышала я не все, но достаточно. Достаточно. Ты знаешь, это ведь Вик снабдил Робертса информацией о тебе. Насчет условий контракта, отношений с армией, занятий йогой, которые выставили тебя дураком.

Арчер оглядел темную улицу. Увидел медленно приближающиеся фары автомобиля.

— Почему? Зачем ему это понадобилось?

— Почему? Зачем?! — воскликнула Нэнси. — Потому что он фанатик. Потому что он готов пожертвовать мною, Джонни, маленьким Клемом, собой, кем угодно ради победы коммунизма, потому что он обезумел, потому что полагает себя благоразумным и рассудительным, а благоразумный и рассудительный человек понимает, что в сравнении с будущим мира судьба друга или жены — сущий пустяк. Потому что они решили, что ты — удобный объект для атаки. Ты уязвим и не сможешь ударить в ответ, поскольку у тебя нет сильных союзников. Потому что они могли упрекнуть тебя в расовой дискриминации. Потому что ты сильно подставился, когда пошел к Покорны и сказал ему, что тот уволен. Потому что Покорны покончил с собой, и люди прониклись к нему жалостью. И они пришли к выводу, что при любом раскладе твою программу снимут с эфира. И они отлично знали, какой ты человек, они знали, что все эти статьи никак на тебя не повлияли, ты все равно будешь загребать для них жар. Таких, как ты, они привыкли использовать на полную катушку, а твоего друга Вика всегда отличали железная логика и ледяное хладнокровие. Я скажу тебе кое-что еще, чего ты, конечно же, не знаешь. Когда арестовали человека, который передавал атомные секреты русским, Вик сказал, что поступил бы точно так же, будь у него такая возможность. Я попыталась предупредить тебя, сказать, чтобы ты не ходил на собрание, но сразу не хватило духу, а потом вошла Китти… — Нэнси замолчала. По лицу ее катились слезы, и у нее перехватило дыхание. Арчер обнял ее, и несколько мгновений они постояли под фонарем, словно двое влюбленных, перед расставанием желающих друг другу доброй ночи.

— А после того как они ушли, — сквозь слезы продолжала Нэнси, — я умоляла его пойти к тебе, чтобы предупредить, что ты не должен ни идти на это собрание, ни выступать на нем. Мы поссорились, и я высказала ему многое из того, что сказала тебе сейчас. Он кричал на меня, а потом заявил, что ему следовало жениться на такой, как Френсис Матеруэлл. — Внезапно Нэнси рассмеялась. Смех перешел в хохот, у нее тряслись руки, на щеках поблескивали слезы. — Господи, какая жалость, что он не присутствовал на ее вечернем бенефисе! Матеруэлл, во весь голос выкладывающая все, что знала, и многое из того, чего не знала, после того как днем с тем же блеском отыграла роль революционерки и заговорщицы! Хотела бы я увидеть, как вытягивается его лицо!

По щекам Нэнси вновь потекли слезы. Арчер обнимал ее, одинокий, беспомощный, опустошенный, осознавая, что многие годы прожиты впустую.

— Клемент, дорогой, больше не встречайся с ним, — прошептала Нэнси. — Забудь его. Вычеркни. И со мной не встречайся. Вычеркни нас из своей жизни. Пожалуйста.

— А что собираешься делать ты?

Нэнси перестала всхлипывать, отстранилась. Вытерла глаза тыльной стороной ладони, совсем как маленькая девочка.

— Пойду его искать. А потом приведу домой, уложу в постель, обниму и успокою, потому что до конца своих дней он больше не будет счастливым.

Нэнси повернулась и побежала к далекой авеню, маленькая и на удивление хрупкая, побежала, стуча каблучками по холодному тротуару, мимо обветшалых каменных домов, наглухо отгородившихся от ночи, зимы, предательства.

Арчер провожал ее взглядом до тех пор, пока на углу она не поймала такси. Машина постояла, пока красный свет не сменился зеленым, а потом миновала перекресток, и после этого Арчер уже никогда не видел Нэнси.

Он вернулся к Третьей авеню, остановил такси, залез на заднее сиденье и доехал до дома, заставив себя ни о чем не думать.

Открыв дверь, Арчер увидел брошенное на стул пальто Китти. Услышал чьи-то шаги в кабинете, направился туда. Джейн вышагивала взад-вперед перед окном с дымящейся сигаретой в руке. Раньше она никогда не курила дома, и, прежде чем раскрыть рот, Арчер задался вопросом, что сие должно означать.

— Привет, Джейн, — поздоровался он с дочерью. — Почему ты дома?

Джейн резко обернулась, словно голос отца испугал ее.

— Ой, папа, — на одной ноте протянула она, но потом, должно быть, поняла, что тон надо менять, затушила сигарету и улыбнулась. — В этот дом люди приходят в неурочное время, не так ли? Мама тоже только что зашла. — Она подошла к Арчеру, поцеловала его. Прижалась к нему чуть сильнее, чем обычно, оторвалась чуть позже.

Арчер всмотрелся в лицо дочери. Вид усталый, под глазами темные круги.

— Что случилось, Джейн? — Арчер сел. — Вроде бы ты собиралась уехать на уик-энд.

— А! — Джейн пожала плечами и отошла к окну. У Арчера сложилось впечатление, что ей не хочется, чтобы он видел ее лицо. — Я передумала. Зимой уик-энды за городом очень скучны.

— Хватит юлить, детка. Говори, что произошло.

— Да ничего особенного. — Вновь кислая улыбка. — Впрочем, кое-что случилось. Мужчина по фамилии Барбанте сегодня женился.

— Ага. — Арчер кивнул. — Что-то такое он говорил. Но я подумал, что это он спьяну.

— Выходит, что нет. Он женился на женщине двадцати восьми лет; с которой познакомился в сорок пятом. — Губы Джейн задрожали, она наклонилась вроде бы для того, чтобы закурить, а когда снова подняла голову, ей удалось вернуть себе контроль над ртом. — В последний месяц он постоянно писал мне. Семнадцать писем, — с детской непосредственностью уточнила она.

— Кретин. — Арчера охватила ярость, потому что, и не читая эти семнадцать писем, он мог пересказать дочери их содержание.

— Не будь слишком строг к бедняжке, — покачала головой Джейн. — У него есть свои плюсы. Я никогда не воспринимала его серьезно, но не стану отрицать, что выходить с ним в свет — одно удовольствие. С ним я чувствовала себя… — она не сразу подыскала точное слово, — я чувствовала себя изящной.

Арчер попытался подавить улыбку, и ему это почти удалось.

— Но в последнее время, — Джейн всматривалась в темноту за занавесками, — он стал меня утомлять, как и другие. Ты говорил ему, что он для меня староват, не так ли?

— Говорил.

Джейн кивнула.

— Он собирался приехать в воскресенье и отвезти меня в колледж, но позвонил и сказал, что у него ничего не получится, так как он женится. Наверное, это детское, но я всегда злюсь, если меня подводят со свиданием. — Джейн повернулась к Арчеру. — Что-то ты очень грустный. Пожалуйста, не грусти из-за меня.

Арчер встал, подошел к ней, поцеловал в лоб.

— Обещаю, что с этого самого момента, как только я подумаю о тебе, мои губы будут расползаться в широкой улыбке. Потому что ты становишься очень хорошим человеком.

Губы Джейн вновь задрожали, на глаза навернулись слезы, но по щекам они не потекли.

— Ладно, я иду спать. А ты?

— Еще нет. — Джейн глубоко затянулась. — Я не устала. Посижу здесь, подумаю о женщинах, которым двадцать восемь лет. — Она выдавила из себя улыбку.

Арчер улыбнулся в ответ и вышел из кабинета.

Джейн осталась в кабинете. Возможно, его дочери сегодня предстоит пережить свою первую бессонную ночь, в течение которой ей придется вновь ощутить свое первое серьезное поражение, ночь, которая станет очередным шагом на пути в мир взрослых. А вот у Арчера, поднимающегося по лестнице, на душе полегчало. Частично потому, что пути его дочери и Барбанте окончательно разошлись, но в основном потому, что Джейн вдохнула в Арчера гордость и уверенность в завтрашнем дне.

В спальне была разобрана только одна постель, и Арчер понял, что Китти легла в спальне для гостей. Он подумал о том, чтобы зайти к ней и пожелать спокойной ночи, но вздохнул и начал раздеваться. Пообщаемся утром, решил он и заснул через две минуты после того, как выключил свет.

Глава 25

Разбудил Арчера звонок. Он протянул руку к телефону и снял трубку.

— Алло! — Но ответом ему была полная тишина. Тут он вспомнил, что сам попросил отключить телефон. Вновь звякнул звонок, и тут Арчер понял, что звонят в дверь. Он посмотрел на часы. Восемь с минутами. Тело ломило от усталости, будто вечером он участвовал в забеге на длинную дистанцию. Арчер закрыл глаза, надеясь, что дверь откроет кто-нибудь еще. Но звонок продолжал трезвонить, и ему пришлось встать. Вторая кровать так и осталась нетронутой. С трудом Арчер натянул халат, сунул ноги в шлепанцы. Волоча ноги, спустился вниз. Непрерывный трезвон жутко его раздражал.

Он открыл дверь. На пороге стоял старик в потрепанной шинели и фуражке. Шел дождь, старик посинел от холода, с фуражки капала вода.

— «Вестерн юнион»,[73] — пробормотал старик, сунув в руки Арчера конверт. — Распишитесь.

Арчер расписался. Порылся в кармане халата в поисках мелочи. Обнаружил только носовой платок да коробок спичек.

— Извините. — Он развел руками.

Старик грустно улыбнулся, привычный к людской неблагодарности, повернулся и, ссутулившись, ушел в дождь. Арчер закрыл дверь, прошел в гостиную и включил лампу, чтобы разогнать тьму. Сев в кресло, он уставился на желтый конверт, потом разорвал его неуклюжими, еще не проснувшимися пальцами и развернул телеграмму.

«НЕ МОГУ СВЯЗАТЬСЯ С ТОБОЙ ПО ТЕЛЕФОНУ. В ДЕВЯТЬ УТРА ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ В МОЕМ КАБИНЕТЕ. ДЕЛО СРОЧНОЕ. О'НИЛ».

Арчер разжал пальцы, телеграмма упала на ковер. Минут пять он сидел, вытянув ноги, не в силах пошевелиться. Потом тяжело встал и пошел наверх. Он отвернулся, проходя мимо зеркала в холле. Ноги его дрожали, когда он поднимался по ступеням, во рту пересохло. Наверху Арчер взглянул на дверь комнаты Джейн. Закрыта. Он подумал, не зайти ли к Китти. Остановился, держась рукой за перила. Зайти только для того, чтобы сказать «доброе утро», сказать «извини», сказать, что поздно становиться врагами после стольких лет семейной жизни, сказать: «Я хочу позавтракать, составишь мне компанию?» Но потом он покачал головой. С этим придется подождать. Плохо, конечно, но придется подождать.

Арчер прошел в спальню, побрился, несколько раз порезавшись. Вспомнил крошечные капельки крови на воротнике рубашки Бурка, его громкий воинственный голос. Принял душ, кожу щипало в тех местах, где мыло попадало на ранки. Желудок словно завязался узлом, даже горячая вода не снимала напряжения. Когда все закончится, подумал Арчер, придется идти к врачу.

Арчер быстро надел те же рубашку и костюм, что были на нем вчера, так как подбирать новые желания не было. Когда он завязывал галстук, в спальню вошла Китти. Он бросил на жену короткий взгляд и отвернулся: не мог смотреть на ее несчастное лицо.

— Я еду к О'Нилу. — Арчер чувствовал, что она стоит у него за спиной. — Получил телеграмму. Много времени это не займет. Я скоро вернусь. А потом мы все уладим, если еще есть что улаживать. — Ему не понравился собственный тон. Сухой, холодный, отстраненный, лишенный жалости, любви и надежды. Но он слишком устал, чтобы задумываться о тоне или словах.

— Нам ничего не надо улаживать. — В голосе Китти чувствовалась безысходность. — Все улажено.

Арчер не ответил. Застегнул пиджак, расправил воротник.

— Какой у тебя мятый костюм. Ты ужасно выглядишь.

Арчер заглянул в бумажник. На такси хватит.

— Я приготовлю тебе завтрак.

— У меня нет времени.

— Не можешь же ты выйти из дома не позавтракав, — гнула свое Китти.

— У меня нет времени. — Он повернулся к жене. Выглядела она ужасно: черные мешки под глазами, заострившиеся скулы.

На мгновение она подняла на него глаза, потом неуклюже дошла до кровати, села, опустив голову и зажав руки между колен. Арчер шагнул к ней, поцеловал в маковку. От сухих волос пахнуло затхлостью. Китти не шевельнулась, и он ушел, оставив ее на кровати.

На углу он купил газету, зашел в аптечный магазин, чтобы выпить кофе. Кофе ему налили очень горячий, и Арчер пил его маленькими глоточками, просматривая газету. О вечернем собрании статьи не было. Или он ее не нашел. Не мог заставить себя методично пролистать толстую газету. А тем, кто не искал в «Таймс» какую-то определенную статью, газета сообщала об авиакатастрофе, унесшей жизни тридцати восьми человек, о перепалке в ООН полномочных представителей США и России. Эти страны по-разному оценивали события в Китае.

Арчер допил кофе, вышел на улицу и поднял руку, чтобы поймать такси. Машина, тормознув, остановилась у тротуара, но не успел он протянуть руку к дверце, как рядом словно из-под земли возникла толстуха с зонтиком и распахнула дверцу.

— Будьте джентльменом! — фыркнула она, закрывая зонтик, нырнула в кабину и захлопнула дверцу перед носом Арчера. Тому лишь оставалось проводить такси взглядом. Арчер основательно промок, прежде чем у тротуара остановилось другое такси.

Миловидные девушки ослепительно улыбались ему и мелодичными голосами желали доброго утра, словно ничего не произошло, а его статус в агентстве нисколько не изменился. А вот в кабинете О'Нила царила иная атмосфера. О'Нил, вобрав голову в плечи, стоял у окна. Он обернулся на звук открывающейся двери. При виде Арчера на его лице не промелькнуло и тени улыбки, глаза словно заволокло туманом. Они молча пожали друг другу руки, несколько мгновений постояли посреди кабинета.

— Мне очень жаль, что все так обернулось, Клем, — наконец вырвалось у О'Нила. — Очень жаль.

— Забудь об этом. — Арчер пожал плечами. — Профессиональный риск, ничего больше. — Он снял пальто, бросил на стул. Дождь лил как из ведра, так что пальто промокло насквозь. Плечи пиджака и те стали влажными.

— Они нас ждут. — сообщил О'Нил. — Хатт и Сандлер. В кабинете Хатта. Хочешь что-нибудь спросить у меня?

— Нет.

О'Нил помялся, словно сам хотел что-то сказать. Потом мотнул головой, шагнул к двери, открыл ее.

— Тогда пошли.

Они пересекли общий зал, благоухающий духами и туалетной водой машинисток. Мисс Уолш встретила их враждебным взглядом.

— Заходите. Он ждет.

Сандлер сидел в кожаном кресле лицом к двери. Пол у его ног устилали газеты. Хатт за столом синим карандашом правил сценарий. Оба встали, как только Арчер и О'Нил вошли в кабинет.

— Доброе утро, — прошептал Хатт. — Эммет, будь так любезен, если тебя это не затруднит, закрой дверь.

О'Нил закрыл дверь. Хатт выдержал паузу, прежде чем сказать: «Присаживайтесь». Отложил в сторону синий карандаш и сценарий.

Арчер сел на стул, О'Нил остался стоять, привалившись к стене, мрачный и бледный.

— Вы это видели, Арчер? — Сандлер поддел ногой лежащие на полу газеты.

— Я просмотрел только «Таймс».

— Могли бы потратить еще несколько центов, — процедил Сандлер. — Ваша фамилия упоминается в каждой газете.

— И вас отнюдь не хвалят, — добавил Хатт.

— Правда? — ровным тоном спросил Арчер.

— Правда.

— Правда, — вмешался Сандлер. — Честят не только вас, но и меня. И мою компанию.

— Я сожалею.

— Вы сожалеете. — Сандлер наклонился к нему. Лицо его закаменело, а голубые глаза — только теперь Арчер заметил, что цветом они такие же, как у Хатта, — превратились в две ледышки. Чувствовалось, что сдерживается он с трудом. — Сожалеть сейчас самое время.

— А чего вы от меня ждете?

— Давайте обойдемся без грубостей! — рявкнул Сандлер. — Я поднялся в пять утра и проехал девяносто миль не для того, чтобы выслушивать грубости. — Губы его побледнели, он, казалось, выплевывал каждое слово. — Чего вы, собственно, добивались, Арчер?

На долю секунды у Арчера возникло желание все объяснить. Потом он взглянул на перекошенное яростью лицо старика, в глаза-буравчики Хатта и понял, что смысла в этом нет.

— Я не думаю, — устало ответил он, не желая еще одного раунда споров, — что есть смысл возвращаться к пройденному.

— Тогда позвольте сообщить вам о том, что произошло в последние дни, — отчеканил Сандлер. — На случай, если вы не в курсе. Мой чертов телефон звонит двадцать четыре часа в сутки. На работе. Дома. Эти психи обливают помоями меня, мою жену, моего секретаря, мою служанку, всех, кто снимает трубку. Вчера вечером четверо бандитов подстерегли моего сына на автостоянке и избили так, что на бровь пришлось наложить шесть швов. Мой дворецкий уволился. Из десяти писем… Чего вы улыбаетесь?

Арчер и сам удивился тому, что его губы изогнулись в улыбке.

— Забавно, знаете ли. Дворецкий подает заявление об уходе, потому что его работодателя обвиняют в симпатиях к коммунистам.

— Прекратите улыбаться! — взвился Сандлер. — Ничего смешного тут нет. Моя жена в истерике, и я собираюсь отправить ее в Аризону, пока все не успокоится. Если успокоится. Более того, со всей страны начали приходить отказы. Фирмы, с которыми мы работали по двадцать лет, больше не хотят брать нашу продукцию. И одному Богу известно, когда все это закончится. И все это ваших рук дело, мистер Арчер, ваших.

— Я с этим категорически не согласен, — возразил Арчер. Он понимал, что старика ему не переубедить, но хотел погасить всплеск его ярости. — Я не звонил вам домой или на работу. Я не подбивал глаз вашему сыну. Я не отменял никаких заказов. Люди сейчас усталые, взволнованные, испуганные, отсюда и тяга к насилию. Моей вины в этом нет.

— А я говорю, что это ваша работа, Арчер, — не уступал старик, — сколько бы вы ни произнесли речей о положении в мире. Да и не хочу я больше слушать ваши речи. И так выслушал на одну больше, чем следовало, и теперь приходится поджимать хвост. Вы сделали то, чего никому не удавалось за последние сорок лет. Вы мне солгали, вы прикинулись, что заботитесь о моих интересах, вы скрыли от меня важную информацию, вы цинично сыграли на моих чувствах, но теперь вам за все это придется заплатить.

— Я вам не лгал. — Арчер почувствовал, как в нем закипает злость, и попытался пригасить ее. — И ничего от вас не скрывал.

Сандлер зловеще рассмеялся.

— Разве не вы гарантировали мне, что человек, с которым вы дружили пятнадцать лет, не коммунист?

— Гарантировал. Но…

Сандлер наклонился, поднял с пола одну из газет. Швырнул ее Арчеру. Газета рассыпалась на листы.

— Прочтите вот это. — Арчер не стал нагибаться за газетой. — Протяните руку и прочтите, что написано о вашем друге.

— Читать мне не обязательно. Я уже все знаю.

— Ну вот, — взревел Сандлер, — теперь вы говорите, что все знаете! И вы этого не знали, когда ехали в Филадельфию? Вы ничего не знали о человеке, с которым пятнадцать лет жили душа в душу?

— Я не знал, что он коммунист.

— И вы хотите, чтобы я вам поверил? — Он подождал ответа, но Арчер промолчал. — А теперь, — Сандлер сбавил тон, но в голосе по-прежнему звучали ледяные нотки, — что вы знаете о нем теперь?

— Я знаю то, что слышал на вчерашнем собрании.

— Ага. — Сандлер кивнул, словно решил прислушаться к голосу разума. — И я полагаю, о Барбанте вы тоже знаете только то, что слышали на вчерашнем собрании. Я про приятеля вашей дочери. Вы, конечно же, не имели понятия, что человек, который писал сценарии вашей программы, — закоренелый атеист.

Арчер вздохнул:

— Это-то тут при чем? В нашей программе мы никогда не задевали религиозные чувства слушателей.

— «В нашей программе мы никогда не задевали религиозные чувства слушателей», — фальцетом передразнил его Сандлер. — Как мило с вашей стороны. Как тактично. Послушайте, Арчер, мои соседи — набожные люди. Я сам верю в Бога. Я верю в то, что люди должны ходить в церковь и защищать свою религию. Я президент моей синагоги. Я председатель пяти или шести межконфессиональных благотворительных фондов. Я каждую неделю встречаюсь со священниками, раввинами и пасторами. И что прикажете мне делать на следующей неделе, когда я вновь должен буду выступать перед ними? Как мне объяснить им, что я платил семьсот долларов в неделю человеку, который хотел их всех уничтожить? А что, по-вашему, скажут по этому поводу антисемиты?

Теперь еще и это, обреченно подумал Арчер.

— Что вы пытаетесь со мной сделать?! — кричал Сандлер, голос его, на удивление молодой и сильный, переполняла ненависть. — Чем я так насолил вам? За что вы втянули меня в такую передрягу? — Сандлер встал, подошел к Арчеру, навис над ним, словно собрался его ударить. Он тяжело дышал, лицо его побагровело, и Арчер даже испугался, не хватит ли старика удар. Он с любопытством всмотрелся в Сандлера, гадая, попытается тот ударить его или нет.

— Ладно. — Сандлер медленно повернулся и направился к столу Хатта. Казалось, на него навалилась усталость и он вдруг осознал, что уже далеко не молод, поднялся в пять утра и успел проехать девяносто миль. — Какой смысл говорить с вами? — Сандлер прислонился к столу, уставился на режиссера. Смотрел на него и Хатт, молчаливый, с застывшим лицом-маской. — Вы проиграли, Арчер. Я окончательно убедился, что доверять вам нельзя, и вы заплатите за содеянное. Программа закрыта. С этой самой минуты, Хатт.

— Да, сэр, — кивнул Хатт.

— Рекламу будем давать только в журналы, — продолжал Сандлер. — Если останется что рекламировать. Когда заканчивается контракт Арчера?

— Через семь недель, — без запинки ответил Хатт.

— Ничего ему не платите. Пусть подает в суд. Если придется, мы дойдем до Верховного суда. Но сейчас он не получит от нас ни цента.

— Да, сэр. — Хатт взял со стола синий карандаш, начал разглядывать его.

— Это все. — Сандлер тяжело вздохнул. — Мне пора. У меня встреча в Филадельфии.

Он взял пальто. Хатт вышел из-за стола, помог ему одеться. Сандлер нахлобучил на голову шляпу с загнутыми полями, совсем как у ковбоя. Хатта не поблагодарил. Задумчиво оглядел Арчера и медленно вышел, подволакивая ноги. Дверь он оставил открытой, и Арчер успел заметить, как хищно улыбается за своим столом мисс Уолш. А потом О'Нил, который все это время стоял как истукан, шагнул к двери и закрыл ее.

Хатт вновь сел за стол, покрутил в руках синий карандаш.

— Вот так. Вы слышали, что он сказал.

— Слышал, — ответил Арчер.

— Вы обратитесь в суд?

— Я дам вам знать. — Арчер знал, что судиться не будет, но не хотел делиться своими планами с Хаттом. Пусть подергается.

— Мы вас растопчем. Вот это, — Хатт кивнул на устилавшие пол газеты, — покажется любовными письмами в сравнении с тем, что напишут о вас во время процесса.

— Я больше не нужен, не так ли, Ллойд? — спросил О'Нил, шагнув к двери. По его печальному лицу Арчер видел, что О'Нила от всего этого тошнит. — У меня полно работы и…

— Останься, Эммет, — остановил его Хатт. — Мне надо кое-что сказать мистеру Арчеру, и я хочу, чтобы ты меня послушал. Возможно, из этого разговора ты кое-что почерпнешь и для себя.

О'Нил опустил руку, которая уже тянулась к ручке двери, и занял прежнюю позицию у стены.

— Я вас предупреждал. — В голосе Хатта слышались торжествующие нотки. — Я давно говорил вам: не пытайтесь бороться со мной. Лучше бы вы ко мне прислушались.

Арчер поднялся.

— Думаю, я могу уйти.

— На вас поставлен крест, Арчер, — зашептал Хатт. — Я говорил вам, что так и будет, и я рад, что развязка наступила так быстро. Мне это стоило больших денег, но они потрачены не зря. Я, во всяком случае, об этом не жалею. Прежде чем вы уйдете, я хочу, чтобы вы знали: я имею самое непосредственное отношение к тому, что случилось с вами вчера вечером.

Арчер остановился у двери, заинтригованный словами Хатта.

— Что вы хотите этим сказать?

— Поехав в Филадельфию к мистеру Сандлеру, вы нарушили один из самых старых и неукоснительно выполнявшихся законов этой организации. И я решил навести о вас справки. Более месяца два частных детектива плотно занимались вами, и, должен сказать, свое вознаграждение они отработали.

«Вот, значит, кто прослушивал мой телефон», — подумал Арчер. Это могло показаться странным, но у него отлегло от сердца. Во всяком случае, ФБР он еще не заинтересовал.

— Паршивый сукин сын, — отчеканил Арчер.

Хатт пожал плечами, даже улыбнулся, хотя и покраснел.

— Ваши слова меня не трогают, Арчер, потому что меня вы больше не интересуете. Я пытался вас спасти. Я предоставил вам достаточно времени и использовал все свои аргументы и все свое красноречие. — Вновь улыбка, на этот раз даже более широкая. — Об этом я тоже не жалею. На вас я потренировался, упорядочил мысли, и когда возникла необходимость прибегнуть к тем же аргументам, чтобы убедить другого человека, все получилось как нельзя лучше. В отличие от вас Френсис Матеруэлл показала себя настоящей патриоткой. Судя по газетам, вчера она выступила блестяще, не так ли?

— Полагаю, вы гордитесь устроенным ею грязным спектаклем.

— Я же предупреждал вас, Арчер: не надо меня злить. Мне не оставалось ничего другого, как наказать вас публично, да так, чтобы лишить возможности защититься. Отсюда и внезапность удара. Ваша судьба послужит наглядным уроком остальным. И теперь люди, которые работают на меня, дважды подумают, прежде чем попытаются мне перечить. А Френсис Матеруэлл и уговаривать не пришлось. В конце концов, она из прекрасной семьи. Добропорядочная, честная женщина. Она уже пришла к мысли, что ей пора покинуть прежних друзей. Она сама говорила мне, что ее от них тошнит. Если б у вас была хоть капелька здравого смысла, вы бы поняли, что от нее можно ожидать чего-то такого. Ведь она сама призналась вам в том, что она коммунистка. Услышали вы от остальных что-то подобное? Разумеется, нет. Она прямая, искренняя американская девушка, и она не могла не отвернуться от всех этих тайных заговоров.

— Она прямая, искренняя психопатка, — ответил Арчер, — и кончится все скорее всего тем, что на нее наденут смирительную рубашку и трижды в год будут лечить электрошоком. Меня, кстати, не удивит, если вы составите ей компанию.

Хатт хохотнул.

— Я передам ей ваши слова. Сегодня я пригласил ее на ленч, чтобы отпраздновать нашу победу. Я уверен, что ленч этот пройдет очень весело. Потому что вчера вечером мы кое-чего достигли. Нам удалось крепко прижать вас, а в вашем лице и всех мягкотелых болтунов, и ваших сомнительных друзей, которые прячутся за вами. Всех этих грязных иммигрантов с выпученными глазами, которые, прожив здесь столько лет, не удосужились выучить язык, всех неудачников, шпионов, заговорщиков, которые пытаются замарать грязью истинных патриотов, утащить их в болото, в котором барахтаются сами. — Хатт встал. Лицо его побагровело, глаза яростно засверкали, похоже, он полностью потерял контроль над собой. — И не думайте, что я на этом остановлюсь. — А вот голос Хатта не поднялся над привычным шепотком. — Я приложу все силы к тому, чтобы изгнать и вас, и вам подобных из бизнеса, города, страны. Я скажу вам кое-что еще. Три человека дали деньги на создание «Блупринт», в том числе и я. Так вот, эти инвестиции, по моему разумению, принесли самый высокий доход. Мы уморим вас голодом, мы поднимем против вас страну, мы будем преследовать вас и позорить, и мы не остановимся, пока вы все не будете сидеть за решеткой или висеть на деревьях, где вам самое место.

Арчер метнулся через кабинет и ударил его. Ударил только раз, потому что О'Нил тут же схватил его за плечи.

— Прекрати, Клем! — прошептал О'Нил. — Только этого не хватало.

Хатт ничего не сказал. Не отпрянул. Даже не поднял руки к лицу, которое побелело как полотно, если не считать отметины на щеке, куда пришелся неуклюжий удар Арчера. За последние тридцать лет Арчер впервые ударил человека. Он стыдился своего срыва и жалел о том, что не способен на крепкий удар.

— Убери руки, — бросил он О'Нилу. — Все нормально.

О'Нил, помедлив, отпустил его. Хатт тяжело дышал, его глаза превратились в щелочки, он словно раздумывал, чем ему ответить.

— Пошли. — О'Нил потянул Арчера к двери.

Арчер двинулся к выходу прямо по разбросанным по полу газетам. О'Нил держался рядом. Они вместе пересекли зал, где стрекотали пишущие машинки, а машинистки благоухали духами и туалетной водой. В кабинете О'Нила Арчер молча взял пальто. Оно так и не высохло. И он, и О'Нил избегали смотреть друг на друга.

— Все получилось гораздо грязнее, чем кто-либо ожидал, не так ли? — наконец выдавил О'Нил, глядя на носки своих ботинок.

Арчер не ответил. Он подошел к зеркалу, взглянул на свое лицо. Такое же, как и всегда. Никаких следов того, что ему пришлось пережить. Он разочарованно вздохнул. Какие перемены он ожидал увидеть, Арчер не знал, но пребывал в полной уверенности, что без них не обойтись. Он поежился, надевая мокрое пальто.

— Ладно, я пошел.

— Я тебе позвоню. Встретимся где-нибудь, пропустим по стаканчику.

— Обязательно.

Зазвонил телефон. О'Нил снял трубку.

— О'Нил слушает. — Он поднял глаза на Арчера. — Это тебя. — О'Нил протянул ему трубку.

— Алло.

— Папа! — Голос Джейн переполняла тревога. — Это ты, папа?

— Да, Джейн. Что случилось?

— Я звоню из автомата на углу. В доме телефон не работает.

— Да, Джейн, — нетерпеливо бросил Арчер. — Что ты хочешь?

— Тебе бы лучше приехать домой. Мама неважно себя чувствует и попросила позвонить тебе.

— Что с ней?

— Точно не знаю. Она мне не говорит. Просто попросила позвонить тебе. Я думаю… — Джейн замялась. — Я думаю, у нее началось. Я думаю, это роды… Глория заходила к ней, и она говорит о кровотечении…

Арчер попытался что-то сказать, но во рту у него пересохло, и он не смог произнести ни слова.

— Папа, ты меня слышишь?

— Да. — Арчер смочил губы языком. — Когда повесишь трубку, сразу позвони в телефонную компанию и попроси немедленно подключить наш телефон. Так и скажи: немедленно. Ты поняла?

— Да.

— Потом позвони доктору и попроси прийти к нам.

— Хорошо.

— У доктора спроси, надо ли нам что-нибудь делать до его прихода. Затем иди домой и помоги матери, если возникнет такая необходимость…

— Папа… — Джейн вновь замялась. — Произошло что-то странное. Мама не хочет меня видеть.

— Что? — изумленно переспросил Арчер.

— Она не сердится на меня. Просто сказала, что дома мне делать нечего. И все. Она говорит, у нее с тобой какие-то проблемы, разобраться с которыми вы должны одни, без свидетелей. Все это так странно… — Арчер чувствовал, что Джейн едва сдерживает слезы. — Кэти Рукс пригласила меня на уик-энд, и мама заставила меня пообещать, что я приеду. Я не знаю, что делать. Мама так… так решительно настроена. Она требует, чтобы я уехала до твоего возвращения. Я ужасно расстроена. Что мне делать, папа?

Арчер вздохнул:

— Дорогая, я думаю, тебе стоит послушать маму.

— Ты мне позвонишь? Скажешь, когда она захочет увидеть меня?

— Обязательно.

С другого конца провода донеслись всхлипывания: Джейн таки расплакалась.

— Это я виновата, папа? Я что-то сделала не так?

— Нет, — без запинки ответил Арчер, — ты тут совершенно ни при чем. — Он чувствовал на себе изучающий взгляд О'Нила. — Иди домой и скажи маме, что я приеду через пятнадцать минут. И скажи ей… — Ему хотелось найти слова, которые поддержали бы Китти, хотелось сказать ей, что он любит ее, верит в нее. Джейн ждала, но нужные слова не приходили на ум. — Скажи маме, пусть не волнуется. Я уже еду.

Он положил трубку.

— Мне пора. — Арчер направился к двери.

О'Нил поспешил за ним, проводил до лифта.

— Что случилось, Клем?

— Китти. Похоже, у нее начались роды. — Арчер нажал кнопку вызова кабины.

— О Боже, — выдохнул О'Нил. — Подожди. Я только возьму пальто и поеду с тобой.

— Спасибо, но в этом нет необходимости. Я справлюсь сам.

О'Нил замялся.

— Ты позвонишь мне, если тебе что-нибудь понадобится?

Арчер поднял на него глаза, и с его губ сорвалась фраза, о которой он потом долго сожалел:

— Что ты подразумеваешь под «что-нибудь»?

О'Нил отступил на шаг. Двери лифта разошлись, Арчер вошел в кабину, и двери захлопнулись, отсекая покрасневшее от стыда лицо О'Нила.

Глава 26

Он сидел в машине «скорой помощи», которая ехала в Верхний Манхэттен. Уже стемнело. Когда Арчер вернулся от О'Нила, Китти сказала, что ей стало получше, а кровотечение практически прекратилось. Врач, который не смог приехать сам, сказал Арчеру по телефону, что это скорее всего ложные схватки, и посоветовал не волновать Китти и дать ей таблетку снотворного. Но в шесть вечера кровотечение началось вновь, сопровождаемое регулярными схватками, правда, не очень сильными и не слишком частыми. Арчер вызвал машину «скорой помощи», вновь позвонил доктору (на месте его не было) и сообщил, что они едут в больницу и он хочет, чтобы через полчаса доктор осмотрел Китти.

В салоне царил сумрак, Китти лежала укутанная одеялами. Два здоровяка-санитара повязали ей голову шерстяным шарфом, и когда машина проезжала мимо очередного фонаря, в темноте появлялось бледное пятно лица Китти. Арчеру вспомнился маленький щенок, который жил у него, когда ему было десять лет. Мать Клемента, фанатичка чистоты, не делала различий между маленькими мальчиками и щенками, потому мыла щенка в ванне, а потом заворачивала в полотенца и старое одеяло, так что наружу торчала только мордочка со следами мыльной пены, и клала в кресло, чтобы он высох. Щенок, вспомнил Арчер, летом заболел чумкой, и его пришлось убить.

— Знаешь, Клемент, — сонно проговорила Китти (таблетка еще действовала), — напрасно мы едем в больницу. Я прекрасно себя чувствую. Честное слово. И не следовало нам вызывать «скорую помощь». Она стоит дорого, и есть много других способов потратить деньги.

— Как ты себя чувствуешь, Китти?

— Отлично. Правда. Только я какая-то сонная, хотя спать мне не хочется. Клемент…

— Что?

— Мы проезжаем на красный свет?

— Да.

— Здорово. Я знаю, что тебе всегда хотелось проехать на красный свет. Ты очень нетерпеливый. — Она хохотнула. — Когда ведешь машину, всегда норовишь проскочить или тронуться с места на желтый. Не можешь дождаться, пока вспыхнет зеленый. Ты пообедал?

— Еще нет.

— Ты можешь пообедать в больнице. Даже чего-нибудь выпить. Это очень современная больница. Я спрашивала. Они могут предложить тебе мартини. Хочешь выпить мартини?

— Думаю, я не устою перед искушением заказать больничному бармену мартини, — ответил Арчер.

Китти дернулась под одеялами, закрыла глаза, от боли у нее перекосило рот. Схватка продолжалась около минуты. Потом Китти вновь открыла глаза.

— Оттого, что меня везут в машине «скорой помощи», я чувствую себя такой важной. Как во время войны сокращенно называли больших шишек?

— ОВП, — ответил Арчер. — Очень важные персоны.

— ОВП Китти Арчер, — пробормотала Китти. — Проезжает на красный свет. — Она замолчала, и Арчер даже подумал, что Китти вновь уснула. — Клемент.

— Что?

— Дождь все идет?

— Нет. На улице похолодало.

— Ты когда-нибудь ездил в «скорой помощи»?

— Нет.

— ОВП. Ты ведь не волнуешься?

— Разумеется, нет.

— Для волнений нет никаких оснований. Многие женщины проходят через это на шестом месяце. Немного крови, несколько схваток. Просто предупреждение, подготовка к главному. Не надо тебе волноваться.

— Я и не волнуюсь.

— Сейчас я рожать не собираюсь, знаешь ли. Я в этом абсолютно уверена.

— Конечно.

— И это будет мальчик. Я тебе говорила?

— Да.

— Ты всегда хотел сына. Никогда не говорил, но я знала. С сыном мы начнем новую жизнь. Ты бы хотел переехать за город? Купить домик среди полей, по которым он мог бы бегать, не боясь угодить под машину. Я думаю, нам пора уезжать отсюда.

— Да, — кивнул Арчер.

— Нью-Йорк… Нью-Йорк — милый город, но нам он уже поднадоел, не так ли?

— Китти, дорогая, почему бы тебе не поспать? Тогда ты проснешься уже в…

— На какой мы улице, Клемент?

Арчер выглянул в окно над головой Китти.

— На Шестьдесят седьмой.

— Мы очень медленно едем. Дорога такая длинная. — Лицо Китти вновь перекосила гримаса боли, тело дернулось под одеялами. Она глубоко вдохнула, опять открыла глаза.

— Не смотри на меня, Клемент. Пожалуйста. Не смотри, когда это случается.

— Я ничего не видел, — ответил Арчер.

Какое-то время они ехали молча. Водитель не включал сирену, так что они слышали лишь шуршание шин по асфальту да скрип откидного сиденья, на котором устроился Арчер.

— Знаешь, чего бы я хотела, Клемент?

— Чего?

— Чтобы Джейн вышла замуж и поселилась рядом с нами. Тоже в загородном доме. Вышла замуж за хорошего человека, который понравился бы нам. И мы вновь стали бы друзьями. Я не уделяла ей достаточно времени, а ведь могла бы…

Арчер закрыл глаза. К его приезду Джейн уже ушла, и за весь день ее имя не упоминалось ни разу.

— Я отослала ее… Ты не возражаешь, Клемент?

— Разумеется, нет.

— Ты понимаешь, не так ли? — В голосе Китти слышалась мольба. — Это касается только нас двоих. Я… я не хотела, чтобы мы… разделились… в такой момент. Это… очень похоже на то время, когда мы были молодыми… когда ты повез меня в больницу с Джейн… Какой у нас тогда был автомобиль?

— «Эссекс», — ответил Арчер. — «Эссекс» двадцать восьмого года.

— Тогда все получилось очень даже хорошо, — прошептала Китти. — Родила я легко… И семьи еще не было… только ты и я. Вот я и отослала Джейн. Я суеверная, дорогой?

Арчер заставил себя улыбнуться.

— Да, дорогая.

— Только ты и я, — повторила Китти. — Обивка в «эссексе» была из шотландки. В нем пахло яблоками, потому что неделей раньше мы привезли от моей мамы корзину яблок. — Она приподняла голову, огляделась. — Машина «скорой помощи» выпуска 1950 года, мчащаяся в Верхний Манхэттен. Я доставляю тебе столько хлопот, ужасно много хлопот.

— Ш-ш… — Арчер коснулся ее лба. Сухого и горячего. До больницы они доехали молча.

— Вероятность преждевременных родов — три к одному, — произнес доктор Грейвз, словно речь шла о бомбардировщике, который лег на обратный курс, не добравшись до цели из-за неисправности двигателя.

Грейвз и Арчер медленно шли по коридору, после того как доктор осмотрел Китти. Грейвз смог прийти в больницу лишь через два часа, но он отдал команду сделать Китти укол морфия, чтобы успокоить ее. К сожалению, морфий вызвал у Китти приступы рвоты, а схватки продолжались с возрастающей частотой.

— Такое случается, мистер Арчер. Процент преждевременных родов невозможно снизить до нуля.

— Почему? — спросил Арчер. Не нравился ему этот пухлый самодовольный доктор, уже определившийся с будущим Китти.

Грейвз всплеснул мягкими, чистенькими ручками.

— Закон природы, — с благоговением ответил он. — Неисповедимы пути Господни.

— Если вы не возражаете, я не хотел бы слышать от врачей рассуждения о неисповедимости путей Господних. Я предпочел бы услышать от них более научную трактовку.

Грейвз печально посмотрел на него, и Арчер понял, что доктор отнес его к категории нервных и вспыльчивых родственников пациента, которые склонны винить во всех грехах врача, а потому вести себя с ними надобно деликатно, но при этом сразу ставить на место.

— Теоретически, — маленькие усики Грейвза двигались в такт словам, — для преждевременных родов причин нет. Миссис Арчер физически здорова, у нее нормальное телосложение. Разумеется, она уже немолода… — Он окинул Арчера обвиняющим взглядом, насколько могло просматриваться обвинение во взгляде доктора, услуги которого стоили приличных денег, а кабинет располагался на Мэдисон-авеню. Но каким-то образом он заставил Арчера почувствовать, что, по его разумению, в желании мужчины такого возраста иметь еще одного ребенка есть что-то неприличное. — Но заранее никто ничего сказать не может. — Они уже стояли у лифта, и в голосе доктора Грейвза слышались нотки легкого нетерпения, словно многие дети задерживались с появлением на свет из-за того, что он болтал с Арчером. — Очень важный фактор — эмоциональное состояние. В последнее время у миссис Арчер были поводы для тревоги?

«Интересно, какого ответа он от меня ждет?» — подумал Арчер.

— Да.

Грейвз кивнул.

— Я предпочитаю придерживаться следующего принципа. — Не вызывало сомнений, что доктор уже произносил эти слова несчетное число раз. — Что ни делается, все к лучшему. Нарушения в развитии, дефекты, которые могут проявиться в будущем, — все это природа в мудрости своей старается отторгнуть. Но это не означает, — торопливо добавил он, — что мы не будем прилагать все силы для того, чтобы продлить беременность. Однако, если наши усилия оказываются напрасными… — Он смиренно поник плечами. — Возможно, в долгосрочной перспективе это оптимальный вариант.

«Для тебя, может, и оптимальный, — со злостью подумал Арчер. — Это не твой ребенок, не твоя жена, не тебе придется возвращаться в пустой дом».

— Каковы шансы на то, что ребенок выживет? — спросил Арчер, заметив, что рука доктора Грейвза так и тянется к кнопке вызова.

— Если он родится сегодня?

— Если он родится сегодня.

Грейвз покачал головой.

— Я не хочу вселять в вас напрасные надежды, мистер Арчер. В любых ситуациях я отдаю предпочтение откровенности. Сейчас начало шестого месяца, это уже ребенок, не зародыш, но он еще очень мал. Разумеется, заранее ничего сказать нельзя, но выжить у него один шанс из тысячи. Плод еще не жизнеспособен, мистер Арчер.

Двери кабины разошлись, из нее вышла молодая высокая светловолосая женщина. До родов ей оставалось всего ничего. Ее сопровождал муж. Симпатичная пара, хорошо одетая. Они держались за руки и улыбались. Медленно двинулись по коридору. Женщина шла гордо вскинув голову. На ее лице читалась абсолютная уверенность в том, что все будет хорошо.

Так и должно быть, с завистью подумал Арчер. Женщина должна быть молодой, здоровой, красивой и ни на йоту не должна сомневаться в том, что от бремени она разрешится в срок и без проблем.

— Мне надо идти, — подал голос доктор Грейвз. — Одна из моих пациенток вот-вот должна родить. Я буду в больнице всю ночь. — Он вошел в кабину, двери сомкнулись, и лифт унес Грейвза на верхний этаж, где его ждали более насущные дела.

«Господи, — думал Арчер, которому не хотелось возвращаться в палату Китти, — ну почему нам достался именно Грейвз?»

Он медленно зашагал по коридору, вдыхая больничные запахи.

Лицо Китти горело как в лихорадке, от морфия зрачки сильно расширились, волосы спутались, слиплись от пота. Но она улыбнулась, когда Арчер вошел в палату, и весело спросила:

— Так что тебе сказал знаток путей Господних?

— Все прекрасно. — Арчер сел на стул у кровати. — У тебя очень хорошие шансы. Ты должна поменьше двигаться и побольше спать.

— Я не могу спать. — Китти захихикала. — На меня это совсем не похоже, не так ли? Аллергия к морфию. Единственная женщина во всем мире, которую морфий не вгоняет в сон. Тебе стыдно за то, что твоя жена выродок?

— Отнюдь. — Арчер заставил себя подыграть Китти. — При условии, что ты не скажешь об этом нашим друзьям.

— Друзьям… — Голова Китти дернулась.

«О друзьях мы сегодня говорить не будем», — отметил про себя Арчер.

— Я попросил администрацию найти ночную сиделку, и они сказали, что постараются.

— Не нужна мне ночная сиделка, — ответила Китти. — Я в полном порядке. И сестры на этаже очень хорошие. Мисс Кеннеди рассказывала мне об армии, когда у меня были промежутки между приступами рвоты. Она демобилизовалась в звании лейтенанта, а служила в госпитале на Ривьере. Загорала на пляже в Канне, плавала в Средиземном море. Хотелось бы мне посмотреть на нее во французском купальнике. — Китти вновь захихикала. — Лицо у нее как «Палисэйдс»[74], а фигура — ресторанный холодильник.

И тут ее прихватило. Китти отвернула голову, тело ее выгнулось, мышцы на шее натянулись. Она застонала, а когда Арчер взял ее за руку, впилась в него ногтями. Потом схватка миновала, тело медленно расслабилось.

— Все будет хорошо. — Китти смотрела в потолок. — Я тебе обещаю. Я торжественно тебе обещаю. Я собираюсь удержать ребенка. Это единственное, что я должна сделать, и я это сделаю. Я сконцентрируюсь и удержу ребенка. Обещаю.

И Арчер вдруг понял, что Китти принимает боль как должное, ждет ее с нетерпением, старается бороться с ней, потому что боль не позволяет ей думать ни о чем другом. С ужасом он осознал, что сам ждет очередную схватку, руководствуясь теми же мотивами, чтобы полностью раствориться в боли жены.

Китти шевельнулась, устраиваясь поудобнее.

— Клемент, ты позвонил Джейн? Сказал, что у меня все в порядке?

— Да.

— Она очень хорошая девочка, не так ли, Клемент? — В голосе Китти вновь послышалась мольба.

— Да.

Внезапно Китти закричала. Закинула руки за голову, вцепилась в железную перекладину. Она кричала и кричала, и Арчер понял, что роды начались и обратного пути уже не будет.

Он нажал кнопку вызова медсестры, подошел к двери, распахнул ее. Арчер думал, что на шум из всех дверей начнут выбегать люди, но ошибся. Ни одна дверь не открылась. Пациенты и посетители остались в палатах. Естественно, сказал он себе. В отделении для рожениц их крики — обычное дело. Из-за угла выплыла мисс Кеннеди и направилась к источнику шума.

— Началось, — выдохнул Арчер.

Мисс Кеннеди кивнула, вошла в палату и закрыла дверь, оставив Арчера в коридоре. Крики стихли. Несколько мгновений спустя в коридоре появился высокий широкоплечий интерн со стетоскопом, болтающимся на шее. Не сказав Арчеру ни слова, он проскользнул в палату. Через пять минут санитар привез каталку. Следом за ним пришел доктор Грейвз в халате с закатанными рукавами. Каталку ввезли в палату, оставив дверь открытой. Арчер наблюдал, как мисс Кеннеди и интерн поднимают Китти и укладывают на каталку. Арчер вошел в палату, когда они подтыкали одеяло.

— Доктор, — спросил он Грейвза, который стоял чуть в стороне и спокойно смотрел на красное, блестевшее от пота лицо Китти, — доктор, инкубатор готов?

— Что?

— Я спрашиваю: инкубатор готов?

— А-а, — Грейвз повернулся к Арчеру: — Я же сказал вам: один шанс из тысячи…

Молодой врач поднял голову. Арчера удивила ненависть, сверкнувшая в его глазах. Интерн сорвал трубку с аппарата.

— Соедините меня с палатой для недоношенных. — Он приехал из Джорджии, так что говорил с сильным южным акцентом. — Это доктор Фредерикс. Мы везем пациентку в родильный блок. Немедленно подготовьте к работе инкубатор Дэвидсона. — Фредерикс положил трубку, с отвращением посмотрел на Грейвза. Тот покраснел и двинулся к двери.

— Мне надо подготовиться, — пробормотал он.

Следом за Грейвзом в коридор вывезли каталку. Катили ее Фредерикс и мисс Кеннеди, Арчер шел рядом. Китти повернула к нему голову.

— Я не смогла, — прошептала она. — На этот раз я не смогла, дорогой. Прости меня. Пожалуйста, прости.

— Ш-ш-ш, Китти. Не волнуйся. — Арчер впервые подумал о том, что Китти может умереть.

До того как каталку вкатили в лифт, Китти вскрикнула только раз. Наверху они подкатили каталку к двери родильного блока. Но миновать ее не смогли: не позволяла ширина каталки. Она ударилась о дверной косяк, Китти застонала.

— Черт побери. — Интерн зло глянул на санитара. — Где ты ее нашел?

— Взял первую попавшуюся, — ответил санитар. — Откуда я мог знать…

— Боже мой, — вдруг пискнула Китти, — Боже мой, это ужасно. — Голос ее вдруг изменился, стал грубым и резким. — Ну почему так долго?

— Нам придется подождать, миссис Арчер, — ответил ей доктор Грейвз, — пока привезут другую каталку.

— К черту каталку. — Китти попыталась встать. — Я дойду сама.

— У нас есть лучший вариант, — остановил ее Фредерикс. — Я могу вас донести.

— Мне кажется, — начал доктор Грейвз, — что целесообразнее…

— Вы проходите вперед и готовьтесь.

Доктор Грейвз вроде бы собрался запротестовать, но потом кивнул и прошел в родильный блок.

— Миссис Арчер… — мягко произнес интерн, наклонившись к Китти, — вы разрешите мне поднять вас и нести на руках?

Китти кивнула. Фредерикс отбросил одеяло, подхватил Китти под бедра и плечи. Арчер чувствовал себя беспомощным и ненужным. Фредерикс легко выпрямился, словно Китти весила не больше перышка. Мисс Кеннеди держала дверь открытой. С Китти на руках доктор переступил порог. Арчер двинулся следом.

Фредерикс остановился.

— Дальше вам нельзя, — бросил он Арчеру. — Вы останетесь здесь.

Он зашагал дальше. Из-за его плеча Китти бросила на Арчера испуганный взгляд, а потом неожиданно улыбнулась. Подняла руку и послала ему воздушный поцелуй. Арчер сумел выдавить ответную улыбку. Он гордился Китти, и ему хотелось плакать. А потом мисс Кеннеди закрыла дверь, и Арчер остался в коридоре вместе с санитаром. Санитар сложил одеяла и покатил каталку к лифту. Через несколько секунд Арчер последовал за ним. Все мысли словно отрезало. Осталась только одна: этот парень из Джорджии со временем станет первоклассным врачом.

Китти долго не привозили вниз, и Арчер сидел в ее палате, пытаясь читать газету, прислушиваясь к затихающим звукам больницы: посетители уходили, пациенты устраивались на ночь. Репортаж о баскетбольном матче, который состоялся накануне вечером, Арчер прочитал четырежды. Игрок по фамилии Клипстайн, ростом шесть футов и восемь дюймов, набрал тридцать девять очков. «Все меняется, — думал Арчер. — Когда я ходил в школу, никто не вырастал до шести футов и восьми дюймов и никто не набирал тридцать девять очков». Статью о водородной бомбе Арчер тоже прочитал очень внимательно, хотя и не так внимательно, как отчет о достижениях мистера Клипстайна. Автор статьи отметил, что по разрушительной силе водородная бомба всего в десять раз сильнее атомной, но зато очень дорога в производстве и может оказаться экономически невыгодной, поскольку число достойных ее целей очень невелико. По тону чувствовалось, что автор сожалеет об этом и винит русских в том, что они недостаточно активно развиваются и не успели понастроить целей для военно-воздушного флота, оснащенного водородными бомбами. Автор также указывал, что создание водородной бомбы, безусловно, триумф американской науки.

А вот наверху, думал Арчер, американская наука не ходит в триумфаторах. Ученые могут создавать устройства невиданной взрывной мощи, но не способны удержать ребенка в чреве матери на двадцать дней дольше, на те двадцать дней, которые составляют разницу между жизнью и смертью. Арчер вернулся к репортажу о баскетбольном матче, прочитал его вновь, задался вопросом, какой рост был у мистера Клипстайна при рождении.

Дверь открылась, в палату вошла женщина в серой больничной униформе и с цветами в руках.

— Миссис Арчер…

— Ее сейчас нет, — ответил Арчер буднично и вежливо, словно Китти ушла за газетой или в ванную, чтобы помыть голову.

— Ей прислали цветы. — Голос у женщины был по-детски тоненький, фигурка хрупкая, и, если бы не седеющие волосы и огрубевшие от работы руки, Арчер дал бы ей шестнадцать лет. — Если хотите, я поставлю их в вазу.

— Будьте так любезны.

Он наблюдал, как женщина берет в ванной вазу и ставит в нее цветы. Красные, еще не распустившиеся розы на длинных стеблях. Арчер взглянул на карточку. «Когда я понадоблюсь», — прочитал он. И подпись: «О'Нил».

Карточку он убрал в карман.

— Какие прекрасные цветы! — воскликнула маленькая женщина. — Они напоминают мне день моей свадьбы. — Миниатюрными ручками она равномерно распределила розы по периметру вазы. — Я выходила замуж с цветами такого же цвета. — Она вскинула на Арчера сверкающие глаза. — Мои родители были против. Но я пригрозила, что убегу из дому, если они не дадут согласия. На мне было темно-бордовое платье из тафты, в руках я держала такие же розы… — Она указала на вазу. — Второго такого же красивого платья у меня больше не было.

— Сколько лет вы замужем? — спросил Арчер.

— Двенадцать, — мечтательно ответила женщина, — но я помню каждую минуту.

— Чем занимается ваш муж?

Женщина печально вздохнула.

— Ничем. — Голос изменился, стал бесцветным. О свадьбе она говорила по-другому. — Он ранен семь раз и только что выписался из госпиталя для ветеранов. Он думает, что найдет работу. С семью ранами! На его месте я бы угомонилась, но он надеется, что найдет работу. — Она отступила на шаг, вновь оглядела розы. — Ах, какие прелестные цветы! — Чувствовалось, что женщина вновь думает о своей свадьбе. Она осмотрела палату. — Есть грязная посуда?

— Нет, — ответил Арчер.

— Спокойной ночи, — попрощалась она с ним и вышла из палаты.

Аромат роз заполнил маленькую палату. Арчер смотрел на них, стараясь не думать о том, что происходит наверху. Вновь пришла мысль о том, что Китти может умереть. Сколько женщин умирают при родах? Статистические данные постоянно публикуются в печати и тут же забываются. Одна из сотни? Из тысячи? Десяти тысяч? Другая статистика запоминается лучше. О некоем баскетболисте ростом в шесть футов и восемь дюймов, о водородной бомбе, которая в десять раз разрушительнее атомной, но вот нужная информация, напрямую касающаяся жены, забывается.

Арчер попытался представить себе, как будет жить без Китти. В большом доме он не останется, даже если сможет платить за него. Не сможет он бродить по пустым комнатам, вспоминая женщину, которая принадлежала ему, с которой он здесь жил, которая ушла от него. Значит, придется снять небольшую квартиру, питаться в ресторанах и кафе и забыть о легком раздражении, возникающем в начале каждого месяца, когда приходят счета и ты видишь, сколько денег потратила жена на еду и мебель. Наверное, думал Арчер, его будут приглашать на обеды, потому что внешность у него привлекательная и он умеет поддержать беседу, некоторые знакомые женщины попытаются женить его на своих подругах, он будет спать с кем захочет, если, конечно, его избранницы соблаговолят согласиться на это. Арчер понял, что мысль эта его возбуждает. «Я должен испытывать к себе отвращение, — подумал он. — В такое-то время».

— Она не умрет! — громко воскликнул он. — Она не умрет.

«Без жены ты будешь выглядеть моложе, а чувствовать себя старше, — продолжил он свой внутренний монолог, — и будешь стараться вернуться домой попозже, и будешь вспоминать, какой красивой была Китти в девятнадцать лет, будешь вспоминать день свадьбы, ночь, когда родилась Джейн, все плохое и все хорошее, пережитое вместе. И Китти навсегда останется молодой, веселой, смеющейся, а у тебя войдет в привычку плакать по праздникам и печалиться о собственном одиночестве».

Арчер больше не мог сидеть в этой маленькой, благоухающей розами комнатушке, глядя на аккуратно заправленную кровать, дожидающуюся его жену. Он поднялся, вышел в коридор. Посмотрел на часы. Время еще не перевалило за полночь, а ему уже казалось, что он провел в больнице всю жизнь.

По темному коридору Арчер прошел к единственному пятну света. У лифта за столиком сидела дежурная медсестра и делала пометки в картах. Она подняла голову и улыбнулась. Сумел улыбнуться и Арчер. Над головой медсестры загадочно перемигивались зеленые огоньки. Сестра не обращала на них ни малейшего внимания.

Напротив лифта располагался маленький холл с двумя жесткими диванчиками. Арчер прошел туда, сел. Выключил свет, посидел в темноте, потирая глаза.

На столике дежурной медсестры зазвонил телефон.

— Да, доктор, он здесь, — услышал Арчер слова медсестры. — Да, я ему передам. — Потом сестра заглянула в темный холл. — Мистер Арчер… — позвала она.

— Да? — Арчер протянул руку, включил свет. Молоденькая симпатичная медсестра в строгом белом халате и шапочке застенчиво улыбнулась.

— Звонил доктор Грейвз. Миссис Арчер только что родила. Маленького мальчика. Доктор сказал, что с ней все в порядке.

— Как ребенок? — спросил Арчер. «Мальчик, — подумал он, — Китти все время твердила, что будет мальчик».

— Он ничего не сказал о ребенке, — ответила медсестра. — Доктор Грейвз сейчас спустится. Он хочет поговорить с вами.

— Спасибо. Большое вам спасибо.

Арчер понимал, что выглядит не слишком презентабельно, что одежду он не менял два дня, что ему надо побриться, что лицо у него осунулось и постарело. Оставалось только гадать, что думает эта юная красотка о мужчинах, может ли танцевать с ними, смеяться их шуткам, нежно касаться их тел в порыве страсти? Не мешают ли ей воспоминания о ночах, проведенных в этом темном, пропитанном душевной болью коридоре, где другие мужчины не находят себе места от тревоги? «Когда-нибудь, — думал он, — я должен поговорить об этом с одной из медсестер».

— Принести вам что-нибудь? — спросила медсестра. — Стакан молока? Чашечку кофе?

— Благодарю вас, — ответил Арчер. — Сейчас не надо.

Она вернулась к столику, а Арчер поднялся и одернул пиджак, ожидая Грейвза.

Грейвз вышел из лифта уже не в халате, а в костюме, свеженький и деловитый. Пожал руку Арчеру, внимательно посмотрел на него.

— Ну что? — спросил Арчер.

— У миссис Арчер все хорошо. Через полчаса ее привезут в палату. Мы использовали спинальное обезболивание, и она в сознании. Разумеется, немного устала, но роды перенесла хорошо. Очень хорошо. Родила легко. — Он словно поздравлял себя.

— А ребенок? — спросил Арчер.

Грейвз покачал головой. Арчер решил, что ему не нравится, как доктор Грейвз качает головой. Заученно-спокойно, словно актер, который долгое время проработал на сцене, досконально изучил основы профессии, не обладая при этом талантом. Зритель понимает, что он хочет сказать тем или иным жестом, но не верит ему.

— Ребенок очень маленький. Как я и предсказывал.

— Он жив?

— На данный момент — да. Мы его не взвешивали, сразу положили в инкубатор, но я сомневаюсь, что он весит больше двух фунтов. Он дышит, и это все, о чем можно сейчас говорить. Я бы на многое не рассчитывал.

— Миссис Арчер его видела?

— Думаю, нет. В самый последний момент мы дали ей немного газа. Чуть-чуть, чтобы она заснула на одну-две минуты. Вы хотите взглянуть на ребенка?

— Нет, — вырвалось у Арчера, прежде чем он успел обдумать вопрос. У него и так болела душа, он не хотел причинять себе еще большую боль.

— Я думаю, вы должны взглянуть на него. — В голосе доктора Грейвза проскользнули нотки удивления. — Потом вам это поможет. Что бы ни случилось. Поверьте мне, мистер Арчер.

— Хорошо, — Арчер двинулся к лифту. Его глаза заблестели от слез, и он не хотел, чтобы доктор их видел.

Не обменявшись ни словом, они поднялись на лифте на последний этаж. В палате для недоношенных стояли два инкубатора. Между ними сидела толстая, старая, седая медсестра, поглядывая сквозь прозрачные пластиковые стенки.

— Миссис Гроуген, это отец маленького Арчера, — представил его доктор Грейвз.

Миссис Гроуген улыбнулась. Зубов у нее не было, и губы легли на десны.

— Вон он. Бедный крошка.

Арчер посмотрел на инкубатор и увидел маленького сморщенного красного ребенка с, как ему показалось, грубо перерезанной пуповиной. В это мгновение, стоя между двух незнакомых ему людей, Арчер понял, что несет полную ответственность за это крошечное существо в пластиковом инкубаторе, живущее на чистом кислороде.

— Он полностью сформирован, — заметила миссис Гроуген. — До последнего пальчика.

— И он дышит. — Арчер всмотрелся в инкубатор, потом отступил на шаг.

— Пока дышит. — Миссис Гроуген покачала головой. — Но я боюсь, для бедняжки это непосильный труд. Очень уж он маленький, знаете ли.

— Да. — Арчер посмотрел на другой инкубатор. Лежащая там маленькая девочка казалась великаншей в сравнении с его сыном. — А эта?

— О! — радостно воскликнула миссис Гроуген. — Эта малышка практически готова выйти в большой мир. Она у нас прелесть.

— Она провела в чреве матери на четыре недели больше, — вставил Грейвз. — Четыре очень важные недели.

Всего четыре недели, подумал Арчер.

— Разумеется, бывали случаи, что такие крошки вырастали и сами заводили семью, — продолжала миссис Гроуген. — Но такое случалось крайне редко. По крайней мере вы видели его живым и потом будете с благодарностью вспоминать этот миг.

Арчер повернулся и вышел из палаты. После ее влажной жары коридор казался очень холодным. Грейвз последовал за Арчером.

— Миссис Арчер скорее всего уже внизу.

Арчер кивнул и направился к лифту.

Когда Арчер вернулся в палату, он застал там мисс Кеннеди. Медсестра наводила последний лоск. Наполнила кувшин водой и поставила его на прикроватный столик. Вставила в розетку штепсель пульта вызова и положила его рядом с подушкой. В комнате царили тишина и полумрак. Горела только одна лампа, холодный ветерок врывался в чуть приоткрытое окно. Мисс Кеннеди приветствовала Арчера коротким кивком, не произнеся ни слова. Китти лежала закрыв глаза, вытянувшись в струнку, и Арчер подумал, что она спит. Но она повернула голову, как только услышала его шаги. Арчер подошел, посмотрел на жену. Выглядела она совсем молоденькой, хрупкой, вымотанной донельзя, а Арчеру вспомнились фотографии солдат, вчерашних юношей, вышедших из многодневных боев. Китти побывала там, куда не ступала его нога, участвовала в сражении, о котором он знал только понаслышке. Арчер присел на кровать, обнял жену, крепко прижал к себе. Руки Китти обвили его шею, он почувствовал щекой ее молчаливые слезы и заплакал сам.

Мисс Кеннеди вышла из палаты, притворив за собой дверь.

— Клемент… — прошептала Китти. — Клемент.

Ради Китти Арчер предпринял отчаянную попытку взять себя в руки.

— Все нормально, — выдавил он из себя. — Все нормально.

— Я не смогла. — Китти всхлипнула. — Я очень старалась. Клянусь, очень старалась. Но не смогла. Подвела тебя.

— Не смей так говорить.

— Подвела. Это единственное, чего ты от меня хотел. Единственное, в чем полагался на меня.

— Китти, пожалуйста, не надо так говорить. — Он еще крепче прижал жену к себе, стараясь остановить ее самобичевание.

— Я сама себе противна. Как я могла быть такой эгоистичной? — Китти отвернула голову и шептала уже в подушку. — Вот я и наказана. Только наказан и ты.

— Нет, дорогая. Не надо так думать. Это несчастный случай, ничего больше.

— Это не несчастный случай. Это свидетельство…

— Китти… — Арчер укачивал ее в своих объятиях, не желая слушать продолжения.

— Это свидетельство того, что я никчемная жена. Все эти последние месяцы, когда они так мучили тебя, я тебе ничем не помогала. Наоборот, только осложняла тебе жизнь. Присоединилась к ним. Тоже мучила тебя. Думала лишь о себе. Чего я только не наговорила о тебе, Вике, Нэнси. Как это у меня повернулся язык? Как ты теперь сможешь жить со мной?

Она убрала руки с плеч Арчера, они повисли плетьми. Арчер осторожно опустил Китти на подушку, встал, отвернулся и вытер глаза. Китти никогда не видела его плачущим, и собственные слезы очень смущали Арчера, словно тем самым он раскрыл некий секрет, который хранил двадцать лет.

— Что на меня нашло? — шептала Китти, глядя в потолок. — Как я могла учудить такое? Я всегда так гордилась собой, привыкла считать себя такой сильной, привыкла думать, что оберегаю тебя, обеспечиваю крепкий тыл, что у нас настоящая семья, что ты и я…

Арчер убрал платок, слезы разом высохли. Только нос заложило, как при простуде.

— У нас настоящая семья. — Он опустился на стул, сунул руку под голову Китти, почувствовал, что волосы ее еще влажные от пота, а кожа на шее очень теплая. — И ни о чем другом не думай.

— А как я воевала с тобой. — Китти отвергла его попытку успокоить ее. — В самый тяжелый для тебя момент. Когда ты просто не мог поступить иначе, потому что такой уж ты есть и таким я тебя люблю. Я же кричала на тебя, как какая-нибудь сучка, не желающая думать ни о чем, кроме собственного благополучия…

— Китти… — взмолился Арчер. — Не сегодня. Пожалуйста…

— И Джейн я подвела, — словно не слыша его, продолжала Китти. — Изображала современную мамашу, которая не вмешивается в дела детей. Из-за лени не желала видеть, что происходит, меня заботило только собственное благополучие, я не хотела волноваться… Я отпустила ее от себя. И последствия не заставили себя ждать. Ее больно ударила жизнь…

— Ты слишком строга к себе. — Арчер и сам не верил своим словам. — Все потому, что ты очень устала, этой ночью тебе пришлось столько пережить.

— Плохая мать, — шептала Китти. — Плохая жена. Пока я лежала в этой палате, до того как меня увезли наверх, я могла думать только о том, что сказала месяц тому назад… Я сказала: «Надеюсь, он родится семимесячным. Я так устала носить его». Ты помнишь?

— Ты ничего такого не говорила, — ответил Арчер, хотя помнил эти слова, сказанные ею, как и легкий укол страха, который он испытал, услышав их.

— Да нет, говорила. Говорила, и ты их помнишь, потому я запомнила, как в следующий момент изменилось твое лицо. Что ж, мое желание исполнилось. Даже с опережением. Я сказала, что устала. Раздувающийся живот доставлял мне все больше неудобств. Господи, что же я за женщина?

— Послушай, давай забудем все, что сказала ты, и все, что говорил я, и все наши ошибки, и все упущенные шансы. Давай начнем все заново, с чистого листа…

— Я не собираюсь ничего забывать, — прервала его Китти. — И ты ничего не забудешь. Почему бы тебе не уйти от меня? Я тебя недостойна, никто не станет тебя винить, если ты сейчас встанешь, возьмешь шляпу, пальто и уйдешь.

— Китти, дорогая, — в голосе Арчера сквозило отчаяние, — я сейчас позову мисс Кеннеди и попрошу ее дать тебе что-нибудь успокоительное, чтобы ты смогла заснуть.

— Ты не сможешь позвать мисс Кеннеди, — нараспев ответила Китти. — У нее закончилась смена. Она собирается пойти в церковь. Клемент… — Лицо ее исказилось от горя. — Клемент, она сказала, что будет молиться за нашего сына.

Арчер вновь обнял жену. Она плакала, а он целовал ее мокрые щеки. Она плакала долго, а потом начала засыпать и вдруг на удивление громко и спокойно сказала:

— Теперь я в порядке, дорогой. Почему бы тебе не пойти прогуляться? Подышать свежим воздухом, что-нибудь перекусить?

И она заснула.

Арчер поднялся. Все тело ломило, ноги не держали, ему уже казалось, что за всю жизнь он ни разу не сомкнул глаз. Рот Китти приоткрылся, она чуть слышно, очень по-домашнему похрапывала. Глядя на спящую жену, Арчер спрашивал себя, какова доля правды в сказанном женой, заслужили ли они те беды, что свалились на них? И кто выносил приговор?

Он снял пальто с вешалки, взял шляпу, осторожно вышел из палаты и бесшумно закрыл дверь. Шагая по темному коридору меж дверей, за которыми лежали выздоравливающие, разрешившиеся от бремени, ожидающие своего часа, Арчер вспомнил, что Китти не спросила, видел ли он их сына, умер тот или жив.

Ночь выдалась холодной, и Арчер, направляясь по пустынной улице к реке, поднял воротник. Стаканчик виски не помешал бы, но ему не хотелось видеть людей, не хотелось слышать пьяный смех и музыку.

Река молчаливо несла мимо свои холодные воды, по автостраде изредка пролетали спешащие домой автомобили. Вниз по течению, на островах, подсвеченные прожекторами, высились тюрьмы и больницы. Вверх по течению над рекой темнела громада моста. Луны не было, зато в морозной черноте неба сияли льдинки-звезды.

Зимний воздух кусал лицо Арчера, будил его, немного кружил голову, когда он смотрел на черную воду и вдыхал соленый запах прилива.

«Мне надо поспать, — думал он. — Завтра начнется новый день. Неправильно. Уже перевалило за полночь. Новый день уже начался». Арчер обернулся, посмотрел на здание больницы. Горели лишь несколько окон. Кто-то отказывался умирать в темноте, где-то дежурные медсестры пили кофе, а доктора, пальпируя больное место, говорили: «С этим можно подождать до утра». А на самом последнем этаже, в палате для недоношенных, беззубая миссис Гроуген спокойно ждала, наблюдая за двумя инкубаторами, потому что в этом состояла ее работа, так она зарабатывала десять долларов в день, на которые могла купить чай, хлеб и хлопчатобумажные чулки. Миссис Гроуген спокойно ждала, далеко не в первый и, наверное, не в последний раз, когда перестанет биться крошечное, еще не способное поддерживать человеческую жизнь сердечко. Каких только видов работ не существовало в этом мире, а выполнять их приходилось самым обыкновенным и таким разным людям. Миссис Гроуген, не спускающая глаз с регулятора подачи кислорода, посасывающая свои беззубые десны, стоящая на смертной вахте в отделении для недоношенных. Какие мысли роились в ее седой голове? Нечего тебе делать в этой жизни, мальчонка, и не слушай тех, кто будет утверждать обратное. Поверь старухе, которая много чего повидала на своем веку. Жизнь, мальчонка, — это сплошные разочарования и потери, общение с людьми, которые говорят одно, а думают совсем другое, и борьба, борьба и борьба изо дня в день. Ты теряешь немногое, мальчонка, и это непреложный факт. А если верить тому, что пишут в газетах, нас в любой момент могут отправить в тартарары. Один взрыв — и мы останемся гнить среди руин, излучая сигналы, как радиостанция, а сигналы эти будут говорить только одно: прощайте, прощайте. А так ты лежишь в теплом, уютном ящике, слишком маленький, чтобы сожалеть об этом, и на свете есть много людей, которые еще позавидуют тебе.

Арчер повернулся спиной к больнице. Чуть ниже по течению, на другом берегу, в Куинс, красным неоном пылал огромный рекламный щит «ПЕПСИ-КОЛА». Пытаешься заглянуть вдаль, в это печальное время смерти, ищешь утешения и знака свыше, а видишь слова оракула, неподвластные туманам и штормам: «ПЕПСИ-КОЛА».

Арчер смотрел на другой берег, всем телом ощущая холод, тишину и пустоту окружающих его улиц, и ему вспомнилась другая ночь, вернее вечер, не такой уж и далекий, когда он и Вик бок о бок шагали по Мэдисон-авеню после окончания передачи, в прекрасном настроении, в предвкушении первого стаканчика, ожидающего их в теплом баре.

Куда подевалось это настроение? В тот вечер он посмеивался над Покорны, потому что композитор очень уж серьезно обижался на дирижера. А где сегодня Покорны? В тот вечер он поцеловал Элис Уэллер, поздравил ее и пообещал, что она будет участвовать и в следующей передаче, а с чем он может поздравить ее сейчас? И он критиковал Барбанте за то, что тот выливал на себя слишком много туалетной воды, и шутил над его увлеченностью женщинами. А где сейчас эти шутки, и над чем ему смеяться сегодня? Его раздражал Атлас, раздражал своей независимостью, своим пренебрежением, а в итоге только он и выжил. И выжил Атлас потому, что с самого начала отличался особой подозрительностью и готовился к самому худшему. Вот и оградил себя стеной презрения ко всему, что окружало его. Может, у Атласа следовало брать уроки выживания, да только чего махать кулаками после драки.

И Вик… Пятнадцать лет. Высокий студент с подбитым глазом, царапиной на носу и с симпатичной подружкой в залитой солнцем аудитории. Жесткий игрок, не дающий поблажек сопернику, безразличный к похвалам товарищей по команде, плюющий на просьбы тренера или нелюбовь одноклассников, во всем и везде устанавливающий свои правила, наглый, самоуверенный, не прислушивающийся к советам, во всяком случае в молодости, выстраивающий свою систему приоритетов. Веселый, инициативный, идущий от успеха к успеху мужчина. «Но просто обожать тебе недостаточно, — говорила Китти. — Ты должен быть таким же, как твой герой. Ты во всем подражаешь ему: в манере говорить, в походке. Даже шляпу носишь точно так же, как и он. У меня уже нет мужа, его заменила копия другого человека, и меня от этого тошнит. Но теперь ты получил уникальную возможность сделать еще один шаг, слиться с ним окончательно. Тебе представился шанс пострадать за его грехи. И ты, конечно же, не можешь этот шанс упустить».

Пятнадцать лет, закончившиеся в жарком банкетном зале модного отеля, где исповедовалась красивая, элегантно одетая женщина-неврастеничка, походя превратив исповедь в донос. Пятнадцать лет, закончившиеся под уличным фонарем слезамии словами Нэнси: «Забудь его. Вычеркни. И со мной не встречайся. Вычеркни нас из своей жизни. Пожалуйста».

А ведь Хатт в самом начале предупредил его. «Никому не выдержать такого расследования, — сказал Хатт. — Никому. Если вы думаете, что сможете, значит, последние двадцать лет вы пролежали в морозильнике». Что ж, он не послушал Хатта, расследование имело место, и выяснилось, что Хатт говорил ему чистую правду. Последние двадцать лет он провел не в морозильнике, и результат не замедлил сказаться. Его опозорили и выгнали с работы. Жена потеряла их сына, который, возможно, в этот самый момент умирает в темном здании за его спиной. Она также потеряла уважение к себе, потому что в самый критический момент их совместной жизни не смогла подняться над ревностью и эгоизмом, и они оба, и она, и Арчер, теперь знали, что отныне, даже если они останутся вместе, прежней близости и доверительности уже не будет. Что же касается Вика… Расследование показало, что он лжец и предатель, о чем Арчер не подозревал эти пятнадцать лет.

Если бы в кабинете Хатта он сделал то, что ему очень хотелось сделать, думал Арчер, если бы он написал заявление об уходе, ничего этого не случилось бы. Он бы лишился работы, но ведь его все равно выгнали, зато все обошлось бы без семейного конфликта, и он сохранил бы друга. Жена осталась бы такой же ненадежной, друг — лжецом, но он бы ничего этого не знал. Ему уже сорок пять… и иллюзий, которые теперь развеялись как дым, возможно, хватило бы еще на двадцать — двадцать пять лет, отведенных ему на этом свете. Наверное, все это он чувствовал на уровне подсознания, отсюда и рефлекторное желание подать в отставку, основанное не на мужестве или верности, а на панической попытке сохранить в неприкосновенности свой внутренний мир. Наверное, в глубине души он знал, что окружен людьми, внешность которых обманчива, что его система ценностей не выдержит расследования, что мир, который он построил для себя, базируется на его наивности, и когда фундамент-наивность уничтожается фактами, рушится все здание.

«Возможно, — говорил Хатт, — нам всем придется смириться с правдой жизни, хотя она и не из приятных. Беда в том, что в наше время ни для одной из проблем нет правильного решения. Каждое наше деяние в итоге может привести к обратному результату». Ты не мог позволить себе поверить в это… но мог ли ты позволить себе не верить?

И Барбанте внес свою лепту. «Можно умереть стоя, а можно умереть на коленях», — сказал Барбанте, пьяный и отчаявшийся, в кабинете Хатта. Удивительно, но, вспоминая об этом на темной, продуваемой ледяным ветром улице, Арчер подумал, что формула Барбанте оставляет больше надежды. По крайней мере она сохраняла в себе идею морального выбора, оставляла за человеком право самому решать свою судьбу, что начисто исключала программа Хатта. Только исход и в том и в другом случае ожидался трагический. Но Арчера это не только не смутило, а даже окрылило. Казалось, он вновь обрел цель в жизни. «Ближайшие двадцать лет, — подумал он, — я посвящу тому, чтобы оценивать вертикальность своего положения. Я отдам все силы решению одной-единственной задачи: не допустить, чтобы мои колени коснулись земли».

Он продрог. Усилившийся ветер кусал щеки. Руки закоченели даже в карманах. Арчер повернулся и зашагал к больнице. Он посмотрел на верхний этаж, задался вопросом, не испытывая при этом никаких эмоций, а жив ли еще его сын. Подумал о теплой палате, беззубой старухе, сидящей меж двух прозрачных инкубаторов, крошечном сердечке, на которое обрушилась чудовищная нагрузка. Из любопытства Арчер сунул руку за пазуху, под рубашку, и вздрогнул от прикосновения холодной ладони к телу. Его сердце билось спокойно и размеренно. Если бы только, подумал он, существовал способ передать часть этой силы маленькому человечку, который лежит сейчас в инкубаторе на верхнем этаже. Если бы только существовал способ отдать сыну свое сердце на день, на месяц… Вот бы чем заняться Грейвзу, вместо того чтобы смиренно признавать неисповедимость путей Господних…

Арчер вытащил руку, медленно поднялся по ступеням, ведущим к двери больницы. В холле горело лишь несколько лампочек, и Арчер не сразу разглядел человека, сидевшего на стуле в углу. Но человек поднялся, вышел на свет, и Арчер узнал Вика.

Таким Арчер его еще не видел. Вика шатало, рот перекосила кривая улыбка. Похоже, в холле он провел немало времени.

Вик остановился в нескольких шагах от Арчера.

— Привет.

— Привет, Вик. — Руки Арчер ему не протянул.

— Как дела?

— Китти нормально, — ответил Арчер, тут же подумав, а что означает это «нормально». — Ребенок еще жив. Во всяком случае, был жив, когда я в последний раз видел его.

Вик кивнул.

— Я надеюсь… — Он замолчал. Вик выглядел очень уставшим, он так и не опустил воротник пальто, словно замерзал и здесь, в теплом холле. — Передай Китти мои наилучшие пожелания.

— Передам.

— Наверное, она не захочет меня видеть.

— Наверное.

Вик вновь кивнул.

— Я хотел тебе кое-что сказать. Насчет того, что, должно быть, тебя удивило. — Он ждал вопроса Арчера, но тот молчал. — Я о петиции. Которую ты якобы подписал.

Арчер нахмурился. Вроде бы о какой-то петиции речь шла, вроде бы даже в какой-то момент петиция эта означала что-то очень важное, но было это очень давно, потом много чего случилось, и теперь о петиции этой не стоило и вспоминать.

— О той петиции, о которой упомянула на собрании Френсис Матеруэлл, — терпеливо напомнил Вик.

— А-а-а… — протянул Арчер.

— Ты ее не подписывал.

— Я знаю.

— Подписал ее я. Подделал твою подпись.

— Понятно, — безучастно ответил Арчер. Ему хотелось подняться наверх, спросить о ребенке.

— Нам требовалось определенное число подписей, — объяснил Вик, — а с этим уже начали возникать проблемы.

— Ясно.

— Если хочешь, если ты думаешь, что это поможет, я объявлю об этом. Сообщу в газеты.

— Да ладно. — Арчеру было как-то не по себе, и он не сразу понял, в чем причина. Вик стоял перед ним, напоминая побитую собачонку, непохожий на себя. Таким он видеть Вика не хотел.

— От Нэнси я узнал, что она рассказала обо мне все. До мельчайших подробностей.

— Да.

— Да, на случай если тебе это интересно, — рот Вика по-прежнему кривила странная улыбка, — я ничего не стыжусь.

— Хорошо. Ты не стыдишься.

— И жалею только об одном.

— О чем же?

— С Френсис Матеруэлл я вел себя как круглый идиот.

— Похоже на то.

— Речь не о том, о чем ты подумал. — Вик невесело рассмеялся. — Я не о политике. О сексе. Это будет мне уроком. Секс — тоже политика. Как и экономика, искусство, война. Я недооценивал роль спальни в борьбе за мировую революцию. Дама положила на меня глаз. Четыре года тому назад. Надо быть вдвойне осторожным, когда такие вот экзальтированные девушки начинают нежно поглядывать на тебя. Поначалу я прикидывался, будто не понимаю, на что она намекает. Тогда она перестала намекать. Ты же знаешь, в Америке выросло новое поколение свободолюбивых женщин, которые выпивают четыре мартини, а потом подходят к мужчине и говорят: «Я собираюсь приударить за тобой». — Эррес печально покачал головой. — Вот они, плоды образования и ускоряющейся феминизации мужской половины населения Америки, вызванной повышением уровня жизни. Отсюда и тревожный рост гомосексуализма среди артистов и студентов… Ну, не знаю. Я попытался все ей объяснить. Сказал, что являюсь патологическим приверженцем моногамии. Заверил ее, что очень польщен, и, возможно, когда-нибудь, когда у меня возникнут нелады с женой… Я попытался перевести разговор на другие темы, вроде проблем современной драматургии или объединения сезонных рабочих Теннесси, но она лишь рассмеялась, ты знаешь ее истеричный смех, и заявила, что все равно доберется до меня. Я ее ненавидел, но мне приходилось притворяться, что отношусь я к ней очень даже хорошо, потому что в партийной работе нет места личным чувствам. В последнее время у нее вошло в привычку писать мне весьма специфические приглашения и звонить глубокой ночью, нализавшись до чертиков. И по телефону она говорила мне такое, чего не услышишь и в марсельском борделе. Наконец я не выдержал. Выдал ей по полной программе. Высказал все, что я о ней думаю. Допустил серьезную ошибку. С женщинами так нельзя. А уж с такими, как Матеруэлл, тем более. Эта ошибка была роковой. — Он пожал плечами. — Я сказал ей, что не люблю случайных связей. — Он усмехнулся. — Пожалуй, это ложь. Иной раз случайная связь очень даже хороша. С какой-нибудь простой, веселой женщиной, которой хочется на несколько мгновений вырваться из трясины обыденности. А вот Матеруэлл мне совершенно не нравилась. Я сказал ей, что пора выбираться из канавы. Я сказал ей, что пора выходить замуж и рожать детей. Я сказал ей, что она вызывает у меня отвращение. Впервые за много лет я дал волю эмоциям. И теперь расплачиваюсь за это. Добродетель карается смертью. Берегись сидящего в тебе пуританина. — Вик вновь усмехнулся. — Я совершил ошибку девственницы… переоценил целомудрие, и дамочка поднялась на собрании и расплатилась со мной сполна. Если бы я более трезво смотрел на мир, то пару раз в месяц приходил бы в эту маленькую квартирку с шоколадными стенами, закрывал бы глаза и трахался как истинный борец за торжество коммунизма. А Френсис Матеруэлл молчала бы в тряпочку, по-прежнему выполняя задания партии. О, я забыл. — В глазах Вика блеснула смешинка, хотя голос остался серьезным. — Ты же не любишь, когда я ругаюсь.

— Не важно, — мотнул головой Арчер. — Теперь вся жизнь Френсис Матеруэлл для меня — открытая книга, но мне это совершенно неинтересно. А как насчет нас?

— Ты о чем?

— Информация, которой ты снабдил Робертса. Ложь, которую я услышал от тебя перед поездкой в Филадельфию. Нападки на собрании. Там тоже не обошлось без тебя, не так ли?

— Да. — Вик рассеянно оглядел больничный холл, блики света на мраморных стенах. — В этом не было ничего личного.

— Господи! — вырвалось у Арчера. — Ничего личного!

— Естественно. Сложилась определенная ситуация, которая требовала принятия конкретных решений. На войне, к примеру, бывает, что командиру приходится подставить под удар часть своих войск или допустить гибель мирных жителей, но ведь это не означает, что он питает к ним личную антипатию. Им просто не повезло. Так уж вышло. Вот и ты оказался на линии огня, и тебе досталось. Ничего больше.

— Ничего больше, — повторил Арчер. — Только мне почему-то никто не сказал, что идет война.

— А ты почитай газеты, браток, — мягко ответил Вик. — Коммюнике печатают на каждой странице.

— Я странный человек, — продолжал Арчер, пропустив слова Вика мимо ушей. — Я считаю, что все, что делает один человек в отношении другого, особенно если эти двое — друзья, очень даже личное.

— Ты странный человек, — пожал плечами Вик. — Это твои слова.

— А если у кого-то есть убеждения, которые мешают ему воспринимать меня как личность, убеждения, которые позволяют лгать мне, исключают честное ко мне отношение, я не могу считать такого человека своим другом. Я не хочу больше видеть его. Никогда.

— Честность. Скользкое слово. Допускает разные толкования.

— Я так не думаю.

— Такое слово меняется в зависимости от периода времени. Географического положения. Закона. Целей. Погоды. От всего. Как и любовь. Ты ложишься в постель с восемнадцатилетней девушкой в Коннектикуте, и это любовь. Ты проделываешь то же самое в Калифорнии, и это изнасилование. — Вик улыбнулся. — Ты работал на революцию в тысяча семьсот семьдесят шестом году и победил, а потому ты — всеми уважаемый герой. Займись тем же самым в тысяча девятьсот пятидесятом году, и казнь через повешение будет для тебя слишком легкой смертью. Ты думаешь, что я тебя предал, не так ли?

— Да, — без запинки ответил Арчер.

— Еще одно слово. Предательство. Измена. Ты считаешь меня изменником, не так ли? Во всяком случае, потенциально?

— Да, — чуть замявшись, ответил Арчер. — Нэнси сказала мне, что после ареста шпиона, который передал России атомные секреты, ты заявил, что поступил бы точно так же, будь у тебя такая возможность.

— Нэнси слишком много говорит, — процедил Вик, — но она не солгала. Почему нет? Послушай, во время войны, когда немец поворачивался спиной к нацистам и помогал нам, ты считал его честным человеком, не так ли? Помнишь статьи, написанные об этом? Долг перед человечеством выше долга перед нацией, необходимость личного мятежа с тем, чтобы спасти тех самых людей, против которых и направлен мятеж. Тебя это не коробило, не так ли? И меня не коробило. Я тоже думал о высшем долге. Я стараюсь спасти Америку от себя самой. И если ради этого мне придется где-то солгать, кому-то сказать одно, а сделать другое и не афишировать мои мысли в «Нью-Йорк таймс», я не вижу в этом ничего зазорного. Парни, которые переходили линию фронта со сведениями о расположении немецких артиллерийских батарей, тоже не объявляли о своих намерениях по системе громкой связи. Они поступали нечестно, переходя линию фронта под покровом ночи?

— Тогда в Германии правил Гитлер, — напомнил Арчер. — В Америке другая ситуация…

— Другая. Другая! — с сарказмом воскликнул Вик. — У Америки ко всему иммунитет, включая фашизм и обыкновенную простуду, потому что нас очень любит Господь. Позволь, я тебе кое-что скажу об Америке. Мы — самые опасные люди на Земле, потому что мы — посредственные. Посредственные, истеричные и тщеславные. Мы хуже большинства религиозных фанатиков. Мы не выносим даже мысли о том, что кто-то поднялся на более высокую ступень развития, чем мы, кто-то умнее нас, лучше организован и ближе к истинной вере… и мы готовы в одну ночь уничтожить сотню городов, лишь бы заглушить наши сомнения. Мы — разрушители. Мы только и ждем, чтобы поднять в небо самолеты. Во всем мире люди плюются, услышав слово «Америка». Мы называем это свободой и навязываем всем именно наше понятие свободы. А тот, кто не с нами, тот против нас. И ради этой самой свободы мы готовы на то, чтобы превратить в радиоактивные трупы двести миллионов человек. А что, по-твоему, нас ждет здесь? Здесь тоже будет полным-полно трупов, потому что весь мир позаботится об этом. А тех, кого упустят иностранцы, укокошат свои. Загляни в газеты, послушай радио… в этой стране каждый только и думает о том, чтобы вцепиться в горло соседу. Дайте нам еще два-три года такой войны, и мы здесь все взорвем. Белые будут убивать черных, протестанты — католиков, католики — всех, кто попадется им под руку. Богатые будут из пулеметов расстреливать бедных, бедные превратят Пятую авеню в реку крови, если смогут найти кого-нибудь на Пятой авеню. В этой стране все ненавидят всех. Чтобы это понять, достаточно проследить хотя бы за одной политической кампанией. Да по стране прокатится общий вздох облегчения, когда наконец официально объявят об открытии охотничьего сезона… И если мне приходилось изредка лгать своему бывшему профессору истории, чтобы отсрочить эту кровавую вакханалию, пусть меня за это накажут небесные ангелы. Никто никогда ничего не добился, изображая бойскаута в воскресенье. Все совестливые оказываются исключительно среди проигравших. Мораль… мораль — это свод тех правил, которые победитель устанавливает побежденному, чтобы закрепить новый порядок. Поверь мне, ложью меня не проймешь. Независимо от того, кто ее источник — торговая палата, Гитлер, Хатт или «Правда». Я не верю, что мы все как на подбор храбрые, свободолюбивые, дружелюбные патриоты, и Америка будет процветать, пока мы будем салютовать флагу и вовремя платить подоходный налог. И я не верю, что Россия — страна веселых, поющих крестьян, что в Кремле живут святые, а в Советском Союзе никого не убивают, никого не пытают, не бьют морду тому, кто сболтнет лишнее. Но я уверен: если дело дойдет до прямого конфликта, здесь будет хуже, чем там, и готов спорить, что русские правы как минимум на пятьдесят один процент. Нисколько не сомневаюсь я и в том, что в решающий момент тебе придется встать на нашу сторону.

— Тебе следовало прийти в пятницу на собрание, — ответил Арчер. — Я прочитал интересную лекцию аккурат на эту тему. Я собираюсь быть исключительно на своей стороне.

Вик отмахнулся.

— Слышал я о твоей речи. То была не лекция. Предсмертная записка самоубийцы. Ты озабочен только тем, как бы остаться чистеньким, а потому сделал все, чтобы гарантировать собственное уничтожение. Никто и пальцем не шевельнет, чтобы помочь тебе. Для таких, как ты, Клемент, придется придумывать что-то новенькое. Изобретать целлофановую стену. Чтобы обе стороны могли стрелять в тебя, когда ты будешь подниматься на свою Голгофу. Ты вывел из употребления глухую стену, у которой раньше расстреливали. Будь уверен, Клем, тебя запомнят за твой вклад в прогресс цивилизации. — Он холодно улыбнулся. — И сделал ты это старомодным способом. С помощью набивших оскомину аргументов. Честь. Верность. Правда. В пятнадцатом веке ты бы пользовался бешеным успехом, но сегодня ты — посмешище. Ты на сотни лет отстал от времени, и, что хуже всего, ты этим гордишься. А самое грустное заключается в том, что таких, как ты, очень много. Вы хотите пользоваться всеми благами двадцатого века, ездить на автомобилях, летать на самолетах, ничем не отягощать свою совесть, но вы не можете обточить заготовку, поставить заклепку, вам не с руки любая грязная работа, которая позволяет простым людям не умереть с голоду и предотвращает новые войны. С целями у тебя все в порядке, но когда дело доходит до их реализации, вдруг выясняется, что мамочка не разрешает тебе пачкать нарядный костюмчик машинным маслом.

— Ты так гордишься собой, — только и ответил Арчер. — Так уверен в собственной правоте.

— Что ж, я уверен. — Вик привалился к стене, шляпа чуть прикрыла глаза. — К чему это отрицать?

— А если ты не нужен людям, для которых ты, по твоим словам, работаешь, которых спасаешь от голода, уберегаешь от войн? Если они отвергают тебя? Что тебе тогда делать?

Вик беззаботно пожал плечами.

— Да пошли они… Сто миллионов дебилов. Что они знают? Они одуревают от чтения этих идиотских газет, ходят в кино, слушают политиков и проповедников. Если их оставить одних, они не сообразят, что при дожде надо войти в дом. Надо не обращать внимания на то, что они говорят, и продолжать их спасать. Через десять лет они будут с восторгом выкрикивать твое имя и разорвут на куски всякого, кто посмеет намекнуть тебе, что нельзя ссать против ветра.

Арчер покачал головой.

— Вик… Вик… Ты помнишь колледж… когда ты ушел из футбольной команды?

Вик улыбнулся:

— Этот идиот Сэмсон.

— Помнишь, я сказал тебе, что ты страдаешь от греха гордыни, и, возможно, это самый худший из грехов?

— В те дни от вас попахивало нафталином, профессор. Вы варились в собственном соку. Но за последние годы вы добились значительного прогресса.

— Да поможет нам Бог, если мы действительно окажемся на указанном тобой пути.

— Можешь не волноваться, дружище. Мы с тобой умрем раньше.

— Вик, почему ты пришел сюда сегодня? — спросил Арчер.

Вик вздохнул. Поник плечами, словно на него навалилась усталость.

— Не знаю. Может, потому, что мы знакомы много лет. Не знаю. Может, для того, чтобы рассказать тебе шутку. — Он чуть улыбнулся. — Знаешь, кто сбил меня с пути истинного? Ты. Впервые я познакомился с Карлом Марксом в тридцать пятом году, прочитав «Капитал». Книгу эту дал мне ты, сняв с полки собственной библиотеки. — Он рассмеялся. — Не волнуйся, об этом я никому не скажу. Приходи как-нибудь ко мне, я тоже дам тебе умную книгу. — Вик пристально всмотрелся в Арчера. — Какое странное у тебя лицо, приятель.

— А теперь послушай меня, — отчеканил Арчер. — Я больше не хочу тебя видеть. Но ты олицетворяешь собой пятнадцать лет моей жизни. Ты, Китти, Нэнси… Джейн. Треть моей жизни. Я не смогу признать, что заблуждался все эти годы. Мне придется заставить себя запомнить тебя другим, каким ты казался мне все это время. Экстраординарным человеком, образцом для подражания. И, ради собственного блага, что бы ты ни сделал, я не могу поверить, что весь твой потенциал растрачен впустую. Сегодня, — Арчер говорил медленно, каждое слово давалось ему с трудом, он не сводил глаз с лица Вика, на котором застыла вымученная улыбка, — сегодня мне пришлось заняться мучительной переоценкой ценностей. Я выяснил, что мне есть за что платить, и теперь расплачиваюсь за долгие годы наивности, невежества и лени. Я расплачиваюсь за все те годы, в течение которых стеснялся заглянуть в свою душу, проанализировать, что там творится. Вик, займись сегодня тем же, проанализируй, что ты делаешь, что собираешься делать. Намерен ли ты еще дальше уйти от того великолепного парня, каким был пятнадцать лет тому назад, или все-таки постараешься вновь им стать? Потому что сейчас от тебя один вред. Ты гниешь изнутри и заражаешь своей болезнью всех, кто контактирует с тобой. И это хуже всего. Ты эксплуатируешь людей, их душевные порывы, их благородство, их стремление к торжеству справедливости, чтобы потом предать их. Точно так же нацисты эксплуатировали самые отвратительные черты человеческого характера — жестокость и жадность, чтобы потом предать тех, кто пошел за ними. Каждый порядочный человек в этой стране смотрит на тебя с подозрением. Задумайся над этим. Ты этого хочешь? Или уже поздно что-то изменить?

— Покайтесь, грешники, — ответил Вик, — потому что все так делают в самых лучших домах. Мне тебя очень жаль. Ты изо всех сил стараешься убедить себя, что я злодей, а у тебя ничего не получается. Потому что ты не можешь не спросить себя: а зачем он это делает? Что получит за это сам Вик Эррес? Я разбогатею? Нет. Я теряю все, и тебе это известно, но мне плевать. Я жду медалей, премий, почестей? — Вик саркастически рассмеялся. — Мне повезет, если через шесть месяцев я не окажусь за решеткой. Чего я хочу? Власти? — Вик улыбнулся. — Много власти будет у коммунистов в этой стране в ближайшие десять, а то и двадцать лет? Я жажду мести? За что? Сколько я себя помню, Америка всегда плюхалась ко мне в постель, раздвигала ноги и говорила: «Давай, парень, делай со мной то же, что и всегда». Ты думаешь, что я хочу за это мстить? — Он зло рассмеялся. — Поэтому и нет покоя в твоей душе. Ты просто не можешь заставить себя взглянуть правде в глаза. Я делаю все это не для себя, потому что у меня и так все есть, а ради ста миллионов бедных, измученных, кричащих от боли, замордованных, запуганных дебилов… — Взмахом руки он словно обвел весь город, от которого его отделяли стены больницы, всю страну. — Я их презираю, но я чувствую, что несу за них ответственность, я хочу, чтобы они жили чуть счастливее и умерли чуть позже. В этом заключается мое злодейство, и, возможно, меня за это повесят, но тебе избавиться от него не удастся, оно, как бактерия, поселилось в твоем желудке. И в конце концов отравит тебя, потому что переварить его ты не сможешь.

Арчер мрачно смотрел на Вика, его лицо словно заволокло туманом. Добродетель, думал он, все уверены в собственной добродетели. Вик, Хатт, Сандлер, Матеруэлл. Палачи инквизиции также не сомневались в собственной добродетели, пытая огнем, вдыхая запах горелой плоти, вырывая груди и яйца. Их идея добра всегда была выше криков грешников и хруста костей, они мучили тело ради спасения души, дыбой вербовали новых рекрутов для небес, уверенные в собственной правоте, невозмутимые, глухие к мольбам, безразличные к агонии страждущих, ни на йоту не сомневающиеся, что в своих залитых кровью подземельях они служат ангелам. Только ангелы меняются. А инквизиторы всегда остаются прежними. На их лицах всегда играет улыбка всезнания, они не знают жалости, их уже трудно назвать людьми, но они всегда вооружены и всегда готовы сражаться. Иногда они терпят поражение, иногда берут верх, но не могут остановиться, их жизнь — борьба…

— Хорошо, — кивнул Арчер. — Тогда наши пути не разойдутся. Потому что теперь я буду с тобой бороться. С этого момента, что бы ты ни сделал, что бы ни сказал, я обязательно нанесу ответный удар. Я. Лично. И в частном разговоре, и публично. Я не знаю, как я это сделаю, но сделаю обязательно. Возможно, я очень долго просыпался, но теперь я проснулся и предупреждаю тебя: берегись. Я опасен для тебя и таких, как ты, и здесь, и за границей. Ты многому научил меня, обучение далось мне нелегко, принесло много боли, но я благодарен тебе. Теперь твоими стараниями я действительно могу принести пользу обществу, и я собираюсь положить всю свою жизнь на то, чтобы уничтожить тебя. Какую бы маску ты ни надел, я сумею ее сорвать, потому что ты наконец-то привел меня за кулисы и показал, как это делается. Всякий раз, когда ты откроешь рот, я собираюсь уличать тебя во лжи. И в конце концов, если до этого дойдет, клянусь Богом, я возьму в руки оружие и убью тебя. Запомни это. А теперь убирайся отсюда. — Арчер обошел Вика, нажал кнопку вызова лифта. За дверями, в шахте, что-то клацнуло.

Вик повернулся, вновь они оказались лицом к лицу. Ухмылка исчезла, на лице отражались сожаление и печаль, Вик разом постарел на добрый десяток лет.

— Никогда не думал, что услышу такое от тебя.

— А я это сказал.

— Найди меня через двадцать лет.

Арчер промолчал.

Они стояли, прислушиваясь к жужжанию опускающейся кабины лифта. Стояли, не глядя друг на друга, высказав все, что хотели сказать.

— Что ж, — Арчер заметил, что Вик пытается улыбнуться, — тогда прощай, старина.

— Прощай, Вик.

Они не пожали друг другу руки. Арчер наблюдал, как Вик медленно пересекает холл, сунув руки в карманы, понурив голову. А потом, где-то на полпути к двери, он вдруг выпрямился, расправил плечи и остаток пути прошел легкой, пружинистой походкой, так хорошо знакомой Арчеру. Распахнув дверь, Вик Эррес растворился в ночи.

За спиной Арчера раскрылись двери кабины. Он вошел, повернулся к лифтеру:

— Четвертый этаж, пожалуйста.

Дежурная медсестра сидела за столиком, над ее головой перемигивались зеленые лампочки.

— Мистер Арчер, — позвала она, когда он проходил мимо, и он остановился. Медсестра встала, шагнула к нему. — Мы пытались вас найти. — На ее лице отражалось сочувствие, и Арчер уже знал, что за этим последует. — Мальчик умер. В час тридцать две.

— В час тридцать две? — тупо повторил Арчер.

— Мне очень жаль.

Арчер кивнул и зашагал по коридору к палате Китти. Темноту разгонял только отсвет уличных фонарей. В чуть приоткрытое окно врывался ветер с реки.

— Клемент? — донесся с кровати едва слышный шепот.

— Да, Китти. — Арчер прилагал все силы к тому, чтобы изгнать из голоса боль. Он снял шляпу, шагнул к кровати и сел, прямо в пальто. Различил на подушке белый овал лица Китти, поблескивающие широко раскрытые глаза. Не решился коснуться ее руки, потому что его руки еще не согрелись. — Как ты, дорогая?

— Я знаю, — тихо прошептала она. — Я позвонила, и мне сказали.

— Да, Китти.

— Я не собираюсь плакать. Я уже выплакала все, что могла.

— Попытайся заснуть.

— Позже. Ты что-нибудь выпил?

— Нет. Я… Я прогулялся к реке.

— На улице холодно?

— Да.

— От твоего пальто тянет холодом. И дует ветер, так?

— Не очень сильный.

— В этой комнате ветер издает такие странные звуки. Словно за окном шагают медсестры. — Китти помолчала. — Клемент, — в ее голосе слышались детский испуг и безмерная усталость, — Клемент, у нас все образуется?

— Да, Китти, — очень серьезно ответил Арчер.

— Ты говоришь это не потому, что хочешь подбодрить меня?

— Нет, Китти.

— Если ты разочаровался во мне, если не сможешь жить со мной после того, что я сделала, так и скажи, — шептала Китти. — Не надо гладить меня по шерстке.

Арчер просунул руку под ее плечи, потянул на себя, поцеловал в шею.

— Я так рада, — прошептала Китти. — Так рада.

Крепко прижимая ее к себе, ощущая сквозь пальто это хрупкое, измученное, любимое тело, Арчер с облегчением и надеждой думал о том, что их любовь выдержала и это испытание. Она выжила, думал Арчер, а значит, выживу и я.

— Отныне я буду лучше, чем раньше, — жарко шептала Китти ему в ухо. Она подняла руку, погладила Арчера по волосам. — Теперь я знаю, что у меня есть темная половина, и буду настороже. Прежде я так гордилась собой, считала себя такой сильной, думала, что я всегда все делаю правильно. Автоматически. Теперь я знаю: так не бывает. Темная половина, если не контролировать ее, иной раз может взять верх, и последствия этого ужасны. Но больше такого не случится, я буду держать ее под контролем, каждый день, каждый час, каждую минуту. Дорогой, мы попытаемся начать все сначала, не так ли? — шептала Китти. — Мы предпримем вторую попытку?

Арчер поцеловал ее.

— Да, Китти. Обязательно. — И осторожно опустил ее на подушку.

Глаза Китти сияли в темноте.

— Клемент, ты посидишь со мной, пока я не усну?

— Да, Китти.

— Спокойной ночи, — едва слышно выдохнула она.

— Спокойной ночи, дорогая.

Арчер поднялся, отошел к окну. Через мгновение он услышал ровное дыхание Китти. Выглянул в окно. Город замер в темноте. Арчер закрыл окно, опустил штору. А потом сел и долго смотрел на жену, крепко спящую в тихой палате.

notes

Примечания

1

Американская федерация актеров радио и телевидения (поначалу только радио) — профсоюз, основанный в 1937 году и объединяющий актеров, певцов, дикторов и специалистов некоторых технических специальностей, обеспечивающих радио- и телетрансляции. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Пинеро, Артур Уинг (1855–1934) — английский драматург.

3

Жизнь в розовом свете (фр.).

4

Эвтаназия — умерщвление безнадежно больных по гуманным соображениям.

5

Воспаление локтевого сустава, характерное для профессиональных теннисистов.

6

Попутчиками в США во времена «холодной войны» называли людей, официально не состоящих в Коммунистической партии США, но симпатизирующих коммунистам.

7

Вогезы — горный массив на северо-востоке Франции.

8

«Пурпурное сердце» — воинская медаль, которая вручается за одно ранение.

9

По принятой в армии США системе очередность демобилизации определялась количеством баллов, набранных во время службы. В частности, медаль «Пурпурное сердце» приносила ее обладателю пять баллов.

10

103 градуса по принятой в США шкале Фаренгейта соответствуют 39,5 градуса Цельсия.

11

Светокопировальная машина, предшественница ксерокса.

12

Анонимные алкоголики — общественная организация, объединяющая желающих излечиться от алкоголизма. Основана в США в 1935 г.

13

Венский конгресс (сентябрь 1814 — июнь 1815) — конгресс европейских государств (за исключением Турции), который фактически завершил войны коалиции европейских держав с Наполеоном I.

14

«Родстер» — двухместный спортивный автомобиль с открытым верхом и вместительным багажным отделением.

15

Ведущий игрок команды, разыгрывающий, который вводит мяч в игру.

16

Национальный праздник США, отмечаемый в последний четверг ноября.

17

Всеамериканская сборная — список лучших игроков студенческих футбольных команд, по традиции ежегодно составляемый экспертами и публикуемый в журнале «Коллиерс». Составляется с 1889 г.

18

Рейнхардт, Макс (1873–1943) — знаменитый немецкий актер и режиссер. В 1905–1933 гг. возглавлял Немецкий театр. В 1933 г. эмигрировал из Геомании, умер в США.

19

Профсоюз театральных актеров и режиссеров. Основан в 1913 г.

20

Барримор, Джон (1882–1942) — звезда Голливуда, один из самых многогранных героев «немого» и «разговорного» кино, с одинаковым успехом исполнявший роли героев-любовников и отъявленных злодеев.

21

Гаррик, Дейвид (1717–1779) — знаменитый английский актер.

22

Управление военной информации — правительственное ведомство, создано в 1942 г. с целью ведения пропаганды военной политики американской администрации как внутри страны, так и за рубежом по каналам прессы, радио, кино и любыми другими средствами. Расформировано в августе 1945 г.

23

Трумэн, Гарри (1884–1972) — с 1934 г. сенатор от Демократической партии, с 1944 г. — вице-президент США. 12 апреля 1945 г., после смерти Рузвельта, стал президентом США. Принял решение об атомной бомбардировке Японии. В 1948 г. был переизбран на пост президента.

24

Термины бейсбола. Страйк — бросок питчера, который не сумел отбить бэттер (питчер — игрок обороняющейся команды, вбрасывающий мяч в зону страйка, бэттер — игрок команды нападения, отбивающий с помощью биты броски питчера. Дуэль питчера и бэттера — стержень игры). Три страйка бэттера засчитываются как аут, и команды меняются ролями.

25

IQ (intelligence quotient) — коэффициент умственного развития.

26

Маколей, Томас Бабингтон (1800–1859) — английский историк, публицист, политический деятель.

27

«Фи-бетта-каппа» — старейшее общество выпускников и студентов университетов. Основано в 1776 г. в Колледже Вильгельма и Марии. Греческие буквы названия — первые буквы слов девиза «Философия — рулевой жизни».

28

Лагуардиа, Фьорелло Генри (1882–1947) — политический деятель, мэр Нью-Йорка в 1935–1945 гг.

29

«Сторк-клаб» — нью-йоркский ресторан, славящийся отменными бифштексами.

30

Сейчас (фр.).

31

Вассар — престижный частный гуманитарный колледж в г. Покипси, штат Нью-Йорк. Основан в 1861 г. До 1970 г. мужчины в колледж не принимались.

32

Хайалиа — пригород Майами, известен своим ипподромом.

33

«Звездное знамя» — государственный гимн США, утвержденный конгрессом в 1931 г.

34

«Прокламация об освобождении» — законодательный акт периода Гражданской войны, подписанный президентом Линкольном 22 сентября 1861 г., который с 1 января 1863 г. объявил свободными всех рабов на территории мятежных штатов.

35

Дорогая, принеси, пожалуйста, рюмку коньяка (иск. фр.).

36

Рузвельт, Теодор (1818–1909) — 26-й президент США (1901–1909), автор более двух тысяч книг и статей, страстный патриот, автор платформы «Новый национализм», пропагандист «простой жизни» и близости к природе. Оставил значительный след в истории США.

37

Национальная ассоциация промышленников — создана в 1895 г. и объединяет владельцев крупнейших корпораций.

38

Ассоциация молодых христиан — неполитическая международная организация (американское отделение создано в 1851 г.), которая занимается организацией досуга и обучением молодежи.

39

Гварнери — семья итальянских мастеров смычковых инструментов, работавших в XVII–XVIII вв.

40

Гремлины — фантастические существа, которых принято считать виновниками механических поломок.

41

Концертный комплекс в Нью-Йорке, открывшийся в 1891 г. (дирижером на первом концерте был П.И. Чайковский). Концерт в «Карнеги-холл» означает мировое признание певца или музыканта.

42

Бирд, Чарлз Остин (1874–1948) — историк, один из основателей прогрессистской школы, или экономического направления в американской историографии.

43

Гувер, Герберт Кларк (1874–1964) — республиканец, 31-й президент США (1929–1933).

44

Левенуэрт — федеральная тюрьма, расположенная на территории форта Левенуэрт. Основана в последнем десятилетии XIX века.

45

ОООВС — Объединенные организации обслуживания вооруженных сил — независимое объединение добровольных религиозных, благотворительных и иных обществ по содействию вооруженным силам США. Основано в 1941 г.

46

Пеллагра — недостаточность никотиновой кислоты (витамина РР), вызывающая нарушения функции желудочно-кишечного тракта, центральной нервной системы и дерматит.

47

Ротарианцы — члены клуба «Ротари интернэшнл», общественной организации, созданной в 1905 г. и объединяющей влиятельных представителей деловых кругов.

48

«Серебряная звезда» — вторая по значимости воинская награда после медали «За выдающиеся заслуги». Ею награждаются военнослужащие всех родов войск за отвагу, проявленную в ходе боевых действий. Учреждалась конгрессом дважды, в 1918 и в 1942 гг.

49

Тафт, Роберт Альфонсо (1889–1953) — один из наиболее влиятельных политиков республиканской партии. Неоднократно избирался в сенат, старший сын 27-го президента Соединенных Штатов (1909–1913) Уильяма Тафта.

50

«Мэдисон-Сквер-Гарден» — нью-йоркский концертно-спортивный комплекс.

51

Сецессия — выход южных (рабовладельческих) штатов из Союза в 1860–1861 гг. после избрания президентом Авраама Линкольна.

52

Название американского коктейля, смешиваемого по старинному рецепту: виски или бурбон, разбавляемый горькой настойкой, с сахаром, ломтиком лимона и вишней. Обычно подается в невысоком широком стакане.

53

Новый курс — система мероприятий президента Ф. Рузвельта в 1933–1939 гг., направленная на ликвидацию последствий Великой депрессии (1929–1933) и решение социальных проблем.

54

Ленд-лиз — передача Соединенными Штатами Америки вооружения, боеприпасов, продовольствия и других товаров и услуг взаймы или в аренду иностранным государствам, чья оборона признавалась жизненно важной для национальной безопасности США.

55

Рокфеллеровский центр — офисно-торгово-развлекательный комплекс в центре Нью-Йорка, на Манхэттене.

56

Профессиональная футбольная команда.

57

Мифическое существо из ирландского и шотландского фольклора, издающее леденящие душу вопли.

58

УСС — Управление стратегических служб, федеральное ведомство, существовавшее в 1942–1945 гг. и занимавшееся сбором и анализом стратегической разведывательной информации.

59

Ванцетти, Бартоломео (1888–1927) — активный участник рабочего движения, анархист. В 1920 г. вместе с Никола Сакко арестован по обвинению в убийстве с целью ограбления кассира обувной фабрики и приговорен к смертной казни, несмотря на отсутствие прямых улик их причастности к преступлению. Казнен в 1927 г., невзирая на международную кампанию протеста, а также признания настоящего убийцы, арестованного к этому времени.

60

«У Сарди» — известный ресторан театрального бомонда на Бродвее, где проводятся вечеринки после премьер и обсуждаются первые рецензии.

61

Радио-Сити — один из небоскребов Рокфеллеровского центра, в котором расположены театр, концертные залы, радио- и телестудии.

62

Кейп-Код — песчаный полуостров на юго-востоке штата Массачусетс, модный летний курорт.

63

Лонг-Айленд — остров у юго-восточного побережья штатов Нью-Йорк и Коннектикут, ставший популярным курортом благодаря отменным пляжам и красивым заливам.

64

«Двадцать один» — один из наиболее знаменитых ресторанов и ночных клубов Нью-Йорка. Часто посещается деятелями театра и кино.

65

Атлантическая хартия — декларация правительств США и Великобритании, в которой излагались цели войны против фашистской Германии и ее союзников и послевоенное устройство мира. Принята в ходе встречи президента Ф.Д. Рузвельта и премьер-министра Уинстона Черчилля 9 августа 1941 г. на борту авианосца «Огаста».

66

«Нэшил бродкастинг компани» (Эн-би-си) — национальная радиотелевизионная сеть. Создана в 1926 г. С 1939 г. начала регулярные телевизионные передачи.

67

«Табачная дорога» — одна из самых популярных американских пьес, поставлена по мотивам одноименного романа (1932 г.) Эрскина Колдуэлла. Только на Бродвее выдержала больше трех тысяч представлений.

68

Принстонский университет — частный университет, входит в двадцатку наиболее престижных вузов США. Основан в 1746 г. Считается центром аристократической культуры.

69

Бенеш, Эдуард (1884–1948) — чехословацкий государственный и политический деятель, президент Чехословакии в 1935–1938 гг. и в 1946–1948 гг. (с 1940 по 1945 г. — президент в эмиграции). В феврале 1948 г. ушел в отставку в знак протеста против февральского коммунистического переворота.

70

Найтингейл, Флоренс (1820–1910) — английская медсестра. Организатор и руководитель отряда санитаров в Крымскую войну (1853–1856). В ее честь слагали стихи многие известные поэты, в том числе Г. Лонгфелло.

71

Гардинг, Уоррен Гамалиель (1865–1923) — 29-й президент США (1921–1923).

72

Национальная городская лига — внепартийная общественная организация, основанная в 1910 г. Основной целью ставит борьбу против дискриминации негров и этнических меньшинств на территории США, улучшение их социально-экономического положения.

73

«Вестерн юнион» — крупнейшая и старейшая телеграфная компания США. Создана в 1851 г.

74

«Палисэйдс» — парк, расположенный в штатах Нью-Йорк и Нью-Джерси. Основная достопримечательность — высокие базальтовые утесы.

Table of Contents

Ирвин Шоу Растревоженный эфир

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74