Annotation

Ее наследство — атам и волшебная палочка… еще заклинания, которые приходят в голову сами по себе, и дар общения с животными и привидениями.

Представляем вашему вниманию — вторую книгу всемирно известной трилогии Майте Карранса «Война колдуний» — «Ледяная пустыня».

Спасая Анаид от преследования могущественной кровожадной ведьмы, Селена рассказывает дочери драматическую историю своей любви. Сможет ли Анаид понять и простить своего отца, который не сумел защитить их от великой одиоры — самой Ледяной Королевы?

- Майте Карранса

- ПРОРОЧЕСТВО ОМЫ

- Праздник Имболк

- Бог викингов Один

- Возвращение Баалаты

- Долг и судьба

- Суд

- Снова рука судьбы

- Север

- На китобойном судне

- Земля льда и огня

- На хуторе

- Ледяная пустыня

- Последнее путешествие

- Белая медведица

- Бегство

- Явление Избранницы

- Ледяная королева

- Битва бабушек

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

Майте Карранса
«Ледяная пустыня»

ПРОРОЧЕСТВО ОМЫ

Суждено увидеть ей свет
в глухой ледяной преисподней,
Где небо тонет в холодной воде,
и нет звезды путеводной.

Где горы уходят за облака,
теряются в вышине,
И только глухо ворчит вода
в своей ледяной броне.

Шкура тюленя согреет ее,
медведицы силы спасут,
Мудрость волчицы, коварство лисы
победу ей принесут.

Избранница — дочь и дитя Земли,
она из Земли восстает,
Но лед равнодушия в час роковой
сердце ее скует.

Она не услышит опасности клич,
будет слепа, как крот,
Сладкая ложь одурманит ее
и до беды доведет.[1]

Праздник Имболк

Анаид спала, безмятежно раскинув руки. Казалось, просачивавшийся сквозь ставни свет ей совершенно не мешает.

Вокруг, в комнате с очень высокими потолками и тысячу раз беленными старыми стенами, царила атмосфера, обычно предшествующая отъезду: на полу валялись груды одежды и стояли стопки книг, перед примостившимся у постели огромным чемоданом, чье бездонное чрево готовилось поглотить разложенные повсюду вещи, выстроилась шеренгой обувь.

С чашкой горячего кофе в руке в комнату на цыпочках вошла Селена, за которой следовал человек, прятавший лицо в пышный воротник короткого мехового жакета.

Усмехнувшись, Селена наклонилась над дочерью и тихонько подула ей в ухо.

— Доброе утро, Анаид!

Не просыпаясь, Анаид прикрыла ухо ладонью.

Селена улыбнулась. Она любила дразнить сонную дочь. Селена еще раз легонько подула на мочку уха Анаид. Та не выдержала, заворочалась и, не просыпаясь, повернулась на другой бок. Одеяло соскользнуло, и Селена посмотрела на дочь со смешанным чувством грусти и гордости — как быстро выросла ее маленькая дочурка!

Хоть Анаид и спала, держа у самых губ большой палец руки с таким видом, словно вот-вот сунет его в рот как соску, у нее уже были длинные ноги, округлые бедра, вздымавшаяся в такт ее дыханию хорошо заметная грудь и нежная, гладкая и тугая кожа почти взрослой молодой женщины.

— Просыпайся, спящая красавица! — прошептала Селена.

— Уйди! — пробормотала, не открывая глаз, Анаид. — Я сплю…

И натянула одеяло себе на голову.

Однако мать не оставляла девушку в покое.

— Просыпайся! Тебя пришел будить твой прекрасный принц!

— Пошли вы с вашим принцем!

Неумолимая Селена стала щекотать дочери ногу и, указав на молчаливую особу в мехах, заявила:

— Приготовься! Сейчас принц пробудит тебя к жизни страстным поцелуем.

Анаид почувствовала легкие прикосновения к своему подбородку, носу и щекам. Когда же поцелуи приблизились к ее губам, девушка, наконец, открыла глаза, мгновенно подскочила на кровати и радостно воскликнула:

— Клаудия!!!

И действительно, Анаид осыпала нежными поцелуями ее сицилийская подруга — очаровательная Клаудия, любимица и постоянная участница всех дискотек, способная свести с ума любого молодого человека.

Ей, как и Анаид, было пятнадцать лет. И еще, Клаудия, как и Анаид, была ведьмой-омниорой. Она происходила из Клана Дельфина, и однажды на Сицилии, недалеко от Таормины,[2] Анаид спасла Клаудии жизнь, в последнее мгновение вырвав молодую итальянку из когтей колдуньи-одиоры по имени Сальма.

Селена вышла из комнаты, тактично оставив обнявшихся подруг наедине.

Скоро Селене с дочерью предстоит собирать чемоданы, но пока у Анаид есть время, чтобы порадоваться неожиданному появлению подруги.

— А Селена утверждала, что ты не приедешь.

— Неужели я могла пропустить твой первый настоящий день рождения?!

— Мама сказала, что у тебя слишком много уроков в школе, — продолжала Анаид, демонстрируя Клаудии свои наряды. Больше всего молодой итальянке приглянулась мини-юбка.

— Да ну их, эти уроки! К тебе на день рождения меня тянуло гораздо больше, чем на экзамен по математике… Ты прелесть, Анаид! Ой, какая очаровательная юбочка! Дай примерю!

Не успела Анаид и глазом моргнуть, как Клаудия уже стянула с себя джинсы.

— Иными словами, ты приехала, чтобы покрасоваться в моих обновках, проигнорировав экзамен по математике?

— Естественно. Мое любимое занятие — примерять чужие шмотки.

— А потрошить кроликов и гадать по их кишкам?

— Это я тоже обожаю! Но давай займемся гаданием позже!

— Когда?

— Сначала я все перемеряю и сделаю тебе свой фирменный мейк-ап. Посмотри на себя в зеркало! Такой физиономией ты распутаешь всех парней!

— Но я же только что проснулась!

— Вот именно! Если сейчас у тебя свежее лицо выспавшегося человека, даже страшно подумать, на что ты будешь похожа вечером!

— Ах ты, мерзавка!

— Подставляй-ка личико! Дай я подведу тебе глаза!

— Лучше иди сюда. Я тебе кое-что покажу.

С этими словами Анаид распахнула окно, впустив в дом холодный ветер Пиренеев. В комнате закружились мелкие сухие листочки и дорожная пыль.

Клаудия чихнула.

— Это покушение на мою жизнь! — воскликнула она. — Не смей замораживать мою горячую сицилийскую кровь воздухом ледяных гор!

— Помолчи… Смотри!

Анаид указала рукой на величественные Пиренеи[3] с их заснеженными вершинами. Несколько мгновений девушки разглядывали пейзаж в полном молчании, нарушаемом лишь скрипом качавшихся на ветру ветвей. Впрочем, Клаудия не умела сидеть с закрытым ртом более тридцати секунд.

— Прямо как на открытке… из морозилки! А что это там белое? Неужели снег?

— Конечно!

— Какой ужас! Так близко!

— Смотри, какой он красивый! Видишь, как сверкает!

Однако дрожавшая от холода Клаудия уже захлопнула окно и повернулась к Анаид.

— Теперь я понимаю, почему твоя мама так молодо выглядит. Вы же тут все свежие, как сосиски в холодильнике…

Впрочем, Анаид не обратила на ее слова никакого внимания, и скоро девушки уже вырывали друг у друга из рук очередную симпатичную кофточку.

Все еще растрепанная и до конца не проснувшаяся Селена, вернувшись на гостеприимную кухню своего дома в Урте, поставила на огонь еще одну джезву с кофе, а на покрытый желтой клеенкой стол — еще одну тарелку. За столом завтракали Валерия, Елена и Карен.

Сегодня утром они неожиданно заявились к Селене, и общая трапеза знаменовала собой как их новую встречу, так и неминуемое скорое расставание.

Сельский врач Карен, прекрасно ориентировавшаяся в лабиринте узких горных дорог, еще с утра съездила на вокзал в город Яка за предводительницей Клана Дельфина Валерией и ее дочерью Клаудией, прибывших с самой Сицилии на прощальный праздник, связанный с отъездом Анаид и Селены.

— Попробуй-ка эту булочку! Еще тепленькая! — обратилась к Селене питавшая слабость к выпечке тучная мать восьми сыновей библиотекарша Елена.

Проголодавшаяся после долгой поездки Валерия молча жевала булочки, слизывая с пальцев сахарную пудру.

— Знай мы, что у вас тут такие вкусности, мы с Клаудией приезжали бы почаще…

Невесело улыбнувшись, Селена без особого желания надкусила булочку, сделала маленький глоток кофе и, вздрогнув, поспешила сесть рядом со своей лучшей подругой Карен, которая, по своей врачебной привычке, мгновенно поставила ей диагноз.

— Вижу, ты чем-то напугана.

Селена кивнула, и энергичная Валерия крепко сжала ей руку.

— Выкладывай все без утайки!

— Никто не должен знать, где мы будем, — вздохнула Селена. — Даже вы…

— Когда вы уезжаете?

— Завтра утром.

— А Анаид?

— Я стараюсь, чтобы она знала как можно меньше, — покачала головой Селена. — Она еще так молода и не подозревает, в какой мы опасности. Боюсь, Анаид сочтет, что мы просто едем покататься, и все разболтает подругам. Тогда нам конец!

Никто не сомневался в том, что Селене и Анаид угрожает страшная опасность, но Елена все же нашла, что возразить:

— Для своих лет Анаид рассуждает, как взрослая.

— Вот именно — «для своих лет»! — воскликнула Селена. — Ей же всего пятнадцать! Анаид обыкновенный подросток и в любой момент может вытворить невесть что.

— По-твоему, она еще не готова владеть Жезлом Власти?

— Разумеется, не готова! — удивилась наивности Карен Селена. — Она же посвящена в омниоры совсем недавно. И вообще, что она колдунья, Анаид узнала только несколько месяцев назад!

События действительно происходили слишком стремительно.

Год назад ведьмы-одиоры убили мать Селены — великую предводительницу Клана Волчицы Деметру. Несколько месяцев спустя из Урта исчезла и сама рыжеволосая Селена. Ее дочь, совсем юная Анаид, узнав, что принадлежит к древнему роду колдуний, отправилась на поиски матери, в ходе которых была посвящена в омниоры. Наконец, оказалось, что именно Анаид, а не Селена является той самой рыжеволосой Избранницей из Пророчества — всесильной колдуньей, пришествия которой многие тысячелетия ожидали как омниоры, так и одиоры, потому что именно Избраннице принадлежала решающая роль в их длившейся столетия войне.

Несколько недель назад планеты выстроились на небосводе в линию, таким образом объявив о начале эры правления Избранницы.

Теперь Анаид вместе с появившимся из недр земли Жезлом Власти необходимо было скрыться, чтобы накопить достаточно сил и дальнейшем мудро им повелевать. С помощью этого жезла Избранница должна будет выполнить труднейшую задачу, о которой гласили древние книги: восстановить вечный мир, уничтожив кровожадных и жестоких бессмертных колдуний-одиор — вечных противниц добрых колдуний-омниор, чьих малолетних дочерей одиоры искали, дабы насытиться их кровью, питавшей вечную юность и красоту этих чудовищ.

— Но ведь Анаид очень быстро усвоила то, чему обычная колдунья-омниора учится всю жизнь! — восхищенно воскликнула Карен. — Кто из нас мог бы взмыть птицей в небо, хотя этому не учился?! Кто сумел бы обернуться дельфином и бороздить в его обличье морские просторы?! Кто осмелился бы нырнуть в пучину ледяного озера в облике рыбы?! Кто отважился бы преодолеть Апеннины и Пиренеи в оперенье орла?!

Все три сидевшие за столом женщины закивали, а Валерия добавила:

— Анаид примчалась за Селеной в Мутный мир на луче солнца! Она спасла свою мать, расправившись с ужасной ларвой Сальмой! Анаид невероятно сильна!

— Это верно, — согласилась Селена. — Анаид сильнее нас. Недаром же она — Избранница.

— Так, может, она уже готова? — пробормотала Карен.

— Нет, — решительно заявила Селена.

— Чего же она еще не умеет?

— Дело не в недостатке знаний или умений, — покачала головой Селена. — Анаид еще не достигла равновесия между тем, что творится у нее в голове, своими желаниями и своей силой. Анаид еще растет. Ей только предстоит познать саму себя.

— Анаид просто прелесть!

— Она так умна.

— И изобретательна.

— Она слишком стремительно повзрослела, — вновь покачала головой Селена. — Да, она уже не тот гадкий утенок, каким была раньше. Она действительно превратилась в лебедя и научилась летать, но вряд ли найдет правильный путь, если вдруг в полете ее застигнет буря… Кроме того, — вздохнув, добавила Селена, — ей не знакома Тропа Оры.

При одном упоминании о Тропе Оры сидевшие на кухне женщины вздрогнули.

— Можно подумать, что она знакома тебе, Селена! — с упреком воскликнула Карен. — Ни одна колдунья-омниора еще не вступала на путь, ведущий в Царство Мертвых. Это факт, а остальное — легенды и слухи.

Селена была очень красива, энергия била из нее ключом, но когда она вспоминала о прошлом, ее на первый взгляд шальные зеленые глаза внезапно тускнели, и их взгляд становился бездонным и мудрым.

— Это не слухи. Я прошла Тропой Оры. То же предстоит и Анаид. Это самое трудное из того, что выпало на нашу долю в этой жизни.

Все три женщины, ошеломленные признанием Селены, замолчали.

— Я прошла Тропой Оры много лет назад. Тогда я была почти так же молода, как и Анаид, и у меня не было проводников.

Ни одной из собравшихся на кухне колдуний и в голову не приходило, что эта умевшая так заразительно смеяться соблазнительная рыжеволосая красавица побывала в Царстве Мертвых.

О судьбе Селены в те годы, когда она пропала из поля зрения остальных омниор, ходили самые невероятные слухи.

В юности взбалмошная и непокорная, Селена на какое-то время вообще исчезла. Никто, кроме ее самой и ее покойной матери Деметры, не знал, куда она пропала, но поговаривали самое разное.

Например, что Селена вступила в сговор с одиорами и обрела с их помощью тайные способности, позволявшие ей исполнять свои самые запретные желания…

И вот теперь Селена раскрыла один из своих секретов. Оказывается, она побывала в Царстве Мертвых!..

— Как же ты осталась в живых?! Ведь ступивший на Тропу Оры обречен на гибель! — содрогнувшись от одной мысли о беспощадных мертвецах, спросила Валерия.

— У меня были веские причины для того, чтобы сделать это. Возможно, мне удалось вернуться живой именно для того, чтобы теперь помочь дочери пройти тем же путем и стать полновластной хозяйкой Жезла Власти.

— Неужели Анаид обязательно это делать?

Не желая открывать всей правды, Селена поспешила придумать правдоподобный ответ.

— До сих пор лицом к лицу со смертью оказывались лишь одиоры. Мы, омниоры, ее избегали. Однако Избраннице не одолеть одиор, пока она будет знать о смерти меньше, чем они. Кроме того…

— Что — «кроме того»?!

— Есть еще одна причина, но я не могу ее вам открыть.

Воцарилось молчание, нарушаемое лишь звуком челюстей, ритмично жующих булочки.

— Дольца и Глабуца много писали о Тропе Оры, — вставила Елена. — Их труды — важнейший источник сведений по этому вопросу.

— Мне это известно. Мы с Деметрой читали их сочинения, готовясь к путешествию Анаид в Царство Мертвых. Однако я надеялась, что Деметра будет с нами. Теперь мне придется одной объяснять дочери, как добраться туда и вернуться обратно живой.

— Когда вы уезжаете?

— Как можно скорее. Время не ждет, враги все ближе…

Намазав маслом кусок поджаренного хлеба, Елена щедро полила его вареньем.

— Анаид выглядит спокойной и уверенной в себе. Когда я ее видела, малышка писала приглашения на свой день рождения. Она сама накупила напитков, сняла для вечеринки целый танцзал, и еще они с Роком набрали столько дисков, что под них можно танцевать несколько месяцев. А меня она попросила наделать бутербродов.

— Меня тоже, — сказала Селена. — Анаид просто грезила об этом празднике, но из-за него мы слишком задержались в Урте. Сегодня Анаид исполняется пятнадцать лет, и она будет веселиться, а ведь мы давно должны были быть в пути.

— Ты предчувствуешь недоброе?

Селена кивнула.

— Каждый вечер, — сказала она, — я произношу самое сильное защитное заклинание — Заклинание Дидоны, подкрепляя его малахитовой пентаграммой. И все равно чувствую враждебное присутствие.

Закрыв глаза, Валерия осторожно вытянула перед собой руки. Все мышцы ее сильного тела напряглись и тут же расслабились, едва предводительница Клана Дельфина вышла из короткого транса. Не проронив ни слова, прорицательница помешала ложкой кофе, одним глотком осушила чашку и стала разглядывать осевшую на ее дне гущу.

— Селена права, — наконец проговорила она. — Где-то рядом одиора.

Все нахмурились.

Только неисправимая Елена, намазав вареньем очередной кусок хлеба, заявила:

— Вам не удастся испортить мне аппетит. Если это оказалось не под силу моему мужу и восьми сыновьям, не удастся и вам, и даже самой Кровавой Графине вместе с восставшей из недр земли Черной Дамой, как бы они ни старались!

— О, да! — рассмеялась Селена. — Ты бы лопала варенье и в замке Кровавой Графини!

— Разумеется! А то откуда у меня возьмется молочко для моего маленького Розарио!

При звуках имени очередного младенца Елены все расхохотались.

— У тебя окончательно съехала крыша, Елена! Что это за имя для мальчика — Розарио! Над ним же будут смеяться в школе.

— Мне так хотелось девочку… — вздохнула мать восьми сыновей.

— Назовите его лучше Рос!

— Но ведь Розарио намного красивей! Он еще поблагодарит меня за такое имя, когда подрастет.

От такого разговора у женщин поднялось настроение.

Вытерев губы салфеткой, Елена заговорщически всем подмигнула и заявила:

— У меня очень хорошие новости. Я разыскала Заклинание Хамелеона, считавшееся погибшим при пожаре в Александрийской библиотеке.

— Правда?

— Я его уже произносила. Действует безотказно.

Аккуратно отодвинув тарелку с жареным хлебом, Елена выудила из своей пузатой сумки огромный запыленный и пожелтевший фолиант в кожаном переплете и с невероятным проворством принялась листать его пухлыми пальцами. Наконец, найдя то, что искала, она с торжествующим видом повернулась к остальным.

— Вот, смотрите! Оно действует на расстоянии, и не важно где находится в этот момент попавшая в опасность омниора.

— Выходит, с помощью этого заклинания ты можешь сделать так, чтобы я стала невидимой, где бы ни находилась? — догадалась Селена.

— Совершенно верно, — улыбнулась Елена. — Стоит нам получить твой призыв о помощи, мы тебя тут же спрячем.

Услышав это, Селена бросилась на шею Елены, чтобы ее расцеловать. При этом она споткнулась о пузатую сумку, взмахнула рукой и опрокинула стоявшую на столе чашку с кофе. Великая этрусская прорицательница Валерия тут же нахмурилась, и все прикусили языки.

Но Валерия сделала вид, что ничего не произошло.

— Чего приумолкли? — буркнула она. — Ничего страшного не случилось.

— Точно? — спросила Селена, не отрывая глаз от расплывавшегося по желтой клеенке бесформенного черного пятна.

— Точно, — пробормотала Валерия и быстро опустила глаза.

— А если я позову Клаудию? — пригрозила Селена.

Вместо ответа Валерия взяла тряпку и быстро вытерла пятно.

— Ничего страшного не произошло, — повторила она. — Даже чашка не разбилась.

Однако никто на кухне ей не поверил.

Анаид была на седьмом небе от счастья. Все ее знакомые приняли приглашение на день рождения. Кроме того, девушке удалось арендовать танцевальный зал, о котором она давно мечтала и где была мощная стереосистема и цветомузыка. Еще Анаид накупила море напитков, а мама с подругами помогли ей сделать бутерброды и другие закуски.

Но больше всего Анаид радовалась тому, что к ней в гости приехала Клаудия.

Всем этим, вкупе с неизбежным отъездом, отчасти и объяснялось взвинченное нервозное состояние молодой омниоры. Она не знала, плакать ей или смеяться и очень ждала наступления сумерек и игры цветомузыки, способных скрыть ее смятение.

Празднику Анаид не было установлено временных ограничений. Так они договорились с Селеной. Кроме того, в танцзале не предусматривалось наличия назойливых взрослых для присмотра за молодежью.

При желании молодые люди будут танцевать, шуметь и ходить на ушах до первых лучей утреннего солнца — Анаид твердо намеревалась повеселиться всласть. Клаудия была с ней в этом солидарна.

— Сегодня вечером ты должна охмурить Рока.

— Я даже не знаю, как это делается, — залилась краской Анаид. — Я еще никого никогда не охмуряла.

— Но ведь ты же колдунья! Действуй по наитию. Лично я чувствую, что Рок от тебя без ума.

— Не придумывай!

— Ничего я не придумываю и не уеду из Урта, пока ты не заведешь себе кавалера.

Рок был старшим сыном Елены. А еще он был черноглаз, смугл, обаятелен, носил узкие джинсы и серьгу в ухе и обожал гонять на мотобайке. В детстве они вместе с Анаид голышом купались в пруду. Еще год назад Рок считался ухажером самой красивой девочки в их школе — Марион и делал вид, что не знаком с Анаид. Однако когда Анаид почти сравнялась с ним ростом, молодой человек признал в ней наперсницу детских забав.

Теперь они довольно много времени проводили вместе и постоянно перезванивались по телефону.

Сначала Рок попросил Анаид помочь ему подготовиться к переэкзаменовке. Анаид лучше всех в классе разбиралась в математике и, хотя была на два года младше Рока, без труда научила его решать задачи и уравнения.

Они с Роком привыкли часами вместе сидеть за письменным столом. Анаид не видела в этом ничего особенного до тех пор, пока однажды не встретила Рока и Марион на выходе из кино.

Рок держал Марион за руку, но, заметив Анаид, тут же отпустил руку спутницы. Но Анаид все равно почувствовала укол неведомого ей дотоле чувства. Она даже не поняла, что у нее заболело. Печень? Селезенка? Нет! Сердце!

Эта внезапная боль заставила девушку задуматься о том, не выходят ли ее чувства к Року за пределы простой привязанности к другу детских игр.

После этого случая Анаид просто не находила себе места. А уж когда на следующий день Рок начал объяснять ей, что у него с Марион больше нет серьезных отношений, хотя они и остались добрыми друзьями, Анаид стало совсем не по себе. Она не знала, что ей делать и куда смотреть, и стыдилась собственных чувств.

Они были такими необычными, такими странными, такими яркими…

Поняв, что Рок ей нравится, Анаид стала заливаться краской в его присутствии. Что бы он ни сказал, как бы ни пошутил, какую бы глупость ни сморозил, девушка все время краснела.

В последние дни это превратилось в настоящую пытку. Готовясь к празднику, Анаид с Роком виделись постоянно. Они вместе прибирали танцевальный зал, тянули провода музыкальной аппаратуры, расставляли колонки, столы и стулья.

Каждый раз, когда молодые люди невзначай касались друг друга, Анаид вздрагивала, и у нее дрожали колени. Разумеется, не от страха или отвращения. Совсем наоборот, ощущение от контакта было приятным, как легкая щекотка, и иногда, чтобы снова его испытать, Анаид нарочно как бы случайно сама касалась Рока.

Впрочем, девушка не строила особых иллюзий и считала, что в лучшем случае Рок относится к ней, как к давней подружке.

А хуже всего было то, что на ее день рождения Рок должен был прийти с Марион. При этом Анаид ни на мгновение не приходило в голову то, что она сама тоже может ему нравиться.

Кроме того, вскоре ей предстояло уехать очень и очень далеко…

Какой ужас! Как жаль, что ведьмы-омниоры не имеют права пользоваться своими колдовскими способностями в личных интересах! И при этом робкая скромница Анаид была Избранницей из Пророчества… А тут еще Клаудия со своими идеями!

— Когда мама сообщила мне, что ты Избранница, — заявила Анаид ее итальянская подруга, — я почувствовала себя полной идиоткой и сразу же стала вспоминать все, что наговорила в твоем присутствии, будто ты можешь меня за это покарать. Мне даже показалось, что я говорила одни глупости…

— А я и не помню, что ты говорила. У меня же не было диктофона в кармане.

— У меня было такое ощущение, будто я включила телевизор и узнала, что моя соседка по парте кинозвезда, — не унималась Клавдия. — Я почувствовала себя полной дурой…

— Посмотри на меня! — взяв Клаудию за руки, потребовала Анаид. — Я такая же, как раньше. Разве что еще больше боюсь…

— Боишься? Ты боишься?!

— Знаешь ли, моя жизнь не сахар.

— Тебе мешает Жезл Власти? — поспешила спросить у Анаид участливая Клаудия.

— Да нет, не Жезл. Груз ответственности.

— А где сейчас Жезл?

— Надежно спрятан.

— А мне ты его покажешь?

— Вот уж не знаю, — засомневалась Анаид. — А вдруг его вообще никому нельзя показывать? И если это сделать, погибнут все омниоры? Теперь моя жизнь связана с ним неразрывно, и я в полной растерянности. Просто не представляю, как сумею сотворить все то, что гласят обо мне пророчества.

— Я бы тоже растерялась. Нет, я бы вообще спятила!

Вздохнув, Анаид встала, открыла шкаф, достала из него коробку из-под обуви и протянула ее Клаудии.

В коробке, среди смятой бумаги сверкал легендарный золотой Жезл Власти. Он просто излучал могущество, ведь он побывал в руках самой великой Праматери Оры, спрятавшей Жезл в недрах земли, лишь бы он не достался ее дочери Оде.

Клаудия разглядывала Жезл Власти, разинув рот.

— Значит, он вылетел из жерла Этны, когда ты вызвала его извержение?

— Да. И попал в руки Сальмы, но потом им завладела мама. А теперь он мой.

Клаудия протянула к Жезлу дрожащую руку, но Анаид быстро отодвинула коробку.

— Не трогай!

— Почему?

— Жезл подчиняет себе волю того, кто к нему прикасается. Вспомни Пророчество Треборы!

«Мудростью слов в тайной кузнице
Плавили древнее злато,
Плавили для Избранницы
Той, что придет когда-то», —

торжественно произнесла Анаид.

«Мать всех колдуний, Ора
Жезл изгнала из мира —
Такова была ее воля,
Таково решение было.
Скрытый от взоров праздных,
Он ждет в подземных чертогах,
Когда величавым парадом
Бессмертные выйдут боги.
Тогда на свободу он выйдет
Из тесной земной юдоли
И ляжет в белую руку,
Ее запятнав кровью», —

подхватила Клаудия.

«Огонь и кровь слишком тесно
Слиты в источнике силы.
Огонь и кровь — для хозяйки Жезла,
Кровь и огонь — для рабыни», —

невольно содрогнувшись, пробормотала Анаид.

Жезл нашей матери Оры
Вновь воцарился над нами
Ему подчинятся сестры
И будут покорны веками.[4] —

подытожила Клаудия и рассмеялась. — Не принимай все так близко к сердцу, — сказала она. — И не надо хмуриться. Морщины тебе не идут.

Однако Анаид было не до смеха.

— Пока все, о чем говорится в Пророчестве, свершалось. Жезл оказался у меня именно в тот момент, когда на небе выстроились в ряд Юпитер, Марс, Венера, Меркурий и Сатурн. Потом я огрела им по голове Сальму и обагрила руки ее кровью.

— Забудь об этом! — обняв Анаид, воскликнула Клаудия. — Сегодня же твой день рождения! Веселись и не грусти!

Вырвавшись из объятий подруги, Анаид убрала коробку с Жезлом Власти в шкаф и тщательно заперла его.

Тем временем Клаудия рухнула на кровать, зевнув во весь рот.

— Разбуди меня в десять, когда начнется веселье, — пробормотала она, закрыла глаза и уснула.

Накрыв Клаудию пледом, Анаид на цыпочках вышла из комнаты.

Девушка принялась размышлять о том, как пройдет ее праздник.

А вдруг она просидит весь вечер на стуле, грызя от досады ногти? Или ей, как Золушке, придется разносить угощение и менять диски, развлекая гостей, которые не будут обращать на нее совсем никакого внимания? А вдруг они с Роком проболтают весь праздник как друзья детства, не прикоснувшись друг к другу даже пальцем? Или она будет сгорать от ревности, глядя с Клаудией на то, как он обнимается с Марион? И еще — вдруг ей захочется танцевать, и у нее ничего не выйдет? Или ей придется весь вечер ждать поцелуя, но так его и не получить?

От этих мыслей Анаид так разнервничалась, что порезала себе палец. Тут же примчавшаяся Селена заклеила порез пластырем и вырвала из рук дочери нож.

— Не трогай острых предметов. Возьми лучше ложку и мажь на хлеб томатную пасту.

Водрузив перед Анаид банку с красной этикеткой, Селена сунула ей в руки ложку, и они вместе, как на конвейере, стали готовить бутерброды. Селена резала хлеб, а Анаид мазала его томатной пастой, а потом приправляла оливковым маслом и добавляла щепотку соли так, как в детстве учила ее мама. Готовые бутерброды раскладывали на подносах.

— Как я выгляжу? Ничего? — наконец решилась спросить Анаид у матери.

— Необычно.

— Это я накрасилась. Точнее, Клаудия накрасила мне глаза. И мне от этого как-то не по себе.

— Так умойся.

— Тебе не нравится?

— Тебя не должно заботить, нравится мне или нет твой макияж. Главное, чтобы он нравился тебе. Остальные заметят твою красоту, даже если ты и пальцем к себе не прикоснешься.

— В это очень трудно поверить.

— Понимаю.

Обычно послушная Анаид возмутилась. Ей казалось, что мать слишком легкомысленно относится к снедавшим ее сомнениям.

— Ах, мама, ты ничего не понимаешь!

— Чего я не понимаю?

— Ты не понимаешь, как я нервничаю.

— Из-за Жезла?

— Ну… Ну да.

— Вот это я как раз хорошо понимаю. На тебя свалилась такая ответственность! Но я же тебя не брошу!

— А куда мы поедем?

— Этого я не могу тебе сказать. Нам уже пора в дорогу, и я сама не знаю, сколько времени она у нас займет.

— А мне бы так хотелось остаться в Урте с друзьями. Неужели уезжать обязательно? Может, достаточно защитить нашу долину заклинанием?

Селена ответила не сразу. Слова дочери пробудили в ее в душе печальные воспоминания.

— Я понимаю твои чувства, — произнесла она, наконец, — и то, чего стоит в твоем возрасте жертвовать собственными интересами во благо всех омниор на свете.

Анаид молча кивнула. Она тоже все понимала.

— Но дело не только в этом, — пробормотала девушка, — для меня это особенный вечер, и я очень боюсь стать всеобщим посмешищем.

— Какие глупости! — отмахнулась Селена.

— Никакие не глупости! — обиделась Анаид. — Ты же не знаешь, что такое в пятнадцать лет впервые выходить в свет.

Селена подбоченилась. Она выглядела очень молодо, и никак нельзя было сказать, что у нее уже пятнадцатилетняя дочь.

— Ты что, думаешь, мне всегда было тридцать три?!

Анаид смутилась.

— Извини. Просто я всегда отличалась от остальных. Помнишь, как надо мной смеялись, когда я была маленькой и почти лысой?

— Я тоже была такой.

— Не может быть! — воскликнула Анаид, смерив взглядом красивую, решительную и уверенную в себе мать.

— Может. Все молодые омниоры проводят юные годы под строгим присмотром взрослых, а потом, пока не вырастут, страдают от разных комплексов. Как обычные смертные женщины.

Анаид мысленно увидела перед собой бесшабашную и решительную девушку, какой была ее мать пятнадцать лет назад.

— И все-таки нас нельзя сравнивать, — заявила она Селене.

— Возможно, но это еще не доказывает, что я не знаю, что такое любить, злиться на собственную мать, бояться ответственности, не желая быть колдуньей, или мечтать умереть, чтобы раз и навсегда покончить со всем этим. Между прочим, мне всегда хотелось быть самой обычной женщиной.

Анаид живо заинтересовалась этой неизвестной ей стороной характера матери.

— Правда?

— В этом и была моя самая большая трагедия. Но такова, наверное, моя судьба…

— А когда ты впервые попала на праздник, где было много народа?

— Очень давно, — прикусила губу Селена. — Но я все помню, словно это было только вчера.

— Он так много для тебя значил?

— На нем все и началось, — пробормотала Селена, вытирая краем рукава глаза, в которые, наверное, что-то попало. — Именно тогда решилось многое из того, что раз и навсегда определило ход моей дальнейшей жизни.

— А сколько тебе было лет?

— Семнадцать. Я как раз переехала в город, где должна была жить одна, учась журналистскому мастерству.

— Вот это да! Почему я раньше ничего об этом не знала?

— Скоро ты все узнаешь. Я должна многое тебе рассказать.

— Когда?

— Во время нашей поездки. У нас будет время поговорить.

— Давай лучше прямо сейчас!

— Сейчас?

— Ну да. Как раз подходящий момент. Клаудия спит, а Рок помогает отцу.

Немного поколебавшись, Селена взглянула на часы, подумала и кивнула. До вечера еще было время.

— С чего же начинать?

— Начни с праздника.

Помолчав, Селена вытерла руки о фартук: и спросила у дочери:

— Ты действительно готова выслушать мою историю? А точнее, нашу с тобой историю?

— Да, конечно!

— Возможно, ты узнаешь много удивительного и даже неприятного. И даже пожалеешь, что попросила рассказать ее. Знай, я ничего не стану от тебя скрывать. Все или ничего. Идет?

— Ты это серьезно? — не веря своим ушам, спросила Анаид.

— Абсолютно.

— Правда, ничего не будешь от меня скрывать? — настаивала Анаид.

— Ничего.

— И скажешь, кто был моим отцом?

— Разумеется, — без колебаний ответила Селена.

— Тогда рассказывай!

Анаид схватилась за сердце. Еще ни разу в жизни она не осмеливалась спросить мать о своем отце. А сейчас Селена сама предложила рассказать дочери как, когда и почему та появилась на свет.

* * *

Все началось в феврале. Я это прекрасно помню, потому что тот день был холодным, а у нас не было отопления. Я жила тогда в Барселоне в маленькой квартире с балконами, постоянно закрытыми старыми деревянными ставнями.

По квартире вечно витал запах жареного лука, а двери были так источены жучками, что рассыпались прямо на глазах. Сейчас бы такую квартиру опечатала санитарно-эпидемиологическая станция, но в семнадцать лет она казалась мне сказочным дворцом.

Я жила там вместе с Карлой, Метрикселлой и Лолой.

Карла училась на химическом факультете. Она была полненькой и любила командовать. Впрочем, китайская кухня и кубинская сальса[5] увлекали ее гораздо больше, чем свойства соединений натрия. Белокурая Метрикселла с золотистыми глазами была родом из Андорры. Худенькая, красивая, меланхоличная, она училась на художницу и украшала потолки нашей квартиры мерцающими звездами, а стены — блестящим дождиком. Лола напоминала маленький меховой комочек. Она свободно бегала по комнате под опекой своей хозяйки Метрикселлы, никогда не отходя дальше, чем на десять метров от своей уютной клеточки, где ее всегда ждали сочные листья салата и постелька из чистых опилок. Лола была хомячком Метрикселлы. Мы все ее баловали и холили так, словно это был наш ребенок. Лола была нашим живым талисманом.

Я училась на факультете журналистики и вносила свой вклад в наше совместное существование, стараясь создать в квартире атмосферу уюта. Моим соседкам очень нравилось то, как вечерами я украшала нашу обитель свечами, а также мои травяные настои и эксцентричный стиль. Признаюсь, в те времена я не стеснялась выставлять на показ свои длинные ноги, пышные вьющиеся волосы и с удовольствием строила мужчинам глазки, тем более что они у меня такого красивого зеленого цвета.

Мне нравилось необычно и даже вызывающе одеваться. Поэтому почти все молодые люди хотели со мной познакомиться, но никто из них почему-то в меня не влюблялся. Девушки же, по большей части, смотрели на меня косо и недружелюбно. У меня были только две чудесные простые смертные подруги — Карла и Метрикселла.

По утрам я ходила в университет, но пользовалась малейшим поводом, чтобы прогулять занятия. Гораздо больше мне нравилось посещать факультетский студенческий бар, где мы жадно читали газеты, придумывали невероятные репортажи и спорили о том, как сделать наш несовершенный мир лучше.

Во время учебы меня ужасно интересовали всякие светские скандалы и интриги, о которых писала пресса, и я придумывала на их темы такие вариации, что некоторые уставшие от моей фантазии преподаватели нашего факультета предсказывали мне блестящее журналистское будущее, лишь бы я от них отстала. Бедняги! Наверное, я действительно утомляла их своими бесконечными рассуждениями. С не меньшим увлечением я посещала разные вечеринки.

Хорошо помню, что именно я уговорила Карлу и Метрикселлу принять участие в конкурсе карнавальных костюмов, организованном студентами факультета журналистики. Сначала обе мои соседки наотрез отказывались.

Карла утверждала, что настолько толста, что под ней проломится любая сцена, а из костюмов ей подойдет только наряд плюшки в сахарной пудре. Метрикселла же призналась, что будет очень смущаться и чувствовать себя под взглядами сотен незнакомых глаз совершенно голой. Но я была настойчива и последовательна. Наконец они согласились и с примерным усердием принялись за подготовку к карнавалу.

Тем февральским днем, с которого начинается мой рассказ, мы с Карлой и Метрикселлой, продрогшие до костей, решили взяться за иголки и нитки, чтобы соорудить себе карнавальные костюмы до начала сессии. На покупку готовых нарядов у нас не было денег, — мы тратили их на другие, более насущные вещи, поэтому решили сшить себе костюмы сами. Мы с головой ушли в рукоделье — пришивали пуговицы, вшивали молнии, приметывали подкладки. А когда пальцы переставали слушаться, кололись иголками и визжали от боли.

И все время хихикали, как маленькие дурочки. Особенно, когда у нас ничего не получалось. Мы смеялись до слез, до икоты…

Наконец мой костюм был готов. Разглядев его, Карла и Метрикселла перестали смеяться.

Почему я выбрала именно этот наряд? До сих пор не могу понять, но хорошо помню, какие он повлек за собой несчастья…

Мои подруги гадали, кем я нарядилась.

— Скажи же! Ну хоть намекни!

Еще чего! Я не имела права произносить имена божеств. Мне запретила это делать Деметра, потому что, произнося чье-либо имя, мы призываем его обладателя. Кроме того, богиня, о которой шла речь, носила много имен. Переодеваясь ею, я, наверное, просто хотела доказать самой себе, что выше суеверий Клана Волчицы, которыми меня пичкали с детства. Как же я ошибалась! Меня и сейчас прошибает холодный пот при мысли о свирепой жестокости существа, которым я тогда нарядилась.

— Это очень сильная женщина. У нее железная воля.

— Значит, это Маргарет Тэтчер! — воскликнула Карла.

И как ей только в голову могло прийти, что я буду изображать на карнавале бывшего премьер-министра Великобритании! Конечно, меня считали способной на все, но не до такой же степени! Наверное, Карла хотела надо мной поиздеваться. Это было весьма в ее духе!

— Это очень кровожадная женщина, — уточнила я.

— Жена мясника! — воскликнула Карла.

— Сестра расчленителя! — пискнула Метрикселла.

Их догадки были недалеки от действительности. Богиня, которой я собиралась нарядиться, дала бы фору любому мяснику и расчленителю. Она требовала человеческих жертвоприношений и пила кровь своих жертв.

Я так и не произнесла ее имени, но расхаживала перед своими подругами в тунике, украшенной змеями и птичьими перьями, и даже дала им потрогать свой обоюдоострый атам — священный нож колдуний, дерзко включенный мной в состав костюма, хотя его никогда не следует показывать простым смертным.

— Я — богиня!

Услышав это, Карла и Метрикселла от любопытства заерзали на стульях. Недаром я уже несколько месяцев по вечерам интриговала их гаданиями и поила настоями таинственных трав.

У меня не было ни интересной меланхолии Метрикселлы, ни здорового прагматизма и юмора Карлы. Зато я была загадочной. Мне это ничего не стоило. Ведь я же была колдуньей. Конечно, мои соседки этого не знали, но чувствовали во мне что-то необычное, наслаждаясь этой стороной моей натуры и требуя от меня все новых и новых неожиданностей. Вот так все и началось…

Карла и Метрикселла в шутку преклонили колени и обратились ко мне со смиренными просьбами, как к настоящей богине.

— О, великая и ужасная! Покажи свою силу!

— Покажи, на что ты способна, о, великая Селена!

— Умоляем тебя! На холодном полу у нас застыли ноги! И ужасно замерзли пальцы. Согрей их!

— Проведи к нам в дом отопление!

— Да будет так!!!

Во власти мгновенного порыва я не задумалась о возможных последствиях своего поступка.

Едва заметным мановением волшебной палочки я высекла из воздуха искру, воспламенившую дождик, которым украсила стены Метрикселла. Его серебристые нити раскалились докрасна. Они горели, но не сгорали. Комната, в которой мы продрогли до костей, начала быстро нагреваться. По ней поплыли волны теплого воздуха, обогревавшие наши тела и души.

Широко открыв удивленные глаза, восхищенная игрой огня на стенах, Метрикселла вскочила и закружилась в танце. Карла училась химии и часами простаивала у кухонной плиты. Поэтому она не восхитилась, а испугалась. Помню, как она вскрикнула, и это вернуло меня к действительности. Я поняла, что натворила.

Я мгновенно отменила заклинание, но было слишком поздно.

С тех пор Карла больше никогда не относилась ко мне с прежней симпатией. Она стала смотреть на меня с подозрением и не верила ни единому моему слову.

— Это был оптический обман, — заявила я. — Просто фокус, которому меня научили в детстве.

Карла осторожно потрогала еще горячий дождик на стенах, потом бросилась к градуснику, показывавшему плюс двадцать пять. Будь проклята эта химия!

— Никакой это не фокус, — нахмурилась она. — Ты вызвала явление светового излучения и выделения тепловой энергии.

К счастью, Метрикселла была очарована моим «фокусом».

— Это было так чудесно! Ты обязательно должна сделать так еще раз. Как это у тебя вышло?

— Действительно… — с подозрением в голосе пробормотала Карла. — И как это у нее вышло?

Мне не удалось придумать правдоподобного объяснения, и я пробормотала что-то неубедительное, с ужасом поняв, что затеяла игру с огнем во всех смыслах этого слова.

Тем же вечером ко мне приехала Деметра.

Мои соседки никогда ее раньше не видели. Я всегда встречалась с матерью с глазу на глаз, и она не вмешивалась в мою жизнь, если только я не вытворяла чего-то такого, от чего могли пострадать другие омниоры. Так мы договорились, и вот теперь я нарушила условия нашего договора.

Карла и Метрикселла просто не могли прийти в себя. Если я вызывала в них просто любопытство, то при виде Деметры они буквально разинули рты. Жаль, что ты не видела свою бабушку в моем теперешнем возрасте!

Вид у нее был впечатляющий. Деметра была высокой, но дело было не в росте. Ее серые глаза сверкали, а густые, заплетенные в косы пепельные волосы спускались до пояса. У моей матери были властные жесты и громовой голос. Хоть я была уже на пару сантиметров выше матери, в ее присутствии я всегда чувствовала себя маленькой и глупой. Деметра была невероятно сильна.

Она явилась к нам без приглашения, и по одному ее виду я поняла, что она намерена увезти меня домой. Мне было невдомек, как она узнала о моей выходке с огнем, но ведь моя мать была колдуньей!

Впрочем, я была полна решимости ей не подчиниться.

Как настоящая волчица, обнюхав всю комнату в поисках малейших признаков присутствия одиор, Деметра уселась передо мной на стул.

— Этого не следовало делать, Селена, — заявила она.

— Я и сама понимаю, что натворила. Извини.

— Поздно. Сделанного не вернуть.

— А чего такого страшного я сделала? Неужели одиоры выследят меня только потому, что я чуть-чуть согрела нашу квартиру? Между прочим, тетя Крисельда печет блины, тоже не зажигая огня на плите.

— Между прочим, ты пока еще не тетя Крисельда.

Проблема состояла в том, что я была не такой, как все.

Когда я была еще совсем малышкой, одна пророчица предрекла, что в будущем я заварю такую кашу, что ее не расхлебать всем омниорам вместе взятым. С тех пор я жила под неусыпным надзором.

Мне ужасно надоело, что за каждым моим шагом следят. Я рвалась на свободу. Мне очень хотелось стать обычной смертной девушкой и ни перед кем не отчитываться в своих поступках.

— Обещаю больше ничего такого не делать.

— Поздно обещать, Селена. Ты все погубила.

— Но мама! — начала умолять я.

Однако Деметра была неумолима. Я обещала ей не пользоваться колдовскими чарами без присмотра других омниор, но отказалась посещать собрания Клана Бабочек, объединявшего омниор Барселоны. Мне удалось убедить Деметру в том, что будет гораздо лучше, если в городе вообще никто не будет знать о том, кто я на самом деле. Я хотела быть обычной девушкой, учиться в университете, влюбляться и жить, как все остальные нормальные люди.

Деметра в целом не возражала и даже помогала мне деньгами. И вот по моей собственной глупости этой прекрасной жизни настал конец. Не успела я и нескольких месяцев прожить на свободе, как моя мать передумала и решила заставить меня стать преданной душой и телом своему клану и племени колдуньей, летающей на шабаши, с почтением прислушивающейся к склокам предводительниц и дрожащей от одной мысли об одиорах.

— Ты поедешь со мной на праздник Имболк.[6] Мы будем отмечать его в Кадакесе.[7]

У меня перед глазами все поплыло. Деметра приказывала мне отказаться от единственной оставшейся у меня радости!

— Не могу. Это же карнавальная ночь!

Конечно, я слышала много увлекательных рассказов о празднествах луперков,[8] проводившихся на крутых берегах мыса Креус. Именно туда, на этот высокий мыс, открытый дувшей с севера, из-за гор, трамонтане[9] и омываемый бурными морскими волнами, слетались омниоры Кланов Волчицы, Голубки, Орлицы, Бабочки, Саламандры и Уклеи.

Деметра, бывшая не только моей матерью, но и Предводительницей всех кланов омниор Пиренейского полуострова, сражалась в тот момент с посягнувшей на ее авторитет предводительницей Клана Орлицы. Не исключено, что именно этот шабаш должен был решить исход их спора, но мне было все равно. За свою жизнь я так привыкла к бесконечным раздорам предводительниц кланов, что не испытывала к ним ни малейшего интереса.

Вскочив, я бросила Деметре вызов:

— Я никуда не поеду! Я уже сшила себе карнавальный костюм.

— Какой еще карнавальный костюм?!

— Такой! Мой! Карнавальный…

Пожалуй, голос у меня дрогнул. Кажется, при слове «карнавальный костюм» у меня задрожали колени, ведь я кощунственно нарядилась богиней, и у меня в голове даже мелькнула мысль о том, не сама ли она в отместку подсказала мне нагреть промерзшую квартиру колдовством. Напрасно надеялась я на то, что Деметра не заметит моего замешательства. Моя мать могла дать сто очков вперед любой другой колдунье и прекрасно разбиралась в причинах моего волнения.

Деметра тут же принялась шарить по комнате и очень быстро обнаружила злосчастный карнавальный костюм. Вопреки моим ожиданиям, она не разозлилась и не возмутилась, только ее пальцы слегка задрожали. Более того, я прочла в ее взгляде нечто похожее на совсем нетипичное для нее чувство — страх. Неужели Деметра способна чего-то бояться?!

Зачастую девочки считают своих матерей непогрешимыми и бесстрашными. Заметив, что Деметра боится этой богини, я испытала краткий, но болезненный укол разочарования.

— Как это взбрело тебе в голову, Селена? — пробормотала моя мать.

— Что?

— Нарядиться Баалатой?

В этот момент я поняла, что Деметра не боится Баалаты. Ведь она произнесла имя кровавой богини вслух. Скорее всего, ее испугало то, что я каким-то образом уже попала в сети этой кровожадной одиоры.

— Я в нее не верю. Поэтому так и наряжусь.

— А что ты знаешь о Баалате? — нахмурилась Деметра. — Известно ли тебе, что эта одиора из Библа[10] правила древними финикийцами, требуя от них человеческих жертв?

— Да.

— А знаешь ли ты, что Баалата — воплощение кровавого, но слабого бога Ваала,[11] чье место она заняла?

— Знаю.

— И известно ли тебе, что Баалату называли Великой Колдуньей, потому что сравниться с ней красотой могли лишь Венера и Афродита?

Естественно, я все это знала. Ведь мне твердили об этом с пеленок.

— Все это мне известно. Я знаю, что она сводила с ума мужчин и уводила их от жен. Насылала голод, гноила на корню хлеба и радовалась человеческой смерти. Вызывала из подземного Царства мертвецов. Неустанно преследовала омниор и умертвила столько их дочерей, что сравниться с ней могла лишь Кровавая Графиня Эржбета Батории.[12] Баалата пожирала маленьких омниор и полностью истребила кланы Лани, Серны и Ящерицы.

— Все это правда. Зачем же ты дразнишь ее?

— Потому, что я ее не боюсь. Я не верю в Астарту![13]

Услышав это, Деметра вышла из себя и влепила мне звонкую пощечину.

— Не смей произносить ее имен вслух!

У меня покраснела щека, но я не заплакала, хоть мне на глаза и навернулись горькие слезы. Я была гордой и не желала, чтобы мать их видела. Я высоко подняла голову и во второй раз заявила:

— Я не поеду с тобой в Кадакес!

— Дай сюда свою волшебную палочку, — сухо потребовала Деметра.

Отдавая палочку матери, я чувствовала, будто расстаюсь с частью самой себя. Причем с самой дорогой и хорошо знакомой мне частью. Отнять у колдуньи ее волшебную палочку значит очень сурово ее наказать. Кроме того, без волшебной палочки мы, омниоры, совсем беззащитны против одиор. Поэтому меня очень удивило требование матери. Как могла она вот так взять и бросить на произвол судьбы собственную дочь?!

— Ты хочешь, чтобы со мной расправились одиоры?

И тут Деметра поразила меня своим ответом.

— Какие одиоры? Ты же в них не веришь. Ведь не веришь в Баалату.

Мне стало понятно, что мать меня проверяет. Это было испытание, но я не уступила и спокойно отдала ей свою волшебную палочку.

Я не сомневалась в том, что перед отъездом Деметра туже затянет мою защиту и прочтет надо мной особенно сильное защитное заклинание. Но я ошибалась. Внезапно давившая мне на живот с самого детства теплая и плотная защита стала рассасываться и через несколько мгновений полностью исчезла.

— Что ты делаешь?! — в ужасе прошептала я.

— Освобождаю тебя от непосильного бремени. Теперь ты свободна.

Я пришла в ужас. И действительно, свобода вызывает почти животный страх у тех, кто к ней не привык.

Взмахнув своей волшебной палочкой, Деметра хмуро покосилась на меня и что-то пробормотала себе под нос. Внезапно я почувствовала вокруг себя такую пустоту, что у меня закружилась голова. Окружавшая меня с самого детства защита окончательно исчезла.

— Теперь ты совсем свободна. Если хочешь, можешь твердить имена любых богинь хоть до утра.

С этими словами Деметра удалилась.

Мать решила преподнести мне хороший урок. Она не сомневалась, что я испугаюсь до колик и немедленно брошусь за ней следом, умоляя вновь наложить на меня защиту в обмен на беспрекословное подчинение. При этом Деметра знала, что без ее защиты я действительно подвергаюсь смертельной опасности. Иными словами, она осознанно бросала вызов судьбе и предсказаниям пророчицы.

Деметра была сурова и непреклонна. Как ни странно, я во всем старалась подражать матери и выросла еще непреклоннее, а точнее, еще упрямее.

Вечером из-под двери, в которую она вышла, потянуло ледяным холодом, и по моему телу побежали мурашки. Случайно встретившись взглядом с Карлой, я мгновеннно опустила глаза. Я чувствовала себя слабой. Мне было плохо. Неужели именно так и чувствуют себя обычные смертные женщины?

Думаю, что в момент, когда я впервые произнесла имя кровавой богини, надо мной стало тяготеть проклятие. С этого, собственно, и началась моя, а точнее, наша с тобой история.

До карнавала оставалась еще неделя, и мы сдавали экзамены. В преддверии праздника сосредоточиться на учебе было очень трудно: кругом холод, скука и только шпаргалки и ксерокопии с чьих-то неразборчивых прошлогодних конспектов.

В моих отношениях с матерью возникла первая трещина, но я не желала уступать. Тогда еще я не знала, что трещины в человеческих отношениях склонны со временем расширяться, превращаясь в бездонные пропасти. Я была молодой и полной решимости идти до конца, хотя и не представляла себе, где находится и в чем состоит этот конец.

Знала я только одно — в таком состоянии мне не сдать ни одного экзамена. Кроме того, со мной происходило что-то странное. Я чувствовала себя совершенно беззащитной, почти голой: с трудом могла сделать пару шагов по улице — тут же бежала домой, чувствуя, как сквозь одежду в мое тело вонзаются чужие взгляды. Если же кто-то смотрел мне в спину, я ощущала почти физическую боль. Некоторые взгляды вообще впивались в меня как отравленные стрелы.

Всю жизнь я прожила под защитой от сглаза, а теперь собственная мать сорвала ее с меня, бросив дочь на растерзание всем опасностям окружающего мира. Мне было не понять беспечности Карлы и Метрикселлы, которых совершенно не волновало, кто и как смотрит им в спину.

На этой почве я почти лишилась рассудка. Когда на письменном экзамене по истории меня посадили в первый ряд, я не выдержала и, через несколько минут сдав чистый листок, сбежала. Что было досадно, потому что именно к этому экзамену я неплохо подготовилась и рассчитывала на хорошую оценку. Я знала ответы на все вопросы билета, но не смогла сидеть спиной к аудитории.

В какой-то момент я подумала, что так Деметра решила отомстить мне за то, что я отказалась идти учиться на медицинский факультет, ведь моя мать хотела, чтобы я последовала семейной традиции и занялась акушерством.

В роду Цинулис были одни акушерки, и я выросла среди страдающих рожениц, пищащих новорожденных и всего, что с этим связано. Я привыкла поддерживать женщин при схватках, разрезать пуповину и помогать упорно не желавшим появляться на свет младенцам. Я и сама считала, что когда вырасту, буду заниматься именно этим. Так же думали и остальные близкие мне омниоры: тетя Крисельда, моя двоюродная сестра Лета и сама Деметра.

Однако потом с Летой случилось несчастье, при котором я присутствовала. Мне и сейчас трудно вспоминать о том, о чем тогда я постаралась как можно скорее забыть. Потом я тебе все расскажу, но не сейчас…

После родов Леты я много ночей прорыдала навзрыд, не желая больше помогать бедным женщинам производить на свет маленьких чудовищ. Я представляла себе, как во время очередных родов буду с ужасом ожидать появления на свет крошечного монстра, а потом его неминуемой смерти, слез безутешной матери и горького чувства бессилия человека, не способного помочь ни убитой горем роженице, ни ее страшному отпрыску.

Про себя решила, что ни за что не стану ни акушеркой, ни врачом. Меня больше привлекала работа разъезжающей по свету журналистки. Поэтому-то я и поступила на факультет журналистики, из-за чего впервые серьезно повздорила с матерью.

Впрочем, Деметра придерживалась довольно прогрессивных взглядов и вскоре успокоилась. Она даже согласилась, что во время учебы я буду жить в городе среди простых смертных, не принимая участия в жизни кланов омниор и вообще стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания.

Тем временем события развивались стремительно. Омниоры-астрономы выяснили, что явление Избранницы произойдет гораздо раньше, чем считалось ранее, а много лет таившиеся по укромным углам одиоры начали подавать признаки жизни.

С появлением Избранницы война между омниорами и одиорами должна была ожесточиться. В связи с чем Деметру полностью поглотили дела племени, и ей совершенно некогда стало заниматься мной.

Убежав с экзамена по истории, я заперлась в своей комнате и залезла в кровать. На мое счастье рядом оказалась Метрикселла. Она сразу поняла, как мне плохо, и стала ухаживать за мной, как за больным ребенком. Она любила рисовать забавные картинки, поэтому дала мне альбом и карандаш и научила рисовать человечков, чтобы за этим занятием я забыла о своих страхах. И я действительно о них забыла.

Раньше я считала Метрикселлу просто хорошей соседкой по квартире, которая покупает по воскресеньям на всех молоко, масло и свежий хлеб и украшает нашу комнату блестящими звездочками и золотистым дождиком. Теперь я увидела в ней прекрасную, терпеливую и ласковую подругу. Приятнее всего в обществе Метрикселлы было то, что она никогда никуда не спешила. Очень скоро я поняла, что настоящая подруга никогда и не должна торопиться.

Появляясь с первыми лучами солнца, Метрикселла садилась у моей постели с папками своих рисунков, не забывая принести мне печенья и молока. Она всегда извинялась за то, что не умеет готовить, но меня это не волновало. Ее разговоры, ее смех и ее веселые картинки утешали меня лучше всех вкусностей на свете.

Метрикселла была очень веселой. Она хорошо сдала экзамены, и отец за успехи в учебе подарил ей джип «Ниссан Патрол» зеленого цвета с двигателем мощностью в 120 лошадиных сил и огромными колесами. Это был даже не автомобиль, а небольшой танк, способный карабкаться по крутым склонам, преодолевать вброд небольшие речки и доставлять хозяйку в те заповедные места, которые обычно видишь только в телепередачах о приключениях.

Этот внедорожник казался огромным и мощным чудовищем на фоне хрупкой и томной Метрикселлы, но ей он очень нравился, и она носила в кошельке его фотографию, демонстрируя ее всем с таким видом, словно на ней был изображен ее жених или любимый щенок. Метрикселла буквально сияла от счастья: она постоянно улыбалась, у нее блестели глаза, разрумянились щеки. Постепенно ее хорошее настроение передалось мне, и я вновь почувствовала вкус к жизни.

Впрочем, считая, что Метрикселла так счастлива только из-за своего нового автомобиля, я заблуждалась.

Однажды утром, смущенно опустив глаза, моя подруга призналась:

— Знаешь, у меня есть парень…

Я разинула рот от удивления. Метрикселла влюблена! Невероятно!

— Вот это да! Давай рассказывай!

— Это секрет, — покраснела Метрикселла.

— Почему — секрет?

— Дело в том, что, когда начинаю рассказывать о своих молодых людях, я с ними ссорюсь, — улыбнулась Метрикселла. — А у нас все серьезно.

Тут я удивилась еще больше. По правде говоря, я была озадачена услышанным, так как в молодые годы мысль о «серьезном» не казалась мне очень привлекательной.

— Ты что, собираешься за него замуж?!

— Шутишь?

— Тогда что между вами серьезного?

— Дело в том, что мы… Короче, мы уже спали вместе… — заявила Метрикселла и подмигнула мне, пытаясь скрыть смущение.

Я не знала, что и думать. Оказывается, меланхоличная Метрикселла, в которой, казалось, нет ничего земного, не только влюбляется в мужчин, но даже спит с ними, не говоря ни единого слова подругам! А я?! Я была так требовательна к молодым людям, что еще никому не удавалось заинтересовать меня свой персоной больше, чем на десять минут.

Колдовские способности идут рука об руку с недюжинной проницательностью, и я с легкостью читала страхи и комплексы молодых людей, попадавшихся мне на пути. Я видела их насквозь, и они казались мне просто большими детьми и совершенно меня не интересовали. Это мысль меня очень расстроила. Неужели мне не суждено влюбиться?..

Метрикселла неверно истолковала перемену моего настроения.

— Извини, пожалуйста, что я не сказала об этом раньше, — вздохнула она. — Ведь у тебя нет от меня секретов.

После таких слов мне тоже захотелось просить прощения у доброй Метрикселлы. Если бы она только знала, сколько у меня от нее тайн, то наверняка потребовала бы назад все скормленное мне шоколадное печенье!

Я тут же принялась ее успокаивать. Это не стоило мне большого труда, потому что я действительно была за нее рада. Метрикселла была замечательной девушкой и заслуживала наилучшего жениха на свете.

— Не надо передо мной извиняться. Я тебя поздравляю! А ты меня с ним познакомишь?

— Конечно. На карнавале.

— Даже не знаю, смогу ли я пойти… — вздохнула я.

— Ну конечно, сможешь! К тому времени ты обязательно поправишься!

Я не была так безоговорочно в этом уверена. Да, мне не хотелось жить во враждебном мне мире без защиты и даже без волшебной палочки, но я не собиралась сдаваться и на коленях выпрашивать прощения у Деметры. Скорее, я предпочла бы закончить свои дни, не вылезая из постели.

— Это из-за мамы? — помолчав, спросила Метрикселла.

Услышав ее вопрос, я даже испугалась. Неужели Метрикселла о чем-то догадывается?!

— Я слышала, как вы ссорились, — разрешила мои сомнения подруга. — Ты, наверное, очень расстроилась и заболела. Может, вам помириться?

— Моя мать очень упряма, — ответила я, покачав головой.

— А я думаю, что она тебя очень любит.

— Как бы не так!

Метрикселла и представить себе не могла, что значит — жить вместе с Деметрой!

Затем Метрикселла сделала мне еще одно признание.

— У меня нет матери. Ты и представить себе не можешь, какая ты счастливая, что у тебя она есть.

Я крепко сжала подруге руку. В жизни бывают моменты, когда можно ничего не говорить.

Наверное, из-за того, что я вложила в это пожатие все свое сердце, Метрикселла сделала ради меня то, что никто до этого не осмеливался. Она вступилась за меня перед Деметрой.

Деметра явилась к нам в квартиру крайне озабоченной — скорее всего, Метрикселла сообщила ей, что я очень плоха.

Мать заставила меня раздеться догола и миллиметр за миллиметром осмотрела все мое тело. Вероятно, она чувствовала себя виноватой в том, что оставила меня совершенно беззащитной перед лицом одиор.

— Тебе тяжело дышать?

— Нет.

— У тебя что-нибудь болит? Где-нибудь колет?

— Нет.

— Тебя преследуют навязчивые сновидения?

— Нет.

— Тебя знобит?

— Иногда.

— У тебя возникает внезапное жжение в спине?

— Да. Каждый раз, когда кто-то смотрит мне в спину. Это невыносимо.

Потрогав мой лоб, Деметра стала щупать мне пульс. Потом внезапно обняла меня и пробормотала:

— Бедняжка.

Мне сразу полегчало. Метрикселла права! Мама за меня переживает, и очень хорошо, что она у меня есть!

Потом Деметра достала из чемоданчика мою волшебную палочку и вернула ее мне.

— Теперь ты знаешь, что такое остаться без поддержки клана. Порвавших с ним всю жизнь преследуют именно такие муки.

— А есть омниоры, порвавшие со своими кланами?

— Встречаются.

— А им удается выжить?

— Иногда.

Деметра явно не хотела распространяться на эту тему, и я решила не расспрашивать ее, по каким именно причинам эти омниоры не желали больше быть колдуньями и какой конец ждал тех из них, кому не удалось выжить.

— Не забывай о том, что ты — часть клана.

С этими словами Деметра вновь наколдовала мне защиту. Я тут же почувствовала себя хорошо и спокойно.

Мать зажгла в комнате пять свечей, расставив их так, чтобы они образовали вокруг меня пентаграмму, приготовила укрепляющий настой и вручила мне кусок малахита. Стоило мне прижать его к сердцу, как мой пульс выровнялся, а кровь свободно заструилась по венам. Страхи улетучились, защита придала мне уверенность, настой успокоил, и мне стало очень хорошо внутри светящейся пентаграммы, возникшей по воле моей любящей матери.

Деметра решила, что я сделала надлежащие выводы из преподанного урока, но она плохо меня знала.

— В пятницу я за тобой заеду, — сказала она, — и мы отправимся на праздник Имболк в Кадакес.

— Я не хочу.

Я действительно не хотела в Кадакес и все еще чувствовала себя напуганной и слабой. Наверняка в тот момент Деметра могла бы легко убедить меня вернуться в лоно клана, но она сама все испортила.

— Селена, мне очень важно, чтобы на этом шабаше ты была со мной.

— Почему? — спросила я, ожидая, что мать скажет, что хочет представить свою замечательную уже почти взрослую дочь колдуньям из других кланов и как она мною гордится, но Деметра не стала принимать во внимание особенности психологии семнадцатилетней девушки.

— В Кадакесе состоятся выборы Предводительницы нашего племени. У нас с Клаудиной сторонников практически поровну, и твой голос может все решить.

Я вздрогнула, как от пощечины — значит, матери важна не я сама, а мой голос, способный удовлетворить ее амбиции!

— Я никуда не поеду. Не желаю участвовать в ваших нелепых разборках!

— Это не нелепые разборки, Селена! Это вопрос большой политической важности.

— Ты и представить себе не можешь, какими жалкими вы кажетесь со стороны!

— Если мы кажемся тебе жалкими, — попыталась уговорить меня мать, — прими участие в жизни клана и сделай ее более достойной.

— Вот еще!

— Пойми! Именно мы диктуем законы остальным омниорам! Это не пустяки.

— Я не желаю быть омниорой.

— Твои желания не имеют значения. Ты омниора и всегда ею будешь.

— А когда я родилась, меня кто-нибудь спросил, хочу ли я быть омниорой? Мне кто-нибудь предложил выбор?

— О каком выборе ты говоришь? — с некоторой растерянностью пробормотала Деметра.

— Возьми! — сказала я и, решив поразить ее еще больше, протянула матери свою волшебную палочку.

— Ты что, рехнулась?

Нет. Я была в своем уме. Я просто решила проверить мать на прочность.

— Если ты пришла меня шантажировать, — заявила я ей, — пусть я лучше умру здесь, в постели, или пусть меня прикончит первая попавшаяся одиора.

На этот раз Деметра не стала бить меня по лицу и отнимать волшебную палочку, но и не стала скрывать своего возмущения.

— Когда тебе станет плохо, не обращайся ко мне за помощью.

— И ты ко мне тоже не обращайся. Я не стану помогать тебе в дурацкой крысиной возне с другими колдуньями.

Не говоря ни слова, моя мать мановением волшебной палочки уничтожила карнавальный костюм, в котором я собиралась изображать Баалату.

— Ну и пожалуйста! — воскликнула я. — Сошью себе другой!

Деметра молча вышла за дверь.

Трещина, возникшая в наших отношениях, почти затянулась, но я сделала все, чтобы она расширилась до размеров пропасти.

Через несколько минут ко мне в комнату на цыпочках вошла озабоченная Метрикселла.

— Вы опять поссорились?

В знак благодарности за участие в моей судьбе я обняла ее, потом встала с кровати и выглянула в окно.

Зимние дни на средиземноморском побережье, как правило, очень ясные. Когда ветер разгоняет облака, прозрачное голубое небо сверкает, будто летом. Но это обман. Кажется, раз солнце светит ярко, то и на улице тепло, но на самом деле там очень холодно.

Я подумала о Деметре, которой ее пышные волосы и ловкие умелые руки только придавали вид любящей заботливой матери. На самом деле она была жестокосердной колдуньей, все мысли которой были только о том, как подчинить своей воле остальных омниор. Судя по всему, их разборки были для нее гораздо важнее собственной дочери. Размышляя об этом, я лютой ненавистью ненавидела все наше племя.

Взяв полотенце, я направилась в ванную.

— Ты выйдешь на улицу? — спросила меня Метрикселла.

— Да. До карнавала нужно многое сделать.

— Так ты пойдешь на праздник! — захлопав в ладоши, воскликнула Метрикселла.

— Да. Но у меня проблема.

— Какая?

— Костюм. Мать его забрала.

На лице Метрикселлы мелькнуло заметное облегчение.

— Ничего страшного. Я помогу тебе сшить новый. Мне так понравилась твоя змея!

Меня крайне удивило, что кровавая богиня сладострастия пришлась по душе моей кроткой соседке.

Так, сама того не ведая, Метрикселла подписала приговор себе и мне.

Бог викингов Один

Я вновь принялась за костюм Баалаты. Если первый я смастерила просто ради смеха, то, принимаясь за второй, уже знала, что делаю. Не выпуская из рук иголки, я очень хотела, чтобы Деметра узнала о моем святотатстве и остальные омниоры окончательно и бесповоротно от меня отвернулись.

Сознательно идя на скандал, я оказалась в центре всеобщего внимания.

Я и сейчас не отличаюсь сдержанностью. Представь же меня в семнадцатилетнем возрасте! Мне очень нравилось, когда на меня обращали внимание. У меня были длинные вьющиеся волосы. Несмотря на зимнюю стужу, я носила короткие юбки, высокие сапоги, блузки с глубоким вырезом или тонкие облегающие свитера.

Как-то на деньги Деметры я купила себе черную накидку с остроконечным капюшоном, а потом закрылась в университетском туалете с девушкой из Пакистана, попросив ее накрасить мне глаза на восточный манер. С тех пор я всегда подводила глаза черной сурьмой.

— Привет, красотка! — поздоровалась со мной Карла, однажды появившись в моей комнате с оцинкованным шурупом и драным носком в руках. — Возьми и носи на здоровье. Они тебе очень пойдут, — сказала она.

Не знаю, где Карла откопала этот хлам, но я приняла брошенный вызов и вышла к ужину с шурупом в ухе вместо серьги и с рваным носком на руке вместо перчатки.

Конечно, это было ужасно глупо, но мне нравилось, когда на меня глазели.

Именно так все и было в ночь карнавала.

Должна тебе сказать, что в тот вечер Карла, очень хорошенькая в костюме бабочки с почти не пролезавшими в дверь разноцветными крыльями, отказалась выходить со мной на улицу.

— На меня никто даже не посмотрит! — пожаловалась она.

— Глупости! С этими крыльями ты похожа на радугу.

— Рядом с тобой я похожа на мусорный бак. Все будут смотреть только на тебя. Мне, знаешь ли, очень трудно дружить с такой привлекательной девушкой, как ты.

Карла была хорошей и доброй, и всегда говорила то, что думает. Она уже не раз упрекала меня в том, что я сознательно стараюсь затмить всех остальных.

Поэтому мне пришлось идти на карнавал одной.

Разумеется, одной я была очень недолго. В актовом зале факультета математики было не протолкнуться. На меня тут же набросились толпы ряженых мужчин, пытаясь завязать знакомство и предлагая мне выпить. Ко мне приставали хоббит, римский центурион, человек-паук и даже один живой труп, но я вихрем закружилась в танце и вскоре от них избавилась. Потом я нашла знакомых с факультета журналистики, и мы веселились до тех пор, пока не настал час конкурса карнавальных костюмов.

Меня тут же стали подталкивать к деревянной лестнице, которая вела на сцену. Впрочем, я не особенно нуждалась в поддержке. По непонятной причине я чувствовала себя очень уверенно, словно мной руководила чья-то незримая сила. Мне нравился мой костюм, и самой себе я казалась самой привлекательной и обаятельной.

Разумеется, я была обречена на триумф. Каждый мой шаг по сцене сопровождался бурными овациями, одобрительным свистом и топаньем. Чувствуя на себе взгляды сотен глаз, я совсем не смутилась и не испугалась, а наоборот — воспарила от успеха. Мне в голову ударило восхищение толпы, и я поняла, что такое «купаться в лучах славы».

Я чувствовала себя превосходно, но тут у меня начались неприятности.

Стоило спуститься со сцены, как меня окружила толпа народа.

Противнее других был один тип в костюме призрака, от которого мне было никак не отвязаться. Наверное, я ужасно понравилась этому привидению в рваном саване и с ржавой цепью на шее. Призрак уже изрядно выпил и вбил себе в голову, что мы обязательно должны покататься на его машине. Я отказывалась, но у него совсем съехала крыша, и он вцепился мне в руку. Из-за белого капюшона с дырками для глаз я не видела его лица.

На карнавале всегда так — маска скрывает все, но чаще всего неосознанно выбираешь именно тот костюм, который лучше всего выражает твою внутреннюю сущность…

Как бы то ни было, призрак пытался утащить меня с собой, а я изо всех сил сопротивлялась. Я вырывалась, отпихивала его и, кажется, даже укусила за руку, но ничего не помогало. Призрак был здоровым детиной двухметрового роста.

Не зная, как освободиться, я уже собиралась огреть его волшебной палочкой, что делать в общественных местах омниорам категорически запрещается, но перед таким отчаянным шагом во весь голос воззвала о помощи. Ни один человек не бросился мне на подмогу, но вокруг нас сразу возник круг любопытных. Я была поражена — неужели никто не вызволит меня из лап этого чудовища?!

И вдруг перед моим взором возник викинг.

— Отпусти ее, — сказал он призраку. — Она не хочет идти с тобой.

Я уставилась на своего спасителя во все глаза. Он был божественно красив — высокий, светловолосый, голубоглазый. У викинга была царственная осанка, в руках он держал меч и щит, а на его голове красовался украшенный грозными рогами шлем.

Властным жестом незнакомец отодвинул призрака в сторону, а когда тот попробовал сопротивляться, ударил его кулаком в грудь с такой силой, что негодяй отлетел к стенке.

Потом викинг взглянул мне в глаза и подал руку. У меня задрожали колени. Никогда прежде я не чувствовала ничего подобного. Мой спаситель весь светился каким-то внутренним светом, я не могла отвести от него глаз.

Стоило ему сжать мою руку в своей, как я почувствовала укол в сердце, и по моему телу разлился жар. В меня словно ударила молния. Время замедлило свой бег, перед глазами все поплыло. Свет показался мне непереносимым, а музыка — оглушительной. У меня подогнулись колени.

Это был страшный и прекрасный миг. В ушах зазвучала томительно-странная кельтская музыка, и вокруг нас словно образовался вакуум. Я не видела чужих потных лиц и переполненного зала, только лицо моего спасителя.

Внезапно я почувствовала, что лечу. Это мой герой сильными руками обнял меня за талию.

Я млела от его прикосновения, не обращая внимания на головную боль, и думала только о викинге и его стройном драккаре[14] с головой дракона на носу. Мысленным взором я видела, как под покровом ночи он бесшумно поднимается вверх по реке на борту своего корабля и при свете факелов штурмует неприступную крепость…

Викинг куда-то меня нес. Вокруг мерцали огоньки. Что это? Звезды? Он меня похитил? Это за мной он приплыл ночью на своем прекрасном корабле?

Кажется, викинг о чем-то меня спрашивал. До меня доносился звук его голоса, но я не разбирала слов среди грохота музыки и воплей тысяч людей вокруг.

Я уже собралась назвать ему свое имя, как вдруг мой спаситель поцеловал меня прямо в губы. Как только его уста коснулись моих, мир словно взорвался в ослепительной вспышке.

Я пришла в себя в полной уверенности, что меня посетило самое прекрасное на свете видение. Но, открыв глаза, тут же поймала на себе пристальный взгляд голубых глаз.

Я зажмурилась, а потом осторожно снова приоткрыла глаза. Нет, это было не видение. Меня действительно сжимал в объятиях прекрасный викинг. Он куда-то меня нес, прокладывая себе путь сквозь беснующуюся толпу.

Кажется, как последняя дура, я упала в обморок, и мой отважный герой решил вынести меня из шумного и душного зала.

— Как ты себя чувствуешь? — произнес он с легким иностранным акцентом.

Ко мне вернулся слух, и я прекрасно разобрала каждое произнесенное им слово, но вместо ответа затрепетала от наслаждения. Викинг держал меня на руках, и хотя я уже была в силах идти самостоятельно, не подала и виду, млея в кольце его объятий.

— Прекрасно, — пробормотала я наконец.

— Не думал, что богине Иштар[15] будет так хорошо в моих объятиях.

— Ты меня узнал? — поразилась я.

До того момента никто не сказал ни слова о моем вызывающем, украшенном вышитой змеей, костюме финикийской богини, облитых красной краской руках и прикрепленном к поясу атаме.

— А вот ты, кажется, меня не узнала, — подмигнул мне викинг.

— Разве ты не викинг? — полюбопытствовала я.

— Простой воин-берсерк?[16] Отнюдь! — покачал головой незнакомец.

— Но ведь у тебя же меч, щит и шлем! — настаивала я.

— Знаешь, в каком виде сражались берсерки?

— Нет. В каком?

— Голыми и в состоянии исступления. Они наедались галлюциногенных грибов и бросались на врага с почти пустыми руками.

— Так кто же ты?

— Я — царь богов. Викинги называли меня Одином. Германцы — Вотаном.[17] На их разных языках это имя имело одно значение — ярость.

— Ты — свирепый бог?

— Скорее, неукротимый. Я дарю вдохновение скальдам[18] и поэтам, мудрость начертателям священных рун и силу воинам-берсеркам.

— А что ты даришь пиратам? — спросила я, потрогав пальцем черную повязку на его глазу.

Пробираясь сквозь толпу, викинг расхохотался.

— Один утратил свой глаз у источника великана Мимира.[19] Такой ценой он приобрел мудрость. Одина всегда сопровождают верные вороны — Хугинн и Мунинн. От их острого зрения не ускользает ничто из того, что смертные тщатся скрыть от взора богов.

Внезапно мне на ум пришли прекрасные сказки, которые в детстве мне рассказывала перед сном Деметра.

— А еще Одина сопровождают волки! — воскликнула я.

— Да, — подарив мне благосклонный взгляд, кивнул викинг. — Верных и отважных волков Одина зовут Гери и Фреки. Кроме того, у него есть неутомимый восьминогий конь Слейпнир. На нем Один путешествует по всем девяти мирам.[20]

Голос викинга звучал для меня слаще любой музыки. Я была готова без конца слушать его рассказ о подвигах Одина. Словно прочтя у меня в глазах это желание, викинг продолжил:

— Верхом на Слейпнире Один возглавляет ежегодную дикую охоту самой долгой зимней ночью, во время празднования Йоля.[21] Он скачет во главе полчищ духов, псов и коней в охоте за душами умерших… Горе живым, оказавшимся у него на пути.

— Что с ними будет? — задрожав, прошептала я.

— Они могут утратить рассудок и даже умереть.

— Зачем Одину души умерших?

— Чтобы поддерживать духовные силы земли. Слоняющиеся без дела души дурно на нее влияют.

— Это чем-то напоминает ритуалы поддержания земного плодородия.

Викинг вновь посмотрел на меня благосклонно.

Мы были уже на улице, моего лица приятно коснулось дуновение прохладного ветра. Викинг опустил меня на газон под раскидистым каштаном и стал ощупывать мне голову, которая уже почти перестала болеть. Но вот он коснулся какого-то места, и мне снова стало больно.

Поднеся руку к голове, я обнаружила на ней здоровую шишку.

— Что это?!

— Ничего страшного, — поспешил успокоить меня спаситель. — Череп цел, хоть он и здорово заехал тебе цепью.

— Кто?!

— Да призрак же! Неужели ты не помнишь, как он замахнулся на тебя перед тем, как я отшвырнул его к стене?

Ах, вот оно что! Так вот от чего я потеряла сознание! А я-то думала, что упала в обморок в приступе любовной неги… Хотя тогда я и слабо разбиралась в подобных вещах, мне было ясно, что я влюбилась в викинга с первого взгляда.

— А теперь расскажи мне о своей финикийской богине.

Я смутилась. Как же мне рассказывать отважному и мудрому Одину о подлой и коварной богине из Библа…

— Финикийцы никогда не произносили ее имени вслух, опасаясь тем самым вызвать ее появление…

Однако викинг сам помог мне выйти из затруднительного положения.

— Ее неземная красота ослепляла узревших ее.

Судя по всему, он перепутал Баалату с Танит[22] — своего рода финикийской Венерой. Я не стала его разубеждать.

— Она была опасна для мужчин. Им не стоило на нее смотреть.

— А что это за кровь у тебя на руках?

— Это символ сурового рока! — на ходу придумала я, не желая распространяться о зверствах Баалаты.

— Ну да, — по некоторому размышлению согласился викинг, — рок всегда сопутствует красоте. Кому как не тебе это знать…

Неужели прекрасный викинг действительно находит меня красивой?! Глядя на него, я тонула в бездонном омуте его глаз. У меня вновь закружилась голова.

— Как тебя зовут? — приподнявшись на локте, спросила я.

— Гуннар.

— Что это значит?

— Воин.

— Откуда ты, Гуннар? Откуда ты появился здесь, чтобы похитить меня под покровом ночи?

— Я из далекой ледяной страны Исландии.

Исландец! Божественый Гуннар — дитя снегов и ледяного тумана! Я затрепетала. Мне казалось, это сон.

— Меня зовут Селена, — пробормотала я. — По-гречески мое имя означает Луна. Мы родом с Пелопоннеса.[23]

— Неверная Луна пробуждает желания, — лаская меня взором, произнес Гуннар. — Наверное, ты появляешься по ночам, чтобы соблазнять богов…

Мы пожирали друг друга глазами. Потом я его поцеловала. Я сделала это так естественно и непринужденно, словно всю жизнь провела в его объятиях. Той ночью со мной что-то случилось. Больше никогда в жизни я не чувствовала подобного.

Мы целовались так долго, что чуть не задохнулись. И вдруг Гуннар отпрянул от меня и пробормотал:

— Это безумие.

Так оно, безусловно, и было.

Со мной никогда не случалось ничего подобного. Однако это безумие было настолько сладостным, что я не желала обретать рассудок. Кроме того, я боялась, что мой обожаемый викинг исчезнет, будто сон.

Очень скоро события и вправду начали принимать такой оборот.

Гуннар встал, наклонился надо мной, погладил по щеке, нежно взглянул мне в глаза и прошептал страшные слова:

— Забудь об этом, Селена. Этому не суждено сбыться.

— Почему?

— Потому что это нехорошо.

Что именно он считает нехорошим? Целоваться? Влюбляться по уши? Умирать от счастья? Впрочем, очень скоро я все поняла.

Стоило нам вернуться в зал, как к нам подлетела Метрикселла в костюме лесной фиалки.

— Селена! Где ты была?

— Выходила подышать воздухом, — пробормотала я.

— Возьми! — воскликнула Метрикселла, протягивая мне какую-то веточку. — Понюхай, как пахнет!

Как в полусне я понюхала благоухавшую лавандой веточку. Потом у меня замерло сердце. Метрикселла вела ко мне за руку Гуннара.

— Вы, кажется, уже знакомы! — защебетала она. — Как удачно, что мы с Гуннаром появились, когда к тебе стал приставать этот мерзкий тип!

Наклонившись, Гуннар целомудренно расцеловал меня в обе щеки. Я окаменела, словно обратившись в соляной столп.

Гуннар тоже не промолвил ни слова, а Метрикселла продолжала болтать:

— Вижу, ты еще не совсем пришла в себя. Не стоило тебе возвращаться. Думаю, тебе лучше пойти домой полежать.

Я машинально направилась к двери, хотя никуда не хотела идти и расставаться с Гуннаром. Но больше всего мне хотелось, чтобы Метрикселла провалилась сквозь землю.

Однако она никуда не провалилась. Более того, Метрикселла была моей лучшей подругой, заботилась обо мне и доверяла. Проводив меня до гардероба, она помогла мне надеть накидку и протянула мотоциклетный шлем.

— Гуннар отвезет тебя домой на мотоцикле, правда, милый?

Гуннар явно смутился не меньше меня. Судя по всему, наша едва вспыхнувшая любовь была взаимной. Мне очень хотелось, чтобы он отвез меня, но все же я понимала, что если это случится, произойдет нечто такое, в чем я долго буду раскаиваться.

Что мне было делать? Я одновременно боялась злого рока и жаждала пасть его жертвой. Я желала этого так сильно, что рок просто не мог обойти меня своим вниманием.

— Может, Селене не стоит садиться на мотоцикл, — пробормотал Гуннар. — У тебя не кружится голова?

Я не сдавалась.

— Да нет, не кружится. С удовольствием прокачусь с ветерком.

С этими словами я тихонько дотронулась до волшебной палочки и одними губами прошептала заклинание. А потом сразу постаралась об этом забыть, потому что поступать так омниоре не подобало…

Позже, уже в моей постели, когда мы с Гуннаром долго ласкали друг друга, я иногда вспоминала о Метрикселле, и мне было очень стыдно.

Влечение, которое мы с Гуннаром испытывали друг к другу, было непреодолимым. Не знаю, пытался ли Гуннар бороться с этой запретной страстью, я же не оставила ему ни единого шанса, дав выпить приворотного зелья, которое меня в детстве тайно научила готовить моя двоюродная сестра Лета. Думаю, именно это зелье сломило волю Гуннара и помогло ему позабыть о своих принципах.

Это было чистой воды безумие…

Гуннар был нежным, ласковым и страстным. Несмотря на мою неискушенность, ему удалось пробудить страсть и во мне. Я влюбилась окончательно и бесповоротно, ибо ничто не затягивает так глубоко, как запретная любовь.

Деметра была права. В меня вселилась финикийская богиня.

На следующий день мне показалось, что все это мне только приснилось.

— Извини. Кажется, я тебя разбудила.

Было около полудня. Я проспала всего часов пять. Мое измученное ласками тело сладко ныло, во рту пересохло, а на душе скребли кошки.

Метрикселла прилегла рядом со мной на кровать и положила голову мне на грудь. Похоже, она хотела, чтобы я ее согрела. Глаза ее покраснели, а голос немного дрожал.

— Ну и как он тебе?

Я еще не успела осмыслить содеянное, осудить себя за него и смириться с мыслью об этом, а тут Метрикселла со своими вопросами!

— Кто? — спросила я дрожащим голосом, все еще сомневаясь в том, что события прошедшей ночи действительно имели место.

— Да Гуннар же! Мой парень! Он тебе понравился?

У меня слезы навернулись на глаза — Метрикселла желала знать, понравился ли мне Гуннар! Неужели она не заметила, что я по уши в него влюбилась?!

— Он неотразим, — ответила я, ничуть не покривив душой.

— Правда? — просияла Метрикселла.

Молча кивнув, я поразилась наивности подруги.

— Иногда мне кажется, что я его придумала, — призналась Метрикселла. — Он слишком хорош для этого мира. Поэтому-то я вас с ним и не знакомила — боялась, что он куда-нибудь испарится.

Меня снедали такие же опасения, а Метрикселла продолжала:

— Так скажи же, наконец, существует Гуннар или нет? Ты же его видела! Ну и как? Он настоящий?

Я была поражена. Метрикселла задавала те же вопросы, что роились у меня в голове.

— Видишь ли, я его совсем не знаю… — начала отнекиваться я, но Метрикселла меня перебила.

— Он исландец и, кажется, из очень обеспеченной семьи. И еще Гуннар большой знаток исландских саг и в Барселоне пишет диссертацию по литературе. Поэтому-то он и нарядился Одином. Ты знаешь, кто такой Один?

— Бог, — неуверенно пробормотала я, не зная, к чему клонит Метрикселла, и решив быть начеку.

— Имя Один означает «ненависть».

— Не совсем, — быстро поправила я. — Оно означает «ярость».

— Откуда ты знаешь? — удивилась моя соседка.

Пожалуй, это был самый подходящий момент, чтобы, набравшись храбрости, признаться подруге, что про Одина мне рассказал Гуннар, а также в том, что мы с ним целовались, спали вместе в этой кровати, а теперь он исчез и я не знаю, что со мной будет.

Однако ни в чем подобном я признаваться не стала. И мысленно даже порадовалась, что Гуннар рассказал мне об Одине больше, чем Метрикселле, с которой я твердо решила держать язык за зубами.

— Прочла где-то. Один — источник света, вдохновения и воодушевления. Свои молитвы к нему возносили ученые, поэты и великие воины.

— Я так тебе завидую!

— Почему?

— Как бы я хотела быть такой же начитанной!

— Зачем?

— Чтобы развлекать Гуннара всякими историями.

Моя подруга делилась со мной своими страхами и сомнениями. Я могла бы пропустить их мимо ушей, но вместо этого жадно внимала каждому ее слову, чтобы, узнав слабости Метрикселлы, противопоставить им свои достоинства.

Вот такие подленькие роились у меня в голове мыслишки. Словно паучиха, я плела сеть, чтобы заманить в нее ничего не подозревающего мотылька.

— А Гуннар любит слушать истории?

— Не только слушать, но и рассказывать. А сколько он знает! Рядом с ним я чувствую себя невеждой, ведь я умею только рисовать!

И Метрикселла прижалась ко мне, как ребенок в поисках утешения. Я обняла ее.

— Ты его очень любишь?

— Очень-очень! Если он меня бросит, я умру.

— Не говори глупостей! — пробормотала я, ужаснувшись услышанному.

Метрикселла захлопала ресницами, как бабочка крыльями.

— Но это правда, я умру от горя.

— Все это глупости! — решительно повторила я, живо представив себе посиневший труп Метрикселлы.

— Никакие не глупости! Когда умерла мама, я перестала есть и быстро превратилась в ходячий скелет. Я даже оказалась при смерти, и меня забрали в больницу, где кормили питательной смесью через капельницу. Я жила по инерции, пока не встретила Гуннара, и только благодаря ему перестала думать о смерти.

Это откровение подействовало на меня намного сильнее предыдущих признаний Метрикселлы, пробудив во мне извечное и нелепое стремление помогать слабым и несчастным. В тот момент я очень сочувствовала Метрикселле и ощущала себя намного сильнее ее.

Мне было гораздо проще справиться с обрушившимся на мои плечи горем, каким бы ужасным оно ни было. Я, посвященная в колдуньи, почти взрослая омниора, могла гораздо легче хрупкой Метрикселлы пережить отсутствие Гуннара. Меня с детства учили существовать без мужчин и быть, в первую очередь, матерью, как это делало большинство омниор. Я не сомневалась, что сумею не умереть от горя. Наверняка я буду плакать и мучиться, но не откажусь от приема пищи и не превращусь в скелет, чтобы тихо угаснуть!

Подумав об этом, я приняла важное решение.

— Гуннар тебя не бросит, — заявила я Метрикселле.

— Откуда ты знаешь?

— Я не дам ему тебя бросить.

— Какая же ты молодец! — восхищенно воскликнула моя подруга, а я не поняла, как много только что обещала сопернице.

Метрикселла с жаром схватила меня за руки и воскликнула:

— Ты поговоришь с ним?

И тут я начала понимать, во что ввязалась.

— Ты хочешь, чтобы я поговорила с Гуннаром?

— Да! — воскликнула Метрикселла и сжала меня в объятиях. — Вчера он вернулся домой очень поздно и был каким-то странным.

У меня похолодело внутри. Неужели Метрикселла догадалась, что между нами произошло?! А вдруг это ловушка?! Или Метрикселла действительно хочет, чтобы я уговорила ее возлюбленного не покидать ее?! Я, которая желала их разрыва всеми фибрами души!

— Гуннар тебе что-нибудь сказал?

— Он сказал, что долго гулял, много думал и решил, что, скорее всего, мы не подходим друг другу.

Я схватилась за сердце. Оно так бешено билось у меня в груди, что Метрикселла обязательно должна была это услышать. Мое сердце рвалось наружу, колотясь о ребра, как пойманная птица о прутья клетки. Выходит, я нравлюсь Гуннару больше Метрикселлы! Возможно, он даже в меня влюблен!

Но что же мне делать?! Как могла я сознательно лишить подругу единственного человека, ради которого она жила на свете?!

Я разрывалась между чувством долга и страстным желанием. Но мне стало чуть легче от мысли, что благодаря просьбе Метрикселлы я смогу совершить поступок достойный омниоры и реабилитировать себя в глазах клана.

Я уже раскаивалась, что околдовала Гуннара и опоила его приворотным зельем. Я поступила нечестно и добилась его любви недозволенными средствами.

Внезапно мне все стало ясно. Да, я пережила прекрасную ночь любви, но этим похитила счастье Метрикселлы! Поняв это, я решила вернуть ей украденное и жить потом с чистой совестью, зная, что моя подруга не страдает.

С согласия Метрикселлы я позвонила Гуннару и попросила его о встрече в каком-нибудь спокойном месте, чтобы поговорить с глазу на глаз. В ответ Гуннар пригласил меня к себе домой.

Увы, зачастую в жизни все идет не так, как мы на это рассчитываем. И вскоре я в этом убедилась.

Гуннар жил один в теплой и уютной мансарде с деревянным полом и стенами, заставленными книжными полками.

Он встретил меня одетый по-домашнему — в потертых джинсах, тапочках и свободной клетчатой рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими сильные руки. Одной рукой он тут же обнял меня за талию и прижал к себе, а другой захлопнул дверь за моей спиной.

У меня подогнулись колени, потемнело в глазах, а из головы тут же испарились благие намерения вернуть Гуннара в объятия Метрикселлы.

Не сказа ни слова, мы начали целоваться. Подняв меня на руки, Гуннар лишь что-то пробормотал по-исландски. Позже я узнала, что он сказал, как ему повезло, что он меня встретил.

Повезло?!

Гуннар был счастлив, потому что полюбил меня. Метрикселла была счастлива, любя меня как добрую подругу. Я же любила и Гуннара, и Метрикселлу, и не могла разорваться между ними.

Деметра назвала бы меня алчной, тетя Крисельда — ненасытной, а моя двоюродная сестра Лета вредной. И все они были бы правы, но в тот момент я думала не об этом, а о том, как бы выпутаться из этой истории.

Каждый человек совершает в жизни много ошибок. В погоне за собственным счастьем мы редко вспоминаем о чужом.

Настало мгновение, когда я должна была пожертвовать счастьем или Гуннара, или Метрикселлы. Но труднее всего было то, что принимать решение мне приходилось одной, не рассчитывая на помощь ни Деметры, ни клана. Ведь я практически отреклась от него и от собственной матери, и к тому же использовала свои колдовские способности.

Мне казалось, что принимать окончательное решение преждевременно. Прощаясь с Гуннаром, я попросила его не говорить о нашей любви Метрикселле, пока та не будет готова смириться с этим известием.

В ответ Гуннар поцеловал меня в шею и, взяв мою голову в ладони, посмотрел мне прямо в глаза.

— Не люблю врать, — заявил он, сверкнув голубыми глазами так, что у меня похолодело внутри.

— Я не прошу тебя врать, только не говорить правды.

— Правду нельзя скрывать, — покачал головой Гуннар. — У нас в Исландии предателей сурово карают.

Я чувствовала себя прескверно, но страх перед страданиями Метрикселлы заставлял меня не отступать от своего решения.

— Я не прошу тебя становиться предателем, а только ничего ей не говорить. Я сама ей все скажу…

— И заставишь ее страдать еще дольше! — не терпящим возражения тоном перебил меня Гуннар.

В глубине души я понимала, что он прав, но знала, что иногда горькая правда наносит неизлечимые раны, а время врачует душевную боль, поэтому продолжала настаивать.

— Сейчас Метрикселла живет только любовью к тебе. Если ты отнимешь у нее это чувство, несчастная погибнет. Ей нужно научиться обходиться без тебя.

— Отрубить руку ударом меча не так жестоко, как долго пилить ее пилой, — не сдавался Гуннар.

Когда мой прекрасный викинг начинал рассуждать о мечах и кровопролитии, мне становилось не по себе. Я прекрасно понимала, что с такими принципами Гуннар может разбить сердце несчастной Метрикселлы вдребезги.

— Умоляю тебя, не говори ей ничего ради меня. Сохрани наши отношения в тайне. Постарайся приучить Метрикселлу к мысли, что вам не суждено быть вместе.

Постепенно Гуннар поддался моим уговорам и согласился.

Метрикселле я наврала, что Гуннар тоскует по своей заснеженной, окутанной туманами родине и уже не так уверен в том, что ему стоит прожить остаток жизни на берегах Средиземного моря. При этом Гуннар, якобы, обдумывая свое окончательное решение, хотел побыть один.

— Почему же он ничего мне об этом не сказал? — изумилась Метрикселла.

— Чтобы тебя не расстраивать.

— Какая глупость!

— Мужчины склонны к нелепым поступкам.

— Пусть возвращается в Исландию, — улыбнулась Метрикселла. — Я поеду с ним.

От этих ее слов у меня кровь застыла в жилах.

— Ты сошла с ума! — воскликнула я. — Ты же там замерзнешь! Там все время зима! Вечная полярная ночь!

— Ну и что?

— Ты нежная, как мимоза. Исландский климат тебя убьет.

— Ошибаешься. Я же из Андорры,[24] а это высоко в заснеженных горах.

Действительно! Я совсем забыла. Метрикселла наверняка встала на лыжи раньше, чем научилась ходить, а в детстве каталась на санках больше, чем на велосипеде.

— А исландский язык? Ты же его никогда не выучишь!

— Он сложный?

— Очень. Это невероятная смесь норвежского, немецкого и английского.

Кажется, мои слова попали в точку. Метрикселла побледнела.

— У меня совсем нет способностей к языкам, — с тоской пробормотала она.

Стараясь развить достигнутый успех, я придумала новый аргумент.

— А свет? Там же шесть месяцев в году кромешная тьма!

— Как долго? — спросила расстроенная художница, нуждавшаяся для работы в ярком дневном свете.

— Я же говорю — полгода!

— Я не об этом. Как долго Гуннар будет обдумывать свое решение?

— Месяц! — выпалила я.

— Ну ладно… — неохотно кивнув, пробормотала моя подруга.

Я была поражена своим талантам врать и наглости, с которой добивалась собственного счастья за счет чужого несчастья. При этом я была достаточно глупа, считая, что все зависит только от меня. Мне и в голову не приходило, что и другие могут принимать решения.

* * *

Селена умолкла. Неожиданно Анаид заметила, что на улице стемнело, а перед ней, уперев руки в бока на сицилийский манер, стоит не кто иной, как сама Клаудия.

— Mamma mia! Вы что, еще не доделали бутерброды?!

— Ого! — взглянув на часы, удивилась Селена. — Как быстро летит время!

Анаид помрачнела. До начала праздника оставалось совсем мало времени. С минуты на минуту должны были появиться гости. Впрочем, бутерброды были уже готовы, а зал давно оформлен. Вот только она сама не успела переодеться.

Вместе с Клаудией Анаид бегом бросилась домой. На бегу она снова и снова прокручивала в голове рассказанную матерью историю ее невероятной любви.

— Как бы ты поступила, если вдруг влюбилась в моего парня? — внезапно спросила она Клаудию.

— Почему — если?!

— В каком смысле?! — воскликнула побледневшая Анаид.

— А вот в таком! — ответила Клаудия, кивнув в сторону молодого человека на мотобайке, помахавшего девушкам рукой.

— Твой парень просто отпад. Такой красавчик!

Анаид залилась краской.

— Кажется, его зовут Рок! — подмигнула ей Клаудия. — Короче, если ты немедленно его не охмуришь, пеняй на себя!

К сожалению, Анаид была начинающей охмурительницей и плохо знала, с какого бока подойти к решению данной проблемы. К тому же, она очень нервничала, ведь это был ее первый официальный праздник, и считала своим долгом развлекать гостей беседой, проявлять себя радушной хозяйкой и не сидеть без дела. Она никак не решалась подойти к Року и увести его в укромный уголок.

Праздник удался на славу. Было весело, гремела музыка, угощения и напитков хватало на всех. Гости пили, смеялись, некоторые парочки уже стали искать уединения.

Клаудия, как могла, подбадривала Анаид разговорами.

— Что это за девица в бриджах? Марион?

— Да.

— Она не сводит с Рока глаз.

— Как ты думаешь, Марион ему нравится?

Анаид нервно поправила на подносе бутерброды с печеночным паштетом и сыром.

— Оставь бутерброды в покое! — прошипела ей на ухо Клаудия. — Ты сейчас в них дырку протрешь. Иди, поговори с Роком!

Анаид покосилась на Рока, который, как обычно, был в самой гуще толпы из девушек и юношей, рассказывая им что-то забавное. Все хохотали.

— Ты что, не видишь? Он занят.

Схватив Анаид за руку, Клаудия затащила ее в угол с музыкальной установкой. Там, среди колонок и усилителей притаился невзрачного вида робкий паренек с металлическими брекетами на зубах. Он с затравленным видом косился на веселившихся гостей.

— Как тебя зовут? — ринулась к нему Клаудия.

— Иаков, — пробормотал испуганный диджей.

— Какое прекрасное ветхозаветное имя! — воскликнула Клаудия. — Слушай, Иаков, будь лапочкой, пойди возьми стакан сока, налей в него чуть-чуть водки и жди меня в самом темном углу. Я сейчас к тебе вернусь…

Ошеломленный Иаков сломя голову бросился выполнять желание сногсшибательной незнакомки.

— Вот это да! Как ты его ловко! — восхитилась Анаид.

Вместо ответа Клаудия смела со стола коробки с музыкальными дисками.

— Ты что, спятила?! — удивилась Анаид. — Зачем ты их сбросила?

— Чтобы ты их собрала. Это тебе наказание за то, что ты не умеешь веселиться.

С этими словами Клаудия расхохоталась и убежала, оставив расстроенную и ничего не понимавшую Анаид в одиночестве. Неужели Клаудия и в самом деле рехнулась? Какая муха ее укусила?

Испытывая большое желание придушить лучшую подругу, Анаид, чертыхаясь, опустилась на четвереньки и полезла под стол за раскатившимися дисками.

Там, в тишине и полумраке, Анаид постепенно пришла к выводу, что, возможно, Клаудия не так уж и плоха, а она из-за собственных комплексов просто не в состоянии оценить очаровательную непосредственность подруги.

При этом Анаид совершенно не могла понять, откуда у нее самой взялись силы и мужество сражаться с одиорами, вызволяя мать из Тусклого Мира, если сейчас она робеет и дрожит, как осиновый лист при одной мысли о том, что необходимо первой заговорить с парнем, который ей нравится.

Анаид все еще ползала под столом в поисках дисков, когда над самым ее ухом раздался знакомый голос, от звука которого у нее екнуло сердце.

— Клаудия сказала, что у тебя тут беда!

Осторожно повернув голову, Анаид увидела рядом жгучие черные глаза Рока, заглядывавшего под стол.

Юноша был так близко, что Анаид почувствовала на щеке его дыхание.

— Что стряслось?

К счастью, под столом было достаточно темно, и Рок вряд ли заметил, как Анаид покраснела.

Девушка не сразу нашлась, что ответить, но Рок, не дожидаясь приглашения, опустился на четвереньки и стал ей помогать.

— Вот это бардак! — пробормотал он.

— Это произошло случайно, — пробормотала Анаид, смутившись своей откровенной лжи. Трудно было представить, что сотни аккуратно разложенных на столе коробочек с дисками могли вот так все разом «случайно» упасть на пол.

— Спасибо этому случаю, — многозначительно произнес Рок.

— Спасибо? За что? — чувствуя себя бесконечно глупой, поинтересовалась Анаид.

— Мне хотелось побыть с тобой вдвоем, но никак не получалось. Я уж не знал, что и придумать, и тут — такая удача!

Анаид не верила своим ушам. Рок искал возможности побыть с ней вдвоем! Почему?! Зачем?!

Совершенно смешавшись, девушка не нашла ничего лучшего, чем облечь свои мысли в слова.

— Зачем тебе это нужно? — спросила она.

Вопрос прозвучал так нелепо и прямолинейно, что Рок вздрогнул, будто на него вылили ушат холодной воды. Анаид поняла, что нужно было спросить его о чем-то совсем другом и совсем по-другому, но было поздно.

— Просто хотел поблагодарить тебя за занятия со мной математикой, — сухо ответил Рок так, словно обращался к совершенно незнакомому человеку.

Его взгляд потускнел, и он слегка отодвинулся. Их руки больше не соприкасались.

Анаид мысленно обругала себя за тупость и робость. Ей ужасно хотелось, чтобы Рок по-прежнему смотрел на нее жгучим взглядом и что-нибудь тихо шептал…

— Мне понравилось заниматься с тобой, — пробормотала она. — Я вообще люблю… математику…

Девушке захотелось размозжить себе голову о ножку стола. Ведь она любила Рока, а не математику. Почему же ей никак не удается это выговорить?! Надо попробовать! На счет три. Раз, два… Опоздала!

Рок поднялся на ноги и принялся отряхивать джинсы. Анаид тоже выбралась из-под стола. Они стояли лицом к лицу, но беседа никак не клеилась.

— Еще раз спасибо тебе за все, Анаид. Когда ты уезжаешь?

— Точно не знаю.

— А куда ты едешь?

— Мы еще не решили…

Анаид пришла в отчаяние. Она ничего не могла ответить Року, не могла подсказать ему, где и как ее искать. А вдруг она его вообще больше никогда не увидит?!

— А как же ты будешь учиться?

Анаид не знала ответа даже на этот важный вопрос и выпалила первое, что пришло в голову:

— Я буду учиться заочно.

— По Интернету?

Девушка, решив, что в такой перспективе нет ничего страшного, кивнула.

— Когда подключишься, напиши, я тебе отвечу. — Рок написал на бумажке адрес своей электронной почти и вручил ее Анаид.

Убрав записку в карман брюк, Анаид пробормотала:

— Я могу дать тебе адрес моей электронной почты, но сначала мне надо его вспомнить, ведь я ни с кем не переписываюсь. Так… «Анаид 14» или «14Анаид». Подожди, дай подумать…

— Неважно. Когда вспомнишь, напиши, а я тебе отвечу. И подари мне на прощание…

— Что? Что мне тебе подарить?

Рок приблизился к ней вплотную, и на этот раз Анаид не отстранилась. Мир перестал для нее существовать. Она видела только большие жгучие черные глаза Рока.

— Подари мне на прощание поцелуй…

Несколько секунд Анаид лихорадочно думала о том, что ей стоит сказать или сделать. Это были самые мучительные мгновения ее жизни.

И вдруг, на ее счастье или на горе, в голове Анаид возникла совершенно определенная мысль… Девушка вздрогнула и тут же бросилась к дверям, помахав Року рукой:

— Пока! Мне надо бежать. Я тебе обязательно напишу.

Дело в том, что ее мысленно вызвала очень взволнованная Селена. Судя по всему, произошло нечто страшное…

Примчавшись домой, взмокшая и взволнованная Анаид застала там Селену, Карен, Елену и Валерию. Все четверо были чернее тучи. Похоже, события приняли неожиданный и самый неприятный оборот.

Омниоры немедленно запихнули девушку в автомобиль, вручили ей ее волшебную палочку, атам и пентаграмму, пристегнули к сиденью, пробормотали несколько заунывных заклинаний, и сидевшая за рулем Селена рванула с места.

— А Аполлон?!

— Мы не можем взять его с собой. О твоем коте позаботится Карен.

Анаид все стало ясно.

Передышка закончилась. Она больше не увидит ни Клаудию, ни Рока, а ведь она с ними даже не попрощалась! И еще — она уже собралась поцеловать Рока, но не успела! Анаид почувствовала себя очень несчастной и в очередной раз прокляла свое высокое предназначение.

Когда Карен, Елена и Валерия произнесли над автомобилем Селены мощное заклинание, его окутала непроницаемая для посторонних глаз дымка, и теперь Селена с Анаид неслись по асфальту, скрывшись от взглядов как простых смертных, так и кровожадных одиор. Впрочем, заклинанию было не защитить беглянок на всем протяжении их долгого пути, и вскоре им предстояло самим позаботиться о своей безопасности.

— Что случилось?

Стиснув руль, Селена ответила вопросом на вопрос:

— Ты открывала коробку с Жезлом Власти?

— Я только показала его Клаудии! — охнула Анаид.

— Никогда больше не смей никому его показывать! — взорвалась Селена. — Из-за твоей глупости мы чуть не попались! Жезл пытались похитить.

— Кто?!

— Не знаю.

— Как?!

— Коробку вытащили из шкафа, открыли, Жезл донесли до окна, но на подоконнике почему-то бросили.

Задрожав, Анаид сжалась в комок с таким видом, что Селена включила в машине печку.

— Хочешь, я включу радио? — спросила она у дочери.

— Мне все равно. Теперь уже ничего не поправить, да?

— Да нет. Все не так уж страшно…

— Я чувствую себя очень виноватой.

Не став утешать Анаид, Селена сказала:

— Неважно, что ты сейчас чувствуешь. Важно, что какая-то одиора пыталась похитить Жезл Власти. И мы даже не знаем, кто именно… Достав из шкафа коробку и показав Клаудии Жезл, ты открыла наш секрет множеству незримо следивших за каждым нашим шагом глаз. Ты понимаешь, что из этого следует?

— Из этого следует, что я последняя дура, для которой развлечения и приятели значат больше, чем все омниоры, чье будущее зависит от ее поступков! — И Анаид разрыдалась.

Сжалившись над дочерью, Селена протянула ей бумажную салфетку.

Когда Анаид немного успокоилась и задышала ровно, Селена прошептала:

— Извини, не хотела тебя расстраивать, но разве я могу учить тебя жизни, никогда не ругая? Между прочим, Деметра очень часто почти буквально втаптывала меня в грязь, и я каждый раз клялась себе в том, что никогда и ни за что не буду так поступать с собственной дочерью.

— Не забывай, что тебя никогда не угнетало свалившееся на меня бремя ответственности, — указала матери Анаид. — Ведь у тебя не было Жезла Власти.

— Это не совсем так. На меня тоже свалилось бремя ответственности, просто тогда я не отдавала себе в этом отчета. И я тоже чувствовала себя отвратительно, потому что своим неведением погубила немало невинных душ.

— Да ты что?! — поразилась Анаид, а Селена продолжила свое повествование:

— Сейчас я тебе расскажу, что было дальше. Я остановилась на том, что произошло на следующий день после карнавала, когда я узнала, что Гуннар, в которого я влюбилась накануне, — жених моей лучшей подруги, и предприняла безуспешную попытку больше о нем не думать.

Возвращение Баалаты

В тот же день со мной связалась Деметра. У нее было ко мне что-то очень срочное, и она мысленно меня вызвала, как это делают омниоры при обстоятельствах, не терпящих промедления.

Мысленные вызовы всегда тревожат. Поступая в самые неподходящие моменты, они могут создавать серьезные проблемы. Получая их, торопишься на вызов, часто в моменты, когда совершенно этого не хочется. Однажды, в ответ на такой мысленный вызов, тетя Крисельда потребовала, чтобы самолет, в котором она летела в Нью-Йорк, совершил посадку в ближайшем аэропорту. Стоит ли говорить, что командир самолета просто не стал ее слушать…

Я позвонила Деметре по телефону и сразу поняла, что она очень взволнована. Мать приказала мне прибыть в течение получаса и проявлять при перемещениях величайшую осторожность.

Я повиновалась без всякого желания. Подобный приказ не предвещал ничего хорошего, ведь Деметра была не просто моей матерью, но и предводительницей Клана Волчицы, племени скифов, конфедерации племен Пиренейского полуострова, а, возможно, благодаря своим интригам, уже стала предводительницей племен западных омниор. Как бы то ни было, я не могла не повиноваться категорическому приказу, исходившему от столь важной персоны.

Величайшая осторожность при перемещениях заключалась в том, что мне пришлось совершить ритуал очищения, скрыть лицо заклинанием паранджи, не привлекая внимания к своему исчезновению, собрать сумку со всем необходимым на пару дней и три раза пересаживаться с одного такси в другое по пути на Северный вокзал Барселоны.

Этот бывший железнодорожный вокзал представляет собой огромный старый ангар, отданный на откуп междугородним автобусам и содрогающийся от звуков громкоговорителей, объявляющих их отправление во все концы Испании. В царящей здесь суматохе очень легко затеряться, чтобы обменяться тайной информацией, секретными документами или незамеченным отбыть в отдаленный пункт назначения.

Именно здесь омниоры назначали тайные встречи. Вокзал прекрасно заменял собой перекрестки дорог, на которых в древности встречались омниоры, присланные туда своими племенами со всех сторон света.

В черной накидке с остроконечным капюшоном я сразу почувствовала себя в своей тарелке и, пряча лицо от посторонних взглядов, быстрыми шагами прошла в вокзальное кафе.

Как и следовало ожидать, Деметра тут же ополчилась на мой наряд.

— Немедленно сними эту накидку, Селена, и выброси. Нашла время рядиться сказочной феей. Мы не в игрушки играем!

— Сейчас это модно.

— Омниоры стараются не привлекать к себе внимания и не рядятся, как в цирке.

— Твои седые косы до пояса привлекают к себе гораздо больше внимания, чем мой капюшон, — огрызнулась я. — Кроме того, если я его сниму, все увидят мою прическу, а обычные девушки не разгуливают с такими длинными волосами.

— Я знаю. Недавно этот вопрос был включен в повестку одного из шабашей, и было решено дозволить молодым омниорам использование заколок и шпилек, а также выдавать им разрешения на не очень короткую стрижку. Впрочем, сейчас не время для столь суетных разговоров. Ты нам нужна. Тебе необходимо выполнить одно очень важное поручение.

У меня екнуло сердце. Мне уже несколько раз доводилось помогать принимать роды и разносить срочные послания, но на этот раз речь явно шла о чем-то более серьезном.

— В одном крошечном селении была умерщвлена маленькая омниора…

У меня внутри все похолодело. Безутешное горе матери, потерявшей ребенка, — самое страшное зрелище для любой омниоры.

— Мне что, нужно утешать ее мать?!

— Нет, — помрачнев, ответила Деметра. — На это есть родственники.

— Но ведь я ничего не понимаю в мертвецах!

— Останками девочки займется доктор Бауман.

— Так что же вам от меня нужно?

— Этот случай незауряден. Ритуал умерщвления девочки был весьма эксцентричен.

— Ее убила одиора?

— Да.

— И что я должна в этой связи делать?

Некоторое время Деметра, нахмурившись, молчала.

— Напиши подробный отчет. Ты же будущий журналист. Сейчас нам это крайне необходимо. А точнее, необходимо правдоподобное официальное объяснение происшедшего. А также факты для нашего собственного расследования.

— Ты хочешь, чтобы я придумала утешительную ложь для большинства омниор и выяснила дополнительные факты для предводительниц кланов?! — уточнила я.

— Вот именно! — кивнула Деметра.

Я поступила на факультет журналистики всего три месяца назад, но нам уже все уши прожужжали рассказами о профессиональной этике.

— Журналисты не имеют права врать. Наш долг — писать правду.

— Ваш долг?! — неожиданно взорвалась Деметра. — Ты не знаешь, о чем говоришь! К твоему сведению, пока ты плясала на карнавале, какая-то одиора учинила среди омниор самую страшную резню за последние двести пятьдесят лет!

Я прикусила язык. Мне об этом ничего не говорили.

Деметра немного успокоилась и, глубоко вздохнув, собралась с духом, чтобы изложить мне ужасные новости.

— Воспользовавшись отсутствием взрослых омниор, отправившихся на праздник Имболк, кто-то расправился с их малолетними дочерьми. Сейчас мне известно об умерщвлении тридцати семи младенцев и девочек постарше, но, боюсь, что их погибло гораздо больше. Мы еще не справились с шоком и не подсчитали все потери.

У меня потемнело в глазах. Оказалось, что самая счастливая ночь моей жизни стала последней для множества ни в чем не повинных детей. Нашей с Гуннаром ночи любви суждено было стать черной датой в календаре омниор. С тех пор в этот день они вспоминают имена несчастных жертв, совершают очистительные ритуалы и воздерживаются от веселья.

Но мне не давали покоя некоторые соображения. Если той ночью опасность угрожала всем омниорам, не уехавшим праздновать Имболк, почему Деметра не попыталась связаться со мной? Неужели она была до такой степени равнодушна к моей участи?

Мать прочла мои мысли. Судя по всему, когда я находилась рядом, это не представляло для нее труда.

— Я звонила к вам домой и разговаривала с Карлой. Она меня успокоила — сказала, что ты жива и здорова и что вы втроем прекрасно проводите время.

Облегченно переведя дух, я поняла, что Деметре все-таки не совсем на меня наплевать.

— Возьми! — Деметра протянула мне билет на автобус. — Поезжай, поговори с матерью погибшей малышки. Это омниора из Клана Волчицы по имени Елена, она работает библиотекарем. Остановишься в Урте вот по этому адресу и разыщешь всех омниор, хоть что-нибудь знающих о гибели девочки. Расспроси их. Узнай как можно больше. Договорились?

— Договорились, — пробормотала я, смущенная высоким доверием, оказанным мне предводительницами кланов омниор.

— Продумай, что можно сообщить остальным омниорам. Необходимо избежать всеобщей паники.

От этих слов мне стало страшно — за первой жестокой расправой могли последовать и другие!

— Что все-таки происходит?

— Сбывается Пророчество, — вздохнув, ответила Деметра. — Одиоры осмелели, вылезли на свет и готовятся к войне.

— К какой войне?

— К войне, предсказанной в Пророчестве Омны. К Войне колдуний, которая начнется с пришествием Избранницы.

У меня мурашки побежали по коже. Раньше я и думать не думала обо всех этих пророчествах. До меня доносились разговоры о пришествии Избранницы, но они казались мне детскими сказками.

— А кого выбрали новой предводительницей кланов западных омниор? — спросила я без особого интереса.

— Меня, — равнодушно ответила Деметра.

Я не стала ее поздравлять, чтобы мать не подумала, что я придаю значение такой ерунде. Чем больше я взрослела, тем больше отдалялась от нее.

Тем временем Деметра дала мне денег и последние наставления:

— Выдумай какой-нибудь благовидный предлог. Не забудь, тебе придется иметь дело и с обычными смертными женщинами.

Мать не стала меня целовать, она даже не помахала мне рукой на прощание, а просто растворилась в толпе.

Вот такой была Деметра, и так мы с ней жили, переезжая из города в город, с квартиры на квартиру. Я меняла школы и подруг. Находясь в состоянии постоянного бегства от невероятных опасностей, которые, якобы, нас окружали, мы нигде не пускали корней. Деметра то внезапно появлялась, то так же внезапно исчезала. Я привыкла к призрачной матери, никогда не проявлявшей ко мне своей привязанности ни ласками, ни поцелуями. На это у нее просто не было времени.

Усевшись у окна автобуса, я увлеклась сменявшими одна другую картинами. Много часов мы ехали на север в сторону гор с их заснеженными вершинами и покрытыми льдом озерами. Смеркалось. На улице похолодало. Сквозь плохо закрытое окно в старый автобус проникал стылый воздух. Автобус скрипел на подъемах и спусках, а на обледенелых участках дороги его опасно заносило.

Спустилась ночь. В городке под названием Яка я съела бутерброд, запила его кофе с молоком и пересела в другой автобус.

Наконец я добралась до Урта — затерянного в горах селения, где время медленно текло в такт ударам церковного колокола, и еще не было ни одного телефона.

Тогда мне показалось, что я очутилась на краю света. В сущности, так оно и было. На склонах гор еще не проложили лыжных трасс, а ущелья тогда не кишели жаждущими острых ощущений туристами. Чужестранцам еще не было резона забираться в этот забытый богом угол, с его крытыми шифером каменными домиками, старушками, погонявшими прутиками овцу или корову, с редкими молодыми людьми, с отсутствующим видом копавшимися во внутренностях ржавого трактора.

И вот в таком месте мне нужно было найти не доярку, а библиотекаршу!

Растерянно озираясь по сторонам, я заметила, что из труб на крышах домов поднимается приятно пахнущий дубом и тимьяном дым от горевших в очагах поленьев. Мне сразу захотелось согреться у гостеприимного огня, и неожиданно я задумалась, сколько же народа проживает в Урте.

Выйдя из автобуса с нехитрым багажом, я начала считать дымы. Ведь дыма без огня не бывает, а огонь — это маленькие и взрослые, греющие руки у семейного очага. Над таким очагом всегда висит кастрюля с аппетитным варевом, а впереди — долгая зимняя ночь, чтобы рассказывать и слушать сказки и предания, чтобы петь песни. Мне стало грустно, ведь я никогда не сидела у семейного очага, и у меня никогда не было настоящей семьи, своего дома…

Присмотревшись, я поняла, что первое впечатление было обманчивым. По Урту сновали ребятишки, не давая топотом своих ног уснуть камням мостовой селения, видевшего за тысячу лет своего существования не одно нашествие врагов.

Вместе с другими прибывшими на похороны омниорами я поселилась в большом старом доме, служившем когда-то одному графу летним охотничьим дворцом. Над его тяжелыми воротами еще красовался графский герб. Должна признаться, дом был красив и по-своему величествен. В нем были очень высокие потолки, огромное множество покоев и колоссальная кухня, украшенная прелестными изразцами.

Вокруг кухонного стола мы и собрались — я, доктор Бауман, ее дочь Карен, тоже изучавшая медицину в университете, и еще с десяток прибывавших всю ночь друзей и родственников Елены. Все были очень подавлены трагической участью несчастной малышки.

Вскоре мне стали известны подробности гибели маленькой Дианы, дочери Елены, с которой мне еще не пришлось познакомиться, и молодого кузнеца — высокого, широкоплечего, черноглазого и, как говорили, веселого и доброго.

Диане едва исполнился месяц, и Елена души в ней не чаяла, прежде всего потому, что одна этрусская прорицательница предсказала библиотекарше, что у нее будут только мальчики.

Вернувшись с праздника Имболк, Елена нашла маленькую Диану на мраморном разделочном столе. Кто-то высосал из крохи всю кровь, а ее тело было покрыто страшными ожогами. В кухонном очаге еще тлели угли, а рядом с трупиком сестренки сидел с широко открытыми от ужаса глазами ее старший братик — единственный свидетель ужасного преступления. Ему было всего полтора года, и звали его Рок.

Все говорили только о гибели Дианы. При других обстоятельствах это бы здорово действовало мне на нервы, но я была влюблена, поэтому остальное имело для меня в тот момент мало значения.

Чем дальше я была от Гуннара, тем больше скучала по нему. Скучала по его сильным рукам, по его губам, по звуку его голоса, по его горячей коже. Такого со мной никогда еще не случалось, и я решила как можно быстрее выполнить порученное задание, чтобы скорее вернуться к своему викингу. В Урте не было телефонов, и я не могла, позвонив ему, признаться в любви и попросить дождаться меня, чтобы, когда я вернусь, стиснуть меня в своих объятиях и больше никогда не расставаться.

Вдали от Гуннара я поняла то, что еще не осознавала, когда решила поговорить с ним по просьбе Метрикселлы, — без него я не могла жить. Ни Метрикселла, ни ее дружба больше ничего для меня не значили. Я желала Гуннара и не намеревалась ни с кем им делиться.

Я переговорила со всеми встречавшимися мне омниорами. Как одна, они утверждали одно и то же. Елена — молодая омниора из Клана Волчицы, — а тогда Елене было всего двадцать семь лет, — добровольно погребла себя в этих горах. Причину ее поступка мне понять было нетрудно: Елена влюбилась в местного черноглазого кузнеца и решила навсегда остаться в Урте. При этом ее не волновали ни наличие или отсутствие в этом селении и его окрестностях других омниор, состав книг в библиотеке, а также наличие или отсутствие желающих читать их детей.

Елена уже начала полнеть. Она была веселой, энергия била из нее фонтаном, кроме того, молодая библиотекарша была полна решимости преодолеть все препятствия на пути к своему счастью. При необходимости она была способна наполнить все классы школы в Урте собственными малышами и, похоже, уже приступила к осуществлению этого замысла.

Больше всего я узнала о Елене от моей сверстницы Карен, много путешествовавшей, знавшей не один иностранный язык и с жадностью впитывавшей новые впечатления. Карен училась на первом курсе медицинского факультета, и смерть маленькой Дианы стала для нее первой возможностью применить полученные знания.

Карен проявляла искренний интерес к медицине и к традициям омниор. Я даже подумала, что из нее вышла бы прекрасная дочка Деметры. Карен была покорна, скромна, прилежна и почти фанатично поддерживала колдуний во всем, что им полагалось делать. Узнав, что я отправилась на карнавал вместо того, чтобы ехать с матерью на Имболк, Карен взглянула на меня с укором.

Вечером, в комнате, отведенной нам на двоих, я взяла блокнот и ручку и устроила ей настоящий допрос. Карен в мельчайших подробностях рассказала мне все, что узнала, приехав в Урт днем раньше.

Выходило так, что прежде чем начать биться в истерике, Елена набралась мужества, своими руками уложила трупик Дианы в ее люльку, накрыла его пеленкой и усыпила мужа заклинанием. Смертному мужчине ни в коем случае не полагалось видеть обезображенное тельце зверски умерщвленной жестокой одиорой маленькой омниоры. Однако в смятении Елена совсем забыла о Роке.

Прибыв вместе со своей матерью, доктором Бауман, в дом Елены, Карен нашла малыша на полу кухни. Он почти окоченел от холода, но не спускал глаз с погасшего очага и непрерывно повторял: «Плохая! Плохая!»

Карен рассказала мне, что сама закутала Рока в свое пальто, согрела ему бульон и начала укачивать, чтобы тот заснул. Однако малыш и не думал спать. Он лежал на руках Карен, напрягшись, как струна, сверлил ее своими черными глазами и твердил: «Плохая! Плохая!»

Услышав это, я твердо решила повидать мальчика на следующий же день.

Карен продолжила свой рассказ, и я узнала, каким образом врачи-омниоры устраняют следы нападения одиор до того, как трупы несчастных жертв раздуваются и покрываются гнойными язвами.

Доктор Бауман вместе с Карен загримировали трупик младенца и показали его страшно расстроенному отцу, который легко поверил, что его крошечная дочка просто так, ни с того ни с сего скончалась во сне. Потом мертвого ребенка под шумок унесли.

Карен сообщила мне, что у маленькой Дианы не просто высосали кровь. У нее на голове были страшные ожоги, словно ее засовывали в печь. Это было по-настоящему ужасное зрелище… И еще Карен сказала то, от чего у меня на голове зашевелились волосы.

— Мама рассказывала, что так приносили в жертву маленьких детей древние финикийцы. Прежде чем пустить им кровь, их заживо слегка обжаривали в печи…

Дрожащими руками я записала ее слова.

Судя по всему, несчастная Елена старалась стоически перенести обрушившееся на нее горе и упорно прибиралась в доме, готовясь к приему гостей, спешивших принести ей свои соболезнования, и стряпая для них различные яства. Однако у всего есть предел, и, когда Елена была уже готова упасть без чувств, ее сестра дала ей выпить особого настоя, после чего Елена проспала часов десять подряд.

Проснувшись, несчастная мать уже не помнила о Диане.

Сестра Елены попросила ее мужа никогда не упоминать жене о погибшей девочке, потому что иначе та сойдет с ума. Теперь Елена просто не поверила бы человеку, решившемуся утверждать, что у нее была дочь. С ней поступили так, как положено поступать с омниорами, потерявшими своих дочерей. Девочка начисто исчезла из воспоминаний матери. Елене дали эликсир забвения. Ее даже не было на похоронах Дианы.

— Выходит, Елена не может мне помочь?

— Не говори ей о Диане ни слова!

— А что маленький Рок?

— Ему эликсира забвения не давали, — призналась Карен. — О нем просто все забыли, включая собственную мать. Но ведь он совсем еще маленький — почти ничего не говорит и вряд ли что-нибудь понимает.

— Но Рок единственный человек, который знает, что произошло на самом деле! — воскликнула я.

И я твердо решила поговорить завтра с малышом и познакомиться с мужественной Еленой, потерявшей дочку и не лишившейся при этом рассудка.

Я предпочла бы лечь спать и помечтать перед сном о Гуннаре, но Карен было не остановить. Она явно перевозбудилась от знакомства со сверстницей-омниорой из Клана Волчицы и, к тому же, дочерью великой Деметры — новой предводительницы всех племен западных омниор. Знала бы Карен, до какой степени нелепой казалась мне политическая возня омниор и роль, отведенная в ней моей матери!

Своими бесконечными рассказами об их с матерью путешествиях Карен не давала мне погрузиться в мечты о Гуннаре. Она поведала мне о множестве мест, где им приходилось жить. Впрочем, в этом я от нее не отставала, ведь я родилась в Олимпии,[25] молочные зубы выпали у меня в Ираклионе,[26] детство я провела в Помпеях,[27] выросла в Таормине, потеряла невинность в Гранаде,[28] а в университет поступила в Барселоне.[29]

В целом, моя жизнь весьма напоминала жизнь Карен. Разница состояла лишь в том, что она вспоминала свое счастливое детство с умилением. Карен гордилась тем, что она омниора, и намеревалась оставаться колдуньей всю свою жизнь, подражая во всем матери, имевшей германские корни и объехавшей почти всю Европу, держась поближе к горам, оглашаемым в полнолуние волчьим воем.

При этом оказалось, что Карен выросла в Андорре, в маленьком селении под названием Ордино.

Какое невероятное совпадение! Метрикселла тоже была из Ордино! Я сразу начала расспрашивать о ней Карен, но та удивила меня своим ответом.

— Метрикселла Салас? Нет, такой я не знаю.

Я не поверила Карен и стала настаивать:

— Стройная, светловолосая, с красивыми блестящими глазами, очень тихая и скромная. Она с детства рисует и теперь учится на художницу.

— Я такой не знаю, — отрезала Карен.

— Но Метрикселла говорила, что с детства никуда не уезжала из Ордино. Ее отец — богатый вдовец. У него автозаправочная станция и магазин бытовой техники.

— Не может такого быть. Я часто бываю в Ордино. У меня там полно друзей. Там всего одна автозаправка. Ее хозяин восьмидесятилетний старик по фамилии Кампс, и у него только трое неженатых сыновей. Кроме того, в Ордино нет магазина бытовой техники.

Я не знала, что и думать. Неужели я перепутала название селения?! Не может быть! Я не раз слышала его от Метрикселлы…

Перед сном Карен пустилась в откровения.

— Знаешь, чего мне больше всего не хватает в жизни?

— Чего?

— Подруги, с которой я могла бы делиться секретами. Какой-нибудь молодой омниоры моего возраста из Клана Волчицы, которая понимает, как это нелегко — быть настоящей колдуньей.

— Я тебя понимаю. Мне тоже часто бывает нелегко.

Я не кривила душой, но страстно мечтала не о подруге, а о Гуннаре, чтобы никогда с ним не расставаться.

— Можно попросить тебя об одной вещи?

— О чем?

— Давай будем дружить.

Немного помолчав, я подумало о том, что в последнее время мои отношения с подругами складываются не очень гладко, но Карен была такой непосредственной, что мне не хотелось обижать ее отказом.

— Но ведь мы живем так далеко друг от друга и учимся на разных факультетах.

— Ну и что! Когда мы вырастем, мы сможем встречаться здесь, в этом доме.

— Как это? — удивилась я.

— Этот дом продается. И стоит совсем недорого. Разве он тебе не нравится?

Конечно, дом мне нравился, но я недоверчиво рассмеялась:

— Ты что, собираешься его купить?

— А почему бы и нет?

Действительно! Почему бы и нет! Пожалуй, и мне не помешала бы подруга, с которой я могла бы делиться своими печалями и горестями.

— Действительно. Почему бы и нет, — пробормотала я наконец.

Потом мы уснули. Кажется, мне снился Гуннар. Мы с ним жили в старом графском особняке и во сне грели руки у горевшего в очаге огня.

Положив голову на плечо своего викинга, я слушала, как он рассказывает мне полную кровопролития исландскую сагу об отважной женщине, отомстившей за отца и братьев, пожертвовав при этом своим трусливым сыном. А рядом с нами стояла кроватка, в которой спала маленькая девочка по имени Диана. Удивительнее всего было то, что это была погибшая Диана, но во сне ее родителями были мы с Гуннаром и девочка была жива. Помню, проснулась я вся в слезах.

У маленького Рока были черные глаза, сверкавшие, как раскаленные угли. Малыш пожирал меня своим пронзительным взглядом, теребил мне волосы пухлыми ручонками, но на вопросы о том, что произошло с его сестренкой, упорно не отвечал.

Решив, что место преступления может пробудить в нем воспоминания, я взяла его за руку и повела на кухню. У самых дверей малыш заупрямился, вцепился в косяк и ни за что не желал входить. Поборов угрызения совести, я взяла его на руки и внесла в кухню.

Малыш изменился в лице. Увидев пустой мраморный кухонный стол, он тут же повернулся к печи и ткнул в нее пальцем.

— Плохая! — закричал он. — Плохая! Уходи!

Всем своим видом Рок выражал необычную для ребенка его лет решительность, и я вновь спросила его:

— Кто взял твою сестренку?

— Плохая!

— Ты ее узнал?

— Плохая!

— Это была женщина, да?

— Плохая!

Делать было нечего. Рок не спускал глаз с печи. Его личико исказилось в гримасе. Он начал вырываться у меня из рук, и мне пришлось спустить его на пол.

Оказавшись на полу, малыш внезапно кинулся к печи, открыл железную заслонку топки и сунул внутрь ручку.

Топка была пустой и холодной, но я все равно растерялась и застыла на месте, а когда Рок вытащил руку из топки и повернулся ко мне, оказалось, что он держит за хвост змею. Кажется, она оцепенела от холода, но явно была живой.

Тем временем маленький Рок размахнулся и довольно сильно ударил змею головой об пол.

К счастью, я уже пришла в себя и в последний миг спасла малыша от ядовитого укуса очнувшейся рептилии. Одной рукой я схватила кочергу и стукнула ею змею по голове, а другой отшвырнула Рока от греха подальше в угол. Потом стала что было сил колотить по змее, пока не размозжила ей голову.

Рептилия закорчилась в предсмертной агонии, и тут произошло нечто страшное.

Полумертвая змея, извиваясь, поползла в сторону двери, оставляя за собой кровавые следы. Недолго думая, я схватила огромный кухонный нож и одним махом отрубила ей голову.

В этот момент Рок принялся громко плакать, указывая пальцем на оставленный змеей след. Кровавые пятна изменили свою форму, и теперь вместо них на полу красовались странные знаки, отдаленно напоминавшие буквы. От ужаса у меня зашевелились волосы на голове. Гадюка оставила предсмертное послание. Значит, это была не простая змея!

Вспомнив, что Деметра велела мне не давать повода для лишних страхов, я вытащила из сумки фотоаппарат, сняла загадочные знаки, убедилась в том, что они получились достаточно четко, стерла кровавые следы мокрой тряпкой и только потом позвала остальных омниор.

Когда на кухне появилась доктор Бауман, Рок еще плакал. Быстро оглядевшись по сторонам и заметив вцепившегося в мои ноги испуганного ребенка, обезглавленное тело змеи и окровавленный кухонный нож, мать Карен сразу все поняла.

Я тут же стала героем дня, но старалась не распространяться о происшедшем, чтобы никого не пугать. Кроме того, мне очень хотелось узнать, что за знаки изобразила в своем предсмертном послании змея.

Тщательно перерисовав один из знаков на бумагу, я показала его толстушке Елене, которая спокойно пила кофе с молоком.

Библиотекарше хватило одного взгляда.

— Это буква финикийского алфавита, — тут же заявила она.

Через некоторое время я показала Елене рисунок другого знака, тоже оказавшегося финикийской буквой. Постепенно я предъявила ей в разбивку все остальные знаки, соврав, что хочу узнать о них для своей курсовой работы в университете. Поверив мне, Елена лично проводила меня в свою библиотеку.

В отличие от Деметры, Елена бережно хранила все доставшиеся ей по наследству от предков книги. У нее была прекрасная библиотека с массивным столом и дубовыми полками, наполненными толстенными трактатами, списками древних пророчеств, огромными фолиантами по целебным и волшебным травам, по медицине, астрономии, астрологии и древней истории.

Наконец я нашла финикийский алфавит и дрожащей рукой записала на бумаге кровавые знаки в том порядке, в каком их оставила на полу умирающая змея: «Баалата»!

Не веря своим глазам, я ужаснулась. Выходит, мне это не почудилось. Жестокий ритуал умерщвления младенца и одержимая чьей-то злой волей гадюка, — все говорило о том, что жестокая финикийская богиня вернулась в Реальный мир.

Обливаясь холодным потом, я начала лихорадочно листать книги. После довольно продолжительных поисков я, наконец, нашла то, что искала. Это был трактат Ингрид, основанный на трудах Мины, посвященных одиорам, воплощавшимся в стародавние времена в образы божеств и требовавших себе поклонения.

«Кровавые злодеяния ужасной одиоры Баалаты, требовавшей поклонения себе от финикийцев в образе богини Иштар, достаточно хорошо известны. Гораздо меньшее распространение получили сведения о ее занятиях черной магией и пророчества о ее возвращении…

Колдовская магия этой ужасной одиоры дала ей возможность общаться с духами. Сохранилось множество свидетельств, относящиеся ко времени продолжительного правления Баалаты в Библе, Тире[30] и Карфагене, которые повествуют о ее способности оживлять мертвецов и ставить их к себе на службу в качестве безвольных исполнителей своей воли.

Полуразложившиеся трупы выполняли при Баалате роль оракулов и прислужников, незнакомых со страхом смерти.

Говорят, что Баалата отправлялась с ними в поля, усеянные трупами после недавних сражений, где мертвецы извлекали для нее внутренности павших воинов, из которых эта одиора готовила зелья, а потом соблазняла ими царей и состоятельных негоциантов. Кроме того, Баалата торговала противоядиями и снадобьями против смертельных заболеваний. Ей удалось бежать из Тира перед взятием этого города Александром Македонским. Она скрылась от Александра за стенами Карфагена, но появление римлян, не признававших человеческих жертвоприношений, погубило Баалату. Сципион[31] приговорил ее к пытке и примерной казни. Баалату изрубили мечом на куски, которые затем сожгли, а пепел развеяли на месте, где прежде стоял разрушенный римлянами Карфаген.

Перед тем, как ей отсекли голову, измученная пыткой и оставленная прислужниками Баалата произнесла пророчество, записанное одним из центурионов Сципиона — поэтом Марцилием: „Я вернусь из обители мертвых, чтобы зачать Избранницу, и моя воля восторжествует над всеми знамениями и судьбами мира“.

С тех пор Баалату больше не видели, и имя ее не произносят вслух…

(Результаты эксгумаций, проведенные в карфагенском некрополе, изучение ряда документов и свидетельств современников ужасной одиоры, позволяют мне утверждать, что Баалата не была окончательно уничтожена и способна с помощью черной магии по собственной воле вернуться в мир живых, вселившись в животное, маленького ребенка или мертвеца, то есть в одну из трех лишенных собственной воли ипостасей.

Сила этого злобного божества возрастает пропорционально силе и энергии людей, которые вспоминают о ней, думают о ней и тем или иным образом связывают с ней свои желания.

Баалата — великая одиора-чернокнижница питалась кровью человеческих жертв и поклонением своему образу во время празднеств и церемоний. Чем больше людей смотрело на изображение Баалаты, тем сильнее она была, а звуки ее имени всегда побуждали ее к самым кровавым злодеяниям. Поэтому трепетавшие при одной мысли о жестокой Баалате обитатели Тира и Библа старались не пробуждать ее страшного аппетита, не произнося ее имя вслух.

С течением времени, предание о возвращении Баалаты стало рассматриваться многими омниорами как ложное, но, в свете собранных мною многочисленных свидетельств, я не разделяю подобного мнения. Вероятнее всего, великая колдунья Баалата вернется в мир живых тогда, когда знамения возвестят о скором пришествии Избранницы».

Не в силах продолжать чтение, я затряслась как осиновый лист и выбежала из библиотеки. Прочитанное повергло меня в страшное смятение, и я не могла отвечать на ласковые слова приветствия других омниор.

Ко мне подбежала Карен и, обняв меня, тут же призналась, что испугалась бы и ни за что не решилась бы броситься на гадюку с ножом.

Я промолчала. Как они все во мне ошибались! Я была не отважной защитницей слабых, а безмозглой, безответственной дурой, затеявшей игру с огнем, повлекшую за собой гибель множества несчастных маленьких омниор!

Едва дыша, я сгорала от стыда, припоминая, как дважды наряжалась кровожадной одиорой и дефилировала в ее обличье на виду тысяч пар восхищенных глаз в ночь карнавала. Это с моей помощью Баалата набралась сил, материализовалась и вернулась в мир живых, чтобы утопить его в крови.

Я с ужасом думала о страшных последствиях своего безответственного поступка, не зная, что предпринять. Ведь я не только была повинна в воскрешении жестокой богини, но и стала свидетельницей ее существования, хотя об этом, кроме меня, знал только маленький Рок.

Итак, принуждавшая поклоняться себе финикийцев страшная Баалата, якобы обезглавленная, испепеленная и уничтоженная вместе с Карфагеном по приказу Сципиона, набралась сил и вернулась…

Я вспомнила зловещие слова Баалаты: «Я вернусь, чтобы зачать Избранницу…» Выходит, Избранница из Пророчества, с таким нетерпением ожидаемая всеми омниорами, будет дочерью Баалаты? Неужели это чудовище способно произвести на свет ребенка?!

Теперь меня буквально трясло от страха. Никто не знал о Баалате больше меня. Нужно было как можно скорее оповестить обо всем Деметру. Неужели моя мать обо всем догадывалась и отправила меня в Урт, чтобы наказать зрелищем чужого горя? И какое же наказание ждет меня после всего этого? А ведь Деметра еще не знает, что, переодевшись Баалатой, я околдовала Гуннара и опоила его приворотным зельем!

И тогда я все поняла. Моими безрассудными поступками руководила сама страшная богиня. Поэтому наша с Гуннаром любовь наверняка была проклята!

По-прежнему дрожа, я заплакала от злости, чувствуя, что мне еще очень долго придется расхлебывать кашу, которую сама же я заварила.

За что?! За что мне такое наказание?! Почему я не могу быть простой влюбленной студенткой?!

Я не желала быть колдуньей. Меня это угнетало. Обязанности перед племенем и кланом казались мне стопудовыми веригами, сковывавшими мою свободу. И еще я была не такой, как другие.

Я всегда была капризна и своенравна. А ведь это очень опасно, когда такая эгоистичная персона, вдобавок ко всему умеет колдовать. И еще мне совершенно не хотелось жертвовать собой ради интересов других омниор, чего в моем положении было практически не избежать. Поэтому я так хотела быть простой смертной девушкой, а не колдуньей.

Я лично пронзила атамом сердце мертвой змеи, разрезала ее тело на куски, произнесла над ними очищающее заклинание и сожгла. Когда все превратилось в пепел, добрая Елена, заботившаяся обо мне, как о собственном ребенке после того, как я спасла ее маленького Рока, накормила меня огромной тарелкой мяса с горохом и овощами.

Эта удивительно вкусная еда просто не лезла мне в горло, ведь ее приготовила женщина, из-за моей безответственности потерявшая единственную дочь. И еще я мысленно пообещала Елене назвать свою будущую дочь Дианой в память о погибшей малютке, хотя не знала, предстоит ли мне стать матерью девочки.

Затем, никому ничего не сказав, я приготовила эликсир забвения и дала его маленькому Року, чтобы малыш позабыл ужасы, свидетелем которых невольно стал.

После печальных похорон, я вернулась в Барселону с блокнотом полным заметок и горьким чувством вины в сердце. Мне совершенно не хотелось видеть Деметру. Я мечтала об одном — забыться в объятиях Гуннара.

Все во мне переворачивалось от мысли, что я — омниора, и я с ужасом думала о страданиях, на которые обречены эти добрые колдуньи, и жертвах, на которые им постоянно приходится идти. Мне хотелось быть самой обыкновенной женщиной из плоти и крови, любить, работать, иметь свой дом, детей и не трястись от ежеминутного страха, что с ними могут расправиться одиоры.

* * *

Селена остановилась на автозаправочной станции. Залив в машину бензин, путешественницы решили выпить по чашке кофе. Анаид была ошеломлена услышанным… Ей не терпелось засыпать мать вопросами.

— Выходит, у Елены была дочь?

— Да.

— Но ведь она говорит, что у нее рождаются только мальчики, потому что у нее такая особая болезнь!

— Елена ничего не помнит. Ей дали эликсир забвения. Только он помогает омниоре, потерявшей ребенка от рук одиор, не сойти с ума от страха за остальных своих детей.

— Бедная Елена!

— Да уж! Случившееся с ней — самое страшное из того, что может постичь омниору.

Анаид живо представляла себе маленького Рока с пылающим взором черных глаз.

— Значит, Рок видел, как Баалата расправилась с его сестренкой?

— Думаю, да. Но он об этом забыл.

— А каким он был в раннем детстве?

— Очень хорошеньким. Пухленьким. С черными вьющимися волосами и черными умными глазками. По-моему, он самый хорошенький из сыновей Елены, вылитый отец.

Анаид невольно покраснела.

— Я что-то не то сказала? — удивилась Селена.

Смешавшись, Анаид сделала вид, что во всем виной кофе с молоком.

— Нет. Я просто обожглась.

Однако Селену было не так-то просто провести.

— А по-моему, ты что-то от меня скрываешь.

— Я?

— Говори! Что у вас с Роком?

— Ничего! — заупрямилась Анаид, не желавшая обсуждать с матерью свои сердечные дела.

— Ну ладно, — махнула рукой Селена. — Ничего так ничего.

— Выходит, — продолжала Анаид, — ты поселилась в Урте потому, что так решили вы с Карен?

— В некотором смысле да. Дело в том, что через некоторое время я вспомнила о предложении Карен и вцепилась в него. Более того, я сама купила бывший графский особняк. Кстати, я уже выплатила деньги, которые должна была за него банку. Теперь он принадлежит только нам.

— Как здорово, что Карен подсказала тебе эту мысль. Ведь я не могу жить без этого дома, где можно дышать воздухом моих родных гор!

— Боюсь, тебе придется привыкнуть обходиться без них.

И вдруг Анаид преисполнилась чувством благодарности к матери и одновременно пожалела ее, вспомнив о ее кочевой молодости.

— Спасибо, мама, за то, что благодаря тебе, у меня есть Урт и родной дом. Спасибо за нашу семью.

— Именно их я и хотела подарить тебе, доченька! — взволнованно произнесла Селена.

— Значит, все изменилось, когда умерла бабушка Деметра?

— Да, — погрустнела Селена. — Уходя, она оставила вместо себя пустоту. Я очень по ней скучаю. И по тете Крисельде, между прочим, тоже.

— Неужели бабушка в молодости была такой строгой? — размешивая сахар в кофе, спросила Анаид.

— Ты даже не можешь себе представить! — усмехнулась Селена.

— А когда ты переехала жить в Урт? — не находя себе места от любопытства, спросила Анаид. — А где и когда я родилась? А мой отец — Гуннар?

— Постой, не спеши, — осадила нетерпеливую дочь Селена. — До твоего рождения произошло еще много разного. Дай-ка я заплачу за кофе и расскажу все по порядку.

Долг и судьба

Вернувшись из Урта, я немедленно отправилась к Гуннару. Он занимался резьбой по дереву. Из-под ножа в его огромных сильных руках как раз выходила маленькая изящная лошадка. Говоря со мной, Гуннар не отводил от нее взгляда. Он даже отодвинулся к другому концу березового столика, за которым работал, чтобы сидеть подальше от меня. Рассказывая о случившемся за время моего отсутствия, Гуннар говорил очень грустным тихим голосом.

— Однажды утром у меня появилась Метрикселла с чемоданом. По ее словам, в нем было все необходимое, чтобы отправиться со мной в Исландию. Она утверждала, что бросит университет, что ее не пугают трудности с языком и что она не будет тосковать по свету и солнцу бесконечными полярными ночами.

У меня сердце рухнуло в пятки. Значит, пока я расследовала в Урте преступление Баалаты, виновницей которого сама же являлась, Метрикселла приходила к Гуннару, чтобы следовать за ним на край света!

— И что ты ей сказал?

Гуннар усердно полировал деревянную лошадку шкуркой. Два раза он открывал рот, чтобы заговорить, но оба раза не промолвил ни слова. Я постаралась сдержать нетерпение и любопытство и, прикусив язык, дала ему возможность подыскать нужные слова. Наконец Гуннар заговорил:

— Я сказал, что не люблю ее.

Я потихоньку перевела дух. Признаться, я очень боялась, что Гуннар не выдержит и решит вернуться к Метрикселле. Однако мой викинг вовсе не был счастлив. Оторвавшись от работы, он произнес с болью в голосе:

— Она поняла, что у меня появилась другая женщина.

Я хотела броситься к Гуннару и задушить его поцелуями, лишь бы утешить, но он удержал меня жестом руки.

— Мне все это не нравится, Селена.

— Что именно? — испуганно спросила я.

— То, что с нами происходит. Что ты со мной сделала?

— Я?!

— Ты меня околдовала?

Слова Гуннара прозвучали как обвинение, и я почувствовала себя так, как наверняка чувствовали колдуньи перед судом Инквизиции.

— Почему ты так говоришь?

— До тебя моя жизнь была четко расписана, у меня были конкретные планы. Я прекрасно представлял себе собственное будущее, свои обязанности. Я любил Метрикселлу, и тут внезапно появилась ты!

Гуннар был очень напряжен, и разделявшее нас расстояние лишь усиливало это впечатление. Вскочив, я обежала вокруг стола и уселась к нему на колени.

Почувствовав тепло моего тела, Гуннар задрожал, я тоже. Это не могло продолжаться долго — мы начали исступленно целоваться. Как же я соскучилась по вкусу его поцелуев! С каждым прикосновением губ моего викинга кровь все сильнее и сильнее стучала у меня в висках.

Некоторое время мы не произносили ни слова. За нас говорили наши тела. Наконец, выбившись из сил, мы, как это обычно делают влюбленные, стали пожирать друг друга взглядами.

— Не знаю почему, но я все время думаю о тебе, — признался Гуннар.

— А я все время думаю о тебе, — пробормотала я, — но разве это плохо? По-моему, это любовь.

Гуннар был старше и опытнее меня. Тогда я считала, что ему лет двадцать пять.

Он усмехнулся и погладил меня по голове.

— Иногда любовь застит глаза. С нами происходит именно это. Мы полностью отдались во власть своих чувств и не в состоянии думать.

Почему-то я не видела в этом ничего предосудительного. Мы с Гуннаром оба были молоды и влюблены. Расстраивала меня только участь злополучной Метрикселлы. Тем временем Гуннар продолжал рассуждать:

— Для меня это как настоящий «страннхег».

— Что?

— «Страннхег», разбойничий набег. Так викинги называли свои внезапные рейды в глубь чужеземной территории. Они нападали стремительно и неожиданно. И такие их набеги были особенно кровавыми и разрушительными.

Гуннар удалился в недра своей квартиры и скоро вернулся с бутылкой и двумя стаканами. Наполнив мой, он сказал:

— Выпей. Это божественный медовый напиток.

Я осушила стакан, но не успокоилась. Слова Гуннара пробудили в моей душе волну сомнений.

— Значит, мое появление в твоей жизни похоже на кровавый разрушительный набег?

— Я не ожидал твоего появления, Селена. Оно застало меня врасплох.

— Но ведь я тоже не искала тебя, — обиделась я. — Наши пути пересеклись случайно.

— Это точно, — вздохнул Гуннар. — А вдруг эту случайность нельзя назвать счастливой?

— Если тебе есть что сказать, говори прямо! Не увиливай! — не выдержала я, устав от его загадок.

Налив мне второй стакан, Гуннар жестом предложил мне прилечь с ним рядом на ложе.

— Сейчас я поведаю тебе одну историю, — сказал он, накрывшись со мной одним одеялом. — Это часть исландской «Саги о Вельсунгах».[32] В ней говорится об одной женщине, чья участь была предопределена до ее рождения, о прекрасной Сигню, появившейся на свет, чтобы не дать заглохнуть роду Вельсунгов и отомстить за своих родных.

Гуннар начал свой рассказ, и меня заворожил его низкий мелодичный голос.

«Много-много лет назад в местности, именуемой Брансток, жил старик Вельсунг. Вместе с ним в его доме жили три его сына и любимая дочь Сигню.

Сигню заботилась об отце и братьях, но больше всех она любила своего брата-близнеца Сигмунда. Они с Сигню были во всем так похожи, что понимали друг друга без слов. Мать Сигню и Сигмунда умерла при родах, и одна старая предсказательница зарезала гуся, чтобы узнать по его внутренностям будущее семьи Вельсунга. Согласно ее пророчеству, в будущем маленькой Сигню предстояло стать продолжательницей рода и защитницей его чести.

Однако старый Вельсунг не поверил прорицательнице и, когда счел, что девушке пора замуж, выдал Сигню за того, кто казался ему наилучшим из женихов — за благородного Сиггейра из Готланда. Сыграли пышную свадьбу. Жениху и невесте преподнесли немало богатых даров, но наибольший интерес пробудил к себе подарок одного седобородого старца, скрывавшего свое лицо под капюшоном.

Старец потряс красивым мечом и изрек: „Дарю сей прекрасный меч работы искусных гномов тому, кто сможет его покорить“. С этими словами старец вонзил меч в ствол векового дуба по самую рукоять.

Сиггейр из Готланда тут же пожелал овладеть мечом и первым бросился к дубу, но не смог вырвать из его ствола ни силой, ни ловкостью. Сигню и так не любила своего мужа, а в тот момент поняла, что не будет с ним счастлива. Сиггейр был алчным, завистливым и мстительным. Сигню заранее оплакала участь того, кто сумеет завладеть мечом, потому что ее муж Сиггейр обязательно его возненавидит.

Кто только ни пытался вытащить меч — самые благородные из приглашенных, великие воины и прочие гости, — ни у кого ничего не вышло, и все, махнув на меч рукой, возвратились к хмельным напиткам за пиршественным столом.

Тогда к дубу подошел молодой брат-близнец девушки — Сигмунд. Стоило ему погладить изысканную рукоять меча, как тот, словно по мановению волшебной палочки, оказался у него в руке.

Страстно желавший заполучить меч Сиггейр предложил за него Сигмунду много золота, но брат Сигню не согласился. Тогда Сиггейр разгневался до такой степени, что тут же погрузил молодую жену, свадебные дары и свою дружину на корабли и отплыл к себе в Готланд. Несмотря на свой поспешный отъезд, Сиггейр успел выманить у старого Вельсунга обещание приплыть к нему в гости вместе с сыновьями.

Чтобы предотвратить трагедию, Сигню предпочла бы больше никогда не видеть отца и братьев и неустанно молила богов о том, чтобы ее родные не приезжали. Однако старый Вельсунг всегда держал данное слово. Через некоторое время, когда молодая Сигню родила от Сиггейра сына, он отплыл в сторону Готланда, чтобы навестить дочь и зятя и увидеть внука.

Завидев корабли отца, Сигню бросилась на берег и стала убеждать отца и братьев не входить в замок ее мужа, где их ждала ловушка. Однако ни отец, ни братья не послушались Сигню. Вместе со своими людьми они отправились в замок Сиггейра навстречу своей смерти. Вскоре Сиггейр, затеяв ссору, убил старого Вельсунга, а его дружина перебила людей, прибывших с тестем.

Сиггейр же завладел мечом Сигмунда и пленил братьев жены, уготовав им мучительную смерть. Он приказал привязать их к деревьям в лесу. Первой же ночью одного из братьев сожрал волк. На вторую ночь этот же волк загрыз второго брата. Когда в живых остался только Сигмунд, Сигню добилась разрешения с ним попрощаться. Целуя брата, Сигню намазала ему лицо медом.

Пришла ночь, а с нею и голодный волк. Учуяв запах меда, он, вместо того, чтобы вцепиться Сигмунду в горло, стал лизать его лицо. Сигмунд открыл рот, и когда волк в поисках меда засунул в него язык, Сигмунд схватил его зубами и не разжимал их, пока связывавшие его веревки не разошлись от отчаянных рывков пытавшегося освободиться зверя.

Оказавшись на свободе, Сигмунд последним усилием стиснул челюсти и откусил язык волка, который вскоре умер.

Бежав из владений Сиггейра, Сигмунд вернулся на родину, а Сигню осталась с супругом и сыном, поклявшись отомстить за поруганную честь своего рода. Непрерывно думая о мести, Сигню не находила себе покоя и с трудом вынесла еще несколько лет, пока ее сын не подрос достаточно, чтобы взойти на борт корабля.

Тогда, воспользовавшись тем, что супруг ее Сиггейр отправился войной на свеев, Сигню взошла на корабль и с сыном вернулась на свою родину в дом Вельсунгов. Там она встретилась с Сигмундом и сообщила ему о своем решении. Сигню не находила покоя, страстно желая отомстить мужу за расправу над своим отцом и братьями.

В первую очередь Сигню попросила Сигмунда определить, достаточно ли храбр ее сын, чтобы носить гордое имя Вельсунга и отомстить за его поругание.

Сигмунд так и сделал. Перед тем как отправиться с сестрой в лес за дровами, он велел мальчику испечь хлеб из муки в мешке, в который посадил змею. Вернувшись из леса, Сигню и Сигмунд не нашли готового хлеба, а мальчик признался, что ему было страшно сунуть руку в мешок. Сигню очень расстроилась, но делать было нечего. Пришлось ей умертвить сына за трусость.

Затем Сигню поняла, что отвагу Вельсунгов унаследует лишь их с Сигмундом общий ребенок. Чтобы зачать сына от собственного брата, Сигню временно обменялась внешностью с одной молодой ведьмой. С ребенком от Сигмунда в чреве Сигню возвратилась в Готланд. Когда у нее родился сын, его нарекли Синфьотли.

Синфьотли был сильным и храбрым мальчиком, но Сигню все же опасалась, что ему не достанет мужества исполнить свой долг. Поэтому, когда ребенок подрос, она снова отвезла его к Сигмунду, чтобы тот испытал его мужество.

Велев мальчику взять муки на хлеб из мешка, Сигмунд и Сигню удалились в лес. Вернувшись, они нашли дома готовый хлеб. Синфьотли сообщил им, что в мешке с мукой сидела змея, но он ее не испугался.

Сигню возликовала. Ее сын Синфьотли оказался достойным наследником Вельсунгов. Недаром же и его мать, и его отец были из этого рода. Синфьотли мог отомстить за надругательство над своим дедом и над братьями своих родителей.

Оставив сына у Сигмунда обучаться боевым искусствам, Сигню вернулась к супругу в Готланд. Прошло несколько лет, и Сигмунд вместе с Синфьотли, готовые к битве, предстали перед замком Сиггейра. Однако Сиггейр вновь подстроил ловушку, пленил их, велел бросить в глубокий ров и придавить огромной каменной глыбой, испещренной руническими надписями. К счастью, до того как ров придавили глыбой, пробравшаяся к нему под покровом ночи Сигню успела бросить в ров волшебный меч.

Всю ночь Сигмунд и Синфьотли по очереди рубили глыбу мечом и, наконец, им это удалось. Затем они изрубили в куски напившуюся по поводу своей победы стражу. Потом отец и сын обложили палаты Сиггейра дровами и подожгли их. Встав у дверей, Вельсунги убивали всех, кто искал спасения в бегстве.

Неоднократно они взывали к Сигню, но она отказалась спасаться. Выйдя к ним, она сообщила о смерти Сиггейра и о том, что считает честь своего рода отмщенной. В молодости Сигню насильно выдали замуж, не спрашивая ее воли, а теперь она добровольно выбирала смерть. Обняв на прощание брата и сына, Сигню вернулась в дом, закрыла в нем все окна и двери и сгорела заживо».

Когда Гуннар закончил свой рассказ, я очень расстроилась. Мне было жалко несчастную девушку, выданную замуж за постылого человека и всю жизнь терзавшуюся чувством долга перед своим поруганным родом, из-за чего она убила собственного сына, а потом сожгла себя. Выходило, что бедная Сигню вообще себе не принадлежала. Кроме того, я не понимала, для чего Гуннар мне это рассказал.

— Мне что, броситься в очищающее пламя? — невесело усмехнулась я.

— Ни в коем случае!

— К чему тогда ты мне это рассказывал?

— Сигню жила так, как жили все мои далекие предки, — немного подумав, стал объяснять Гуннар. — Им постоянно приходилось сражаться и бороться, и все они исполняли то, что было предначертано им судьбой.

— Ты что, веришь в судьбу? — недоверчиво спросила я.

— А разве ты в нее не веришь?

Я вспомнила, как однажды мою мать посетила этрусская прорицательница, прочитавшая мою судьбу по внутренностям ягненка. Прочитанное очень ее напугало, а Деметра ничего мне не сказала, кроме того, что при желании человек может изменить свою судьбу. Судя по всему, кишки ягненка предрекали что-то весьма неприятное. Неужели страшные предсказания начали сбываться?

— Мне кажется наша жизнь, как чистая тетрадь, в которой мы сами пишем собственную судьбу своими поступками и решениями, — заявила я, наконец.

— Вижу, ты упряма, — не без восхищения пробормотал Гуннар.

— Мать называет меня своенравной.

— И все-таки тебе не понравится то, что я должен тебе сказать.

Я не находила себе места. С самого начала той нашей встречи я поняла, что Гуннару что-то очень нужно мне сообщить, но он не знает, как это сделать. Он не решался взглянуть мне в глаза, а потом пустился в свое странное повествование. Гуннар явно тянул время.

— Метрикселла… беременна, — выговорил он наконец.

Мне приходило в голову все, что угодно, но только не это.

— И не хочет делать аборт, — добавил Гуннар.

Мне хотелось плакать, но слез не было. Я хотела ругаться, но язык не поворачивался у меня во рту. Поэтому мне оставалось только развести руками.

Оказывается, я вовсе не повелевала чужими судьбами. Люди и без меня прекрасно писали историю собственной жизни в свои чистые тетради так, как им это нравилось. У меня дрожали руки. Сдавленным голосом я спросила:

— И что ты теперь будешь делать?

— Иногда мы вынуждены отказываться от самого дорогого, — не глядя мне в глаза, ответил Гуннар, — и даже от своего счастья.

Судя по всему, таким образом он пытался дать мне понять, что его долг — не бросать беременную Метрикселлу. Но ведь всего час назад он говорил, что не любит ее!

— Выходит, твоя судьба подчиниться долгу? — спросила я и внезапно поняла, зачем Гуннар рассказал мне историю сломавшей свою жизнь из чувства долга девушки Сигню.

— Я не могу бросить Метрикселлу.

Я поднялась и ушла. У меня шумело в ушах. Счастье было так возможно, так близко, но исчезло, как дым. Вероятно, мне было не суждено испытать его.

Метрикселле, наверное, тоже.

Мне стало ее жаль. Я не хотела ее видеть и вернулась домой с твердой решимостью тут же переехать на другую квартиру, но у меня, как всегда ничего не получилось.

— В прошлые выходные Метрикселла не поехала в Андорру, — прошептала мне на ухо озабоченная Карла.

Я тут же вспомнила слова Карен и поделилась ими с Карлой, но та только посмеялась, показав мне документы Метрикселлы, в которых значился ее адрес в Ордино, письма ее отца и даже фотографии, сделанные самой Карлой, один раз ездившей с Метрикселлой к ней домой.

Я решила не ломать себе голову над этой головоломкой. В тот момент Метрикселла казалась мне очень беззащитной и ранимой. Я чувствовала, что должна отплатить ей добром за добро и помочь так, как в свое время помогла мне она. При этом я все время ждала, что Метрикселла произнесет наконец то, что я услышала от нее однажды вечером, когда ее стошнило после обеда: «Гуннар меня не любит».

Вот уже несколько дней Метрикселла не могла заставить себя хоть что-нибудь съесть. Она с отвращением отодвигала все лакомства, которые готовила нам Карла, и я с ужасом ждала неизбежного скандала.

В тот вечер Карла как раз несколько часов прокорпела над блюдом из овощей, жаренных в особой китайской сковородке «вок», которую получила в подарок от друзей. Естественно, Карла ждала, что мы отдадим должное ее кулинарным талантам. Однако, сев за стол, Метрикселла, как обычно, при виде еды лишь поморщилась.

— Хватит корчить рожи! — раскладывая овощи по тарелкам, воскликнула Карла. — Лучше попробуй!

— Разве ты не видишь, что ей плохо?! — вмешалась я.

— Я тоже могу притвориться, что меня тошнит.

— Метрикселла не притворяется. Она действительно плохо себя чувствует.

— Не надо меня защищать, Селена, — пробормотала Метрикселла и отодвинула тарелку.

— Нет уж, съешь! — прошипела Карла, двигая тарелку под нос Метрикселлы.

— Я не хочу, — побледнев, прошептала Метрикселла.

— Неужели ты думаешь, что я дам тебе умереть от голода только потому, что тебя бросил жених?!

— Дело не в этом, — всхлипнула Метрикселла, опять отодвигая тарелку.

— А в чем же еще? — настаивала Карла, двигая тарелку обратно. — Неужели у тебя нет ни капли чувства собственного достоинства?! У тебя же типичная анорексия[33] из-за мужчины, который предпочел тебе другую!

Настала моя очередь бледнеть. Неужели Карла намекала на меня?!

— Мне плохо, — пробормотала Метрикселла.

— От любви еще никто не умирал! — не терпящим возражений тоном заявила Карла. — Ешь!

Несмотря на просьбу Метрикселлы, я решительно вмешалась:

— А ты хоть знаешь, что это такое?

— Естественно. Это жареные овощи. И очень вкусные.

— При чем тут овощи, дура! Ты знаешь, что такое любовь?

Карла захлопнула рот. Как я и предполагала, причиной ее агрессивного поведения по отношению к Метрикселле были ее собственные поражения на любовном фронте. Раньше Карле часто звонил некий Хоакин, но в последнее время звонков от него не поступало. Ситуация была нелепейшей. Все трое мы были готовы наложить на себя руки из-за несчастной любви.

— Хоакину не хватало наглости, которой в избытке у дюжего викинга Метрикселлы, — пробормотала, наконец Карла, ковыряя вилкой спаржу.

— Оставь Гуннара в покое, — еле слышно пробормотала готовая разрыдаться Метрикселла.

Услышав имя Гуннара, я затрепетала. Прошла неделя, когда я видела его в последний раз, и я с трудом сдерживала себя, чтобы не убежать к нему и броситься в его объятия.

— Когда будут готовы результаты анализов? — настаивала Карла.

Она говорила с такой нескрываемой злобой, что я снова встала на защиту Метрикселлы.

— Оставь ее в покое!

Разумеется, я не стала объяснять Карле, что Метрикселла — несчастная беременная женщина, покинутая возлюбленным из-за меня.

И тут Карла подцепила на вилку овощи и сунула их прямо в рот Метрикселлы, которая принялась трясти головой и отплевываться, как маленькая девочка. Потом она вскочила из-за стола и заперлась в туалете. После чего до нас донеслись ее всхлипывания и звуки рвоты.

— Ее действительно тошнит? — ошеломленно пробормотала Карла.

— Да, — хмуро ответила я, представляя себе склонившуюся над унитазом несчастную брошенную девушку.

— Неужели овощи такие невкусные?!

— Неужели ты не поняла, что они тут ни при чем?!

Я намекала на беременность Метрикселлы, но Карла упорно настаивала на своем.

— У нее анорексия.

— Какая еще анорексия! Ее просто тошнит.

— Вот-вот! Стоит ей что-нибудь съесть, как ее сразу тошнит. Типичная анорексия. Поэтому-то она и такая тощая — кожа да кости!

С точки зрения Карлы, все лица женского пола, не отличавшиеся комплекцией морской коровы, были тощими.

— Метрикселла не тощая. Она стройная потому, что думает не только о еде.

К моему удивлению, Карла тут же бросилась стучать в дверь туалета.

— Метрикселла, детка, прости меня за то, что я тут наговорила. Выходи к нам. Мы понимаем, как тебе тяжело. И нам очень тебя жаль!

— Не нуждаюсь я в вашей жалости, — открыв дверь, пробормотала Метрикселла. — Я ни в чьей жалости не нуждаюсь, — прошептала она еще раз и разрыдалась.

Когда мы с Метрикселлой остались одни в моей комнате, она призналась:

— Я не хочу, чтобы Гуннар меня жалел из-за того, что я беременна.

Обняв Метрикселлу, я прижала ее к груди, чтобы она не заметила, до какой степени я расстроена, и не догадалась, что мне уже все известно.

Немного успокоившись, Метрикселла мне сказала:

— Гуннар больше меня не любит, но попросил, чтобы я жила с ним ради ребенка.

Мысленно представив себе эту ужасную ситуацию, я промолчала.

— Даже не знаю, что делать, — продолжала Метрикселла. — Сомневаюсь, что мне хватит стойкости воспитать ребенка одной, но и жалость Гуннара мне тоже невыносима.

Осторожно погладив Метрикселлу по волосам, я подумала, что она даже представить себе не может, как хорошо я ее понимаю.

Тем временем, Метрикселла со слезами на глазах описывала мне свой последний разговор с Гуннаром:

— Его словно подменили. Похоже, он полюбил другую.

У меня задрожали руки.

— Как ты думаешь, у него кто-то есть? — настаивала Метрикселла, глядя на меня чистыми невинными глазами.

Я была не в силах ей врать.

— Возможно, и есть. Но если он сказал, что не бросит тебя, решать будешь ты.

К счастью, Метрикселла слишком устала для продолжения разговора. Внезапно она всплеснула руками.

— Лола! Я о ней совершенно забыла!

Мы бросились искать хомячиху. Обнаружив зверька, мы его накормили, напоили и почистили ему клетку. Лола заснула на груди Метрикселлы.

Я легла рядом с ними, но спать не решалась. В предательских сновидениях мне каждую ночь являлся Гуннар. Он шептал мне слова любви, лаская меня взглядом и горячими руками.

Я совсем не хотела, чтобы Метрикселла услышала, как я зову его во сне. Но понимала, что, пока жива, Гуннара я не забуду.

Суд

Когда Деметра получила собранную мною в Урте информацию, ее реакция не заставила себя ждать — она немедленно меня вызвала. Пришлось срочно собраться в поездку за тридевять земель. С собой я взяла маленький чемодан с самыми необходимыми вещами и фотографиями, сделанными в доме Елены, а также два отчета о гибели маленькой Дианы — один для всех омниор, другой — только для предводительниц кланов.

То, как мать отреагровала на мое сообщение о возвращении Баалаты, меня испугало. Я рассказала ей все без утайки. Врать не имело смысла, потому что у Деметры было множество источников информации, и рано или поздно, она обязательно докопалась бы до истины. Лучше было покаяться и признать свою вину. Я ведь вполне сознательно выбрала свой карнавальный костюм, и последствия этого выбора были ужасны.

К несчастью, я чувствовала себя совсем беззащитной. Без любви Гуннара, без искренней симпатии Метрикселлы, без друзей, на груди которых я могла бы выплакаться, я искренне нуждалась в материнской любви. Однако Деметра была на тайном съезде предводительниц омниор, проходившем где-то между Украиной и Молдавией, и не ведала о моих переживаниях. Впрочем, вряд ли бы они ее тронули, ведь Деметра впервые выступала в новом для себя качестве предводительницы всех западных кланов омниор.

Однако мать не только мысленно вызвала меня, но и удостоила чести довольно продолжительного телефонного разговора, который, признаться, меня успокоил. Деметра была очень дружелюбна и похвалила меня за подробный отчет. Она даже, кажется, не злилась на меня и ничем не напомнила о том, что я вырядилась на карнавале Баалатой. Совсем наоборот, Деметра настаивала, чтобы я как можно скорее прибыла в румынскую деревню, где предводительницы кланов с нетерпением ожидали возможности услышать из первых уст то, что мне удалось узнать.

Итак, я отправилась на Буковину,[34] расположенную подозрительно близко к печально известной своими вампирами Трансильвании,[35] где когда-то жила и безраздельно правила могущественная венгерская графиня Эржбета Баторий. Именно в тех краях в ночь праздника Имболк погибло шестнадцать маленьких омниор — почти половина из умерщвленных той страшной ночью.

Этому не приходилось удивляться. Дремучие и таинственные карпатские леса на протяжении сотен лет служили прибежищем медведицам, волчицам, горным козам и хищным птицам. В них же любили прятаться и кланы омниор.

После двухдневного путешествия я добралась до нужной деревни совершенно измученной и мечтала только о том, чтобы выспаться. Вместо этого Деметра напоила меня чашкой горького кофе, накормила черствым яблочным пирогом и отвела в соседнее помещение, где вокруг большого стола, заваленного картами, бумагами и атамами, меня с нетерпением ожидали омниоры.

Передо мной предстали легендарные колдуньи, рассказы о которых я слышала с детства, — древняя Лукреция из Клана Змеи, отважная Людмила из Клана Козы, писательница Лилия из Клана Журавля и ученая Ингрид из Клана Саламандры. За столом сидела только одна молодая девушка, замещавшая свою мать — предводительницу Клана Дельфина. На вид ей было лет двадцать пять, она была смуглой, выделялась атлетическим телосложением. Она была морским биологом и звали ее Валерия.

У Валерии было очень решительное лицо. Ее черные глаза пылали, и было ясно, что она ни перед чем не остановится. Именно Валерия начала разговор.

— В ночь праздника Имболк наши дети стали жертвами кровожадной одиоры из Библа — Баалаты, — заявила она.

Остальные омниоры начали испуганно перешептываться, но Валерия властным жестом вынудила их замолчать.

— Мы, средиземноморские омниоры из Клана Дельфина, когда-то обитали повсюду на азиатском, европейском и африканском побережьях, но были вынуждены перебраться на острова, потому что в Малой Азии, древней Нумидии[36] и Пиренейском полуострове, а также в окрестностях Карфагена нас безжалостно преследовала эта одиора из Библа. В нашем клане из поколения в поколение передается множество преданий о том, как защититься от беспощадной одиоры. В наших песнях и играх постоянно встречаются намеки на ту опасность, которую она собой представляет. Мы, омниоры из Клана Дельфина, не сомневаемся в возвращении Баалаты. Юная Николетта из Трапани[37] и малолетняя София из окрестностей Геркуланума[38] были умерщвлены с соблюдением того же кровавого огненного ритуала, которого требовала эта одиора в свою бытность финикийской богиней.

— Как по-твоему, в нападениях Баалаты прослеживается какая-то стратегия? — спросила Валерию председательствовавшая на заседании Деметра.

— Мы считаем, что своим неожиданным нападением Баалата рассчитывает напугать омниор, вернуть себе былую власть и оспорить территорию других одиор. Речь идет о ваших краях, — заявила Валерия, глядя прямо в глаза Людмиле, представлявшей омниор Карпатских гор и долин между ними. — Обратите внимание на то, как много молодых омниор пало жертвами Баалаты на землях, традиционно считавшихся вотчинами Кровавой Графини.

Людмила, омниора из Клана Козы, происходила из крестьянской семьи. Об этом говорили ее большие сильные руки, изборожденное глубокими морщинами лицо и проворные проницательные глаза.

— Безусловно, — согласилась она с Валерией. — Каких-то четыреста лет назад над нами чинила расправу Кровавая Графиня. Она тоже была очень жестокой, но пользовалась иными методами. Мы, омниоры из Клана Медведицы, Клана Козы и Клана Лани, уверены, что ненавистная нам исстари Кровавая Графиня не возвращалась, а лишь поджидает удобного для этого случая в своем Тусклом Мире.

— Что необычного в том, каким образом были умерщвлены ваши дочери и внучки на сей раз? — вновь спросила Деметра.

Людмила схватила стакан с водой с таким видом, словно язык прилип к ее гортани от одной мысли о том, что придется снова описывать подобные ужасы.

— На этот раз, как уже сказала Валерия, маленьких омниор умертвили совершенно особым способом. Везде при умерщвлении применялся огонь, а в Брашове,[39] где выпили кровь из маленькой Греты, огнем был выжжен символ Баалаты — змея.

— На что же похожа Баалата? — спросила норвежская писательница Лилия, сохранившая на лице следы былой почти неземной красоты и мудрость в голубых глазах.

— Мать одной маленькой омниоры с берегов Черного Моря, — негромко ответила Людмила, — сумела разглядеть в лунном свете вылетавшую из окна чайку. На шее и руках ее дочери были раны, будто оставленные птичьим клювом, а также следы ожогов.

— Теперь понятно, как эта карфагенская одиора проникала в чужие дома, — заметила по этому поводу Лилия. — На крыльях птиц!

— Она пользовалась не только обликом птиц, — вставила Деметра. — Моя дочь Селена отправилась в Урт для выяснения обстоятельств гибели маленькой Дианы из Клана Волчицы. Там она столкнулась с еще одним весьма неприятным обличьем Баалаты. Сейчас она сама вам все расскажет и представит доказательства.

Несмотря на присутствие множества именитых омниор, я совершенно не нервничала. Я гордилась своим отчетом и доверием, оказанным мне матерью, поручившей его составить. Я чувствовала, что способна приносить пользу. Именно этого чувства мне так долго не хватало.

— Маленькую омниору из Клана Волчицы в Урте умертвила с помощью огненного ритуала Баалата, принявшая обличье гадюки. Свидетелем этого был годовалый ребенок. Я лично уничтожила эту гадюку.

— Годовалый ребенок представляется мне не очень надежным свидетелем в таком серьезном деле, — пробормотала Людмила.

Эта грубоватая предводительница Клана Козы с самого начала косилась на меня с нескрываемым неодобрением. Возможно, ее раздражала моя модная городская одежда, плохо сочетавшаяся со скромной обстановкой ее сельского жилища.

— Сомнений быть не может. Перед смертью гадюка начертала на полу имя Баалаты буквами финикийского алфавита. У меня есть фотографии.

Деметра кивнула, и я предложила вниманию собравшихся свои снимки. Фотографии пошли по рукам. Среди омниор послышались возгласы удивления.

Моя мать тут же сказала:

— Извини, Селена, но сейчас мы хотели бы заслушать Ингрид. Она расскажет нам то, что знает о Баалате и ее колдовских способностях.

Водрузив на нос очки, Ингрид из Клана Саламандры извлекла откуда-то пожелтевший лист бумаги и начала читать.

— Замена иглы карбюратора… — торжественно изрекла она и поперхнулась. — Извините, не то…

Поняв, что начала читать бумагу, полученную в мастерской, где чинили ее допотопный автомобиль, Ингрид принялась рыться у себя в сумке и наконец нашла нужный листок, измазанный в шоколаде и украшенный в левом углу выполненным цветными карандашами изображением яркого цветка.

— Прошу вас только об одном. Ни в коем случае не произносите вслух имя этой одиоры. Давайте звать ее просто Черной Дамой.

Ученая одиора Ингрид была довольно рассеянной, все время теряла свои магические камни и волшебные снадобья, а также заворачивала школьные завтраки своих детей в листы, испещренные научными заметками. Несмотря на это и на суматоху, вечно царившую в ее полном ребятни доме, Ингрид пользовалась большим уважением, и к ее мнению внимательно прислушивались на съездах и научных конференциях.

У Ингрид был приятный мелодичный голос, которым она любила петь колыбельные и рассказывать детям на ночь добрые сказки. Вот и в румынской деревне она обращалась к собравшимся вокруг нее омниорам так, словно это были первоклассницы.

— У Черной Дамы нет тела, — негромко произнесла Ингрид. — Ее плоть и кровь были уничтожены две тысячи сто лет назад. Однако Черная Дама существует. Ее дух, энергия и могущество позволяют ей вселяться в тела мертвецов, детей или животных, потому что у тех отсутствует воля и развитое чувство самоидентификации. Финикийская одиора была искусной чернокнижницей. Она умела предсказывать будущее с помощью мертвецов и использовала их в своих интересах. Именно поэтому Черная Дама самая опасная из одиор. Если уничтожить тело любой другой одиоры, та больше не воскреснет. Черная же Дама предсказала свое возвращение еще до того, как ее тело было сожжено. Насколько нам известны приемы чернокнижниц, одного упоминания имени Черной Дамы достаточно, чтобы она могла вселиться, например, в муху…

С этими словами Ингрид покопалась у себя в карманах, вытащила оттуда несколько проколотых воздушных шариков, пачку жевательной резинки и игрушечный молоточек. Взяв молоток в руку, Ингрид, ловко пристукнула им сидевшую на столе муху. Осторожно взяв трупик насекомого большим и указательным пальцами, Ингрид помахала им перед собравшимися омниорами.

— Смотрите, какая она маленькая! Эта муха почти ничего не весит. Однако одного упоминания настоящего имени Черной Дамы хватит для того, чтобы у той появились силы достаточные, чтобы повелевать этим крошечным тельцем. Однако для того, чтобы Черная Дама могла вселиться в тело, скажем, взрослой женщины, нужно, чтобы ее имя произнесли сто тысяч человек.

— Одновременно? — поинтересовалась Валерия.

— Не обязательно. Имейте в виду, что изображать Черную Даму или думать о ней еще опаснее, чем упоминать ее имя. А опаснее всего…

Ученая Ингрид сняла очки, а все присутствовавшие одиоры застыли в напряженном ожидании.

— Опаснее всего — вести с ней разговор. Разговор с Черной Дамой — своеобразная форма ее признания, дающая ей большую силу. Такой разговор — настоящая бомба замедленного действия, сила взрыва которой зависит также от ранга и силы омниоры, с которой он состоялся.

Мечтательно прикрыв глаза веками, Лилия стала рассуждать о силах Баалаты.

— Вероятнее всего, кровь первой жертвы дала Черной Даме силы, нужные для того, чтобы воплотиться в то существо, в обличье которого она совершила свое следующее преступление. Наверняка в обличье именно этого существа она и расправилась с множеством маленьких омниор в ночь праздника Имболк. Каждая новая смерть придавала ей новые силы, и теперь Черная Дама, несомненно, невероятно сильна. Всего она умертвила тридцать девять омниор. Посчитаем же, как долго позволит ей существовать выпитая у них кровь…

Омниоры в ужасе бросились в подсчеты, но тут девяностолетняя Лукреция, превзошедшая мудрость тысячелетнего вулкана Этна, с чьих склонов она была родом, раскурила трубку, причмокнула и негромко произнесла:

— А вот интересно, как это Черной Даме удалось материализоваться первый раз в ночь праздника Имболк? Откуда у нее взялись силы, чтобы начать свое кровавое пиршество?

У меня затряслись колени. Именно этот вопрос я себе уже задавала. Неужели это я была во всем виновата?!

Внезапно Деметра поднялась и торжественно произнесла:

— Прошу внимания. Сейчас я сделаю очень нелегкое для себя признание.

Взглянув на меня, она положила руку себе на грудь и продолжала:

— Выслушав меня, вы сами решите, достойна ли я поста предводительницы кланов всех западных омниор, который недавно мне был вручен. Для этого-то я и позвала сюда вас и свою дочь Селену.

Я побледнела. Я-то думала, Деметра пригласила меня для того, чтобы я огласила результаты своего журналистского расследования, а, как оказалось, она вызвала меня на расправу!

— Черную Даму легкомысленно вызвала из небытия моя дочь Селена, за чьи поступки я полностью отвечаю.

Все повернулись ко мне. Земля заколебалась у меня под ногами. Мне стало невыносимо стыдно. Я слышала множество беззвучных упреков…

Зачем? Зачем мать заманила меня в эту ловушку? Почему не предупредила о своих намерениях?

Умная и добрая Лилия, почувствовав мою растерянность, сжалилась надо мной.

— Деметра, неужели ты не предупредила собственную дочь о том, что здесь ее будут судить?

— Селена ничего об этом не знала, — отрезала Деметра.

— Расскажи-ка нам, Селена, как это ты умудрилась вызвать Черную Даму? — весьма злорадным тоном поинтересовалась Людмила.

Я хотела встать, но ноги меня не держали. Я хотела взглянуть в глаза омниорам, но была не в силах поднять голову. Мне хотелось плакать, но слез у меня не было.

Неожиданно Валерия взяла меня за руку, и я почувствовала прилив сил.

— Знаешь, Селена, — прошептала Валерия, — Черная Дама хитра и коварна. Как-то раз одна египетская омниора совершила очистительный обряд, чтобы отделаться от этой одиоры, но Черная Дама повернула дело так, что от него ее силы только возросли.

Может, благодаря этим словам, а может, благодаря теплу руки Валерии или решительности, которой было пропитано все ее существо, я, наконец, собралась с силами, встала и подняла голову.

— Мне почему-то очень захотелось нарядиться на карнавале Черной Дамой. Так я и поступила. Несколько часов я разгуливала в ее костюме, и все, кто на меня смотрел, видели ее.

Деметра заговорила, не поднимая глаз от пола:

— Я обнаружила намерение Селены и запретила ей делать это, но она меня ослушалась. Я не сумела должным образом воспитать свою дочь и не заслуживаю чести быть вашей предводительницей.

И тут я заплакала оттого, что мать меня стыдилась и публично заявляла об этом. Оказалось, что я самая большая проблема в ее жизни и помеха на пути ее карьеры. Я замарала ее честь, и теперь она умывала руки, отдавая меня на суд предводительниц кланов. Мне казалось, что Деметра не моргнув глазом зарежет меня своим атамом, если таков будет вынесенный мне приговор. Судя по всему, в тот момент мать относилась ко мне, как к совершенно постороннему человеку. Никогда еще я не чувствовала себя такой одинокой.

Внезапно у меня в голове все перемешалось, — несчастная любовь к Гуннару, страдания Метрикселлы и жестокость матери. Казалось, слезы никогда не перестанут течь из моих глаз.

— Прошу тебя, Селена, выйди и подожди снаружи, — хрипло произнесла Лукреция. Она была самой старой из присутствующих и поэтому взяла атам, который положила на стол Деметра.

Я выбежала вон. Меня трясло. Слезы ручьями стекали у меня по щекам, но Деметра и бровью не повела. Валерия же, наоборот, проявив сочувствие, вышла вместе со мной. На улице она обняла меня за плечи и стала утешать так ласково, как никогда не говорила со мной моя собственная мать.

— Это просто ритуал. Не переживай. Ты ни в чем не виновата. Ты просто взбалмошная и немного эгоистичная, вот Черная Дама и воспользовалась твоими недостатками, чтобы просочиться к тебе в сознание и использовать тебя в своих целях.

Понимая, что Валерия отчасти права, я все равно не могла успокоиться, страдая от осознания собственной безответственности и суровости матери.

— Скажи, тебе нравится смотреться в зеркало? — внезапно спросила меня Валерия, и, кивнув в ответ, я подняла на нее глаза.

Мы были такими разными. Ей было уже двадцать пять, и она увлекалась подводным плаванием, чтобы самозабвенно созерцать в морской пучине уродливых каракатиц. Мне же хотелось целоваться с Гуннаром, танцевать до упаду, любоваться блеском бриллиантов на собственных пальцах. Рядом с Валерией я чувствовала себя набитой дурой.

— А еще мне нравится быть в центре внимания, — всхлипнула я.

— Еще бы! Ведь ты такая красавица!

— Я наглая и капризная.

— И все? — усмехнулась Валерия.

— Нет, не все. Я очень плохая, — пробормотала я, надеясь, что Валерия станет возражать. Так оно и случилось.

— Нет, Селена, ты не плохая. Просто ты эмоциональная и не стесняешься собственной красоты. Поэтому в твоей жизни будет множество проблем с разными мужчинами и женщинами.

— У меня уже полно с ними проблем.

— А не рановато?

Утерев слезы, я уже собралась рассказать Валерии об ужасной каше, которую заварила, случайно влюбившись в жениха своей подруги и сделав несчастными сразу трех человек, но тут появилась хмурая Людмила и властным жестом велела мне проследовать в помещение.

— Когда захочешь, приезжай ко мне в гости в Таормину, — тихо подбодрила меня Валерия. — Вот увидишь, на глубине двадцати метров все наши проблемы кажутся довольно мелкими.

Валерия мне очень понравилась. Я чувствовала, что могу рассчитывать на поддержку этой молодой женщины…

Предводительницы кланов были мрачнее тучи. Деметра вертела в руках свою волшебную палочку. Это был явный знак того, что ее не отправили с позором в отставку.

Как хозяйка дома, Людмила взяла слово:

— Селена, ты ослушалась свою мать, и это повлекло за собой тягчайшие последствия — твоей безответственностью воспользовалась Черная Дама. Мы обсудили твое поведение и считаем, что твой характер и предсказания твоей судьбы вынуждают нас принять меры предосторожности относительно твоей персоны.

У меня екнуло сердце. Я не удержалась и спросила:

— Моей судьбы? А какая у меня судьба?

Предводительницы кланов озабоченно переглянулись. Наконец заговорила Ингрид, стараясь делать вид, словно ничего особенного не случилось:

— У тебя нелегкая судьба, детка. Предсказания говорят, что ты несешь смерть и разрушения.

— Смерть и разрушения?.. — не веря своим ушам, пробормотала я и повернулась к матери.

Не опустив глаз под моим умоляющим взором, Деметра произнесла:

— Видишь ли, Селена, предсказания, касающиеся судьбы, можно рассматривать с разных точек зрения. Мы, омниоры, обязаны интересоваться судьбами наших дочерей. Однако мы не должны сидеть сложа руки или рвать на себе волосы, если им предсказаны нелегкие судьбы. Бывает, что судьбы переплетаются и меняются. Бывает, что смерть становится источником надежды.

Ужаснувшись, я затравленно оглянулась.

— Значит, вы все знали, — пробормотала я. — Вы знали, что мне суждено совершить нечто страшное, но не знали, что именно. Поэтому вы меня ни о чем не предупредили и не попытались помешать. Вы играли со мной как кошка с мышкой, желая увидеть, что же все-таки произойдет…

Деметра неожиданно побледнела, и я расхрабрилась.

— Выходит, вы виноваты в моем необдуманном поступке не меньше меня самой!

— Мы пришли к такому же выводу, — спокойно заявила Деметра. — Именно поэтому мою отставку не приняли, а твое наказание послужит тебе в будущем отличной защитой.

— Защитой?

— Вместе с Ингрид ты будешь собирать сведения о Черной Даме, чтобы в дальнейшем мы могли лучше от нее защититься. Тем самым, ты защитишь от нее и себя саму, и нас.

Я онемела. Наверняка мне предстояло переехать в другой город, бросить университет, покинуть Метрикселлу, но, главное, расстаться с Гуннаром!..

— А как же… — начала я, но Деметра сверкнула глазами.

— Возвращайся в Барселону! — взорвалась она. — Скоро тебе сообщат, что делать дальше.

— Но ведь я не могу все бросить ради…

— Селена!!! — взревела Деметра голосом, способным обратить в бегство вражескую кавалерию.

Я замолчала, сделала на прощание ритуальный реверанс и пробормотала нужные слова на древнем языке. Однако, прежде чем я успела затворить за собой дверь, старая Лукреция успела бросить мне вдогонку:

— Селена, я уверена, что твоя воля восторжествует над скверными чертами твоего характера!

Впрочем, ее слова заставили меня лишний раз задуматься о том, с какой легкостью я попадаю в сети, расставленные мне соблазнительницами-одиорами.

Тем вечером я бы с удовольствием поболтала с Валерией о душевной драме, разрывавшей меня между подругой и любимым мужчиной, но меня положили спать в одной комнате с Деметрой, хоть я и очень на нее сердилась.

— Я из Барселоны никуда не уеду! — заявила я.

— Давай поговорим об этом завтра. Утро вечера мудренее.

— Зачем ты вообще отправляла меня в Урт?

— Чтобы ты выяснила, что именно там произошло.

— Врешь! Ты отправила меня туда, чтобы я своими глазами убедилась в том, к чему привело мое легкомыслие.

— Отчасти ты права.

— А потом обманом заманила меня сюда.

— Можешь называть это и так.

— Как же мне тебе верить, если ты все время что-то от меня скрываешь?!

— Ты тоже не говоришь мне всей правды.

— Да? И что бы ты, например, хотела узнать?

— То, что хочет знать любая мать: что у тебя с учебой, с кем ты дружишь, в кого влюблена и о чем мечтаешь.

— И когда прикажешь все это тебе доложить?

— Например, сейчас.

Говоря правду, поведение Деметры не располагало меня к откровению. У меня было такое чувство, будто меня допрашивают. Моя мать выглядела слишком серьезной, строгой и бесчувственной, и мне совершенно не хотелось обнажать перед ней свою душу. Я была готова попробовать сделать это, но заранее была уверена, что такая попытка обречена на неудачу. Поэтому мой ответ прозвучал так же сухо, как и ее вопрос.

— Я не пошла сдавать три экзамена, но мне разрешили сдать их позже.

— Так ты не желаешь уезжать из Барселоны по этой смехотворной причине? — сверля меня взглядом, спросила Деметра.

Немного поколебавшись, я решила, что умру, но не признаюсь Деметре в том, что по уши влюблена.

— В Барселоне у меня подруга, которой будет без меня очень плохо.

— Что еще за подруга?

— Метрикселла.

Изменившись, как по мановению волшебной палочки, Деметра заговорила с неподдельным интересом:

— А что с ней такое?

— У нее проблемы.

— Какого рода?

— Несчастная любовь.

— Она очень расстраивается?

— Да.

— Она потеряла аппетит?

— Почти.

— У нее бессонница?

— Да. А когда она спит, ей снятся кошмары.

Мне показалось, что Деметра не на шутку разволновалась.

— Прошу тебя, позаботься о ней! Не спускай с нее глаз. Метрикселла очень хрупкая. Нужно, чтобы кто-то с твоей энергией помог ей.

Я снова расстроилась. Деметру больше беспокоило самочувствие Метрикселлы, чем мое собственное. Чем она так ее подкупила? Своим тщедушием? Своей худобой?

Иногда мне казалось, что Деметру совсем не устраивала такая дочь, как я.

Возможно, моя мать считала меня постыдным недоразумением.

При этой мысли я решила, что с этим нужно что-то делать.

Снова рука судьбы

Я вернулась в Барселону полная твердой решимости навсегда позабыть Гуннара и как можно меньше видеться с Метрикселлой. Один ее вид заставлял меня поминутно думать о любимом мужчине, что могло превратиться в бесконечную и совершенно не нужную мне пытку.

Однако Метрикселла не позволила моим благим намерениям осуществиться. Она радостно бросилась мне навстречу, заключила в объятия и принялась тараторить, как сильно без меня скучала.

Прошла всего неделя, а Метрикселла выглядела гораздо хуже, чем до моего отъезда. С ее щек сошел румянец, а взгляд погас. Поэтому я скрепя сердце решила не покидать ее, пока она не поправится.

Карла мне сообщила, что все выходные Метрикселла провалялась в постели с Лолой, слушая музыку. Ее больше не тошнило от одного запаха еды, но у Метрикселлы было очень подавленное настроение. Она не причесывалась, не мылась, забросила любимую хомячиху, плохо спала, не стирала и не гладила свою одежду. Метрикселла утратила интерес к своей внешности, к еде, к занятиям живописью. Она даже перестала кормить Лолу, и голодный маленький зверек бегал по квартире в поисках пищи.

Такие новости очень меня обеспокоили, и я предложила вызвать врача. Впрочем, я знала только врачей-омниор, не подходивших простой смертной Метрикселле. Кроме того, она сама, вероятно, не желая раскрывать свою беременность, наотрез отказалась пройти медицинский осмотр.

Я все время уговаривала Метрикселлу что-нибудь съесть, и вместе с Карлой мы тайком подмешивали ей в еду витамины. Карла больше не третировала Метрикселлу и, казалось, действительно за нее переживала. В один прекрасный момент она решила позвонить отцу Метрикселлы и сообщить ему о происходящем, попросив меня о ней позаботиться.

Желая расшевелить Метрикселлу, я дала ей пригласительный билет на вернисаж на Пасео де Грасиа,[40] куда мы так любили ходить раньше. Метрикселла согласилась, положила билет в карман и вышла на улицу. Я незаметно последовала за ней. Оказалось, что пройдя несколько сотен метров в сторону выставочного зала, Метрикселла свернула в темный переулок, нашла скромное кафе, где просидела над чашкой чая, уныло глядя в потолок и считая минуты и секунды, когда сможет вернуться домой и отчитаться передо мной об увиденном на выставке, на которой не была.

В этот момент я с удивлением осознала, что и кроткая Метрикселла умеет врать. А если она врала Карле, то могла соврать и мне. Возможно, она продолжала встречаться с Гуннаром. Эта мысль стала моей навязчивой идеей, и я решила пристально следить за соседкой.

Поэтому я не очень удивилась, когда однажды утром, зайдя в комнату Метрикселлы, чтобы покормить Лолу, обнаружила в глубине платяного шкафа чемодан с теплой одеждой, сапогами на меху, конвертом с деньгами и паспортом. Кроме того, в чемодане были книги — путеводитель по Исландии и хрестоматия со скандинавскими сагами. Чтобы не упасть, я села на стул. Метрикселла готовилась сбежать с Гуннаром!

Когда Метрикселла вошла к себе в комнату, я заявила, что мне не удалось найти Лолу. Мне даже не пришлось врать, и мы обе стали искать хомячиху, в конце концов найдя ее под стулом, полумертвой от голода и окоченевшей от холода.

Метрикселла начала над ней охать, но очень быстро успокоилась, сунула ее мне в руки и деловито осведомилась:

— Ты будешь кормить Лолу, пока меня не будет?

— А куда это ты собралась? — ответила я вопросом на вопрос.

Поглядев на часы, Метрикселла повернулась к платяному шкафу и стала что-то в нем пристально рассматривать. Проследив за ее взглядом, я заметила между ее платьями рубашку Гуннара.

— Я пойду в кафе. Меня ждет папа. Он узнал от Карлы, что я плохо себя чувствую, и хочет меня видеть.

Подвинувшись боком к шкафу, я тайком вдохнула запах Гуннара, а потом схватила Метрикселлу за локоть.

— Ты беременна и больна. Тебе надо к врачу.

Однако Метрикселла неожиданно ловко вывернулась и выскочила из комнаты, бросив на бегу:

— Я не больна. И прекрасно себя чувствую.

Оставшись одна, я достала из шкафа рубашку Гуннара, уткнулась в нее лицом и стала с наслаждением вдыхать исходивший от нее божественный запах, который так ударил мне в голову, что я не сразу заметила, что на спине рубашка разрезана ножницами. Кто-то вырезал из нее человечка.

Еще не придя в себя от изумления, я бросилась вслед за Метрикселлой. Разумеется, та не пошла ни в какое кафе, а остановила такси.

Другого такси поблизости не оказалось, а я была настолько ошеломлена поведением Метрикселлы и так уверена, что они с Гуннаром что-то затевают, что произнесла заклинание, стала невидимой и погналась за такси на своем мотороллере.

Метрикселла несколько раз пересаживалась из одной машины в другую, а я нервничала все больше и больше. Наконец третье такси с Метрикселлой остановилось у хорошо знакомых мне дверей Северного вокзала. Моя соседка расплатилась с таксистом, шмыгнула в недра вокзала и взбежала по лестнице в кафе, где ее поджидала Деметра.

Увидев Метрикселлу, моя мать обняла и поцеловала ее так нежно и ласково, как никогда не обнимала и не целовала меня.

Спрятавшись за дверью и не смея пошевелиться, я наблюдала за их встречей.

«Что это значит?! Почему Метрикселла бросилась на встречу с Деметрой так, как сделала бы на ее месте любая омниора, получившая мысленный вызов?! Почему моя мать так ласкова с нею?! О чем они говорят? Что замышляют?»

Развернувшись, я помчалась домой, уже почти догадываясь, кем на самом деле была Метрикселла.

И действительно, в ящиках шкафа Метрикселлы я нашла то, что искала — атам, ясеневую волшебную палочку, пентаграмму и вырезанного из рубашки Гуннара человечка с пришитым к ней локоном волос Метрикселлы. Я была права — Метрикселла решила его околдовать.

Конечно же, моя соседка была такой же колдуньей-омниорой, как я сама, как Деметра, как Карен… Она отнюдь не была беззащитной и несчастной, а вовсю пользовалась колдовством для того, чтобы сломить волю Гуннара. Поэтому-то Гуннар меня и прогнал! Поэтому-то он и не мог освободиться от Метрикселлы, хотя больше ее не любил!

Вытащив из кармана зажигалку, я с остервенением сожгла тряпочного человечка.

Зачем же Деметра в очередной раз соврала мне, сказав, что я буду жить в квартире с двумя обычными студентками? Почему я не поняла, кто такая Метрикселла, хотя обычно омниоры узнают друг друга просто по взгляду и нескольким жестам? Почему Метрикселла сама мне ничего не сказала, а притворялась, будто у нее нет от меня секретов?

В отчаянии я решилась позвонить по адресу в Андорре, который мне дала Метрикселла. Разумеется, там не проживал никакой сеньор Салас. В Ордино вообще ничего не слышали ни о нем, ни о его дочери. Повесив трубку, я повернулась к дверям и увидела в них Карлу, с разинутым ртом пялившуюся на разгром, учиненный мною в комнате Метрикселлы.

— Что ты наделала?! — с ужасом спросила меня Карла.

— А ты? Ты что наделала?! — воскликнула я. — С каким отцом Метрикселлы ты разговаривала?!

— Сейчас мне некогда объяснять, — внезапно уставившись на часы, затараторила Карла. — Я опаздываю на собрание.

— Говоришь, ты была с Метрикселлой у нее дома в Ордино?! — зашипела я, вцепившись в рукав Карлы.

В этот момент она разглядела извлеченные мною из шкафа атам, волшебную палочку и пентаграмму Метрикселлы и опустила глаза.

— Вижу, ты обо всем догадалась. Ну хорошо. Допустим, мы тоже омниоры.

— И ты тоже?! — завопила я, не веря своим ушам.

— Ну да. Я дочь Анны, предводительницы Клана Сороконожки. Неужели ты думаешь, что Деметра бросила бы тебя на попечении простых смертных?!

— Значит, Деметра поселила меня с вами затем, чтобы вы за мною следили?

— Что-то вроде того, — пробормотала Карла и нахмурилась. — Знаешь, ты и так зарвалась. Представляю, что бы ты без нас натворила.

Постепенно я начала все понимать.

— Так это ты сообщила моей матери, когда я устроила на квартире магический фейерверк?

— Естественно.

— Это с тобой Деметра связалась, чтобы узнать, не случилось ли с нами дурного в ночь праздника Имболк?

Карла кивнула.

— Это ты сообщила Деметре о том, что я собираюсь шить себе на карнавал костюм Черной Дамы?

— Нет. Это Метрикселла. Она очень испугалась.

— Замечательно! А сейчас Метрикселла отчитывается перед Деметрой о том, как хорошо вы за мной шпионите?

— Нет. Просто я попросила Деметру лично заняться Метрикселлой. Кажется, она выходит из-под контроля.

— Кто выходит из-под контроля? Метрикселла? Я больше ничего не понимаю. Я думала, вы следите за мной обе!

— Ты сильная, — пустилась в объяснения Карла, собирая с пола разбросанные мною вещи Метрикселлы, — а она слабая. Ты дерзкая, а она робкая. Ты храбрая, а она пугливая. Вы прекрасно дополняете одна другую.

У меня в голове все перепуталось.

— Неужели Деметра поселила меня в эту квартиру для того, чтобы я дополняла собой Метрикселлу?!

— Не совсем дополняла, — поправила меня Карла, — а, скорее, защищала, как громоотвод.

Сравнение с громоотводом меня убило.

— А ты? — воскликнула я. — Какая роль отведена тебе в этой чудовищной игре?

— Я командую и надзираю.

В этот момент я поняла, как чувствуют себя узники, обнаружившие под потолком своей камеры неусыпное око телекамеры и понявшие, что даже малейшее их движение не происходит незамеченным.

— Вы с Метрикселлой помогаете друг другу, — продолжала Карла, — а я постоянно защищаю вас словно щитом так, чтобы посторонние не могли проникнуть в нашу жизнь.

— Выходит, мы втроем заколдованы? Поэтому-то я и не признала в вас омниор?

— До сих пор все шло так, как надо, несмотря на твои глупости и постоянное желание выделиться, — усмехнулась Карла. — Впрочем, твои недостатки были учтены… Однако нелепую любовь Метрикселлы и ее анорексию мы предвидеть не могли.

Я почувствовала себя марионеткой, куклой на нитках в руках у собственной матери, которая заранее учла все, в том числе и отрицательные черты моего характера.

— Мы обязаны ее защищать, — заявила Карла.

— Метрикселлу? От кого?!

— Мать Метрикселлы погибла в схватке с одиорами, охотившимися за ее дочерью.

— Значит, мать Метрикселлы действительно умерла?

Хоть про мать Метрикселла мне не наврала! Впрочем, тогда это было для меня слабым утешением.

— Метрикселла совсем одна. Смерть матери ее чуть не убила. У нее слабое здоровье, а все оракулы подтвердили, что ей предстоит сыграть чрезвычайно важную роль в судьбах всех омниор. Мы должны сохранить Метрикселлу для будущего.

Ах, вот оно что! Метрикселла была важной персоной, от которой зависело всеобщее счастье. А я была жалкой и ничтожной, годной лишь для того, чтобы прикрывать своим телом великую Метрикселлу! Выходит, мать использовала меня даже не как громоотвод, а как живца!

— С меня довольно! — взорвалась я. — Не вам решать, кто я такая, и что мне делать. Отныне — каждый за себя! Пусть Метрикселла сама позаботится о себе и своей судьбе!

— Что ты собираешься делать?! — испугалась Карла.

Я знала, что именно собираюсь делать, с того самого момента, когда я увидела Гуннара, и теперь меня было не остановить.

— Просто исчезну.

С этими словами я запихала в сумку кое-какую одежду и свои документы.

Я как раз укладывала в сумку атам, когда раздался крик:

— Не смей этого делать!

Кричала, разумеется, Метрикселла. С искаженным лицом и налитыми кровью глазами она вцепилась в дверную ручку с такой силой, словно намеревалась ее оторвать.

Конечно же, она все знала. Она знала о том, что я любовница Гуннара, что больше не считаю ее своей подругой и собираюсь уйти к нему.

Я прочла это в ее взгляде и поняла, что все это время она меня обманывала.

— Не смей уходить к нему! Ты не сделаешь такой подлости!

— Метрикселла, уймись! — вмешалась Карла. — Тебе нельзя нервничать…

— Да пошла ты! — нетипично громким для нее голосом рыкнула Метрикселла.

— Но я же за вас отвечаю. Я не могу уйти и оставить вас в таком состоянии.

— Оставь нас, Карла! — взорвалась Метрикселла. — Гуннар тебя не касается!

Казалось, в мою обычно кроткую и смирную подругу вселился демон. Она с трудом сдерживалась, чтобы не наброситься на меня, и я даже немного испугалась.

Я все еще держала в руке атам. Карла нерешительно смотрела на нас обеих, не зная, что предпринять. Она тоже чувствовала, что дело идет к драке, но тут заговорила я:

— Действительно, Карла. Это наше с Метрикселлой дело. И тебя оно не касается.

— Но ведь…

— Ты хотела идти на собрание. Так иди! Нам с Метрикселлой нужно поговорить с глазу на глаз.

Наконец мы с Метрикселлой остались одни.

Стиснув зубы, она все еще сжимала в руках дверную ручку. Я же, не выпуская из правой руки атама, стояла в оборонительной позе, стараясь не поддаваться страху и угрызениям совести. Как только входная дверь за Карлой захлопнулась, Метрикселла словно с цепи сорвалась.

Она начала швырять в меня все, что попадало ей под руку, срывать с окон занавески, выворачивать на пол ящики стола, сбрасывать с полок книги и вырывать из них страницы. Я попыталась удержать ее, но Метрикселла оказалась так сильна, что играючи отшвырнула меня к стене, откуда мне оставалось лишь беспомощно смотреть на плоды ее бурной ненависти ко мне.

До известной степени я понимала Метрикселлу и сочувствовала ей, но не позволяла себе размякнуть, все время думая о том, как долго эта фурия прикидывалась слабенькой и беспомощной.

— Гуннар мой! — наконец прошипела Метрикселла, с трудом переводя дух.

— Гуннар любит только меня, и ты прекрасно это знаешь! — решительно заявила я, сделав шаг вперед.

Не в состоянии вынести правду, Метрикселла вырвала у себя из головы клок волос и прохрипела:

— Будь ты проклята! Я вас проклинаю! Тебя и Гуннара!

Прежде я не знала, что глубокое горе может проявляться в такой необузданной ярости. Но все равно было слишком поздно. Я приняла решение. Кроме того, пока Метрикселла была в таком состоянии, разговаривать с ней было бесполезно. Она была не в состоянии думать и прислушиваться к чьим бы то ни было советам.

При этом я понимала, что останься я здесь, то очень скоро начну ей сочувствовать и все вернется на круги своя. Поэтому, взяв сумку, я направилась к двери, но Метрикселла преградила мне путь.

— Пропусти меня, — попросила я.

— Ты никуда не пойдешь.

— Пойду. Желаешь ты этого или нет.

— Ты что, меня зарежешь? — спросила Метрикселла, кивнув на зажатый у меня в руке атам.

И тогда я совершила поступок, в котором до сих пор раскаиваюсь. Нелепым театральным жестом я протянула Метрикселле свой священный нож, которого не должен был касаться никто, кроме меня.

Наверное, вручая свою жизни или смерть омниоре, так я пыталась освободиться от уз, которыми меня опутывал клан. Разумеется, было очень глупо испытывать судьбу подобным образом.

— Можешь меня убить, но от этого Гуннар снова тебя не полюбит, — заявила я.

Безумно вращая глазами, Метрикселла схватила мой атам за позолоченную рукоять и замахнулась. Но, заглянув ей в глаза, я прочла там страх, неуверенность и сомнения. Метрикселла отчаянно боролась сама с собой. Она дрожала как осиновый лист, тряслась и стучала зубами, но мне ей было не помочь.

Наконец Метрикселла разрыдалась, опустила руку с атамом и пропустила меня.

Я выскочила из квартиры, не оглядываясь, не извиняясь и не оправдываясь.

В моей голове царил полный сумбур. За короткое время я узнала множество невероятных вещей. Моя жизнь напоминала фарс, меня обманывали все, — мать, подруги. Даже я сама обманывала себя.

Уже на улице я кое о чем догадалась. Я считала Метрикселлу несчастной, наивной обманутой девушкой, но вряд ли это было правдой. Скорее всего, она давно обо всем знала. Но с каких пор?

Внезапно у меня как пелена спала с глаз. Я вспомнила свой разговор с Метрикселлой, состоявшийся сразу после того, как мы с Гуннаром познакомились и полюбили друг друга. Значит, Метрикселла знала все с самого начала и просто играла — со мной, моими чувствами и угрызениями совести! К тому же она поступила нечестно, объявив себя беременной, чтобы расстроить наши с Гуннаром отношения.

А я-то переживала за нее, не зная, что передо мной омниора, нарушившая запрет на использование своих способностей в личных целях и околдовавшая Гуннара через его рубашку. Отчего я была так слепа?!

Теперь мне требовалось лишь подтверждение своих подозрений.

С замиранием сердца я позвонила в дверь. Ее открыл Гуннар, но я не сразу его узнала, так он был на себя непохож. Мой викинг был худ, небрит, со спутанными волосами. Однако стоило ему меня увидеть, как его глаза засияли. Похоже, Гуннар уже немного освободился от пут Метрикселлы, которые я разорвала, уничтожив магического тряпочного человечка.

— Скажи мне, пожалуйста, только одно! — стала умолять его я. — Метрикселла знала, что ты полюбил меня?

— Я признался ей в этом сразу после нашей встречи.

— Она не беременна! — воскликнула я. — Она нам врала!

Для Гуннара это было откровением. Несколько мгновений он, похоже, не мог решить, кому верить — мне или Метрикселле, но быстро все обдумал и решил поверить мне.

Не колеблясь больше ни секунды, он погладил меня по щеке и прижал к своей груди с таким выражением лица, словно сбылось его самое заветное желание. Гуннар принялся целовать меня — сначала нежно, потом — жадно и страстно. Теперь мы могли с чистой совестью позволить себе то, в чем так долго отказывали.

Мы не отвечали на звонки в дверь, не поднимали телефонную трубку, не обращали внимания на разразившуюся на улице грозу, на грохот грома и сверкание молний. Той ночью весь остальной мир перестал для нас существовать.

Я осталась у Гуннара. Сколько я пробыла у него — два дня, три? Мы не считали их, не смотрели на часы, забыли о времени года. Нам было все равно — светит ли на улице солнце или сверкают звезды, льет ли дождь или грохочет гроза. Мы думали только друг о друге и нашей любви.

Гуннар убаюкивал меня песнями на своем языке и рассказывал чудесные предания о своем далеком острове с его ледниками и вулканами. Его голос был таким мелодичным и звучным, что я закрывала глаза и уносилась в мир укутанных вечными туманами бездонных фьордов, в которых таились драконы и тролли, и мысленно купалась в теплых водах бивших из-под земли гейзеров, согревавших своим паром обледенелые равнины. Постепенно я прониклась симпатией к суровой природе, по которой Гуннар так сильно скучал.

— Я чувствую себя воином в Вальхалле,[41] каждую ночь гибнущим в любовном сражении и воскресающим по утрам при звуках твоего голоса, моя валькирия.[42]

— В какой такой Вальхалле?

— В раю, куда попадают павшие в бою герои. А ты — валькирия, прекрасная дочь Одина, и будешь любить меня вечно.

— Но ведь ты сам — Один.

— Хорошо, тогда ты будешь моим конем.

— Восьминогим Слейпниром? Вот уж дудки!

— Хорошо, поскачем на нем вместе!

В своих снах я скакала с Гуннаром по небосклону на быстроногом Слейпнире.

Я обнимала Гуннара, а он показывал мне с высоты нашего полета обитель страшного чудовища — таинственное озеро Логуринн,[43] ведущий к центру земли вулкан Снайфедльс[44] на леднике Снайфедльсйекюдль,[45] кипящие воды в пещерах Гротагья[46] и водопад Гудафосс,[47] куда исландцы сбросили своих древних богов. Гуннар много раз в разговорах со мною упоминал эти места, и я радовалась им, как старым друзьям, хотя и видела их впервые в жизни.

Потом мы поскакали в иные земли, открытые далеким предком Гуннара — Эриком Рыжим[48] — в Гренландию, куда тысячу лет назад приплыли на своих кораблях викинги, чтобы высечь на гренландских скалах свои руны и познакомиться с инуитами. Так называют себя эскимосы, путешествующие на собачьих упряжках и охотящиеся на тюленей и белых медведей, чтобы питаться их мясом, натираться их жиром и наряжаться в одежды из их шкур.

Потом мы уносились на Слейпнире еще дальше, и наши ночные полеты неизменно заканчивались где-то далеко в девственно-белой, прекрасной и смертельно опасной ледяной пустыне.

К сожалению, мы не могли долго наслаждаться полным уединением. Хотя Гуннар отключил телефон и не отвечал на звонки в дверь, меня начала упорно вызывать Деметра.

Сначала я решила ей не отвечать, но Деметра стала взывать ко мне с такой настойчивостью, что у меня невыносимо разболелась голова. Мысленные вызовы пропустить мимо ушей невозможно и, в конце концов, мне пришлось вырваться из жарких объятий Гуннара, чтобы встретиться с матерью.

Мне ужасно не хотелось покидать нашу уютную квартиру. Интуиция подсказывала, что вне ее стен меня ожидает нечто ужасное, и она не ошибалась.

Перед уходом я попросила Гуннара обязательно меня дождаться и обещала вернуться как можно скорее.

Деметра выглядела очень сердитой и одновременно расстроенной. По одному ее виду можно было догадаться, что случилось нечто страшное. Наша встреча была окружена беспрецедентными мерами предосторожности, Деметра непрерывно озиралась по сторонам и держалась со мной очень холодно. В руке она сжимала газетную вырезку, но, прежде чем ознакомить меня с ее содержанием, спросила меня в лоб:

— Это твоих рук дело?

— Что?! — я действительно не понимала, в чем она меня обвиняет.

— Ты поссорилась с Метрикселлой?

Этот факт смешно было бы отрицать, но необъяснимо агрессивное поведение матери так меня задевало, что я вспылила:

— Не твое дело. Наши с Метрикселлой отношения не должны тебя волновать так же, как не волную тебя я!

— Нет, мое. И ты меня, наоборот, очень волнуешь. Даже слишком.

— И поэтому ты воспользовалась мною как громоотводом для защиты этой замечательной омниоры, которую ждут великие дела и блестящее будущее?

— Великие дела в будущем больше не грозят Метрикселле.

— Ах, вот как! Какая жалость. Неужели прорицатели наврали про ее судьбу?

— Похоже, да, — с каменным лицом произнесла Деметра.

— А нельзя ли узнать, какое такое будущее они предрекли нашей милой Метрикселле, что мы все теперь должны ее охранять?

— Метрикселла должна была стать матерью Избранницы, — выпрямившись на стуле, изрекла Деметра.

— Ого! Значит, Метрикселла родит Избранницу из Пророчества?

— В этом сходились все прорицатели. Об этом же говорили и звезды.

Мне стало плохо. Если Метрикселле суждено стать матерью Избранницы, она, возможно, действительно, беременна! У меня задрожали колени, и я впилась глазами в хмурое лицо матери.

— Так зачем же ты меня вызвала? — спросила я.

— Скажи мне всю правду, Селена! — неожиданно потребовала от меня Деметра. — Это твоих рук дело?

Конечно, я не чувствовала себя абсолютно невинной, но упорные вопросы матери настолько меня удивили, что я была не в силах вымолвить ни слова.

Убедившись в моем полном замешательстве, Деметра протянула мне газетную вырезку и прошептала:

— Тебе нужно немедленно скрыться. С этого момента ты не должна ни с кем видеться. Будешь сидеть тише воды ниже травы там, где я скажу.

Вырвав вырезку из рук Деметры, я наткнулась взглядом на фотографию Метрикселлы под заголовком:

Загадочная гибель студентки.

Ниже следовала скупая заметка:

«Тело молодой студентки факультета изящных искусств Метрикселлы Салас было найдено в квартире, которую она снимала с двумя другими студентками университета. На теле жертвы были обнаружены следы насилия и рана, нанесенная холодным оружием. В комнате царил беспорядок. Соседи вызвали полицию, оцепившую место преступления. Карла Россель, проживавшая вместе с Метрикселлой Салас, в момент убийства находилась за пределами квартиры. Возможно, убитая пала жертвой грабителей, но сейчас полиция разыскивает Селену Цинулис, вторую студентку, проживавшую с Метрикселлой Салас и скрывшуюся в неизвестном направлении».

Сначала я подумала, что это дурацкая шутка. В газете была старая фотография Метрикселлы, на которой она весело улыбалась. Однако в заметке шла речь о том, что три дня назад Метрикселлу зарезали, а меня, похоже, разыскивают по подозрению в ее убийстве.

Я подняла на Деметру полные безмолвной мольбы глаза, но она лишь удрученно покачала головой.

— Живущая по соседству старушка услышала крики и звуки ударов и вызвала полицию. Полицейские нашли на твоей кровати труп Метрикселлы с твоим атамом в сердце.

— Этого не может быть, — выдавила я из себя.

— В комнате все было перевернуто кверху дном, — продолжала Деметра. — На лице у Метрикселлы остались глубокие царапины, а под ее ногтями чьи-то волосы. Она явно старалась защитить свою жизнь, но не сумела…

— Да, мы ссорились, — пробормотала я. — Мы ругались. Но я ее и пальцем не тронула.

— Карла сказала, что ты стояла перед Метрикселлой с атамом в руке.

— Значит, Карла считает, что это я ее убила?! — воскликнула я.

Деметра молчала. Неужели и она считала меня убийцей?!

— Неужели ты в это веришь? — настаивала я.

— А что еще прикажешь думать? Ты куда-то запропастилась, не отвечала на наши вызовы…

Я не могла смириться с происшедшим. Со смертью вообще трудно смириться, а особенно тому, кого снедают угрызения совести и кому не верит собственная мать.

— Значит, ты тоже считаешь, что это я ее убила?

— Где ты была все это время? — ответила вопросом на вопрос Деметра. — Зачем пряталась?

— Я не пряталась. Я просто обо всех забыла.

— Посуди сама, Селена. Все улики против тебя.

Я пыталась найти ответ, но в голове у меня все смешалось, и я снова беспомощно пробормотала:

— Этого не может быть… Не может быть…

— Я видела все своими глазами, — сказала Деметра. — Зрелище не из приятных.

Не в силах больше выносить такое отношение к себе со стороны собственной матери, я попыталась придумать, как бы уличить настоящего убийцу.

— Что показало вскрытие?

— Вскрытие делала доктор Бауман, представившаяся семейным врачом Метрикселлы. Атам вонзили Метрикселле прямо в сердце, но все ее тело было покрыто уколами. Видевший ее тело первым судебный медик даже решил, что она наркоманка. Однако в сосудах Метрикселлы почти не осталось крови.

— Ее умертвила одиора?

— Похоже на то.

Получалось, что слабость Метрикселлы и ее плохое самочувствие объяснялись не любовным недугом и не анорексией. Метрикселла пала жертвой одиоры, капля за каплей высасывавшей из нее вместе с кровью жизнь.

— Это снова Баалата? — в ужасе пискнула я.

— Мы думаем, да, — кивнула Деметра. — Но это еще не все. Тебе придется изменить внешность и стать другим человеком.

На меня сразу столько свалилось — смерть Метрикселлы, появление где-то рядом страшной одиоры, подозрение в убийстве…

Поднявшись из-за столика, Деметра взяла меня под руку и со всеми предосторожностями доставила туда, где я совсем недавно жила с Метрикселлой и Карлой.

К этому обычно все и сводилось. Сколько бы я ни бунтовала, в конечном итоге мать всегда вела меня, как безропотную овцу на закланье туда, куда считала нужным.

Заплаканная Карла раскладывала на постели вещи Метрикселлы: ее картины, недорисованные комиксы, книги про Исландию… Испуганная Лола сжалась в комочек в самом углу клетки. Увидев ее, я вспомнила последнюю просьбу, с которой обратилась ко мне Метрикселла: «Ты будешь кормить Лолу, когда меня не будет?..»

Теперь Метрикселла ушла навсегда.

Достав Лолу из клетки, я расплакалась.

— Притворщица! — прошипела Карла.

Побледнев, я умоляюще взглянула на мать, но Деметра соблюдала нейтралитет, не вмешиваясь в наш разговор.

— Выходит, ты обвиняешь меня в убийстве? — спросила я Карлу.

— Когда я уходила, ты наставила на Метрикселлу атам, — не предвещавшим ничего хорошего тоном произнесла моя соседка. — А через час ее обнаружили с ним в сердце.

— Я ее не убивала.

— Ее тело нашли в твоей постели с твоим ножом в груди. Лицо ее было исцарапано, а щеки в слезах.

От всего этого мне стало плохо, но я решительно обратилась к Деметре и Карле:

— Но послушайте же! Метрикселла обезумела. Она не хотела меня выпускать, стала громить все вокруг и рвать на себе волосы.

— Почему? — спросила Деметра.

— Потому что Гуннар любит не ее, а меня.

— Гуннар был женихом Метрикселлы, — пояснила Карла, — а Селена его у нее увела. Поэтому-то они и поругались, а потом Селена ее зарезала.

Мне хотелось умереть, не сходя с места. Я прекрасно помнила, как все произошло, но мой рассказ звучал настолько неубедительно, что мне самой было трудно в него поверить.

Ни у кого кроме меня не было причин ненавидеть кроткую Метрикселлу. Никто с ней не ссорился. Не дрался. А я увела у нее мужчину. Мой атам нашли у нее в сердце. Все прямые и косвенные улики указывали на меня.

Усталым голосом Деметра повторила официальную версию:

— Услышав крики и звуки ударов, соседи вызвали полицию. Они утверждали, что в момент смерти Метрикселлы у нее в комнате кто-то был. Они слышали, как Метрикселла кричала, звала на помощь, но никого не видели.

Услышав, что никто меня не видел, я немного успокоилась.

— Видишь! Меня там не было. Я ушла раньше.

— Нет! Это ты ее убила! — заявила Карла.

Не желая больше слышать пустых обвинений, я заткнула уши.

— А твой атам? Как он оказался у нее в сердце? — спросила у меня Деметра. — Омниора никогда не расстается со своим атамом и не отдает его другой колдунье.

Воодушевленная этим замечанием, Карла грозно двинулась на меня, процедив сквозь зубы: «Это ты ее убила! Погоди, скоро предводительницы кланов превратят тебя в мерзкую крысу!»

— Скажи ей, что я никого не убивала! — обратилась я к Деметре, но та упорно повторяла:

— Докажи это! Докажи, что Карла не права, и справедливый суд тебя оправдает.

— Ничего я не буду доказывать! Я ни в чем не виновата!

— Не забывай, что тебя ищет полиция, — сухо сказала Деметра. — И о том, что ты и так создала много проблем. Слишком много.

— Это мои проблемы, а не ваши.

— Раньше я всегда помогала тебе выпутаться из неприятностей, потому что верила в тебя.

— А теперь? Теперь больше не веришь? А ведь я такая же, как и раньше. И говорю правду. Я никого не убивала и не прибегала ни к силе, ни к колдовству. Когда я уходила, Метрикселла была цела и невредима.

— Если у тебя есть доказательства, мы установим твою невиновность, но и в этом случае моя репутация будет непоправимо испорчена.

Ну вот, опять! Деметра, как всегда, втягивает меня в свои интриги. Я пешка в ее руках. Это из-за нее у меня неприятности, а потом она обвиняет меня в своих неудачах. Моя мать отвратительно честолюбива!

— Собирайся, Селена. Мы уезжаем. Немедленно.

— Куда?

— В надежное место, где ты будешь ожидать суда.

Мне стало плохо. До суда омниоры явно упрячут меня в какую-нибудь дыру, где много месяцев я буду отрезана от внешнего мира. Они станут бесконечно меня допрашивать, а сама моя жизнь наверняка покажется им достаточным основанием, для самого сурового приговора. И еще они обязательно разнюхают о моих отношениях с Гуннаром и узнают, что я опоила его приворотным зельем. Этого мне не перенести!

— Не хочу я никакого суда.

— Не вынуждай меня прибегать к силе, — буркнула Деметра. — Эта квартира и так была свидетельницей страшных событий.

Как же в тот момент я ненавидела свою мать! Я не желала ни в чем походить на нее и посвящать остаток своей жизни ее политическим играм.

Мне хотелось убежать куда-нибудь очень далеко, любить Гуннара и навсегда забыть о том, что я колдунья.

Так я и поступила.

* * *

Резко затормозив, Селена остановила автомобиль и опустила голову на руль.

— Все! Я устала.

И действительно, Селена очень долго вела машину, пока они с Анаид не оказались на стоянке возле придорожного мотеля.

Выбравшись из автомобиля, Анаид потянулась, разминая затекшие ноги и руки. Рассказ Селены захватил ее настолько, что она потеряла счет времени.

Девушка все еще мысленно переживала трагическую гибель несчастной Метрикселлы.

— Я не понимаю одного, — пробормотала Анаид. — Если стать матерью Избранницы было суждено Метрикселле, как ею стала ты?

Селена молча вылезла из машины и, осторожно достав из нее маленький чемоданчик, уклончиво ответила на вопрос дочери:

— Иногда судьбы пересекаются.

— И все-таки была Метрикселла беременна или нет?

— Не знаю, — обнимая чемоданчик, ответила Селена. — Я так ее и не спросила.

— Почему?

— Потому что есть вещи, которые нам не хочется знать. Ты никогда с этим не сталкивалась?

Задумавшись, Анаид вспомнила те времена, когда Селену считали изменившей омниорам Избранницей. Тогда ей самой не хотелось ни о чем спрашивать и ничего знать, чтобы не впасть в отчаяние и не разлюбить свою мать.

Перед дверью маленького мотеля Селена на секунду задержалась.

— Не забывай, что теперь у нас новые имена, — напомнила она дочери. — Тебя зовут Хулия Фор, а меня — Тереза Мюр.

— Знаешь, — внезапно призналась Анаид, — слушая тебя, я думала, что ты вот-вот признаешься, что я дочь Метрикселлы.

— Почему?! — Селена раскрыла рот от удивления.

— Но ведь мы с тобой такие разные!

Сжав лицо дочери в ладонях, Селена заставила Анаид взглянуть себе прямо в глаза.

— Выслушай! Выслушай меня хорошенько! Я люблю тебя больше всего на свете. Больше собственной жизни.

И Селена начала осыпать дочь поцелуями.

— Мама!

Анаид смущенно огляделась по сторонам. К счастью, вокруг никого не было. Девушка стеснялась эмоциональных вспышек Селены, но при этом завидовала ее непосредственности. И тут ей пришло в голову, что мать на ее месте наверняка поцеловала бы Рока, а не вела себя, как закомплексованная дура.

Номер в мотеле оказался просторным. В нем легко помещались две кровати, стол, телевизор, компьютер и еще была ванная комната с огромной ванной.

— Можно, я приму ванну? — спросила Анаид, которой совершенно не хотелось спать.

— Как хочешь. Лично я ложусь спать.

— А где мы? — С этими словами Анаид выглянула из окна, надеясь разглядеть какой-нибудь дорожный указатель.

— Лучше тебе этого не знать.

— Почему?

— Никто не должен знать, где мы находимся. Лишь в этом случае мы будем в безопасности.

— А где Жезл? — еле слышно прошептала Анаид.

— Со мной, — кивнув на чемоданчик, ответила Селена. — С нами он в надежном месте.

Когда Анаид вышла из ванной, Селена уже крепко спала.

Было шесть часов утра, но Анаид и не думала ложиться. Ей совершенно не хотелось спать. В голове у нее роились мысли. Анаид обдумывала стремительное развитие последних событий, вспоминала свой разговор с Роком и все произошедшее на дне рождения, который мог стать, но так и не стал самым замечательным днем ее жизни.

Аккуратно складывая свои джинсы, Анаид нащупала в заднем кармане бумажку. Вытащив ее дрожащими пальцами, девушка прочла адрес электронной почты Рока и подумала о том, что эта бумажка наверняка попалась ей на глаза не случайно.

Сжав в кулаке записку Рока, Анаид села за компьютер.

Колдуньи всегда действуют по наитию, и если электронный адрес Рока оказался в ее руке именно сейчас, когда ей так хотелось с ним поговорить, а в помещении был подключенный к Интернету компьютер, долго раздумывать Анаид не собиралась.

Она не хотела сообщать Року, где находится, описывать ему свою поездку и дальнейшие планы. Девушка решила написать только о своих чувствах и извиниться за робость.

Выйдя в Интернет, Анаид быстро напечатала короткое сообщение под заголовком «Я должна тебе поцелуй». Оно гласило следующее:

«Извини, я слишком робкая и глупая, и не отважилась сказать тебе в глаза, что ты мне нравишься. Если бы сейчас ты был рядом, я бы тебя обязательно поцеловала. Не знаю, как я набралась храбрости это написать. Наверное, по Интернету говорить об этом не так страшно. Анаид».

Закрыв глаза и затаив дыхание, Анаид отправила свое сообщение.

В шесть утра Рок наверняка спит. Анаид легко могла себе представить, с каким удивлением он будет читать ее послание. И тут же, испугавшись собственной дерзости, покрылась холодным потом.

Что она натворила! Зачем совершила этот безумный поступок?! А что, если Рок просто над ней смеялся? Или только хотел чмокнуть в щечку на прощание? А может, он дал ей свой электронный адрес для занятий математикой? И почему только она не сдержалась? Зачем поступила, как ее взбалмошная мать? Неужели прошлое ничему ее не научило?

Протянув дрожащие руки к клавиатуре, Анаид собиралась выдавить из себя какие-то извинения, написать что-нибудь такое, чтобы Рок не слишком серьезно воспринял ее электронное объяснение в любви, но слова не приходили в голову, и ей оставалось только повторять про себя с маниакальным упорством «Сделанного не вернуть…».

Именно в этот момент Анаид получила ответ от Рока под заглавием «Поцелуй украдкой».

Вытерев пот со лба, она прочла сообщение.

«Я все время думал о тебе и, наконец, получил то, в чем ты мне отказала. Упиваюсь твоим поцелуем.

P.S. Можно еще? Рок».

У девушки бешено застучало сердце. Оно просто рвалось из ее груди.

Анаид читала и перечитывала слова Рока, она переписала их в свой блокнот, вызубрила наизусть, погладила пальцами и, воровато оглядевшись по сторонам, даже поцеловала экран монитора. Потом выключила компьютер и легла в кровать, ничуть не сожалея, что ослушалась мать.

Ведь она все-таки Избранница. И к тому же влюбленная!

Север

— Просыпайся! Просыпайся, соня! — приговаривала Селена, ласково гладя дочь по голове.

Анаид с трудом открыла глаза. Ей казалось, что она вообще не спала. В сущности, так оно и было. Часы показывали десять утра. Девушка легла каких-то четыре часа назад. По оконным стеклам стучал монотонный осенний дождь. Умытая, причесанная, накрашенная и одетая Селена в такт ему стучала каблуками по полу, расхаживая взад и вперед по номеру, как львица по клетке.

«Где я?» — удивилась Анаид, разглядывая светло-коричневые стены и украшавшие их блеклые фотографии. Ей только что снился головокружительный сон о поцелуях, страстных черных глазах и ласковых словах, которые кто-то нашептывал ей под звуки приятной музыки.

— Быстро — в душ!

Вдруг Анаид все вспомнила.

— Я помылась вчера, — пробормотала она.

— Значит, просто встань под холодную воду и приди в себя!

После обворожительного сна действительность показалась Анаид грубой и неприятной.

— Может, еще немножко поспим?

— Мы не на отдых сюда приехали! — помрачнела Селена.

Ее серьезный тон подействовал на Анаид лучше любых криков. Девушка вылезла из кровати и потянулась.

— Ну ладно…

Селена по-прежнему расхаживала по номеру, нервно потирая руки.

— Надеюсь, ты помнишь, что тебе ни с кем нельзя разговаривать?

— Помню, помню.

Тем временем, Селена, как настоящая волчица стала обнюхивать стены и окна.

— Что происходит? — спросила у нее Анаид.

— Мне это не нравится.

— Что именно?

— Неужели ты ничего не чувствуешь?

— Нет, ничего.

— Ну ладно, — задумалась Селена. — Только я пойду завтракать одна. А ты сиди здесь. Ни под каким предлогом никому не открывай дверь, телефонную трубку не бери. И вообще — ни шагу отсюда, пока я не вернусь. Ясно?

— Но я тоже хочу есть! — запротестовала Анаид.

— Я тебе что-нибудь принесу. А ты пока прими холодный душ.

Анаид с послушным видом направилась в ванную, но как только за Селеной закрылась дверь, тут же вернулась в комнату, к компьютеру.

«Только один разок! — сказала она себе. — Я только пожелаю ему доброго утра и скажу, что спала со вкусом его поцелуя на губах. И все!»

Сказано — сделано. Через мгновение Анаид, босая, в пижаме, но с горящими глазами, уже строчила Року очередное любовное послание.

«Доброе утро! А доброе оно потому, что у меня есть ты! Я не стала бы просыпаться по утрам, если бы не могла весь день мечтать о тебе, читать твои слова и знать, что ты меня ждешь. Спасибо тебе за то, что ты есть! Еще раз — доброе утро! Анаид.

P.S. Видишь, что ты со мной сделал! Я и не подозревала, что смогу написать такое. Имей в виду, я пишу от чистого сердца. ☺☺☺»

И ни секунды не колеблясь, Анаид отправила сообщение. Самое страшное было позади. Ей хватило храбрости первой признаться в любви, и больше она ничего не боялась. Теперь Анаид знала, что Рок получит ее сообщение, прочтет его и ответит ей так же откровенно, а может и еще откровеннее…

Однако через несколько секунд отправленное сообщение вернулось. «Сообщение не может быть доставлено, — заявил безжалостный компьютер. — Адрес Rockedarko17@hotmail.com не существует».

— Как это — не существует?! — вслух возмутилась Анаид. — Я же ночью посылала по этому адресу сообщение, и оно прошло!!!

Дрожащими руками девушка отправила сообщение еще раз, и оно тут же вернулось в сопровождении все той же зловещей надписи «Адрес не существует…».

Анаид не на шутку заволновалась. Похоже, что-то произошло.

Заломив руки, девушка стала нервно расхаживать по номеру, но через несколько минут заметила, что ей пришло сообщение с незнакомого адреса Bezrassudno15@hotmail.com. Сообщение было озаглавлено «Я люблю тебя. Рок» и гласило следующее:

«Анаид! Анаид! Анаид!

Я хотел порвать с тобой, но у меня ничего не вышло. Я даже поменял адрес электронной почты, чтобы ты меня не нашла, но теперь пишу тебе сам! Мне действительно нужно с тобой порвать, но от одной этой мысли мне становится плохо.

Я все время думаю только о тебе, и это нехорошо. Почему ты уехала? Почему не говоришь, где ты и куда направляешься? Почему мне нужно привыкать к ужасному чувству одиночества? Скажи же что-нибудь! Мне нужны твои слова, чтобы набраться сил. Давай пообщаемся по мессенджеру. Не забывай меня! Рок».

Анаид была в полном недоумении — какая муха укусила Рока?!

Девушка была не только растеряна, но и ужасно расстроена тем, что он ей написал. Еще вчера перед ней распахнулась дверь в чудесные романтические отношения, но уже сегодня они со скрипом захлопнулась. Зачем Рок изменил адрес своей электронной почты? Неужели он не в состоянии немного ее подождать? Может, другие уже висят у него на шее, и малейшее ожидание ему невыносимо?

В коридоре раздался знакомый стук каблуков Селены, и Анаид бросилась в ванную.

Когда Селена вошла в номер, девушка стояла под душем.

— Что это ты там так долго мокнешь? — настороженно поинтересовалась ее мать.

— Ой, как вкусно пахнет! — поспешила переменить тему разговора Анаид, с притворным ожесточением растираясь полотенцем.

В номере действительно чудесно запахло. Селена принесла с собой поднос с роскошным завтраком: яичницу, сосиски, жареный хлеб, булочки, масло, джем, сок и молоко.

— Можно? — спросила Анаид и, завернутая в полотенце, бросилась к подносу и впилась зубами в кусок жареного хлеба.

— Известно, что колдуний за столом отличают безукоризненные манеры, — сказала Селена. — Сядь. Возьми салфетку, нож и вилку.

Анаид просияла и выполнила указания матери.

— Присядь со мной рядом и рассказывай дальше, пока я буду завтракать, сушить волосы и одеваться! — попросила она Селену.

Девушке было нужно, чтобы мать держалась подальше от компьютера и не заметила, что он еще теплый.

— Может, ты сначала спокойно поешь и оденешься, а потом я продолжу? — возразила Селена.

— Нет. Рассказывай сейчас. Мне не терпится узнать, как ты избежала суда омниор!

Селена пустилась в продолжение своего рассказа, а Анаид вооружилась вилкой и набросилась на яичницу.

* * *

Мы с Гуннаром сбежали на ночном поезде, шедшем на север.

Мне было всего семнадцать. Я была легкомысленна и немного взбалмошна. И еще, я, наверное, первой из омниор решилась вырваться из-под опеки своего клана, ослушавшись приказа самой Предводительницы всех кланов западных омниор. Однако я вцепилась в мысль о бегстве, как утопающий хватается за соломинку, не желая представать перед судом племени и видеть свою мать.

Хотя Гуннар и был ошеломлен известием о гибели Метрикселлы, он поверил, что я ее не убивала, согласившись, что мне лучше скрыться от полиции, и помог подготовить наше бегство. Впрочем, Гуннар не знал, что в первую очередь я бежала от омниор, которых боялась гораздо больше любой полиции.

Мы решили не садиться на самолет и не проходить таможню. Наше бегство должно было остаться для всех тайной. Наш путь лежал по тайным тропам к мысу Нордкап,[49] где летом никогда не заходит солнце. В ясные дни с Нордкапа даже виден Конец Света — страшный обрыв, с которого свергаются в бездонную пропасть корабли безумцев, рискнувших отправиться в плавание в тех краях. Сама я этого не видела, но так гласили лапландские предания.

А еще я рассчитывала на то, что мы успеем отпраздновать на Нордкапе день летнего солнцестояния, и призналась Гуннару, что мне хотелось бы оказаться рядом с Концом Света в самый длинный день в году и провести с ним на этом мысе всю белую ночь.

Я не стала объяснять Гуннару, что мы, омниоры, в такую ночь справляем огненный обряд, призывая солнце безраздельно править миром, и бросая в костер свои старые атамы. Не сказала я своему викингу и о том, что хотела воспользоваться магической ночью, чтобы начать новую жизнь, забыть о своем печальном детстве, забыть омниор своего клана, гибель Метрикселлы и не дававший мне ни днем, ни ночью покоя вопрос о том, кто же вонзил ей в сердце мой атам.

Я сбежала на рассвете с небольшим чемоданом, фальшивым паспортом и Лолой в кармане, не оставив никому даже записки. Гуннар уже ждал меня на вокзале, где мы незаметно сели в поезд, как пустившиеся в бега любовники. В маленьком купе я взяла Гуннара за руку, закрыла глаза и не открывала их до тех пор, пока свисток дежурного по вокзалу не оповестил всех об отправлении поезда.

Ритмичный стук колес сразу прогнал снедавшую меня в последние недели тревогу. Наконец мои кошмары остались позади!

На жестких полках маленького купе я почувствовала себя свободной. Рядом сидел мой обожаемый викинг, а передо мной расстилалась бесконечная дорога в прекрасные, ослепительно белые дали.

Недолго думая, я выбросила в окно свою волшебную палочку, и с меня с тихим шорохом спала защита, невидимо связывавшая меня с остальными омниорами. Теперь они не могли докучать мне своими мысленными вызовами. Потом я попросила Гуннара, чтобы он меня обнял, и он так крепко стиснул меня в своих объятиях, что у меня захватило дух.

— Как тебе кажется, я не изменилась? — в шутку спросила я Гуннара, который, конечно, не мог знать, что впервые обнимает обычную беззащитную девушку, а не коварную колдунью.

— Ты моя финикийская богиня, — пробормотал Гуннар. — Богиня любви, чьих объятий не избежать…

Пожалуй, он сказал это не к месту. В начале пути никогда не следует упоминать приносящих смерть и горе божеств. Разумеется, я больше не хотела быть колдуньей, но все равно, улучив момент, когда Гуннар меня не видел, и перед сном трижды бросила щепотку соли через плечо и произнесла защитное заклинание.

На следующее утро я в очередной раз принялась писать письмо Деметре. Я должна была сообщить ей, что искать меня бессмысленно, но не находила достаточно веских и убедительных аргументов. И вот, когда мне что-то начало приходить в голову, и я взялась за ручку, раздался вопль Гуннара:

— Что это?!

Гуннар тыкал пальцем в дрожащий меховой комочек в боковом кармане моей сумки.

— Это Лола.

— Терпеть не могу крыс!

— Это не крыса, а хомяк.

— Крысы грязные и вредные. Они портят посевы, кусают детей и разносят заразу!

Неужели мой отважный викинг боится мышей?! Достав Лолу из сумки, я поднесла ее к нему поближе и зарычала.

Впрочем, моя шутка не удалась, потому что Гуннар сразу погрустнел.

— Кажется, это хомяк Метрикселлы, — пробормотал он.

— Она попросила меня о нем позаботиться, — беспомощно развела я руками.

— Бедная Метрикселла…

До этого мы с Гуннаром еще ни разу не говорили о ее гибели, словно произошедшее с Метрикселлой было постыдным секретом. Хотя Гуннар и верил в мою невиновность, когда что-то напоминало ему о Метрикселле, я замечала в его глазах мимолетную боль. Конечно, это могло мне лишь мерещиться, но чтобы Лола не превратилась в призрак Метрикселлы, я решила как следует ее спрятать и выпускать только по ночам.

Однако и я не могла забыть несчастную, вечно бледную Метрикселлу, представляя себе ее истыканную беспощадной иглой одиоры белую кожу. Иногда я почти наяву видела, как она падает на мою кровать, не в силах сопротивляться, и клинок моего атама погружается в ее сердце.

Кто же нанес Метрикселле смертельный удар? За что ее убили? Что за одиора, медленно сосавшая ее кровь? Неужели Баалата?!

Я понимала, что на суде омниоры ни за что не поверили бы мне, что Метрикселла буквально обезумела от несчастной любви, хоть это и было чистой правдой. До нашей ссоры я и сама бы плюнула в лицо каждому, осмелившемуся утверждать, что Метрикселла не ангел во плоти. А ведь никто, кроме меня, не видел, с какой сверхъестественной силой она крушила все в комнате и швырялась в меня вещами. Никто, кроме меня, не знал, что она пыталась околдовать Гуннара, врала, угрожала и замахивалась на меня моим же атамом…

Неужели любовь способна превратить ангела в демона?!

Я не находила ответа ни на этот, ни на многие другие вопросы. Поэтому старалась стереть из своей памяти воспоминания о Метрикселле. Ведь это я встала на пути ее любви. Пусть я и не убила ее своей рукой, все же именно из-за меня Метрикселла вступила на путь, приведший ее к такому трагическому концу. Меня мучили угрызения совести.

Написав, наконец, письмо Деметре, я отправила его из Лиона,[50] потому что дороги из этого города вели на все стороны света, и куда я поеду дальше, предвидеть было невозможно.

Я написала следующее:

«Мать моя!

Не знаю, почему, но у меня не поворачивается язык звать тебя мамой.

Милая мама!

Нет, так тоже не пойдет. Я никогда тебя так не называла. Тебе самой больше нравилось, когда я обращалась к тебе по имени — Деметра. Даже по такой, казалось бы, маленькой детали, как эта, понятно, что наши отношения складывались не так, как у других девочек и их матерей.

Хорошо, попробую начать сначала, ведь каждое письмо должно быть адресовано конкретному лицу. Ты и сама прекрасно знаешь, что достаточно ошибиться в имени, чтобы не подействовало самое сильное заклинание. Кроме того, форма обращения позволяет судить об искренности автора, а я хочу высказать тебе все, что я думаю начистоту.

Итак, дорогая Деметра!

Когда ты получишь это письмо, я буду уже очень далеко. Даже твоих выдающихся колдовских способностей и всех накопленных знаний не хватит для того, чтобы меня разыскать. Считай, что я и мой друг исчезли окончательно и бесповоротно.

Имей в виду, что я не прибегала ни к какому колдовству. Помнишь, как ты отобрала у меня дубовую волшебную палочку, чтобы наказать за то, что ты сочла мимолетным капризом? Так вот, это был не каприз, а моя первая попытка обрести свободу. И я ее, кажется, наконец обрела. Мне больше не нужно прибегать к колдовским трюкам и бесконечно ломать себе голову над тем, что из них дозволено, а что нет. Это меня больше не волнует.

Я жила, считая себя полноценным человеком, а, как оказалось, была просто марионеткой в твоих руках. Однако кое-что оказалось неподвластным даже тебе.

А точнее, кое-кто. Тот, кто объяснил мне, что выбор между рабской покорностью племени и жизни ради любви — в моих руках.

Его зовут Гуннар, и я выбираю его, потому что люблю. И, пожалуйста, не говори мне, что любовь это вечный компромисс и потеря своего „я“, потому что ты не имеешь об этом ни малейшего представления. Сомневаюсь, что ты когда-нибудь кого-нибудь любила. А я люблю и уезжаю с любимым очень далеко. Туда, где ты меня не найдешь.

Я не повинна в смерти Метрикселлы, но не желаю являться на ваш суд, где мне придется оправдываться неизвестно за что. Я не стану больше учиться в университете, поддерживать связь с кланом, подчиняться твоим приказам или являться на суд, где меня осудят и покарают за преступление, которого я не совершала.

Свою волшебную палочку я выбросила в окно. Я больше не омниора и прекрасно чувствую себя без вашей защиты. И еще — теперь вам не удастся мысленно со мной связаться. Мне безразлично, какого вы обо мне мнения. Я желаю забыть все, что происходило со мной последние семнадцать лет, и начать новую жизнь с Гуннаром.

Думаю, ты настроена против Гуннара, хотя совсем его не знаешь. Впрочем, рассуждать об этом бессмысленно. В любом случае, я не стала бы тебя с ним знакомить, потому что он бы все равно тебе не понравился. Тебе вообще не нравятся мужчины, и ни одному из них не захотелось бы жить со мной, чувствуя спиной твой вечно недовольный взгляд.

Я люблю и не хочу отказываться от радостей любви. Не хочу, как ты, растить одна своих детей и отчитываться за каждый свой шаг перед племенем и кланом.

Если ты думаешь, что я сбежала от страха или чтобы уйти от ответственности, ты заблуждаешься. Наконец-то у меня хватило мужества самой выбрать свой путь — путь самой обычной смертной женщины.

Забудь, что у тебя была дочь.

Селена».

Отправив письмо не перечитывая, я сразу почувствовала себя лучше. Сбежать, не сказав ни слова, трусливо. А так я объяснила причины своего поступка, прямо написав, что не желаю быть омниорой.

Я нарочно составила письмо в недружелюбном и холодном тоне, чтобы Деметра сочла, что я ее ненавижу и никогда не прощу.

Разумеется, в письме я не отдала должного своей матери, не написав о том, как мне нравились сказки, которые она рассказывала мне в детстве, и того, как всегда мысленно вспоминала ее строгий и властный голос, чтобы изгнать преследовавшие меня по ночам кошмары. Часто я чувствовала себя за Деметрой, как за каменной стеной, точно так же, как и за Гуннаром.

На подъезде к Парижу разбиравший хаос в моем чемодане Гуннар отвлек меня от невеселых размышлений весьма прозаическим замечанием:

— Ты не взяла жидкость от комаров.

— От каких комаров?

— Таких, каких там тучи.

— Где?

— На севере. Когда тают снега, в заболоченной почве выводится превеликое множество этих кровососов.

— Ой, терпеть не могу комаров! — захныкала я.

Раньше мне как-то в голову не приходило, что настоящие хозяева тундры, способные выжить при экстремальных температурах и возрождающиеся каждой весной — кровожадные комары, которых я видела только в документальных фильмах и на фотографиях. Они сулили превратить мою жизнь в сущий кошмар. Но я тут же дала себе слово, что из-за каких-то жалких насекомых не поверну вспять и не изменю принятого решения.

Путешествие в поезде не блистало разнообразием. Обрывки пейзажей в окнах вагона никогда не возбуждали моего интереса. Мне нравилось собирать цветы, ласкать их, нюхать. Печальные сумерки за окнами поезда, однообразные закаты, унылые холмы, жалкие деревушки и даже тучные нивы, виноградники и поля кукурузы, картофеля, брюквы и подсолнухов, бахчи с пузатыми арбузами — все это угнетало меня, как коллекция знакомых до боли старых открыток.

Кроме того, я стала добровольной затворницей. Два дня я почти не вылезала из купе, чтобы не попадаться на глаза остальным пассажирам. А что, если в вагоне окажутся полицейские или омниоры?! Я ведь была совершенно беззащитна. Мне постоянно казалось, что где-то рядом притаилась угроза, что меня кто-то подкарауливает, что в темноте меня пытаются стиснуть чьи-то скользкие щупальца. Возможно, это Деметра мысленно шарила в пустоте, стараясь напасть на мой след.

К моему маниакальному стремлению остаться никем не замеченной при пересадке из поезда в поезд, не попадаться на глаза полицейским, таможенникам и похожим на омниор женщинам, встречавшимся мне в автобусах и кафетериях, присоединился болезненный страх перед чужими взглядами, и я привыкла прятаться за широкой спиной Гуннара.

Одним прекрасным утром я оказалась во взятом на прокат джипе. Мы с Гуннаром ехали по узкой дороге, бежавшей среди отвесных утесов, которые обрывались в серо-синие океанские воды.

Остановив машину, Гуннар обратился ко мне:

— Здесь начинается наше настоящее путешествие.

— Неужели это и есть норвежские фьорды? — недоверчиво спросила я, разглядывая склонившиеся над водой поросшие зеленым мхом серые скалы.

— Два миллиона лет назад здесь прошли спускавшиеся с гор ледники. Они пропахали глубокие расщелины в скалах, а потом растаяли, и образовавшиеся углубления заполнил собой океан.

Я содрогнулась об одной мысли о мощи льда.

— Какой он страшный — этот холодный лед!

— Между прочим, вода во фьордах совсем не так холодна, как кажется, потому что здешние берега омывает теплое океанское течение Гольфстрим.

Мне сразу же пришло в голову, что фьорды напоминают глаза Гуннара — суровые на первый взгляд, но добрые, если приглядеться лучше.

— Здесь хорошо прятаться.

— В древности викинги действительно прятали в фьордах свои корабли, а сейчас зимой здесь прячутся киты и подводные лодки.

Не в силах сдержать восторга перед восхитительным зрелищем, я воскликнула:

— Я назову фьорды Глазами Гуннара. Они так же прекрасны!

— Какое поэтическое сравнение! Прямо, как в древней саге. Добро пожаловать на север! Скоро ты станешь настоящей сказительницей!

Однако и в чудесной стране норвежских предков Гуннара я не могла избавиться от мысли, какой переполох наделало мое исчезновение среди барселонских омниор. Что они теперь предпримут? Попытаются меня заколдовать? Отправят по моему следу самых воинственных и непримиримых? Будут травить меня, как лисицу?

Собравшись с духом, я обещала себе больше об этом не думать, не дрогнуть и во что бы то ни стало до конца идти выбранным путем.

Несмотря на страх и снедавшую меня тревогу, я изо всех сил старалась чувствовать себя счастливой. И я даже почти чувствовала себя ею — смеялась над шутками Гуннара, восхищалась отвесными скалами, гуляла по селениям, состоявшим из деревянных домиков, словно рукой шаловливого ребенка выкрашенных в яркие цвета, наедалась пирогами с черникой и даже попробовала гадкую на вкус соленую сельдь…

Прошла неделя, и я стала чувствовать себя почти в безопасности. Мне казалось, что здесь рука Деметры меня не достанет. Как же я ошибалась!

Таинственной белой ночью, когда солнце и не думало скрываться за горизонтом, мы приплыли на остров под названием Норвейя,[51] где Гуннар непременно хотел посетить кладбище викингов, ибо там покоились его далекие предки.

В руке у Гуннара была пушистая еловая ветка, которую он намеревался возложить на одну из могил. Помню, как меня поразила сверхъестественная атмосфера, царившая на том кладбище. Над могильными плитами клубился туман, от которого быстро вымокла вся моя одежда. Имена мертвецов были высечены на тысячелетних камнях рунами, значения которых не давали покоя не одному поколению ученых, и которые Гуннар, казалось, понимал без труда.

Мы остановились рядом с парой особенно величественных надгробных плит, и Гуннар возложил свою еловую ветвь на одну из них. Я попробовала прочесть надпись на гробнице, но ничего не поняла.

— Что за имя здесь написано? Кто тут похоронен?

— Хельга. Одна из моих далеких предков. А рядом с ней покоится Снорри — ее супруг.

— Выходит, и он твой предок.

— Это как еще посмотреть, — подмигнул мне Гуннар. — Бывает, женщины рожают детей не от мужей.

Подумав о том, как много загадок таят в себе человеческие отношения, я невесело усмехнулась и заметила:

— У них богатые могилы.

— Они принадлежали к числу знатных вассалов конунга Улофа, который покоится неподалеку, вон в той роскошной могиле.

И действительно, чуть подальше находилась еще одна богатая гробница, на которой красовались герб конунга и изображение коня вроде тех, что так любил вырезать из дерева Гуннар.

— Смотри, совсем как твоя деревянная лошадка!

— Ну, раз ты такая наблюдательная, взгляни сюда — эта гора на щите Улофа говорит о том, что он повелевал фьордом.

— Разве гора и фьорд — одно и то же? — удивилась я.

— Действительно, на первый взгляд не скажешь! — рассмеялся Гуннар. — Но случается, что в языке смешиваются даже совсем непохожие вещи.

Может, так оно и было, но языком викингов я не владела, и, к тому же, на нем перестали говорить много столетий назад.

Внезапно рядом с могилой Хельги что-то шевельнулось. Может, была птичка или червяк, а может и дух самой Хельги, растроганный подношением пышной еловой ветки. Как бы то ни было, мне стало интересно, и я подошла рассмотреть могилу поближе.

— Расскажи мне историю Хельги, — попросила я Гуннара.

— А что именно ты желаешь о ней знать?

— В каком возрасте она умерла?

— Ей шел тридцать первый год, — сказал Гуннар дрогнувшим голосом.

— Сколько у нее было детей?

— Кажется, девять, но выжили только двое.

— Девятеро детей! Какой кошмар!

— Хельга была по призванию поэтессой-сказительницей, но вышла замуж очень рано. Точнее, ее выдали замуж за ее двоюродного брата Снорри, которого она до свадьбы вообще не видела. Тогда ей было всего четырнадцать лет. У нее был прекрасный звонкий голос и ниспадавшие до пояса светлые волосы.

Я попыталась представить себе высокую статную Хельгу, окруженную светловолосыми детишками, и продолжала расспрашивать Гуннара:

— От кого же ведешь свой род ты, раз дети Хельги были не от ее мужа?

Не знаю, что это была за сила, но что-то притягивало меня к могиле Хельги.

— Хельга была возлюбленной конунга Улофа, — прошептал Гуннар.

— Откуда ты знаешь? — удивилась я.

— Так говорят предания, — пожал плечами Гуннар. — На одном из празднеств, конунг остановился в доме у Хельги, которая с таким чувством читала ему свои поэмы, что Улоф безумно в нее влюбился, а она ответила ему взаимностью. Разводы в те времена были запрещены, поэтому конунг отправлял своего вассала Снорри в один военный поход за другим, посещая в его отсутствие свою возлюбленную Хельгу. В конце концов, он даже повелел, чтобы его погребли здесь, рядом с нею.

Присмотревшись к положению могил, я решила, что они расположены неправильно.

Мне показалось несправедливым, что Снорри, которого я представила себе неопрятным, вонючим и рыгающим за столом, лежит между великим конунгом и его прекрасной и талантливой возлюбленной.

И вдруг я почувствовала, что покойная Хельга о чем-то беззвучно меня умоляет. Пусть на мне больше не было защиты, я все же оставалась колдуньей и ясно ощущала настойчивые мольбы Хельги. Очень немногие омниоры способны общаться с духами умерших, но на том кладбище я ясно чувствовала призыв покойницы.

Позабыв о присутствии Гуннара, закрыв глаза, я погрузилась в вечерние туманы и перенеслась на много столетий назад туда, где ясно различила взывавший ко мне голос Хельги. И тогда я, повинуясь голосу усопшей, без особых усилий немного сдвинула камень на ее могиле, засунула под него руки и поводила ими по земле, пока не нащупала кости Хельги и не вытащила их наружу.

В страхе отшатнувшись, Гуннар воскликнул:

— Ты с ума сошла! Что ты делаешь?! Зачем ты оскверняешь гробницу Хельги?! Немедленно положи ее кости на место!

Однако я уже не отдавала отчета в своих поступках. Помню, что просто преклонила колени перед могилой конунга Улофа и легко пододвинула лежавший на ней камень.

Положив останки Хельги в могилу конунга, я наконец, открыла глаза и попыталась объяснить свое поведение ошеломленному Гуннару:

— Ко мне воззвали останки Хельги! Ей очень хотелось покоиться вместе с любимым конунгом.

Несмотря на свою силу, широкоплечий Гуннар не смог в одиночку поставить камень на могиле конунга на место.

— Как тебе удалось сдвинуть эту тяжеленную каменную плиту?!

Вопрос Гуннара остался без ответа, потому что Хельга не успокаивалась, а рыдая, вновь воззвала ко мне.

Подчиняясь ее мольбам, я отодвинула камень на могиле Улофа подальше и удивленно воскликнула. В открывшейся передо мною яме лежали только кости Хельги. Других человеческих останков там не было. Несчастная вновь оказалась в одиночестве!

— А где же конунг?! — воскликнула я.

— Нет, ты лучше скажи мне, как ты это смогла! — настаивал Гуннар, не сводя глаз с пустой могилы.

— Где конунг Улоф?!

— Откуда я знаю! — огрызнулся Гуннар. — Может, погиб в битве за морем, и его тело предали волнам. Или его сожрали волки в горах. Или он сгорел вместе с собственным замком.

— Тогда почему здесь эта гробница?

— А почему ты двигаешь одним пальцем многотонные глыбы и разговариваешь с покойниками?! — настороженно произнес Гуннар.

Очнувшись, я задрожала от страха, не понимая, как поддалась желанию колдовать на кладбище. Внезапно и меня охватили подозрения. Неужели все это штучки Деметры?!

Меня, как кошмар, преследовали мысли о том, что моя мать может быть где-то рядом. Да, это все она! Она хочет поссорить нас с Гуннаром и подталкивает меня на поступки, способные встревожить его и обеспокоить до такой степени, что он меня бросит!

Деметре нужно, чтобы я осталась одна и, покорная, как овца, вернулась, понурив голову, в стадо, которое она пасет! Даже на расстоянии Деметра старается сломить мою волю и дергать за нитки, на которых до этого я болталась, как настоящая марионетка…

Нет! У нее ничего не выйдет. Не я первая и не я последняя! Очень многие омниоры прибегали к самым невероятным уловкам, чтобы успокоить своих заподозривших неладное мужей.

С этой мыслью я притворилась словно дурачусь, хотя мне совсем не было весело.

— Согласись, что у меня это здорово вышло! — расхохоталась я прямо в лицо разинувшему рот Гуннару и пропищала писклявым голоском:

— Улоф! Ты же обещал, что после смерти мы будем вечно вместе, а вместо этого мне подсунули этого кретина — моего мужа! Он все время храпит и дурно пахнет!

Гуннар не выдержал, рассмеялся и шлепнул меня по попе, как расшалившуюся девчонку.

— Просто ужас какой-то! С тобой невозможно даже просто сходить на кладбище — сразу лезешь в чужие могилы!

— Я больше не буду!

— Надеюсь. А то я посажу тебя на первый корабль и отправлю к маме.

Бросившись к Гуннару на шею и осыпав его поцелуями, я стала умолять своего викинга не делать этого. Постепенно он размяк и даже позабыл о том, что я только что одним пальцем двигала тяжеленные булыжники. Мы остановились в малюсенькой гостинице с окнами на гору Аксла,[52] но, несмотря на окружавшие нас восхитительные пейзажи, ночь оказалась беспокойной и тревожной. У меня чесались искусанные комарами руки. И еще мне все время казалось, что за мной следят. Несколько раз я с замиранием сердца просыпалась, чувствуя, как внутри меня шарят чьи-то невидимые руки. Наверняка это Деметра копалась в моих воспоминаниях. Мать была где-то близко. От этой мысли я не могла сомкнуть глаз.

Утром я решила прогуляться. Мы уже приблизились к тем краям, где летом солнце вообще не уходит за горизонт и дни становятся невероятно длинными.

Одевшись, я покормила Лолу и вышла из номера, оставив Гуннара спящим. В холле гостиницы портье внезапно меня окликнул. Я очень удивилась, что ему известно мое настоящее имя, но он удивил меня еще больше, вручив мне какой-то сверток и конверт.

У меня затряслись руки. Никто не должен был знать, где я. На конверте был совершенно незнакомый мне почерк. Впрочем, оказалось, что в нем лежит другой конверт, а в нем еще один с другим конвертом и так далее. Конвертов было несколько. По просьбе моей матери, ее письмо пересылали друг другу омниоры разных кланов, охотившиеся за мной, пока меня не обнаружили.

Письмо в последнем конверте было написано угловатым почерком Деметры…

Как же я ошибалась, считая, что оставила свою прежнюю жизнь позади! От Деметры было не скрыться. Она знала все, а если чего-то и не знала, для того чтобы узнать это, ей достаточно было произнести заклинание или обратиться с вопросом к другим колдуньям. Так или иначе, от внимания Деметры не ускользали никто и ничто. Вот и меня, наверняка, разыскивали племена и кланы всех омниор на свете. Конверты были подтверждением той огромной власти, которую сосредоточила в своих руках моя мать.

Перед тем, как прочесть письмо, я развернула сверток. Как я и предполагала, Деметра прислала мне новую волшебную палочку. Увидев ее, я возмутилась.

«Я же черным по белому все ей написала и растолковала! Почему Деметра по-прежнему пытается подчинить меня своей воле?!»

Выйдя из гостиницы, я без зазрения совести выбросила волшебную палочку в море. Потом, присев у воды на камень, прочла письмо.

Я была одна. Вокруг меня лишь кричали чайки, да шумел лизавший мне ноги прибой.

«Селена, дочь моя! Надеюсь, ты позволишь мне так себя называть, хоть сама и не желаешь звать меня матерью.

Я не желаю ссоры, на которую ты меня вызываешь, и не отказываю тебе в праве на самостоятельные решения и выбор дороги жизни. Однако сейчас не самый подходящий момент для этого, и вряд ли у тебя что-нибудь выйдет.

Своим бегством ты поставила себя в очень сложное положение. Если раньше многие омниоры верили в твою невиновность или хотели в нее верить, теперь и они сомневаются в твоей правдивости.

Еще ни одна колдунья не бросала такого дерзкого вызова своему племени и не заявляла, что не желает больше быть омниорой. Ты совершаешь большую ошибку и сама себе роешь яму.

Одумайся и вернись.

Я уверена, что твое необдуманное решение лишь следствие последних печальных событий.

Вернись в клан!

Я не возражаю против твоей любви и против того, что ты бросишь университет. Ты достаточно умна, чтобы продолжить учебу тогда, когда у тебя возникнет такое желание. Однако ты ни при каких обстоятельствах не можешь перестать быть омниорой. Как бы ты ни хотела, о чем бы ни думала, ты просто не в силах этого сделать. Женщина, родившаяся омниорой, остается ею до самой смерти. После твоего посвящения колдуньи в тебе стали развиваться особые способности, от которых тебе не избавиться.

Ты колдунья и останешься ею по законам крови, даже вопреки своей воле, потому, что такова твоя судьба. Прислушайся к своему внутреннему голосу и не пытайся забыть того, что умеешь. Не отрицай того, что наставляет тебя в жизненной суете на истинный путь, иначе собьешься с него и будешь очень страдать.

Омниоры будут судить тебя беспристрастно. Они тебя выслушают и позаботятся о соблюдении твоих прав. Возвращайся в племя и вручи себя в наши руки.

Метрикселла погибла при загадочных обстоятельствах, и только ты можешь пролить на них свет. Своим бегством ты лишь доказываешь, что тебе есть, что скрывать. Не заставляй меня прибегать к силе. Возвращайся добровольно! Мне очень не хочется этого делать, но, если ты не вернешься, мне придется вернуть тебя самой.

Чтобы познать саму себя, не обязательно бежать на край света. Это можно сделать, не выходя из собственной комнаты.

Я буду искать тебя потому, что люблю.

Деметра».

Я спрятала письмо в чемодан и ничего не сказала Гуннару, но попросила его как можно скорее продолжить наше путешествие. Он согласился, ни о чем меня не спрашивая, предупредив, правда, что скоро нам не будет житья от комаров.

Так оно и произошло.

Комары были беспощадны, но все равно они нравились мне больше моей матери, даже когда по ночам пытались сожрать меня живьем, несмотря на всякие лосьоны и жидкости.

Я не рассчитывала легко отделаться от Деметры, но надеялась, что по мере того как мы будем забираться все дальше и дальше, ей будет все труднее и труднее меня преследовать, и она махнет на это рукой.

«Неужели она всерьез попытается вернуть меня силой?! Схватить, связать и отвезти на суд омниор?! А если меня осудят как убийцу?!»

От мысли об этом я сходила с ума.

Вскоре мы углубились в Нурланд. От одного этого слова у меня по спине пробегали мурашки. Вокруг были настоящие арктические пейзажи — бескрайняя тундра, темные озера с неподвижной водой, извилистые туманные фьорды, холодный ветер, гнавший по небу скрывавшие солнце серо-свинцовые тучи. И никаких признаков цивилизации. Европа осталась позади, и я забыла о терпких средиземноморских ароматах, отдавшись во власть головокружительной пустоте.

Эти края были практически необитаемы. Именно о таких местах я и мечтала. Я просила Гуннара не заезжать в редкие поселки и стараться обходиться только самым необходимым, лишь бы не сдавать в гостиницах паспорта на регистрацию.

Гуннар опять пошел мне навстречу. Мы ночевали в палатке, готовили на маленькой газовой плитке, походя на чумазых канадских охотников за пушниной. Найдя по компасу север, мы ехали на джипе среди низкорослых растений и скал, встречая на пути лишь стада северных оленей, которые мы старательно объезжали, опасливо косясь на клубившиеся над ними тучи насекомых.

Я по-прежнему плохо спала и часто просыпалась. Деметра шла за мной по пятам. Я чувствовала ее властное присутствие совсем рядом. Кроме того, по ночам меня ужасно кусали комары. Почему-то больше всего им нравились мои руки.

Когда мы добрались до полярного круга, на мне живого места не было. Я была так измучена, что Гуннар заставил меня пить омерзительный на вкус витаминный сироп и даже сам кормил Лолу, которая все время дрожала от холода и ночами пыталась согреться на моем теле.

Несмотря на наши злоключения, я была зачарована Севером. Меня восхищало никогда не садившееся здесь солнце и его вечный, пусть холодный, свет.

В Финнмарке[53] взгляд непрерывно скользит по бескрайнему пустынному пространству, а единственная дорога ведет к мысу Нордкап, за которым таится мыс Конец Света.

Я так хотела туда добраться, что, оказавшись на месте, пережила разочарование. Мыс оказался трехсотметровым гранитным утесом, обрывавшимся в холодные океанские волны. По нему ползали любопытные туристы с фотоаппаратами, явно намеревавшиеся отмечать день летнего солнцестояния.

Поймав на себе взгляды женщин, подозрительно напоминавших собой омниор, я занервничала и попросила Гуннара увезти меня в какое-нибудь другое красивое и уединенное место.

Гуннар повез меня вдоль берега по землям саамов, как называют себя сами коренные жители Лапландии. Вскоре мы добрались до городка под названием Варде,[54] где Гуннар предложил мне отметить день летнего солнцестояния на ближайшей горе.

— Там мы будем совсем одни.

— Ты уверен?

— Это волшебная гора, — прошептал Гуннар. — Если в этот день произнести на ней свои самые заветные желания, они обязательно сбудутся. И еще говорят, что собранными здесь в день летнего солнцестояния травами можно вылечить даже неизлечимые болезни.

Я усмехнулась. Гуннар взялся объяснять мне, как пользоваться силой дней солнцестояния, в которые мы, омниоры, обычно разводили костры, чтобы усилить свои колдовские способности! Милый, наивный Гуннар, что бы он запел, узнав, что я колдунья или, по крайней мере, до недавнего времени была ею! Как бы то ни было, я согласилась, несмотря на холод и усталость.

Мы полезли на гору. Гуннар нес спальные мешки, наш нехитрый, но вкусный ужин, состоявший из лосося и икры, а также какой-то напиток, который, по его словам, ничем не уступал божественному нектару.

Клянусь, белая ночь на вершине пустынной горы, проведенная с Гуннаром и его флягой полной волшебного пьянящего напитка, стала самым замечательным переживанием моей жизни. Однако, не успев произнести ни единого заклинания, я крепко заснула и впервые за много дней спала как сурок, не просыпаясь, не вскрикивая и не терзаясь кошмарами.

На следующее утро, если так можно называть время суток там, где солнце вообще не садится, я не помнила почти ничего из того, о чем мне накануне говорил Гуннар.

У меня не болела голова, меня не тошнило. Наоборот, я себя прекрасно чувствовала — легко, спокойно и радостно. Казалось, со мной произошло нечто чудесное, хоть я и не понимала, что именно. Это было что-то новое, неизведанное, что-то такое, с чем я прежде не сталкивалась.

— А что произошло ночью? — спросила я у Гуннара, чтобы развеять свои сомнения.

— Неужели ты ничего не помнишь? — загадочно усмехнувшись, сказал он. — Я, например, никогда этого не забуду.

— Я несла чушь?

— Отнюдь. Ты вообще ничего не говорила. Только смотрела на меня и томно вздыхала.

— Это было очень глупо?

— Совсем нет. Особенно, когда ты, замерзнув, залезла в мой спальный мешок.

Вот как! Оказалось, что мы провели еще одну незабываемую ночь любви, о которой — в отличие от предыдущих — у меня почему-то не сохранилось никаких воспоминаний. Впрочем, я не стала ломать себе над этим голову, и мы вернулись в Варде, где позволили себе роскошь остановиться в небольшой, но уютной гостинице рядом с портом.

На ужин мы заказали суп и жареную рыбу. Еда была очень вкусной, но во время ужина произошло нечто неожиданное. Любопытный молодой официант спросил, откуда мы едем, и мы объяснили ему, что провели предыдущую ночь на горе.

Услышав это, юноша так вздрогнул, что пролил суп на скатерть.

— В-вы были на горе Д-дольмен?! — заикаясь от страха, пробормотал он.

— Да, а что? — спросила я, а сама задумалась — название горы показалось мне знакомым.

— Т-там еще кто-нибудь б-был?

— Нет. Только мы, — ответил Гуннар.

— Н-ну да. К-кому же т-там быть! Т-туда никто не х-ходит!

— Почему?

— Г-гора заколдована! — затравленно озираясь по сторонам, прошептал официант.

Я не нашлась, что ответить, но Гуннар подмигнул мне и принялся его расспрашивать:

— Заколдована? Почему?

Подав суп, официант жестом предложил нам приступить к еде, а сам, как ни в чем не бывало, подставил к нашему столику еще один стул, уселся на него и начал свой рассказ, словно бабушка, рассказывающая страшную сказку расшалившимся внукам. К счастью, он немного успокоился и больше не заикался.

— Гора Дольмен долго находилась во власти ведьм. Каждый год они слетались туда со всей Норвегии, чтобы справлять свои ритуалы. Там просто все кишело этими жуткими созданиями. Собравшись на горе, ведьмы затевали буйные пляски, распевали заунывные песнопения и жгли костры.

Гуннар усмехнулся, но я смеяться не стала. Внезапно я вспомнила трагическую историю горы Дольмен.

«Какая же я дура! Почему я не подумала об этом сразу?!»

Тем временем Гуннар дразнил бедного официанта, притворившись, что захвачен его историей.

— Вот это да! А кто-нибудь видел этих ведьм?

— Конечно! Их видели все жители Варде. В такие дни они прятали детей от дурного глаза по домам, а пастухи запирали скотину в хлев, чтобы на нее не напал мор.

Официант говорил об омниорах. И действительно, в древние времена на этой уединенной горе раз в год собирались тысячи омниор. Они прилетали сюда каждый год, пока не случилось страшное.

— Однажды ночью, лет триста тому назад, один офицер, служивший в Барде, собрал самых отважных своих подчиненных, чтобы раз и навсегда покончить с ведьмами.

Я хотела сбежать, чтобы не слышать продолжения этой кошмарной истории, но Гуннар, методично поглощая суп, пристально внимал словам увлекшегося рассказом официанта с едва заметной усмешкой.

— Пока ведьмы справляли свои гнусные ритуалы, офицер и его люди тайком забрались на гору. В руках у них были горшки с краской и кисти. Незаметно окружив ведьм, они бросились на них и стали мазать краской. Потом офицер объявил, что все измазанные краской женщины — ведьмы, которых сожгут на костре… И знаете, кого сожгли первой?

Я заткнула себе уши, но Гуннар и бровью не повел.

— Кого? — полюбопытствовал он.

— Жену этого офицера! Ее звали Бригиттой. Она была очень плохой и страшной. Офицер сам поджег ее костер. Пока он горел, Бригитта распевала свои заклинания, пока не околдовала мужа до такой степени, что он бросился к ней в пламя, и они оба сгорели заживо.

Надо сказать, что я слышала совсем другую историю. Мне рассказывали о молодом военном, разрывавшимся между чувством долга и любовью к прекрасной молодой омниоре. В конце концов, он сделал свой выбор и предпочел сгореть на костре вместе со своей возлюбленной.

— А потом случилось самое страшное!

— Самое-самое? — подмигнув мне, спросил Гуннар.

— Самое… Перед тем как пламя поглотило Бригитту и ее мужа, она произнесла ужасное проклятье. С тех пор гора Дольмен проклята.

Я затаила дыхание. О проклятье мне ничего не было известно.

«Значит, гордая красавица Бригитта успела проклясть гору, на которой попала в ловушку?!»

— И что же это за проклятье?

— Не знаю, право, стоит ли вам об этом говорить, — сочувственно покосившись на нас с Гуннаром, пробормотал официант. — Вы так молоды и любите друг друга…

— Да уж, не стоит… — стала умолять я.

— Нет уж, выкладывай! — возразил Гуннар. — Я хочу знать.

— Бригитта прокляла всех влюбленных, оказавшихся на горе Дольмен в день летнего солнцестояния. С тех пор им суждено страдать так же, как ей самой и ее мужу.

Вскочив из-за стола, я бросилась в туалет, где меня вырвало. Вернувшись, я застала Гуннара, доедавшего свой суп.

— Извини, — сказал он. — Не думал, что это на тебя так подействует.

— Мне не нравится, когда людей жгут на кострах… А ты об этом знал?

— Я знал только то, что гора Дольмен заколдована.

— Так ты знал?!

— Но это всего лишь легенда.

— Значит, ты сознательно подвел меня под проклятие?

— Нет. Мы пошли туда, потому что там нас никто бы не потревожил. Ведь из-за этой легенды на горе Дольмен никто не бывает.

— Все это мне очень не нравится.

— Неужели ты веришь в подобные сказки?!

Я не знала, как объяснить Гуннару, что эти ведьмы действительно существовали и погибли страшной смертью из-за таких тупых олухов, как этот официант, которые, не моргнув глазом, готовы были поклясться, что видели, как эти женщины пьют у детей кровь и пожирают их теплые, еще трепещущие тела А ведь это были простые омниоры, они никого не трогали, а просто ежегодно справляли на горе свои очистительные ритуалы…

Омниоры никому не причиняли вреда. Они были акушерками, собирали лечебные травы, писали стихи и музыку. Они были умными и образованными женщинами, всегда готовыми прийти на помощь таким, как несчастная Хельга, прозябавшая за запертыми дверьми неприступного жилища своего грубого мужа.

Но как мне было рассказать об этом Гуннару?! Он бы все равно меня не понял. Впрочем, Гуннар был отнюдь не глуп и догадался, что дал маху.

— Прости меня, пожалуйста, — вздохнул он.

— Не стоит. Я знаю, что ты хотел, как лучше.

Так оно и было, но из-за Гуннара на нашу любовь пало проклятие, избавить от которого ее мог только дух сгоревшей на костре Бригитты.

Проклятие заработало уже на следующий день. Хозяин гостиницы вернул паспорт Гуннара, но сделал вид, что не может найти моего.

— Извините, пожалуйста! Ваш паспорт куда-то задевался. Мы его обязательно разыщем, но вам придется немного подождать.

Побледнев, я с умоляющим видом посмотрела на Гуннара, который поспешил мне на помощь:

— Мы едем в Финляндию, и на границе нам понадобятся паспорта!

— Дело в том, что ночной портье ушел, а мы не знаем, куда он их положил, — соврал хозяин.

— Ладно, — взглянув на часы, согласился Гуннар. — Мы съездим, посмотрим остров и вернемся к ужину. Надеюсь, к этому времени паспорт найдется?

— Несомненно, — улыбнулся хозяин гостиницы.

Мы вышли на улицу. У меня подгибались колени, но Гуннар уже знал, что нам делать.

— Поехали отсюда!

— А что с моим паспортом?

— Уверен, что он в полиции. Думаю, его сверяют с данными Интерпола. Если твоя фотография там засвечена, полиция поймет, кто ты такая, и тебя обязательно арестуют.

— Но почему они обратили на меня внимание?

— Возможно, ты показалась им слишком юной. Или их чем-то привлек твой фальшивый паспорт. А может, ты объявлена в розыск. Откуда я знаю!

У меня потемнело в глазах.

— Как же мы уедем из Норвегии?!

— Мы уплывем на корабле.

— Но у меня же попросят документы!

— Положись на меня. Не попросят…

Действительно, мне оставалось только положиться на Гуннара, и мы поспешили прочь от роковой горы Дольмен, не дожидаясь моего фальшивого паспорта на имя двадцатидвухлетней Лорены Касас.

Чтобы запастись провизией, нам пришлось заехать в летнее стойбище исконных обитателей этой пустынной земли — саамов. Их осталось очень мало, и живут они в самых отдаленных ее уголках.

Чисто внешне саамы ничем не похожи на скандинавов германского и славянского происхождения. У них азиатские черты лица, черные волосы и раскосые глаза, и еще саамы или эскимосы низкого роста и коренастые.

Оказавшись среди множества чумов, которые саамы возят с собой, кочуя за оленьими стадами в поисках новых пастбищ, мы увидели множество ребятишек, игравших с крупными лайками и не обращавшими ни малейшего внимания на тучи ежедневно истязавших меня комаров.

— Давай купим у саамов их одежду! — внезапно предложил Гуннар. — В ней нам будет тепло и удобно.

Саамы сами выделывают шкуры северных оленей и шьют из них украшенную мехом горностая удобную зимнюю одежду: парки, штаны и унты, которые позже мне так пригодились.

— И еще нам нужно купить оленьего мяса, — заявил Гуннар и вошел в чум, где его радушно принял вождь стойбища.

Оставшись на улице, я стала расспрашивать шаловливых саамских мальчишек о цене хорошенькой горностаевой шапочки. Внезапно кто-то за моей спиной заговорил на древнем языке омниор.

Обернувшись, я увидела древнюю старуху из Клана Нутрии. Это была седовласая омниора с пронзительным взглядом раскосых глаз.

Подойдя ближе, она костлявыми пальцами схватила мою руку мертвой хваткой. Мальчишек как ветром сдуло. Похоже, они боялись старуху, наверняка считавшуюся местной колдуньей.

Я замерла на месте. Меньше всего я ожидала встретить в саамском стойбище осведомленную о моих проделках омниору, полную решимости подчинить меня своей воле угрозами и силой.

— Меня зовут Плато, Селена. Ты должна мне сдаться. Я передам тебя на суд омниор. И не пытайся бежать! — прошипела старуха. — Хуже будет!

Я замотала головой, но старая Плато, с силой вывернув мне руку, стала разглядывать мое запястье.

— Она уже испила твоей крови, — пробормотала старуха, — и обязательно с тобой расправится!

— Кто? — в ужасе прошептала я.

— Баалата!

Задрожав, я не верила своим ушам, но старуха настаивала:

— Она расправится с тобой так, как сделала это с Метрикселлой.

«Что за чушь несет эта выжившая из ума нутрия?!»

Я стала вырываться, но старуха была сильна, как медведица, и я вскрикнула от боли.

— Возвращайся к Деметре! Тебя разыскивает твой клан!

— Я ни в чем не виновата! Я не убивала Метрикселлу!

— Баалата идет за тобой по пятам, девочка, и так просто не отстанет! Возвращайся к омниорам, и вместе мы будем бороться с Черной Дамой.

— Я ни с кем не желаю бороться! Я простая смертная!

— Ничего подобного, Селена. Ты — колдунья. И не принуждай меня прибегать к силе.

С этими словами старая Плато выхватила свой атам и наставила на меня. При виде ее ритуального ножа у меня подкосились колени.

«Атамом убили Метрикселлу! Неужели зарежут и меня?!»

Я снова попробовала вырываться, но почувствовала, как Плато обнимает меня своими невидимыми щупальцами, пытаясь обездвижить.

Силы меня покинули. Мне было не пошевелить ни рукой, ни ногой.

Бормоча заклинания, Плато опутывала меня невидимой сетью. Я, кажется, попалась. Деметра решила усмирить меня силой. Не в силах двинуть даже пальцем, я смогла только крикнуть:

— Гуннар!!!

Ничего другого мне было не выговорить.

В этот момент из чума вождя появился нагруженный сушеным оленьим мясом Гуннар. Увидев, что старуха наставила на меня нож, он, не раздумывая ни секунды, бросился к нам, одним ударом ноги выбил атам из руки Плато и тут же сшиб старуху с ног.

— Лежать! — рявкнул ей Гуннар.

Невидимые сети испарились, и я стала осторожно шевелить руками и ногами, прикидывая, как это моему викингу удалось разорвать невидимую паутину, которую соткала вокруг меня старуха.

— Поехали отсюда! — дрожащим голосом взмолилась я, не осмеливаясь взглянуть на Плато.

— Она тебя не ранила? — поинтересовался обнявший меня возлюбленный.

— Нет. Давай поскорее уедем!

— Хочешь? — спросил Гуннар, протягивая мне атам старой омниоры.

Судя по всему, он решил, что мы с Плато дрались за нож.

— Да. Я хотела его купить! — соврала я. А что мне еще оставалось делать? Не могла же я отдать атам Плато, чтобы она повторила попытку меня зарезать!

Не выпуская меня из объятий, Гуннар швырнул старухе несколько монет. Плато закатила глаза и что-то пробормотала сквозь зубы, наверняка оповещая местных омниор о моем появлении.

Вероятно, у меня был очень расстроенный вид. Поэтому, прежде чем тронуться с места, Гуннар дал мне глотнуть немного виски.

Он вел машину очень осторожно и все время косился на меня, проверяя, как я себя чувствую. Я успокоилась лишь через несколько часов, когда мы оставили далеко позади эту злобную старую нутрию.

Ее атам все еще был у меня в руке. Мне очень хотелось выбросить его, но Гуннар обязательно решил бы, что я спятила. Поэтому я спрятала атам в свою сумку. Увидев это, Гуннар ухмыльнулся и сказал:

— Наверное, это волшебный нож.

— Почему ты так думаешь? — насторожилась я.

— Эта старуха — колдунья. А с колдуньями лучше не ссориться. Это опасно.

— Спасибо, что помог мне.

— Постарайся больше не попадать в такие истории. Не забывай, что тебя разыскивает полиция.

Гуннар был прав, но я не могла объяснить ему, что старуха была колдуньей-омниорой, пытавшейся схватить меня по приказу моей матери, и просто сказала:

— Хватит с меня старух и других женщин. Видеть их не могу!

— Ну вот и отлично. Теперь ты долго их не увидишь.

— Почему?

— Мы поплывем на китобойном судне.

— На китобойном?!

— Только так мы можем попасть в Исландию без документов.

— Но…

— Ты забыла, что мы в бегах?

Этот риторический вопрос прозвучал, как упрек. Неужели и Гуннар засомневался в моей невиновности?!

На китобойном судне

Я никогда не одобряла охоту на китов. Более того, я даже ходила на демонстрации против промысла, угрожающего истреблением самым крупным животным на Земле. Однако Гуннар постарался убедить меня в том, что охота на малого полосатика совсем другое дело..

— Это традиционный семейный промысел, которым испокон века занимаются местные китобои.

— Бедным китам от этого не легче.

— Китов, конечно, жалко, но пойми — норвежцы убивают их в малых количествах и используют свою добычу полностью: мясо, ворвань[55] и китовый ус.

— Местные китобои, что, члены «Гринписа»?

— Китам по-настоящему угрожает лишь их лов в промышленных масштабах, когда забирают только ворвань, а остальное выбрасывают в океан. Вот это настоящее хищничество.

— А что представляет собой малый полосатик? — осторожно поинтересовалась я.

— Это самый маленький в мире беззубый кит. В длину он не более десяти метров. То есть он размером с три коровы, а прокормить всю зиму может целую семью.

Да, только это все же отличалось от забоя крупного рогатого скота.

— Они долго мучаются?

— Современные гарпуны не имеют ничего общего со старыми железяками, которыми китов били раньше. От них киты умирают почти сразу.

— Твое судно отвезет нас в Исландию? — спросила я, убедившись в гуманном характере ловли малого полосатика.

— Да. Я договорился с капитаном. Он отклонится от курса и высадит нас в стороне от таможенного и полицейского поста неподалеку от Рейкьявика, где пополнит запасы провизии на обратный путь.

Мы сели на корабль в тот же день в Рейне — маленьком, защищенном от ветров очаровательном порту, известном как жемчужина гористых Лофотенских островов,[56] населенных сказочными гномами и настоящими рыбаками.

Вместо грубых, бородатых и покрытых татуировками китобоев, смачно плюющих на деревянную палубу, я познакомилась с улыбчивыми, чисто выбритыми молодыми людьми. Они вежливо представились мне и внешне походили на младших братьев Гуннара — такие же высокие, широкоплечие, светловолосые и голубоглазые — настоящие викинги. Про себя я назвала их «морскими берсерками». Они напоминали сонм скандинавских божеств, а для полного сходства с ангелами им не хватало только ослепительно-белых крыльев.

Некоторые из юношей оказались подрабатывавшими летом студентами. Другие китобои, обветренные и суровые, были профессионалами. Все они являлись членами одной семьи. Ее глава, дородный капитан Карл Харстад, принял нас с распростертыми объятиями и с гордостью показал нам свое суденышко длиной всего восемьдесят футов.[57]

Плавание в обществе мужской половины радушного семейства Харстад показалось мне лучшим способом порвать с прежней жизнью и добраться до чудесного родного острова Гуннара. Никаких комаров, никакой полиции и никаких омниор! Такое путешествие уже напоминало мне не отчаянное бегство, а приятные каникулы. Как же я ошибалась!

За несколько минут до того, как наше судно отдало швартовы, на борт поднялся последний член команды — худой, как спичка, мужчина лет семидесяти с загорелой обветренной кожей. За версту было ясно, что он только что из кабака. Китобой горланил какую-то песню и не очень твердо стоял на ногах. За его спиной болтался внушительных размеров вещмешок.

Моряк с ловкостью удивительной для его лет и состояния взбежал по трапу и вел себя вполне естественно до тех пор, пока не увидел Гуннара. Замерев на месте, старик принялся хлопать его по плечам и груди с таким видом, словно желал убедиться, что перед ним человек из плоти и крови, а не привидение.

— Ингвар! — воскликнул старый китобой. — Ты что, меня не узнаешь?! Это же я, Кристиан Мор!

Изобразив на лице улыбку, Гуннар в свою очередь похлопал старика по плечу и медленно произнес «Кристиан Мор…» с таким видом, словно добросовестно пытался понять о ком идет речь.

Внезапно китобой вцепился в куртку Гуннара сильными, как железо, пальцами, и, всхлипывая от избытка эмоций, забормотал:

— Ах, ты старый разбойник! Пьянчуга! А я-то был уверен, что ты утонул!

Сомневаться не приходилось: или Кристиан Мор спятил, или он с кем-то Гуннара спутал.

— Я не Ингвар, — решительно заявил Гуннар и, незаметно подмигнув всем удивленно созерцавшим эту сцену, добавил: — Ингвар был мой дед.

Однако старый Кристиан не сдавался и возмущенно воскликнул:

— Какого черта! Если я говорю, что ты Ингвар, то так оно и есть!

Викинги-китобои стали смеяться над пьяным и спрашивать его, осталась ли после его посещения в местных кабаках хотя бы капля спиртного, а Гуннар терпеливо пустился в объяснения:

— Меня зовут Гуннар. Я из Исландии. Мой дед рассказывал мне о тебе. Он говорил, что такого жулика и мошенника, как ты еще не видали северные моря!

Но Кристиан Мор настаивал:

— Не валяй дурака! Я тебя сразу узнал. Ты мой лучший друг Ингвар, самый знаменитый пьяница Лофотенских островов, прекрасный резчик по дереву, известный своими фигурками коней, потомок викингов и самого Эрика Рыжего и при этом плут и невиданный враль!

Тут капитан судна решил вмешаться и положить конец спору.

— Скажи мне, Кристиан, — сказал хозяин. — Когда ты в последний раз видел своего друга Ингвара?

Почесав в затылке, Кристиан Мор стал что-то считать на пальцах, но быстро бросил это занятие, хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Тогда у меня еще были целы все зубы! Помню, мы с Ингваром открывали ими банки с пивом, как настоящие мужчины!

— Вот и вспомни, когда у тебя были целы все зубы. Тебе тогда было лет тридцать-сорок, а Гуннар еще не появился на свет.

Пьяный в корягу Кристиан Мор все-таки еще что-то соображал. Протерев глаза, он недоверчиво уставился на Гуннара и пробормотал:

— Действительно, ты слишком молод для Ингвара…

— Иди проспись, а потом поговорим, — снисходительным тоном сказал Гуннар.

Кристиан Мор схватился руками за голову, бросился к борту, и его вырвало джином.

Надо сказать, что во время плавания меня тоже мутило от качки, и я почти ничего не ела. Между прочим, я быстро подружилась со старым моряком, и Кристиан Мор, сверкая умными зелеными глазами, часто скрашивал мою скуку своими невероятными историями, рассказывая их в таких количествах, что сегодня мне их всех уже не вспомнить…

Спустя несколько дней мы заметили первых полосатиков. В отличие от других китов, полосатики не пускают фонтанов, и, чтобы их разглядеть, требуется острое зрение. Неустанно разглядывавшие в мощные бинокли океан китобои, наконец-то разглядели на поверхности воды то погружавшиеся, то всплывавшие темные пятна. Приблизившись к ним, мы убедились, что это стая полосатиков.

Судно замедлило ход, и члены экипажа стали готовить гарпуны в ожидании китов. Гуннар тоже взял в руки гарпун и подошел ко мне.

— Мы нападем на китов внезапно, — прошептал он мне на ухо. — Вот увидишь — это грандиозное зрелище.

У Гуннара сверкали глаза, а на губах играла улыбка. На борту корабля он здорово изменился — общался, в основном, с мужчинами и старался не сюсюкать со мной у них на глазах. Он нежно целовал меня солеными от морского ветра губами лишь поздно ночью, когда мы лежали, забившись в самый дальний угол общего кубрика.

Однако в тот день Гуннар не стеснялся своей любви и явно хотел, чтобы я разделила с ним пыл охоты.

— Хочешь, я научу тебя бросать гарпун?

У меня уже целую неделю во рту не было маковой росинки, и я очень сомневалась, что подниму тяжелый гарпун, но я не хотела тревожить Гуннара своей постоянной дурнотой, о которой еще ничего ему не говорила.

— Я его боюсь, — прошептала я.

Усмехнувшись, Гуннар поцеловал меня в губы и спросил:

— А теперь?

— Теперь — не очень, — ответила я и улыбнулась.

Действительно, рядом с Гуннаром мне становилось легко и спокойно, и я забывала о том, как много от него скрываю.

Гуннар напряг мышцы под рубашкой. Мой викинг был невероятно силен.

— Сиди здесь и не шевелись, — приказал он, усаживая меня, как щенка, у своих ног. — Ты принесешь мне удачу.

— Ты уверен?

— Да. Ведь ты же моя сирена.

Обхватив ногу Гуннара, я замерла, стараясь не дышать.

Мне показалось, что я просидела так несколько часов. У меня затекло все тело. Наконец киты привыкли к виду нашего судна и стали потихоньку к нему подплывать. Вместе со всеми я затаила дыхание. Когда киты подплыли совсем близко, капитан отдал приказ к началу охоты.

Вскочив на ноги, Гуннар издал дикий вопль и искусно метнул свой гарпун. Остальные китобои тоже стали метать гарпуны.

На судне и вокруг него воцарился настоящий бедлам. Полосатики так громко кричали от боли, что от их криков у меня разрывались барабанные перепонки. Перед смертью киты отчаянно звали друг друга на помощь.

Громче всех кричал потерявший мать китенок. Он отчаянно звал уже погибшую китиху. Я заткнула себе уши, но все равно слышала его жалобный плач.

Удивленный Гуннар спросил, что со мной происходит. Оказалось, что я, заткнув уши руками, с криками мечусь по палубе с таким видом, будто вот-вот выброшусь за борт.

— А ты их не слышишь? — спросила я Гуннара.

— Кого? — удивился он.

— Крики раненых полосатиков!

— А ты слышишь? — Гуннар смотрел на меня, как на сумасшедшую.

— А ты — нет?

— Естественно, нет! Киты кричат на частоте, не различимой человеческим ухом.

Я побледнела и не стала настаивать, хотя прекрасно слышала вопли несчастных животных. Кроме того, я заметила, что старый Кристиан Мор, прислушавшись к нашему с Гуннаром разговору, как-то по-особенному на меня посмотрел.

Неужели и это проделки Деметры, решившей любой ценой выставить меня перед Гуннаром в странном свете и поссорить нас? Между прочим, я и сама не знала, что омниоры из Клана Волчицы способны слышать крики китов…

Зрелище разделки туш убитых животных показалось мне омерзительным. Меня затошнило от запаха жира и крови, и я забилась в кормовую каюту, где стала играть с маленькой пушистой Лолой.

Через некоторое время в каюту вошел с головы до ног измазанный китовой кровью Гуннар, которого встревожило мое отсутствие.

— Как ты себя чувствуешь, Селена? — спросил он. — Тебе плохо?

— Мне холодно, — дрожащим голосом сообщила я.

Сев рядом, Гуннар взял меня за руку.

— Что с тобой? Ты не заболела?

— Нет. Просто замерзла и устала, — объяснила я, но Гуннара было трудно провести.

— Ты какая-то бледная. Укройся получше и попробуй заснуть.

Тут его позвали с палубы.

— Иди, помоги товарищам, — сказала я.

Гуннар направился на палубу, но у самого трапа обернулся и сказал:

— По-моему, ты заболела. Я попрошу старого Кристиана посидеть с тобой. А ты все-таки поспи.

Я действительно заснула и проспала довольно долго, хотя и во сне слышала жалобные крики несчастного китенка.

Проснувшись, я заметила, что не одна в каюте. Мой сон охранял старый китобой Кристиан Мор. Улыбнувшись беззубым ртом, он протянул мне позеленевшую медную ложку и достал флягу, чтобы налить из нее какой-то жидкости, но я отложила ложку и решительно замотала головой.

— Тебе обязательно надо поесть, дочка! — настаивал Кристиан.

— Не хочу.

— Похоже, тебя измучила морская болезнь. Если не будешь есть, помрешь с голоду еще до Исландии.

Старый моряк был прав. Я очень похудела. Мой желудок не удерживал пищу, и каждый раз после еды, я тайком от Гуннара, склонялась над бортом.

— Вот! — сказал Кристиан. — Выпей. Это зелье вылечит твой желудок и поможет от морской болезни.

На этот раз я инстинктивно подчинилась и потом об этом не пожалела. Зелье Кристиана оказалось горьким и крепким, у него был противный вкус, но меня почему-то не стошнило.

Надо сказать, что это гнусное на вкус снадобье оказалось почти чудотворным. После него меня еще мутило, но уже не тошнило. Позже Кристиан принес мне супа с кусочками трески. Суп был очень вкусным, и я с облегчением поняла, что он не перекочует из моего желудка за борт, а останется в моем теле, согревая и укрепляя его.

— Спасибо, — еле слышно пробормотала я.

Кристиан пощупал мне пульс, положил руку на лоб и нахмурился.

— Ты больна, — заявил он.

Я и сама это знала и не могла притворяться перед Кристианом, хотя не хотела волновать Гуннара тем, что чувствую себя очень ослабевшей, и у меня все время кружится голова.

Кристиан Мор закатал мне рукава рубашки и с ужасом стал разглядывать гнойные волдыри от укусов у меня на руках.

— Это комары, — пояснила я.

— Никакие это не комары, — со знанием дела заявил старый китобой.

Мне стало страшно. Я старалась не думать о том, что говорила саамская колдунья, но именно тогда меня посетила страшная мысль: «Неужели у меня пьет кровь одиора?!»

Сначала я думала, что старая омниора из Клана Нутрии просто запугивает меня, чтобы я вернулась к матери, но теперь перед моими глазами отчетливо встал облик Баалаты.

Насколько я помнила, я не смотрела в последнее время в глаза ни одной женщины и не чувствовала укола в сердце, но симптомы были очень недвусмысленными: — слабость, кошмары, постоянное ощущение чужого присутствия…

«А я-то думала, что меня разыскивает Деметра! А что, если это совсем не Деметра? А вдруг щупальца, заползшие в мое тело… Ну конечно же! Какая я дура! Это же щупальца одиоры Баалаты!»

Я затряслась как осиновый лист.

Кристиан Мор с какой-то особенной нежностью погладил меня по голове и спросил:

— Ты действительно слышала крики китов?

— Да, — Кристиану врать я не могла.

— Так я и знал. Ты не такая, как все. Ты совсем, как она.

— Как кто?

— Как Камилла. Камилла тоже слышала крики китов. Она слышала, как они переговариваются, подплывая к нам, и очень плакала, когда мы их загарпунивали. Ты очень похожа на Камиллу. В твоем взгляде кроется тайна.

— Какая тайна? — спросила я тоненьким голосом.

— У Камиллы тоже была тайна, — наклонившись, прошептал мне на ухо старый моряк. — Поэтому-то ее и убили.

— Кто?

— Не знаю. Это в полиции мне сказали, что ее убили. Выпустили всю кровь. Когда я схожу на берег, то ношу цветы на ее могилу и разговариваю с ней, а Камилла мне отвечает. Она говорит, что мы скоро увидимся.

— А кем тебе была Камилла?

— Невестой. Мы хотели пожениться.

Я сразу же догадалась, что невеста Кристиана Мора была омниорой, и решила обратиться к нему за помощью.

Старик относился к тому типу людей, которые не предают, не задают каверзных вопросов и всегда готовы поверить любому, даже самому невероятному объяснению.

— Кристиан, мне нужна твоя помощь!

— Хорошо, детка, я тебе помогу.

— Знаешь, меня тоже хотят убить.

— Кто?

— Злые ведьмы.

Как я и предполагала, Кристиан Мор не смутился.

— Я их не боюсь.

— Они нападают на меня во сне. Это их страшные укусы. Они пьют мою кровь, а с кровью меня покидают силы.

Кристиан Мор взял меня за руки.

— Я не уберег Камиллу, но тебя спасу. Спи спокойно. Я буду тебя охранять.

Прежде чем закрыть глаза, я задала Кристиану последний вопрос:

— Скажи мне, Ингвар был таким же красивым, как Гуннар?

— Даже еще красивее, — еле заметно усмехнулся старик. — Любая девушка была готова броситься головой в море за один его поцелуй.

Я заснула, и мне приснился красавец Ингвар, которого я никогда не видела и которого стала путать с Гуннаром, как Кристиан Мор.

Этот несчастный старик явно немного спятил от одиночества и повсюду видел своего старого утонувшего друга и свою несчастную невесту, принимая за них живых.

К счастью, даже в этой непростой ситуации я могла рассчитывать на его преданность.

Я проснулась от того, что судно безжалостно мотало. А может, почувствовала во сне, что наяву дело неладно. И действительно, открыв глаза, я увидела Кристиана Мора, примеривавшегося как бы прихлопнуть стулом малышку Лолу.

— Не надо!!! — крикнула я.

Мой вопль пришелся очень кстати. Кристиан вздрогнул от неожиданности и промазал.

— Эта крыса сидела в твоей койке! — воскликнул он.

— Это не крыса, а хомяк!

— Какая разница! Эти мерзкие грызуны портят посевы, кусают детей и разносят заразу! Сейчас я ее утоплю!

К моему удивлению, Кристиан Мор слово в слово повторил обвинения Гуннара, но удивляться мне было некогда Кристиан уже загнал Лолу в угол каюты. Вскочив с койки, я поспешила заслонить ее своим телом.

— Это мой хомяк! Он со мной спит!

Судно вновь резко накренилось, мы с Кристианом потеряли равновесие, а Лола, воспользовавшись этим, бросилась на палубу сквозь приоткрывшийся люк.

Внезапно раздался оглушительный раскат грома. Люк полностью распахнулся, Лола выскочила на палубу, а мы увидели яркую вспышку и плотную стену дождя.

— Лола! Стой! Вернись!

Я бросилась вслед за обезумевшим от страха хомяком, явно боявшимся грозы меньше, чем потрясавшего стулом старого моряка.

На палубе невозможно было устоять на ногах. Дул ураганный ветер, а она сама была покрыта скользким слоем китового жира и крови. В погоне за Лолой я несколько раз поскользнулась и упала.

Китобоям пришлось позабыть о китах, чьи туши они потрошили, и заняться своим суденышком, готовым в любой момент сгинуть в гигантских океанских волнах.

Моряки надели широкие желтые плащи с большими капюшонами и стали все на одно лицо. Мелькая, как желтые лучи солнца среди бушевавшей грозы, викинги по команде капитана откачивали воду и протягивали вдоль бортов судна леера.[58]

Наконец я разглядела Гуннара. Он работал не покладая рук, проявляя недюжинную ловкость. Увидев меня, мой викинг махнул в сторону каюты, но я сделала вид, что ничего не заметила. Мне нужно было любой ценой спасти Лолу, пока ее не смыла одна прокатывавшихся по палубе волн.

Внезапно я заметила хомяка. Он был еще жив и карабкался на мачту. Стоило судну резко накрениться, и Лола сорвалась бы в воду.

Недолго думая, я полезла за Лолой. Китобои стали кричать, чтобы я этого не делала, но я не их слушала. Тогда чьи-то сильные руки схватили меня за рубашку и стащили с мачты.

Плюхнувшись на палубу, я принялась протирать глаза, пытаясь что-либо разглядеть сквозь непроницаемую завесу дождя, и внезапно различила расплывчатый силуэт худого человека, с невероятной ловкостью карабкавшегося на мачту. Он почти настиг Лолу и протянул к ней свою костлявую руку. Я так и не узнала, намеревался он ее спасти или швырнуть в воду…

Меня ослепила вспышка молнии. Раздался оглушительный грохот. Слух и зрение ко мне вернулись не сразу, и лишь спустя несколько минут я поняла, что молния ударила прямо в мачту. Кристиан Мор лежал на палубе. Он не дышал.

Буря начала стихать. Расстроенный Гуннар закрыл потухшие глаза Кристиана, добрый капитан судна накрыл его своим лучшим плащом, а остальные члены команды принесли бутылку, капнули джином на его помертвевшие губы и спрятали бутылку Кристиану за пазуху.

Я заплакала и поцеловала мертвого китобоя в щеку. Никто не понял моих слез, ведь я едва знала погибшего.

Однако я хорошо понимала, что он только что спас мне жизнь, стащив с мачты, в которую через несколько секунд ударила молния.

Наконец ветер улегся. Через час море совсем успокоилось. После непродолжительной церемонии, тело Кристиана Мора было предано океанским волнам, а меня пригласили выпить за упокой души усопшего.

Гуннар тоже не понимал, почему я так переживала, но стал меня утешать.

— Не плачь. Теперь Кристиан счастлив. Он увидит свою любимую Камиллу.

— А откуда ты о ней знаешь? — удивилась я.

— О Камилле? Мне рассказывал о ней дед. Она умерла молодой.

— Ее убили!

— Да. Кристиан считал именно так.

Я не могла поделиться с Гуннаром своими подозрениями. Камилла вполне могла быть омниорой, умерщвленной какой-то одиорой. Ведь слышала же невеста Кристиана крики китов, хранила какие-то секреты и умерла от потери крови!

За последние месяцы на меня обрушился шквал самых невероятных преданий и рассказов о несчастной любви. Хельга, Бригитта, Камилла…

Мысли об этих женщинах преследовали меня неотступно. Мы, колдуньи, не верим в случайные совпадения. Так зачем же я узнала об их трагических судьбах?

Казалось, они что-то нашептывают мне на ухо, стараясь о чем-то предупредить, но я не разбирала слов. Впрочем, я и не очень-то старалась слушать!

Неожиданно из-под деревянного настила палубы выползла и подбежала ко мне дрожавшая и насквозь промокшая Лола. Я взяла ее и засунула к себе за пазуху. Мы вместе пережили грозу и спаслись от смертельного удара молнии!

Наше плавание длилось целую неделю. Часто лил дождь, завывал ветер, и на море поднималось волнение. Однако не они были причинами моего беспокойства. Похоже, Кристиан Мор был прав. Меня кусали не комары. Скоро я нашла способ убедиться в этом.

В океане не было комаров, но, отметив фломастером все свои укусы, я обнаружила на следующее утро два новых на левой руке. Потом я каждое утро находила у себя на теле один или два новых укуса.

Кто же меня кусал? Как и когда? Было ясно только одно — кто-то делал это, пока я спала. Кроме того, я уже почти не сомневалась, что мою кровь пьет Баалата. Чем больше я об этом думала, тем больше странных совпадений приходило мне в голову. Баалата пила кровь Метрикселлы, которая от этого ослабела и страдала рвотой. Теперь она делала то же со мной.

«Но почему Баалата не могла покончить со мной раз и навсегда, как она делала это с другими омниорами? Почему ей обязательно нужно было ударять молнией в мачту? Неужели нельзя было придумать что-нибудь попроще?»

Потом меня начала преследовать мысль о том, что это Баалата вонзила мой атам в грудь Метрикселлы и теперь таким же образом намеревается покончить со мной.

Мне было очень страшно, но поделиться своими секретами я ни с кем не могла, поскольку совершенно не хотела, чтобы Гуннар узнал о том, что его возлюбленная — колдунья. Вряд ли бы он меня понял и смирился с этим.

Горький опыт диктует омниорам, что мужчины не могут долго жить с колдуньями. Они их боятся, бросают или предают. Так мне говорили с самого детства, и я хранила в строжайшем секрете свою истинную сущность, хотя этот секрет мог стоить мне жизни, как и многим другим колдуньям.

В открытом море не было омниор, с кем я могла бы поделиться своими страхами, и я чувствовала себя ужасно одинокой. На следующую ночь я решила не спать, но, хоть и старалась не смыкать глаз, все равно ненадолго погружалось в дрему. Я засыпала лишь на несколько секунд, но Баалате их было достаточно. Я уже не сомневалась, что в любой момент она может со мной расправиться, и однажды утром я не проснусь.

Я спала урывками, спрятав правую руку под подушку, где лежал атам старой саамской колдуньи. Я была готова перерезать горло любому, кто явится за моей кровью. Но кто же это будет?

Отчаянно нуждаясь в помощи, я долго мучилась и, наконец, решила поступиться данным себе словом и наколдовать для себя защиту. Однако, к моему удивлению, у меня ничего не получилось. То ли я была слишком расстроена, то ли слишком слаба, но мое заклинание не подействовало. Без волшебной палочки и помощи других омниор мне не хватило на него сил.

Я попробовала мысленно связаться с матерью, но и это у меня не вышло. Что-то мне мешало. Раньше такого не случалось, и я выходила из себя от бессилия, считая дни, оставшиеся до высадки в Рейкьявике.

К счастью, у меня был атам. На берегу я рассчитывала сразу же отправиться в лес, вырезать им новую волшебную палочку, и с ее помощью обратиться к кланам исландских омниор. Постоянные нападения Баалаты говорили в мою пользу. Теперь я была такой же жертвой, как и Метрикселла, и этого они не могли не учесть.

Постепенно я убедила себя в том, что приговор колдуний будет не слишком суровым. Карла откажется от своих обвинений, а Деметра меня защитит… Теперь я нуждалась в омниорах.

«Зачем мне свобода, если на свободе я приговорена к смерти?!»

С этими мыслями я стала вспоминать, какие кланы омниор обитают в Исландии. Ну конечно же Клан Кобылицы! Я даже припомнила одну очень высокую исландскую омниору из этого клана, однажды посетившую мою мать.

У нее была очень белая, как у покойницы, кожа, а желто-зеленые глаза сверкали, будто кошачьи. Однако больше всего меня поразил невероятно мелодичный голос этой омниоры. Звали ее Хольмфрида.

С того момента, не позволяя себе даже секундной слабости, я стала повторять про себя, что достаточно сильна, не хочу умирать и обязательно спасусь.

Три дня и три ночи я не спала. Для чего хлестала себя по щекам, пила литрами кофе и прикладывала ко лбу мокрое полотенце. Но все было напрасно. Чувствуя, как у меня закрываются глаза, я стала умолять Гуннара обнять меня. Он очень удивился такой моей просьбе, и мне пришлось поклясться, что со мной ничего не случилось, и я что просто хочу отдохнуть в его объятиях от кошмаров, преследующих меня каждую ночь со дня гибели несчастного Кристиана Мора.

— Бедная моя девочка! Спи спокойно!

Гуннар обнял меня нежно, как ребенка. Примостившись у него на груди, приникнув щекой к его горячей коже и прислушиваясь к его спокойному дыханию, я мгновенно уснула.

Из увиденного во сне я хорошо запомнила только обуявшее меня чувство ненависти. Оно было таким сильным, что я чуть не совершила непоправимое.

В себя я пришла от боли в щеке. Оказалось, что это Гуннар одной рукой влепил мне пощечину, а другой с такой силой стиснул мое запястье, что моя рука разжалась и на пол что-то со звоном упало.

Присмотревшись, я увидела обоюдоострый атам саамской колдуньи, который я держала под подушкой. Гуннар что-то произнес по-исландски, провел пальцами по своей шее и протянул мне руку. Она была в крови.

— Еще немножко и ты бы меня зарезала, — с трудом переводя дух, сказал, он на понятном мне языке.

— Прости меня… Прости… — я не находила слов.

В глубине сознания я все еще ощущала нечто напоминавшее ненависть. Во сне во мне вспыхнули злость и жажда крови. Я испугалась саму себя, а Гуннар, по вполне понятным причинам, был поражен до глубины души.

— Скажи, пожалуйста, отчего ты спишь с ножом под подушкой?

— Кристиан Мор сказал, что на корабле, где одни мужчины, у меня всегда должно быть, чем себя защитить, — не моргнув глазом, соврала я.

— Даже тогда, когда ты спишь со мной?

— Я не знала, что делаю…

Подняв атам, Гуннар пробормотал:

— Да это же нож саамской колдуньи!

— Красивый ножик, правда? — заискивающе улыбнулась я.

— Похоже, он заколдован, — заявил Гуннар, осмотрев нож и попробовав пальцем его лезвие. — Смотри, как странно. Острое, как бритва.

Осторожно взяв из рук Гуннара атам, я спрятала его за спину.

— Скажи, ты меня очень ненавидела? — пристально глядя мне в глаза, спросил Гуннар.

— Я? Тебя?.. — бормотала я, сгорая от стыда.

— Твои глаза были полны ненависти. Ты пожирала меня взглядом…

Я испугалась. Неужели это действительно была я?! А вдруг я вовсе не спала?!

— Ты с ума сошел! Как я могу тебя ненавидеть?!

— Ты в этом уверена? — спросил Гуннар таким язвительным тоном, что у меня защемило сердце.

Я понимала, что с каждым таким необъяснимым происшествием Гуннар все меньше и меньше мне доверяет. Его отношение ко мне становилось прохладным. И все из-за того, что я была колдуньей! Потерять Гуннара я боялась еще больше, чем Баалаты, а мои тайны отдаляли нас друг от друга.

Мне срочно нужна была помощь.

* * *

— Нам пора, — прервав свой рассказ, заявила Селена. — Мы должны освободить номер до двенадцати.

Рассказ Селены был долгим. Анаид успела позавтракать, одеться, причесаться и собраться в дорогу.

— Как это гадко! — поморщившись, сказала она.

— Что именно? — спросила тащившая чемодан к двери Селена.

— Гадко быть колдуньей! Сидишь, как в клетке, в которую тебя загнала судьба, и никуда не деться.

— Да уж, — обняв дочь, пробормотала Селена. — Но ты не расстраивайся! С тобой не произойдет того, что случилось со мной. Пока я здесь, тебя не тронет ни одна одиора!

На самом деле, Анаид расстраивалась совсем по другим причинам. Она очень переживала попытки Рока порвать с ней и вымещала досаду на матери.

— А ведь твой Гуннар имел все основания не доверять тебе. Бедняга! Он и представить себе не мог, какую кашу ты заварила!

— Конечно, не мог. Еще ни одна омниора не говорила правду своему любимому мужчине.

Категоричная в своих суждениях как любой подросток, пятнадцатилетняя Анаид возмутилась:

— Разве можно полюбить человека, который все время врет и обманывает?!

— Простые смертные тоже врут и обманывают, — вздохнула Селена.

— Да? А почему?

— Мужчины вообще не желают знать правду о женщинах. Им больше нравится думать, что женщины такие, какими они их себе представляют. Вот поэтому-то женщины и обманывают мужчин.

— А как женщины их обманывают?

— Во-первых, с помощью косметики, а во-вторых, не рассказывают мужчинам о своих настоящих желаниях и страхах.

— Неужели мужчины и женщины такие разные? — удивилась Анаид.

— Отнюдь, детка, но мужчинам этого очень хочется.

— Не понимаю.

— Когда подрастешь, ты поймешь, что мы живем в мире, который мужчины создали для самих себя.

— Ты пытаешься найти себе оправдание, — раздраженно сказала Анаид. — Ведь ты просто использовала Гуннара, чтобы сбежать от омниор.

— Вот и неправда. Я бежала от омниор, чтобы остаться с Гуннаром.

Из рассказов матери Гуннар предстал перед Анаид довольно загадочным типом. Кроме того, она так и не узнала самого главного.

— Скажи же мне, наконец! — взмолилась девушка. — Гуннар мой отец?

Немного поколебавшись, Селена вздохнула, словно не желая торопить события.

— Подожди немного и все узнаешь. Вот поедем, и я расскажу тебе, что было дальше.

Приоткрыв дверь, Селена высунула голову в коридор, внимательно осмотрелась по сторонам и обратилась к дочери:

— Слушай меня внимательно! Мы пойдем к машине, но спустимся к ней на грузовом лифте. Ты сядешь на заднее сиденье и будешь меня ждать. Я хочу, чтобы никто тебя не видел, никто на тебя не смотрел и никто с тобой не разговаривал. Ясно?

Вздохнув, Анаид сжала в кулаке бумажку, на которой записала ник Рока в мессенджере, и кивнула.

Анаид и Селена покидали мотель очень осторожно.

Сначала они прокрались на кухню и спустились вниз в грузовом лифте, вонявшем помоями, испачканном жиром и облепленным картофельными очистками. Потом прошмыгнули по заднему двору, шарахнувшись от облезлой кошки и повара-китайца.

Добравшись, наконец, до машины, Селена уложила чемоданы в багажник и открыла дочери заднюю дверь.

— Садись! Я сейчас!

Не успела Селена скрыться из виду, как по окошку перед носом у Анаид забарабанили чьи-то маленькие пальчики. Присмотревшись, девушка разглядела, что в стекло стучится довольно нахальный на вид маленький мальчишка.

Несколько мгновений Анаид колебалась, но потом инстинктивно выплеснула на него раздражение, накопившееся у нее от случившегося с Роком и мыслей о том, как плохо быть колдуньей. Опустив окошко, она заявила сердито:

— Чего стучишь?! Это, по-твоему, барабан?!

Вместо ответа мальчишка, оказавшийся китайчонком, протянул Анаид какой-то пакетик.

— С днем рождения! — прошепелявил он ртом, в котором не хватало молочных зубов.

Ошеломленная Анаид подумала, что ему лет семь, не больше, и пробормотала:

— Откуда ты знаешь про мой день рождения?

— Мне сказал один человек.

— Какой человек?

— Который сказал, чтобы я тебе это передал.

— Значит, это передал для меня какой-то человек?

— Да.

Не раздумывая ни секунды, Анаид открыла пакетик и застыла с открытым ртом. В нем лежали чудесные рубиновые сережки.

— А где этот чел…

Анаид не договорила. Китайчонка как корова языком слизнула, а к машине танцующей походкой приближалась Селена. Увидев мать, Анаид инстинктивно спрятала сережки подальше.

— Зачем ты открыла окно?

— Мне жарко, — заявила первое, что пришло в голову, Анаид.

— Жарко?! — удивленно спросила Селена, взглянула на градусник и поежилась. — На улице всего плюс девять!

— Вот именно! Целых девять! — пожала плечами Анаид. — А в Урте было только три!

— Ну да, — усмехнулась Селена. — Сразу видно, что ты родилась на севере.

— А я родилась на севере?

Сев за руль, Селена похлопала ладонью по сиденью рядом.

— Сядь ближе! Сейчас я расскажу тебе, что было дальше.

Земля льда и огня

Одной из белых ночей, в час, когда исландцы еще спят, нас с Гуннаром высадили в какой-то маленькой бухточке рядом с Рейкьявиком. Собрав свой нехитрый скарб, мы шепотом распрощались с семейством Харстад, и на прощание я по очереди поцеловала каждого китобоя. К моему огромному удивлению, все они, провозившись пятнадцать дней с китовым жиром, пахли в то утро горной лавандой и яблочным пирогом.

Оказавшись на берегу, мы направились к стоянке такси ближайшего поселка. По пути я оглядывалась по сторонам в поисках леса, где могла бы вырезать себе новую волшебную палочку, но вокруг вообще не было деревьев. Шел дождь, небо было серым, а на пустынных улицах свистел ледяной ветер.

Добравшись до стоянки, Гуннар подмигнул мне и сказал:

— Мы обязательно отпразднуем наше прибытие в стиле викингов.

В такси я удобно устроилась на заднем сиденье, а Гуннар стал что-то объяснять вежливому водителю, совершенно не похожему на своих крикливых коллег из моих краев. Исландский язык показался мне довольно мелодичным, но отличным от норвежского.

Я прислушивалась к их разговору, пока мое внимание не привлекли к себе виды, открывавшиеся из окна машины. Шел дождь, клубился туман, и нигде не было ни единого деревца. Мы ехали по обширной равнине, залитой отвердевшей темной лавой. Наверняка ее изверг из себя спрятавшийся сейчас где-то в тумане вулкан Снайфедльс, сквозь жерло которого можно проникнуть к центру земли.

«И все-таки где тут ближайший лес?» — подумала я и пискнула: — А скоро мы поедем через лес?

— Все леса в Исландии давно вырублены, — усмехнулся Гуннар. — В этом несчастье нашей страны и, одновременно, источник ее исключительной красоты. У нас тут только бескрайние пастбища, лава и лед.

«И где же мне теперь вырезать себе новую волшебную палочку?» Оставалось надеяться только на встречу с Хольмфридой.

Исландия, этот одинокий остров, изобилующий черными скалами и горячими гейзерами, укутанный туманами и едва освещаемый неверным полярным солнцем, начал вызывать у меня некоторые опасения.

Гуннар предупреждал меня о теллурических токах.[59] Теперь я непрерывно их ощущала. Слышала далекие голоса в тумане и видела огни, не имевшие отношения к электрическому освещению. Гуннар был прав, сверхъестественного в Исландии было гораздо больше, чем естественного. И мне не нравились эти магические силы. У них был хорошо различимый запах смерти, тления, как у исландских сернистых вод.

Смилостивившись надо мной, Гуннар пустился в объяснения:

— Видишь вон ту гору, в ней живут эльфы, и все попытки пробить в горе туннель окончились неудачей. Эльфы препятствовали работе механизмов и разрушали их. В конце концов, было принято решение проложить дорогу в обход.

Это сообщение меня не удивило. Мне было хорошо известно, что некоторые существа Тусклого Мира пользуются для посещения мира живых корнями деревьев, трещинами в скалах и жерлами вулканов. Омниорам в самом нежном возрасте объясняли, что дорог, соединяющих миры много, и они очень разные. В легендах и стихотворениях чаще всего упоминались такие из них, как озера и солнечные лучи. Впрочем, гейзеры были ничем не хуже озер.

Внезапно солнечный свет погас. Погода в Исландии менялась очень быстро. Таксист что-то произнес, а Гуннар перевел для меня его замечание:

— Волк сожрал солнце.

И действительно, складывалось впечатление, что все именно так и произошло.

— Об этом говорится в исландских мифах, — пояснил Гуннар. — Викинги верили в то, что конец света настанет тогда, когда вечно враждующие с собой божества асы и ванны[60] сойдутся в смертельной схватке, а кровожадный и жестокий, как и его отец Локи,[61] волк Фенрир[62] сожрет Солнце и Луну.

Это я помнила. Более того, в тот момент эти потрясающие предания казались мне не слишком далекими от действительности. Вполне естественно, что у обитателей этой холодной и негостеприимной земли, пять месяцев в году не видящей солнца, был достаточно суровый взгляд на вещи. При этом сама земля здесь ревностно хранила свои тайны. Все — горы, озера, гейзеры и ледники было облечено здесь магической силой, упорно сопротивлявшейся триумфальному шествию цивилизации.

Я задумалась о том, куда мы едем в такси, и как именно викинги обычно праздновали свое возвращение в родные края. Что мы будем делать? Охотиться на моржей? Предаваться прелестям лесоповала? Вкушать хмельной мед из вражеских черепов? А может, меня сбросят в жерло вулкана, дабы умилостивить жаждущих богов?

Вскоре я получила ответ на свой вопрос и чуть не сварилась заживо.

Мы очутились возле вонявшей тухлыми яйцами своего рода бане под открытым небом. Гуннар был на седьмом небе от наслаждения и полной грудью вдыхал этот смрад, сочившийся из земных недр. Быстро раздевшись, он причмокнул от удовольствия и бросился в испускавшую пары воду.

Сернистая вода била из земли при температуре в сорок градусов. Мне не очень хотелось в нее лезть, но Гуннар настаивал. Тогда я разделась, сунула большой палец ноги в источник и с визгом выдернула его. Вдруг Гуннар заметил мои искусанные руки и спросил:

— Что у тебя с руками?

Чтобы скрыть укусы от взгляда Гуннара, я, не раздумывая, бросилась в воду.

— Ничего особенно. Комары покусали, — спрятав руки под водой, соврала я.

В тот момент я поняла, как чувствуют себя раки, когда их заживо варят в кипятке, и заверещала, но не смогла отвлечь своими воплями внимание Гуннара от моих рук. Он заставил меня вытащить их из воды, внимательно рассмотрел и помрачнел. Потом взглянул на мои покрасневшие от высокой температуры глаза и спросил:

— Почему ты мне ничего не сказала?

— О чем?

— Я немедленно отвезу тебя в больницу.

— Не надо! — взмолилась я. — У меня же нет документов. Меня сразу сдадут в полицию.

Кроме того, ни один нормальный врач не понял бы, что со мной происходит. Истинный характер этих укусов могла понять только омниора…

И мне в голову пришла блестящая мысль.

— Между прочим, я знаю одного исландского врача, которому можно доверять! — воскликнула я.

— На самом деле?!

— Да. Ее зовут Хольмфрида. Это подруга моей матери. Она станет лечить меня без документов.

— А где она живет?

Я не знала точного адреса Хольмфриды, но помнила, что у нее есть свое хозяйство.

— На хуторе.

— У каждого исландца здесь свой хутор! — рассмеялся над моей наивностью Гуннар.

— Правда? И у тебя тоже? — удивленно спросила я, подумав о том, что очень мало знаю о Гуннаре.

Я была совершенно не в курсе, откуда именно он родом, кем были его родители, и есть ли у него братья и сестры. Впрочем, я могла удовлетворить свое любопытство позже. В тот момент мне нужно было позаботиться о том, чтобы самой остаться в живых.

— Ладно. Поедим и что-нибудь придумаем, — сказал Гуннар.

А мне в горячей воде уже было хорошо. Хотелось закрыть глаза и задремать, но я боялась утонуть. Я давно мечтала о горячем душе, и сейчас поры моей кожи жадно открывались навстречу воде, вымывавшей из них грязь, вонь, запах крови и китового жира, неотступно преследовавшие нас пятнадцать дней на борту маленького китобойного судна.

На другом такси мы приехали в Рейкьявик — чистый, современный, но довольно скучный город. Гуннар прислушивался к тишине его улиц, вдыхал их воздух чистый, как кожа исландцев, и молчал. Я не знала, что творилось у него в голове, но он казался мне озабоченным.

Мы зашли в первый попавшийся бар и убедились в том, что в нем не хуже, чем на Пятой авеню[63] в Нью-Йорке. К нам тут же подошла симпатичная официантка в коротком белом передничке. Поздоровавшись, она провела нас к столику и вручила огромное меню, в котором значились все сорта пива земного шара. В Исландии всего за несколько месяцев до нашего прибытия отменили сухой закон, и теперь ее жители всеми силами возмещали упущенное за десятилетия воздержания.

Ожидая наш заказ, официантка на безукоризненном английском спросила, давно ли мы приехали и нашли ли уже жилье. Гуннар вежливо ответил, что мы уже устроились, а я — к тихому негодованию этой юной валькирии — заказала только крепкий кофе, потому что у меня слипались глаза. Когда подали прекрасный итальянский эспрессо, и я не решилась признаться Гуннару, что Рейкьявик напоминает мне ультрасовременные декорации, не очень уместные в сердце Арктики. Я представляла себе Рейкьявик совсем другим.

— Моего знакомого доктора зовут Хольмфрида, — сказала, наконец, я.

— Это очень распространенное исландское имя, — пожал плечами Гуннар.

Вдруг к нам подлетела расплывшаяся в улыбке официантка с телефонным справочником в руках. Она явно слышала наш разговор и воскликнула:

— Здесь адреса и телефоны всех жителей Исландии. Нас всего двести тысяч. Кого именно вы ищете?

Передо мной забрезжил огонек надежды, и я воскликнула:

— Я ищу знакомую по имени Хольмфрида.

Любезная официантка тут же распахнула справочник на букве «X».

— А как имя ее отца?

Мы, омниоры, обычно не знаем таких пикантных подробностей, и вопрос официантки меня удивил.

— При чем тут имя ее отца?

— Если отца твоей Хольмфриды зовут, например, Гуннар, ее полное имя — Хольмфрида Гуннардоттер.

Ну конечно же! Фамилии по имени отца когда-то были распространены во всем мире, но до нашего времени сохранились только на этом затерянном в океане острове.

— Значит, твоего сына будут звать тоже Гуннардоттер?

— Так будут звать мою дочь. А моего сына будут звать Гуннарсон.

— А как звали твоего отца?

— Эйнар.

— Значит, ты Гуннар Эйнарсон?

— Просмотрите в этом справочнике всех, кого зовут Хольмфрида, — посоветовала мне официантка, — и наверняка вспомните ее фамилию.

Разыскивая Хольмфрид, я напрягла интуицию и постаралась как можно живее представить себе кошачьи глаза исландской омниоры, о которых сохранила смутное воспоминание. Наконец мой палец как бы сам по себе остановился на какой-то Хольмфриде Карлсдоттер, и я немедленно заявила:

— Думаю, это она.

Гуннар набрал номер телефона, что-то вежливо сказал по-исландски и передал мне трубку.

Не веря своим ушам, я затрепетала от радости, услышав знакомый мелодичный голос.

Гуннар слышал наш разговор, я говорила по-английски, но успела вставить просьбу о помощи на древнем языке. Продолжая разговор на английском, я заметила, как Гуннар нахмурился, услышав из моих уст непонятные слова.

— Мне надо срочно с тобой увидеться, — сказала я Хольмфриде. — Мать прислала тебе подарок, но боюсь, что он быстро испортится.

Недолго думая, Хольмфрида на древнем языке пригласила меня в гости.

— Она живет в Дьюпивогуре,[64] — сказала я, вешая трубку. — На берегу океана.

— Это километров пятьдесят отсюда по очень плохой дороге, — нахмурился Гуннар.

Ему явно не хотелось ехать в Дьюпивогур, но кроме Хольмфриды мне надеяться было не на кого, поэтому я была готова поехать к ней одна, о чем я Гуннару и заявила.

— Ты уверена, что этой подруге твоей матери можно доверять? — спросил он, вполне естественно не доверяя незнакомому человеку. Для меня же встреча с Хольмфридой была вопросом жизни или смерти.

— Объясни, как туда попасть. Я съезжу и сразу вернусь. Одного дня мне хватит.

Услышав это, Гуннар передумал.

— Нет, я отвезу тебя сам. А потом мы поедем ко мне на хутор.

Я с такой поспешностью бросилась на шею своего викинга, благодаря его за доброту, что опрокинула бокал из-под пива, который упал и разбился вдребезги. Прибежавшая на звук официантка в испуге поднесла ладонь ко рту. Исландцы очень суеверны. Но все же она пожелала нам удачи и поблагодарила за оставленные чаевые.

Мы выехали из Рейкьявика на взятом напрокат внедорожнике. На других машинах здесь было просто не проехать.

— Паводки смывают мосты, — объяснил мне Гуннар. — Ледники сползают на асфальт, а землетрясения и извержения вулканов уничтожают автодороги.

Теперь этот загадочный остров казался мне лабиринтом, в котором легко вернуться туда, где ты в него вошел, или оказаться в тупике. Я вновь почувствовала, как неукротимые силы природы стараются положить здесь конец цивилизации. Исландская стихия покровительствовала духам и не позволяла человеку пустить прочные корни.

— Имей в виду, — предупредил меня Гуннар, — Дьюпивогур лежит в стороне от туристических маршрутов.

Высунув из окна локоть, он вел машину очень ловко и так осторожно, будто гладил мое лицо.

Мы ехали по узкой полоске земли между ледниками и берегом Атлантического океана, встречая мощные водопады, бушующие весной талой водой ледников. Чистой и прозрачной воды здесь было в изобилии. Я уже привыкла к ней и удивлялась ей не больше, чем голубым глазам исландцев.

За селением под названием Вик[65] пейзаж резко изменился. Сначала вдали еще маячили какие-то хутора, а потом все поглотила грозная пустыня из черного песка, среди которой не было видно даже скал.

Воистину Исландия была землей резких контрастов — воды и огня. Мы оказались в районе Ватнаскуля — самого большого и сурового ледника в Европе. Суровое впечатление, производимое пустынными землями, только усиливало мои невеселые мысли о предстоявшей встрече с омниорами.

«Как они меня примут? Как блудную дочь? Или как изменницу?»

Я почти выбилась из сил, когда на горизонте, наконец, возникли фьорды и деревянные домики. Это был Дьюпивогур.

Мы остановились в маленькой гостинице, выгрузили свой багаж и узнали, в каком доме живет Хольмфрида. В этом крошечном поселке все жители знали друг друга, и, как ни странно, наше появление никого не удивило.

Хольмфрида явно ждала меня одну, и появление Гуннара ее обескуражило. На ужин исландка приготовила вкусное национальное блюдо из трески с картошкой, но поставила на стол только два прибора — для меня и для себя. Жарко натопленный деревянный домик Хольмфриды был очень уютным. На его стенах висели яркие картины, и везде витал вкусный запах жареной рыбы.

Увидев Гуннара, Хольмфрида нахмурилась. Меня это не очень удивило. Омниоры не жалуют чужаков. Впрочем, в тот момент это меня и не волновало. Я была очень рада, что наконец добралась до цели.

Гуннар отплатил Хольмфриде той же монетой и, не обращая на меня внимания, заговорил с ней первым:

— Селена сказала, что вы врач. Взгляните-ка вот на это.

С этими словами он задрал рукава свитера и показал Хольмфриде мои руки. Я смутилась и даже немного испугалась, когда исландская омниора, покосившись поверх очков на мои ужасные язвы, равнодушно заявила:

— Обычный дерматит. Я дам ей мазь от раздражения.

— Она очень похудела, — не унимался Гуннар. — Ее все время тошнит. Она плохо спит. Потрогайте ее лоб.

Оказалось, Гуннар не спускал с меня глаз и был прекрасно осведомлен о моем плачевном состоянии. Хольмфрида приложила к моему лбу ладонь и тут же ее отдернула. Наверняка лоб был очень горячим.

— Она простужена.

Тогда Гуннар стал что-то говорить Хольмфриде по-исландски. Скорее всего, угрожал отвезти меня в больницу, если она не займется мною как следует.

Бледная исландка вышла из комнаты, но скоро вернулась с антибиотиком, который показала, в первую очередь, Гуннару.

— Надеюсь, вы больше не возражаете против моих методов лечения? — прошипела она, намазывая мои искусанные руки мазью.

Ужин прошел в напряженной обстановке. Хольмфрида все время поглядывала на часы и говорила с Гуннаром сухо, а порой даже резко. Иногда она общалась с ним по-исландски, и, кажется, засыпала каверзными вопросами.

Я старалась разрядить обстановку и дружелюбно рассказывала Хольмфриде о наших приключениях на китобойном судне и путешествии до мыса Нордкап, а также о норвежских фьордах, комарах, северных оленях и саамах.

За десертом Гуннар вдруг принялся безостановочно зевать. С трудом поднявшись на ноги, он извинился и заявил, что смертельно устал и хочет спать. Еще бы, ведь он вел машину по трудной дороге одиннадцать часов без передышки! Мы решили остановиться в местной гостинице, но на прощание Хольмфрида показала мне условный знак.

По дороге к гостинице Гуннар все время спотыкался и несколько раз чуть не упал. Я боялась, что он не дойдет, но он все-таки дополз до кровати и рухнул на нее, как был, одетый. Я стянула у него ботинки, накрыла покрывалом и побежала к Хольмфриде, давшей Гуннару дозу снотворного, способную усыпить бегемота.

На этот раз, равнодушно распрощавшаяся со мной несколько минут назад омниора, немедленно стянула с меня свитер и с встревоженным видом стала рассматривать мои искусанные руки.

— Бедняжка! Какая ты глупая и упрямая! Как же ты это допустила?!

Она принялась делать мне припарки и напоила каким-то крепким настоем, обжегшим мне язык и желудок. Внезапно я почувствовала, как вокруг моего тела формируется наколдованная Хольмфридой защита.

— Я выбросила свою волшебную палочку и очень раскаиваюсь в этом. А здесь мне не из чего вырезать новую.

— Молчи! Ничего не говори. Теперь вопросы задавать буду я.

Хотя вновь обретенная защита меня немного успокоила, выражение лица Хольмфриды мне не понравилось.

В полумраке комнаты ее желтоватые глаза мерцали, а зрачки расширились, когда она мысленно разглядывала внутренности моего тела, касаясь его горячими ладонями, которые дрожали, как крылья летучей мыши.

«Неужели я попала в западню?!» — с ужасом думала я.

Начиная с полуночи стали прибывать те, кого ждала омниора. Это были женщины. Они не издавали ни звука. Две из них — коренастая крестьянка и старуха в невероятной шляпке, отзывавшаяся на имя Бьорк, что по-исландски означает «Березка», — прибыли из отдаленных деревень. Еще одна женщина в очках, похожая на учительницу на пенсии, жила в соседнем селении, но больше всего меня испугала последняя из прибывших омниор. Ею оказалась, ни больше, ни меньше, прелестная юная валькирия, обслуживавшая нас с Гуннаром в рейкьявикском баре.

Именно она сварила для меня совершенно особенный кофе, благодаря которому я до сих пор не заснула, подслушала, когда я убеждала Гуннара ехать к Хольмфриде, и сделала так, что мой палец сам нашел ее в телефонном справочнике.

Оказалось, что чудес не бывает. Все было подстроено заранее. Деметра предупредила исландских омниор о моем скором появлении. Мать по-прежнему преследовала меня и следила за мной, а я послушно дергалась в ее руках, как марионетка. Не успела я решить вернуться к омниорам, как они сами нашли меня и заманили, как мышь в мышеловку.

К Хольмфриде явились четыре ее подруги разного возраста, разных профессий и разного общественного положения. Общим у них было одно — все они являлись омниорами из Клана Кобылицы и без труда подчиняли свои личные интересы необходимости броситься на помощь любой попавшей в беду омниоре. Признаюсь, несмотря на свою непокорную натуру, я была им за это очень признательна, хотя и не знала, чего можно от них ждать.

— Ну что, Селена, — начала от имени собравшихся Хольмфрида. — Ты решила сдаться?

Оглядев всех, я поняла, что лучше изобразить покорность.

— Покинув свое племя, я совершила ошибку, — сказала я, опустив глаза.

— Тебя будут судить по справедливости, — заявила Хольмфрида, — ибо за время твоего отсутствия мы узнали кое-что новое.

— Ты знаешь новости о Метрикселле? — спросила меня старуха Бьорк.

При звуках этого имени у меня екнуло сердце.

— Нет, — пробормотала я, ожидая сообщения, способного успокоить мою совесть или пролить свет на трагическую и загадочную гибель Метрикселлы.

— Она была одержима! — с широко раскрытыми от ужаса глазами прошептала молодая официантка.

— Одержима?!

— В нее вселилась Баалата, — пояснила Хольмфрида. — Так нам сказали знатоки. К этому же выводу пришла Ингрид, изучившая ряд подобных случаев.

Признаюсь, такая новость не успокоила меня, а встревожила.

— И что из этого вытекает? — спросила я.

— Теперь ее смерть предстает совсем в ином свете.

— Метрикселлу никто не убивал.

— Правда?! — я не сдержала удивления.

— Атам оказался у нее прямо в сердце, потому что именно в сердце скрывается сила явившихся в чужом облике одиор.

Вспомнив о змее, сердце которой я изрубила на мелкие кусочки своим атамом, прежде чем разрезать и сжечь ее тело, я стала понимать, о чем идет речь.

— То есть, Метрикселла была уже мертва, а в ее тело вселилась Баалата?

— Ну да!

— В этом случае…

— В этом случае, — перебила меня Хольмфрида, — своим геройским поступком ты спасла нас от Баалаты!

Я возмутилась. Эти омниоры даже не сомневались в том, что это я вонзила нож в сердце Метрикселлы.

— Это не я! Я не убивала Метрикселлу атамом и даже не подозревала, что она одержима!

И вдруг я вспомнила буйство Метрикселлы, ее неподобающие омниоре поступки, а также то, что она опустила атам, когда у нее была возможность меня убить. Конечно, все это было легко списать на Баалату, но за час до смерти Метрикселла еще управляла своими поступками. Тогда она не была одержимой Баалатой.

— Хватит, — отрезала Хольмфрида. — Пусть все решит суд. А сейчас мы должны тебе помочь.

Закатав рукава моего свитера, она показала мои израненные руки остальным омниорам.

— Скорей! — воскликнула не склонная к разглагольствованиям омниора-крестьянка.

Не теряя ни секунды, омниоры сгребли меня в охапку и потащили за собой на вершину нависавшей над серыми океанскими водами скалы, освещенной золотистыми лучами незаходящего полуночного солнца. Уложив меня на камни, они расставили вокруг меня в виде идеальной пентаграммы свечи и зажгли их.

Я долго лежала без движения, пока пять пар опытных рук исследовали все уголки моего тела и сознания и восполняли энергию, утраченную мною за последнее время. Собравшись с силами и окрепнув духом, я открыла глаза, но увиденное пришлось мне не по вкусу. Замершие вокруг меня омниоры были мрачнее тучи. Выражение их лиц не сулило мне ничего хорошего.

Церемонией руководила печальная Хольмфрида. Мне вручили кусок нефрита, укрепив мою ослабленную защиту. Потом мне дали отхлебнуть сильнодействующего зелья, и скоро меня охватило чувство блаженства. Мой разум просветлел, и голова заработала как никогда хорошо.

Распустив волосы, я принялась танцевать вместе с остальными омниорами, не чувствуя ни холода, ни голода, ни усталости. Я улыбалась странному тусклому солнцу и чувствовала себя легкой, как пушинка. Где-то далеко на горных склонах я заметила маленькие огоньки, подумав, что это сверкают глаза разглядывающих нас эльфов, и ничуть этому не удивилась.

После ритуального песнопения настал момент разговора, предметом которого служили я сама и мой недуг.

Никто не отваживался заговорить первым. Казалось, я на приеме у врачей, нашедших у меня неизлечимую болезнь. Наконец заговорила Хольмфрида.

— Ты беременна, — сказала она.

Меня как обухом по голове ударили. Я ожидала чего угодно, только не этого. Да, у меня была небольшая задержка, но для меня это было обычно. Мне ведь было всего семнадцать, и я никогда не обращала на подобное внимания.

— Не может быть, — пробормотала я. — Я жевала травы.

— Каждый день?

Напрягая память, я стала вспоминать, ежедневно ли жевала травы, которыми омниоры пользуются для предотвращения беременности. Делать это давно вошло мне в привычку. Обычно я жевала их перед сном и никогда не забывала, если только… внезапно не засыпала. Как это произошло со мной в ночь летнего солнцестояния на горе Дольмен. О той ночи я не полшила вообще ничего. Похоже, до жевания трав дело тогда не дошло…

— Тебя мутит? Тошнит?

Побледнев, я вспомнила о дурноте, которую считала симптомом морской болезни.

«Но ведь она началась у меня еще до того, как мы вышли в море! Выходит, мои слабость, дурнота, бессонница, — симптомы беременности!»

— Держи себя в руках — прочитав мои мысли, сказала Хольмфрида.

А как мне было не растеряться? Мне только что сообщили, что в моем чреве зародилась новая жизнь, что мой живот скоро раздуется, и в нем будет жить маленькое существо, которое впоследствии будет звать меня мамой. Это было настолько странно и невероятно, что я просто не могла в это поверить.

— Ты жертва одиоры. Твоя слабость объясняется именно этим. Однако беременность не ослабляет сопротивляемость тела. Наоборот, она ее повышает. Лишь благодаря этой беременности одиора с тобой не расправилась.

Возможно, так оно и было. В любом случае я не собиралась сдаваться, твердо решив сопротивляться и бороться за жизнь. Может, моя решимость была особенно неколебимой потому, что теперь речь шла не только о моей собственной жизни, но и о жизни крошечного существа. Как бы то ни было, в тот момент я объяснила себе такую твердость любовью к Гуннару.

— А эта одиора… Это — Баалата? — осторожно спросила я.

В отличие от средиземноморских ведьм, широкоплечие исландки не тряслись от одного упоминания имени финикийской богини. Они лишь нахмурились и сжали кулаки.

— Мы точно не знаем, но, скорее всего, она.

— Однако Баалата еще никогда не осмеливалась проникать в наши земли, — решительно возразила Хольмфрида.

— Здесь у нас правит Ледяная Королева! — пискнула очкастая омниора.

— Что за Ледяная Королева? — с опаской спросила я и стала судорожно вспоминать слышанные в детстве предания. — Ледяная Королева превращает в лед сердца полюбивших ее мужчин! — вспомнила я, наконец.

— И выжигает зрачки девушкам, дерзнувшим взглянуть ей в глаза, — добавила старуха Бьорк.

Исландские омниоры дрожащими голосами принялись перечислять то, что им было известно о загадочной одиоре.

— Возможно, в древности она была прекрасной скандинавской богиней Фрейей[66] или загадочной супругой бога Одина.

— Она безраздельно господствует в Арктике.

— Никто из других одиор ни разу не рискнул вторгнуться в ее владения.

— Баалата с ней не совладает.

— Чертоги Ледяной Королевы где-то далеко в ледяной пустыне. Там она отдыхает, а возможно, и почивает.

— Как Графиня!

— Но в ночь праздника Имболк Баалата осмелилась на бесчинства во владениях Кровавой Графини. Может, она решилась посягнуть и на земли Ледяной Королевы?

Исландские омниоры замолчали. Такая возможность, похоже, не приходила им в голову. Я же должна была узнать как можно больше, иначе с кровожадной чернокнижницей Баалатой мне было не справиться.

— Баалата умеет заколдовывать мертвецов, — подсказала я омниорам.

— Ей обязательно нужно какое-нибудь тело, пусть мертвое, пусть самое захудалое, — задумалась милая старушка Бьорк и нахлобучила по самые уши свою невообразимую шляпку.

— Так, может, она и воспользовалась чьим-нибудь телом, чтобы добраться сюда? — предположила бывшая учительница.

— Интересно, чьим? — заметила я вслух.

— Животные живут там, где привыкли жить, — сказала крестьянка. — И далеко не ходят.

— Они могут зайти далеко, — возразила Хольмфрида, — но только вместе с людьми.

— А вдруг Баалата вселилась в какого-нибудь человека! — воскликнула молодая официантка, потом немного подумала, покосилась на меня и в ужасе прикрыла рот ладошкой.

Остальные омниоры проследили за ее взглядом и разом затаили дыхание, словно узрев нечто ужасное. И тоже дружно от меня отшатнулись.

Поскольку мои чувства были обострены, как никогда, я почувствовала, как они мысленно меня изгоняют.

Механизм коллективного изгнания, используемый омниорами в случае возможного присутствия среди них одиоры, был мне знаком. О нем мне рассказывала еще Деметра. Я поняла, что исландские омниоры боятся, что я и есть Баалата или хотя бы отчасти одержима ею.

Омниоры замкнулись в себе. Мне было необходимо убедить их, что я — Селена. В противном случае они не только бы не стали мне помогать, но и постарались уничтожить.

Я была очень импульсивной и непосредственной. Иногда эти черты характера подводили меня, чаще — создавали множество проблем, но порой, в непростых ситуациях, выручали.

И тогда я спросила исландских омниор в открытую:

— Как я могу вас разубедить?

— В чем? — поежившись, нахмурилась Хольмфрида.

— В том, что я не Баалата и не одержима ею.

— Какие глупости! — деланно рассмеявшись, заявила Хольмфрида.

Никакие это были не глупости.

Возможно, беременность обострила мои чувства, но, как бы исландские омниоры ни старались, я читала в их глазах одну и ту же мысль. Всем им казалось, что они чувствуют, как в моих венах течет кровь Баалаты, вселившейся в меня, как в Метрикселлу. Исландки ошалели от страха, и я боялась, что в таком состоянии они решат от меня просто избавиться, чтобы дальше жить спокойно.

— Я желаю связаться со своей матерью Деметрой, — заявила я не терпящим возражений тоном дочери предводительницы кланов всех западных омниор. — Она знает меня и сможет убедить вас, что я не одержима Баалатой.

— Не время, — отрезала Хольмфрида.

Ее взгляд был настолько суровым, что я решила не настаивать, смириться с поражением в первом раунде и проявить дипломатичность.

— Значит, вы свяжетесь с ней завтра? — спросила я с притворной покорностью.

— Да. Завтра. А сегодня тебе лучше отдохнуть.

Сделав вид, что очень расстроена, я улыбнулась дрожащими губами:

— Извините, но мне очень не по себе из-за последних событий. Может, дадите мне волшебную палочку? С ней мне было бы спокойней.

Задавая этот вопрос, я заранее знала ответ. Исландские омниоры мне не доверяли, и, естественно, не собирались давать мне никакой волшебной палочки.

— Завтра, — сказала Хольмфрида. — Давай поговорим об этом завтра. Сегодня уже поздно. — С этими словами она протянула мне свою холодную и скользкую от пота руку, и я поняла, что на эту омниору полагаться нельзя.

— Иди спать, Селена. Тебе нужно отдохнуть.

— Я не спала целую неделю. И с удовольствием засну под вашей защитой, но, боюсь, без сильного зелья не смогу сделать это и сегодня, — призналась я.

Омниоры одобрительно закивали, и Хольмфрида вручила мне густой настой на маковых зернах. Улыбнувшись, я поблагодарила ее и незаметно вылила зелье в стоявший на окне цветочный горшок.

Я попрощалась с остальными омниорами, и Хольмфрида проводила меня до гостиницы. По пути я притворялась, как могла — поминутно спотыкалась и поскальзывалась. Хольмфрида поддерживала меня, чтобы я не упала, и, возможно, сжалившись, решила мне помочь.

— Зря ты привела сюда этого мужчину, — прошептала она.

— Он исландец и знает Исландию!

— Это неправда.

Я не поверила своим ушам.

— В каком смысле?!

— Он говорит по-исландски с очень странным акцентом, а хутор, о котором он упоминал, был заброшен еще до его рождения. Бьорк хорошо знает те места.

Меня встревожили слова Хольмфриды, но я решила не слишком им доверять. Я знала, что Гуннар не понравился бы омниорам, даже если бы говорил на чистейшем исландском. Многие омниоры вообще склонны копаться в родословных мужчин и их семейных преданиях, лишь бы найти там хоть что-то их компрометирующее.

Я решила провести Хольмфриду. Притворившись, что ее снотворное действует, я во весь рот зевнула и спросила:

— Что же мне с ним делать?

— Брось его и жди наших указаний! — не терпящим возражений тоном заявила Хольмфрида.

— Но ведь Гуннар заботится обо мне, он любит меня и спас от полиции! — воскликнула я, пораженная ее категоричностью.

Мы были совсем рядом с гостиницей, и Хольмфрида произнесла очень тихо:

— До суда ты побудешь под нашим присмотром. Когда сюда прибудет Деметра, ей будет неугодно присутствие этого мужчины.

Ах вот оно что! Хольмфрида боялась прогневать Деметру! Я же была нужна омниорам покорной, послушной и безответной. Гуннар им мешал, и они хотели поскорее от него избавиться.

Открыв дверь номера, я увидела своего викинга, спавшего мертвым сном и не подозревавшего, что о нем говорят…

Я еще раз зевнула.

— Спать… — пошатываясь, я добралась до кровати и рухнула на нее так, как это сделал Гуннар несколькими часами раньше.

Чьи-то заботливые руки стащили с меня, обувь и накрыли одеялом. Потом до меня донесся звук удалявшихся шагов и закрывшейся двери.

Теперь исландские омниоры не сомневались, что я сплю как убитая и не смогу их подслушать.

Выждав несколько минут, я вскочила с постели и на цыпочках прокралась к дому Хольмфриды. Напрягая все свои чувства, я прислушивалась, прикладывая ухо к его стенам в разных местах, пока, наконец, не различила голоса омниор из Клана Кобылицы, обсуждавших мое будущее.

Я не знала их всех по именам, но в голосе каждой звучал страх.

— Стоило мне ее увидеть, как я поняла, что она одержима, — заявила Хольмфрида.

— А я сначала вообще подумала, что она одиора, — сказала молодая официантка из Рейкьявика. — По описанию она походила на Селену, но у нее был очень странный взгляд, а волны, которые от нее исходили, меня просто пугали.

— Ты думаешь, одиора уже полностью ею овладела? — спросила омниора-крестьянка.

— Нет, похоже, одиора только начала внедряться в тело и ум Селены, — пробормотала добродушная старушка Бьорк.

Ветер шевелил занавески на окне, и мне было видно, что она сняла свою идиотскую шляпку и жадно поглощает печенье, запивая его молоком.

— Давайте свяжемся с Ингрид! — предложила очкастая омниора-учительница.

— Зачем?

— Ингрид наверняка знает, как изгнать из Селены одиору.

— Но ведь Селена беременна. Можно ли подвергать ее таким процедурам?

— Можно, но, скорее всего, она потеряет ребенка.

Услышав это, я вздрогнула.

«Изгонять из меня Баалату будут способами, которые погубят моего еще не родившегося малыша!»

— Ну и что, — усмехнулась Хольмфрида. — Селена очень молода. Еще сто раз забеременеет!

От этих слов мне стало дурно. Хольмфрида была жестока, а может, просто завидовала беременным… Как бы то ни было, судьба моего ребенка совершенно ее не интересовала.

— На это нам нужно разрешение Деметры! — пискнула официантка, но Хольмфрида только покачала головой, выпрямилась и призвала остальных принять немедленное решение:

— Нам некогда ждать Деметру. Нужно действовать. Кое-что в Селене мне совершенно не нравится. Она сама не знает, насколько сильна. Хорошо, что у нее нет волшебной палочки! Беременность невероятно усилила ее колдовские способности, хотя и не дает мысленно связаться с матерью.

— А что мы будем делать с ее мужчиной?

— Он нам мешает. От него надо избавиться.

Разумеется! Без Гуннара омниоры смогут безнаказанно вытворять со мной все, что взбредет им в голову!

— Хотела бы я взглянуть на этого Гуннара, — пробормотала Бьорк. — Я бы с одного взгляда поняла, внук он Ингвара или нет.

При имени Ингвара я насторожилась, мечтая узнать о нем побольше, но на улице было так холодно, что мне вдруг ужасно захотелось чихнуть, и у меня совершенно окоченели пальцы… Я знала уже достаточно для того, чтобы принять важное решение. Оставалось уладить только одну проблему…

Стуча зубами от холода, я направилась в сад, который заметила на въезде в поселок. Там рос одинокий ясень — единственное на все окрестности дерево. Ясень был не моим деревом, но на севере дубы не росли.

Достав атам старой саамской колдуньи, я преклонила перед ясенем колени и по всем правилам попросила разрешения в благих целях воспользоваться его мудростью и силой. Спустя какое то время ясень смилостивился и дал мне свое разрешение.

Я поблагодарила его, отрезала всего одну веточку и тщательно обработала ее атамом, пока в моих руках не оказалась новая гибкая волшебная палочка из дерева, выросшего на севере, вскормленного вулканической почвой, напоенного сернистой водой и согретого полуночным солнцем. Теперь мне было чем бороться, а сдаваться без борьбы я не собиралась.

По пути в гостиницу я испытала свою новую палочку. Задержавшись на мгновение у дома Хольмфриды, я произнесла очень сильное заклинание, чтобы собравшиеся в нем омниоры из Клана Кобылицы заснули и не скоро проснулись.

Потом впервые поговорила со своей будущей дочкой. Я велела ей не волноваться и уверила в том, что никто не сотворит ей зла, и что она не попадет в лапы ни одной одиоры, а также в том, что ни одна омниора не заставит меня потерять ее или лишить отца.

Теперь у меня была волшебная палочка и уверенность в том, что у меня родится прекрасная девочка с голубыми глазами Гуннара и моими длинными ногами. Назло всем проклятиям и пророчествам моя зачатая в ночь летнего солнцестояния малышка должна была унаследовать от своих родителей все самое лучшее.

Наступило утро. Робкое солнце едва выглядывало из-за затянувших небо тяжелых туч. Понимая, как мало у нас времени, я бросилась будить Гуннара, который так хорошо выспался, что, увидев меня, тут же заулыбался, заключил меня в свои медвежьи объятия и, притянув к себе, начал щекотать. В другое время я бы с радостью еще поспала на его груди, но нам нужно было срочно бежать, и я выдумала очередную ложь.

— Хольмфрида узнала о смерти Метрикселлы и засыпала меня вопросами. Мне все это не нравится. Боюсь, что она сообщит обо мне в полицию.

Услышав такое, Гуннар немедленно вскочил с кровати.

— Немедленно уезжаем! — ни секунды не колеблясь, воскликнул он.

— Куда? — с надеждой спросила я.

— Исландия — уединенная и дикая страна, — выглянув в окошко, пробормотал Гуннар. — Но и она поддерживает связи с внешним миром. Боюсь, полиции будет нетрудно тебя разыскать.

— Что же делать? — спросила я.

— Помнишь, как мы собирались странствовать по ледяной пустыне? — сжав ладонями мое лицо, спросил Гуннар.

У меня замерло сердце. Я все прекрасно помнила.

— Мы пройдем путем твоего предка Эрика Рыжего?

— Я отвезу тебя в места, где у тебя захватит дух — так там красиво. Мы доберемся туда на упряжке резвых ездовых собак! — с этими словами Гуннар нежно погладил меня по голове. — И будем там только вдвоем.

Облегченно вздохнув, я подумала о том, что вдвоем с Гуннаром мне ничего не страшно.

— И там никто нас не найдет? — с надеждой в голосе спросила я.

— Никто и никогда! — решительно заявил мой викинг.

За несколько минут мы позавтракали и отнесли вещи в машину.

Не испытывая больше страха, я села рядом с Гуннаром, взявшим бразды правления нашей дальнейшей судьбой в свои руки. Ведь это был его родной остров, и он знал, что делать.

Однако мне то и дело приходилось хлестать себя по щекам, чтобы не заснуть.

— Лучше поспи! — посоветовал Гуннар, и я с благодарностью последовала его совету. Теперь, когда у меня снова были защита и волшебная палочка, я чувствовала себя вполне довольной. Однако мне ужасно хотелось спать. От усталости мои глаза закрывались сами собой, и я непрерывно зевала. Поэтому я просто перелезла на заднее сиденье и мгновенно заснула.

Гуннар вел машину, не оглядываясь и не зная, сплю ли я одна или с существом, не покидавшим меня все наше долгое путешествие и по каплям высасывавшим из меня жизнь.

На хуторе

Спустя несколько часов меня разбудил шепот:

— Не шевелись!

Это был голос Гуннара. Казалось, мой викинг чем-то взволнован.

Внезапно я ощутила к нему такой прилив неистовой и иступленной ненависти, что чуть не свалилась с сиденья. Я просто не понимала, что со мной происходит. Мне ужасно хотелось вонзить в тело Гуннара атам. Руки у меня так и чесались, уже нащупывая нож.

Борясь с противоречивыми чувствами, не открыв глаз, я замерла на сиденье и внезапно почувствовала в левой руке такую боль, словно кто-то проколол мою вену крошечной иглой.

Внезапно все встало на свои места. Это была Баалата! Она пыталась вселиться в меня и уже овладела моей рукой, но остальное мое тело было ей пока неподвластно.

В тот день Баалата столкнулась с моей защитой, созданной накануне исландскими одиорами, и пыталась прогрызть ее, чтобы напиться крови, как она это делала уже много недель.

Мне стало противно и страшно, бешено забилось сердце и вспотели лоб и ладони.

Я не понимала, почему Гуннар требовал, чтобы я не двигалась, но подчинилась ему, хоть и по-прежнему ненавидела. Зажмурившись, я не двигалась, пытаясь не дать Баалате полностью овладеть собой.

Внезапно боль в руке прекратилась, и я вновь стала хозяйкой своих чувств и эмоций.

И вдруг в вечерней тишине раздался пронзительный вопль — визгливый, душераздирающий, нечеловеческий. Вскочив с ногами на сиденье, я поняла, что разъяренный Гуннар держит пальцами Баалату. Увидев ее, я всхлипнула и на мгновение спрятала лицо в ладони, не в силах открыть глаза, а Гуннар размахивал Баалатой в воздухе и кричал:

— Смотри! Смотри! Эта мерзкая тварь впилась тебе в руку!

«Лола!!!»

— Убей ее! — крикнула я, не раздумывая ни секунды.

Гуннар примеривался, как бы бросить хомяка на пол машины и раздавить каблуком, когда Лола с невероятной для такого маленького существа силой вонзила ему в руку свои зубы.

Гуннар разжал пальцы, и хомяк выскочил в приоткрытое окошко машины.

Внезапно погода резко ухудшилась. Откуда-то набежали закрывшие собой горные вершины облака. Небо потемнело. По крыше машины застучали крупные капли дождя, а рядом с нами в землю ударила молния. Раздался оглушительный раскат грома.

Разинув рот от изумления, Гуннар созерцал неожиданно разразившуюся бурю.

Я не стала мешкать. В одной руке у меня был атам, а в другой — волшебная палочка. Простерев палочку в сторону хомяка, я произнесла самое сильное из известных мне заклинаний. Вселившуюся в Лолу Баалату парализовало. Теперь нельзя было терять ни секунды.

Выскочив из машины, я бросилась к маленькому меховому комочку, корчившемуся на мокрой земле.

Баалата старалась вырваться из тисков моего заклинания, и ее освобождение было делом нескольких секунд. Я тут же вымокла под дождем, поскользнулась, упала, вымазалась в грязи, но добралась до Баалаты раньше, чем та сумела освободиться и поразить меня молнией. Одним ударом атама я отрубила хомяку голову.

Повторяя про себя, что передо мной не крошечное безобидное животное, а воплотившаяся в него кровожадная одиора, уморившая Метрикселлу и испепелившая молнией несчастного Кристиана Мора, что это не маленький хомячок, гревшийся у меня на груди, а безжалостная колдунья, выжившая, благодаря тому, что, выскочив из тела девушки, вселилась в Лолу, я выпотрошила маленькую тушку, извлекла у нее сердце, пронзила его своим атамом, а потом нашинковала на маленькие кусочки то, что осталось от животного, и все сожгла.

Закопав пепел в землю, я произнесла над этим местом заклятье, чтобы одержимый хомяк больше не воскрес.

Завершив кровавый ритуал, я прижалась к груди молча наблюдавшего за моими действиями Гуннара и разрыдалась.

Несмотря на происшедшее, мой прекрасный викинг стал гладить меня по волосам, как ребенка, и гладил до тех пор, пока я не перестала всхлипывать. Потом обработал спиртом ранки на моей искусанной руке.

Мне было больно, но я даже не поморщилась, потому что была невероятно рада избавлению от Баалаты. Теперь я могла, наконец, спать спокойно.

И я все время думала о своей милой, еще не родившейся дочурке, которой угрожала не меньшая опасность, чем мне. Представив себе, как каждую ночь Баалата в обличье Лолы, примостившись рядом, мирно сопела у меня на груди, я содрогнулась. Потом вспомнила, как проницательный Кристиан Мор, почувствовав неладное, хотел раздавить Баалату в углу каюты, а она испугалась так, что вызвала шторм с громом и молниями, одной из которых и покончила со старым моряком.

И тут я поняла, что произошло с Метрикселлой.

— Она сама это сделала!

— Кто?

— Метрикселла! Она сама себя убила, чтобы уничтожить вселившуюся в нее Баалату!

— Баалату? — с непонимающим видом пробормотал Гуннар.

— Метрикселла была одержима Баалатой, но в момент просветления поняв, что почти не принадлежит себе, сама бросилась на мой нож, чтобы покончить с вселившейся в нее колдуньей.

— Как все запутано! И что, вообще, происходит?! Может, все-таки объяснишь?

Гуннар видел мою волшебную палочку и мой атам. Прямо у него на глазах я сначала парализовала хомяка, а потом разрезала его на кусочки. Правдоподобного объяснения этим поступкам было не придумать.

Пришлось говорить правду.

— Я колдунья.

— Знаю, — вздохнул Гуннар.

— Знаешь? — поразилась я. — И это тебя не удивляет? И не пугает?

Вместо ответа Гуннар показал рукой на окружавший нас бесконечный унылый пейзаж. Мы с ним стояли в самом центре окутанного туманами, дышащего огнем и закованного во льды острова, населенного загадочными существами. Под ногами я чувствовала неукротимую мощь вулканов, а вдалеке вздымалась Аскья,[67] напоминавшая готовый взорваться паровой котел.

— Исландия — непростая страна, — сказал Гуннар. — Наш вулкан Гекла[68] — врата преисподней. Недалеко отсюда находится озеро Логуринн, в котором обитает чудовище. В этой долине зимой слышен вой троллей, а оставленные на окне пирожки с яблоками в Исландии воруют эльфы. О разных привидениях я даже не говорю. Их тут не счесть. Так почему меня должна удивить колдунья?

Я не находила слов. Конечно, к абстрактным сверхъестественным существам можно относиться положительно и без особого удивления, но конкретные люди — другое дело. Мне стало любопытно, почему Гуннар ни капли не удивился, узнав обо мне правду.

— А как ты узнал, что я колдунья?

— Метрикселла меня просветила.

Ах, вот оно что! Метрикселла выдала Гуннару наш секрет!

Я разозлилась и прошипела:

— О чем же именно?

— О том, что ты меня околдовала. И была в этом права.

Не понимая, всерьез говорит Гуннар или шутит, я прикусила язык. И тут он нежно меня обнял и прошептал:

— Моя любимая колдунья!

— И тебя не испугало то, что я сделала с Лолой?

— Да нет. Ты изгнала из нее злой дух, пронзив ей сердце. Потом уничтожила тело хомяка, чтобы колдунья больше не могла в него вселиться. Это вполне логично. Проклятый хомяк, действительно, был одержим. Мы бы от него еще натерпелись.

— А Метрикселлу я…

— Знаю, знаю. Ты ее не убивала. Можешь не продолжать.

Гуннар загадочно улыбнулся и посмотрел на меня с таким видом, что я растерялась.

«Что именно он знает? Что скрывает? Что ему от меня нужно?»

Внезапно я поняла, что почти ничего о нем не знаю.

Я уже давно поняла, что Гуннару не нравится говорить о себе. С гораздо большим удовольствием он рассказывал мне о Греттире Сильном,[69] жившем в окрестностях обители гигантов Холара, и как тот сразился с призраком Гламром и победил его, но пал жертвой злой колдуньи. Или о подвигах Одина — его путешествии в преисподнюю или странствиях по девяти мирам.

Мне с трудом удалось выведать у Гуннара, что братьев или сестер у него нет, что его дед — моряк Ингвар — объехал весь свет, что его отец умер много лет назад, а его мать — незаурядная женщина, но у него с ней непростые отношения.

В данный момент матери Гуннара в Исландии не было. Следовательно, тут его никто не ждал, собираясь закатить пир, чтобы трижды провозгласить традиционный тост за его возвращение.

Гуннар не переставал меня удивлять. Неожиданно он сообщил, что мы заедем на хутор, на котором он еще никогда не бывал, построенный его далекими предками и унаследованный им после смерти отца. Услышав это, я вспомнила слова Хольмфриды.

— Ты сказал Хольмфриде неправду?

— Она это заслужила, — усмехнулся Гуннар. — В следующий раз не будет совать нос в чужие дела. Между прочим, Хольмфрида засыпала меня вопросами о моих предках. Словно проверяла меня на расовую чистоту.

— И ты ее обманул?

— Да, — ответил Гуннар и рассмеялся. — Я сказал, что родился на этом заброшенном хуторе. Пусть теперь ломает голову над тем, кто я на самом деле.

— Она сказала, что ты говоришь по-исландски с акцентом.

— Ну и что? В семье моей матери говорили по-норвежски. Я свободно говорю на обоих языках, но ни норвежцы, ни исландцы не признают меня за своего. Вот такая печальная у меня судьба. Впрочем, этого я твоей Хольмфриде не сообщил. Пусть ломает голову дальше.

Гуннар был прав. От изнурительной опеки омниор можно было избавиться, только обведя их вокруг пальца. Мой викинг оказался неплохим психологом. Мне было чему у него поучиться.

У Гуннара блестели глаза и он насвистывал какой-то кельтский мотивчик.

— Очень хочется поскорей увидеть этот хутор! — признался он. — Отец мне много о нем рассказывал.

За время нашего долгого путешествия я видела много хуторов. Строения некоторых из них, наверное, самых старых, были сложены из торфяных кирпичей и крыты соломой. Их маленькие окошки не пускали внутрь зимние холода. У более современных были двускатные крыши и стеклянные окна. Их казавшиеся теплыми и гостеприимными стены были раскрашены в яркие цвета.

Дом на хуторе Гуннара был совсем особым. Своими башенками и маленькими зубцами на стенах он больше напоминал старинный замок, чем сельскохозяйственную постройку, предназначенную для разведения лошадей и овец. Гуннар вновь удивил меня, сообщив, что это сооружение построено древними викингами благородной крови.

Я сначала загордилась, но моя гордость испарилась, едва мы подъехали к хутору вплотную, и я убедилась в том, что башенки и зубцы на стенах имеют грозный вид только издалека.

Вблизи я разглядела растрескавшиеся стены, наверняка кишащие ящерицами и змеями, и заросший сорной травой сад. У входа раздавались хриплые крики птиц, гнездившихся на чердаке, и я приготовилась к самому худшему, еще не подозревая, как окажусь права.

Ржавые дверные петли душераздирающе скрипели, трухлявое дерево крошилось. Дверь открылась только с десятой попытки. В принципе, ее можно было и не открывать. Часть крыши внутри дома рухнула, и в его стенах угнездились дождь, снег и холод. Природа уже наполовину поглотила строение, овладев его полами и стенами.

Тем не менее дом был еще жив. Его населяли звуки, странные запахи и загадочные существа, следившие за нами с Гуннаром. Я это чувствовала, ощущая на себе чьи-то взгляды, слыша чьи-то вздохи и еле различимые шаги.

Гуннар сказал «Ну вот!», словно у него сломалась молния на сумке. По отношению к рушащемуся дому его реакция показалось мне довольно легкомысленной.

Неужели он собирался тут ночевать?! На хуторе даже сесть было негде — кругом вода, грязь и пыль. Ни света, ни воды в кране! Просушить одежду и согреться мы могли только у старого камина. На кухню, а точнее, в помещение, некогда служившее кухней, я и заходить-то боялась.

Замечательный хутор Гуннара был непригоден для жилья, а все истории, которые рассказывал о нем Гуннару его отец, были явно преувеличены.

Иногда люди говорят неправду, чтобы ввести других в заблуждение, а иногда их просто подводит память… Я тоже часто вспоминаю домик, в котором как-то провела лето в Олимпии. В саду там стояли увитые плющом беседки и пахло жасмином. Но было ли все это на самом деле? Деметра говорила мне, что дети любят придумывать себе рай на земле и воображать в нем дома с навсегда запертыми дверьми…

К счастью, на втором этаже дома сохранилась пара комнат, находившихся в почти приемлемом состоянии.

Одной из них была обширная неуютная спальня, в которой красовалась огромная железная кровать со спинкой, обитой потертым грязным бархатом. Напротив кровати стоял камин, а в углу у окна — древний фарфоровый умывальник. Рядом расположилась огромная медная лохань, а над ним — большое зеркало в серебряной раме филигранной работы. Прочая мебель состояла из сундука, комода и секретера, изготовленных из ценных пород дерева.

Стена рядом с альковом была украшена удивительной фреской, изображавшей в полный рост даму в средневековых одеяниях. Я готова была поклясться, что, едва я вошла, как эта особа тут же впилась в меня пристальным взглядом своих голубых глаз. Мне показалось забавным, что дама на фреске была изображена в интерьере этой же спальни. За ней хорошо были видны альков, секретер и зеркало.

Гуннар предложил расположиться прямо здесь, но меня это совсем не вдохновило. Сквозь каминную трубу с чердака доносилось хлопанье птичьих крыльев, а между мебелью трудолюбиво сплели колоссальную паутину пауки. Я совсем не хотела злить их своим вторжением в их размеренный быт и предпочла бы перекочевать в палатке на дворе.

— Мне здесь не нравится.

— Мы проведем здесь ночи две-три, не больше, — стал уговаривать меня Гуннар. — Я растоплю очаг, станет тепло. Видишь ли, мне нужно кое-что отсюда забрать.

— Что тебе тут может понадобиться?!

— Ты никому не скажешь? — вздохнув, спросил меня шепотом Гуннар.

— Не бойся, я умею хранить секреты, — ответила я, подумав: «Особенно свои».

— Здесь спрятан клад.

— Ну да?!

— Честно.

— Клад?! Что еще за клад?

— Сундук с драгоценностями.

— А почему ты шепчешь? Тут же никого нет.

— И у стен есть уши, — зловещим тоном предостерег меня Гуннар и внезапно ущипнул за бедро. Я чуть не поседела от страха, мгновенно представив себе огромного паука, тролля или иное неблагосклонное ко мне создание, и возмутилась:

— Никогда больше так не делай! Слышишь!

Гуннар расхохотался и смеялся довольно долго, но мне было не до смеха.

— Ну ладно, не сердись! — уговаривал меня он.

— Это грязный свинарник! — взорвалась я, озираясь по сторонам.

— Ладно! Сейчас ты у меня развеселишься!

Схватив меня в охапку, Гуннар бросил меня на кровать, где целовал и щекотал, пока я не перестала злиться. Да я и не могла дуться на него дольше десяти минут.

Как только мы так помирились, Гуннар принялся искать клад, простукивая стены костяшками пальцев и стуча каблуками по деревянному полу. Он явно искал пустоту, в которой мог стоять сундук с драгоценностями. Наконец-то наше путешествие скрасили настоящие приключения!

Драгоценности! При одной мысли о них у меня учащенно забилось сердце. Я обожала драгоценности и всегда хотела иметь какой-нибудь кулончик, браслетик или перстенек, но аскетичная Деметра запрещала мне об этом даже думать.

Разумеется, на этом заброшенном хуторе я не рассчитывала разжиться бриллиантами. Даже если когда-то они тут и были, их наверняка обнаружили кладоискатели, прочесывавшие старые дома с дотошностью грабителей, те, что опустошали некогда пирамиды фараонов, погребенных вместе с несметными сокровищами.

— А что случилось с этим домом? — спросила я Гуннара, внимательно изучавшего ящики секретера и комода.

— Произошло землетрясение. И еще хутору досталось от мощных извержений кратера Крафла.[70]

В моих краях землетрясения и извержения вулканов были редкостью, и я промолчала, хотя мне казалось, что хутор Гуннара забросили, по меньшей мере, лет сто с лишним тому назад.

— Теперь я понимаю, почему твоя мать сюда не едет.

— Ей вообще не по душе Исландия.

— Где ты тогда родился? — удивилась я.

— В Норвегии.

— Разве ты не исландец?

— Я провел детство в Исландии. На ее западном побережье.

— Без матери?

— Иногда она приезжала, но больше двух недель ей было здесь не высидеть.

— С кем же ты жил?

— С прислугой.

Гуннар вырос в собственном доме, но без матери. Я выросла с матерью, но без собственного дома. Поэтому я мысленно поклялась себе, что у нашей дочери будет дом, будет мать и даже будет отец.

Я не расспрашивала Гуннара о его отце из боязни, что он начнет расспрашивать о моем. А я не знала ни его имени, ни фамилии.

Однажды Деметра сказала, что моим отцом был скрипач, с которым она познакомилась во время его гастролей, но он исчез из ее жизни, уйдя со сцены с букетами от восхищенных слушателей, даже не подозревая о моем существовании.

В тот момент мне не хотелось думать о грустном или напоминать Гуннару о его прошлом. Я хотела радоваться жизни и имела для этого все основания: Баалата была уничтожена, загадка гибели Метрикселлы раскрыта, во мне зародилась новая жизнь, и я даже рассчитывала разжиться мифическими драгоценностями.

Я снова почувствовала себя сильной и смелой. Я сбежала от исландских омниор и теперь их не боялась. Однако заброшенный хутор с его унылой атмосферой наводил меня на самые мрачные мысли.

Я сделала все возможное, чтобы привести спальню в порядок: вытерла пыль, смела паутину, убрала с кровати сгнившие тряпки и положила на матрас наши мягкие пуховые спальники. Я даже вымыла пол и проветрила помещение, чтобы в нем не так воняло гнилью, но мне по-прежнему не давали покоя две вещи — камин и портрет на стене. Из закопченной каминной трубы постоянно доносились какие-то странные звуки и шорохи, а особа на фреске не спускала с меня глаз. Разве можно было спать в такой обстановке?!

Тем не менее, мне пришлось. Затрудняюсь сказать, сколько ночей я в ней провела. Печальный золотистый свет, сиявший над Исландией днем и ночью, говорил о том, что время изменило здесь свой бег, сделав бессмысленным его привычный отсчет.

Однажды я проснулась и не обнаружила рядом с собой Гуннара, хотя его спальный мешок был еще теплым.

Я встала и поняла, что хочу есть. Одевшись, я начала шарить по комнате и обнаружила в одной из наших сумок пачку печенья. Жуя его одно за другим, я позвала Гуннара, но тот не откликнулся.

«Куда же он запропастился?! Может, любуется найденными драгоценностями? Или перекапывает сад в поисках клада?!»

Но, посмотрев через окно в сад, я никого не заметила. И стала думать о том, где женщина может спрятать свои драгоценности: в банке с вареньем на кухне, за подкладкой платья, под напольной плиткой в гостиной? Все эти места казались мне нелепыми, как в кино. Поэтому я решила прибегнуть к своей колдовской интуиции и сосредоточилась.

Оглядывая спальню, я несколько раз остановилась взглядом на секретере. Секретеры не зря называют секретерами. Они всегда таят в себе секреты, и я решила во что бы то ни стало разгадать секрет секретера заброшенного хутора.

Секретеры мне всегда нравились. Я неизменно копалась в них во всех домах, где нам с Деметрой приходилось жить. Усердно принявшись за этот, я долго не находила ничего интересного и очень злилась и на саму себя, и на секретер, но не опускала рук.

Время шло. Солнечный свет за окном уже побледнел, когда я, наконец, на что-то случайно нажала в конце одного из ящиков, и передо мной открылось двойное дно, куда состоятельные дамы обычно прячут свою любовную переписку и ключи от сейфов.

Ощупывая тайник, я наткнулась на маленький ларец, украшенный вставками из слоновой кости, дрожащими руками открыла его и затаила дух. В ларчике лежал ключик размером с иголку. Осторожно зажав его между большим и указательным пальцами, я стала его разглядывать.

«Что же он открывал?! Наверняка что-нибудь важное. Иначе, зачем его было так старательно прятать!»

Стараясь не уронить ключик, способный навсегда сгинуть в щелях между березовыми досками пола, я стала осматривать ножки секретера, его ящики и пружины, но нигде не нашла крошечной замочной скважины.

Уже собираясь прекратить поиски, я внезапно почувствовала на себе чей-то взгляд. Подняв голову, я увидела впившуюся в меня голубыми глазами даму с фрески на стене. Чисто интуитивно я стала разглядывать нарисованный рядом с ней секретер. Подойдя поближе, я присмотрелась к нему еще пристальней и чуть не вскрикнула. На одном из ящиков нарисованного секретера красовалась замочная скважина.

«Неужели эта нарисованная скважина настоящая?»

Пододвинув к стене стул, я залезла на него и оказалась лицом к лицу с нарисованной дамой. Она была совсем рядом, и я хорошо видела вены под полупрозрачной кожей ее белоснежной шеи, украшенной жемчужным ожерельем.

Меня поразили глаза этой дамы. Они блестели и казались живыми. Стараясь в них не заглядывать, я с величайшей осторожностью поднесла маленький ключик к нарисованной на стене скважине. Ключ легко в нее вошел.

У меня замерло сердце. Дрожащими руками я повернула ключик против часовой стрелки, и нарисованный ящик выдвинулся из стены. За ним находился сейф, а в сейфе — сундучок. Открыв сундучок, я чуть не свалилась со стула.

Я не верила своим глазам. Сундучок был полон сверкающих драгоценностей. В нем были кольца, броши, ожерелья и серьги.

В восторге я начала их перебирать. Это было настоящее сокровище, за которое многие рискнули бы жизнью. Заперев ящик секретера на стене, я убрала ключик в карман, спустилась со стула, села за стол из красного дерева и высыпала на него содержимое сундучка.

Я была, как во сне. Драгоценности приводили меня в трепет, и я все их перемерила, унизав пальцы золотыми перстнями с изумрудами и бирюзой, надев прекрасные рубиновые серьги и приколов на грудь бриллиантовую брошь.

На мне было целое состояние.

Разумеется, сокровища принадлежали Гуннару и его семейству, но я решила оставить себе на память маленький сувенир, отсутствие которого в сундучке было трудно заметить. Это было кольцо с изумрудом. Почему-то оно мне пришлось особенно по душе, и я надела его на безымянный палец.

Изящное кольцо сидело на нем, как влитое. Казалось, всю свою жизнь оно ждало именно моего пальца. Решив оставить кольцо себе, я думала, что меня все равно никто не видит, но ошибалась.

У дверей спальни стояла и улыбалась, словно ожидая моих распоряжений, румяная девушка, одетая на манер средневековой крестьянки. У нее был пышущий здоровьем вид селянки, вернувшейся из курятника с корзинкой самых свежих яиц к завтраку. Девушка была такая пухленькая, что мне ни на секунду не пришло в голову, кем она может быть на самом деле.

Крестьянка разглядывала меня с нескрываемым любопытством. Напустив на себя непринужденный вид, я, как ни в чем не бывало, закрыла сундучок, убрала его в ящик нарисованного секретера и с хозяйским видом заперла на ключ.

— Здравствуй, — как можно спокойней сказала я. — Как тебя зовут?

Девушка подскочила на месте от удивления.

— Это вы мне?

— Естественно.

— Значит, вы меня видите?!

— Конечно.

— Извините, пожалуйста, — сказала крестьянка, — но я покойница, и меня никто не видит. Точнее, почти никто.

Настала моя очередь удивляться. Девушка была первым призраком, с которым мне довелось побеседовать.

Надо сказать, что омниоры крайне редко видят блуждающие привидения. Исключением являются особые омниоры-медиумы, способные вступать с ними в связь. В детстве я с Деметрой изредка посещала таких ясновидящих, которые могли общаться с матерью Деметры, моей бабушкой Иокастой. Впрочем, ничем хорошим это не кончилось.

Выросшая в более легкомысленные времена бабушка Иокаста обрушилась на Деметру за то, что та не пользовалась румянами и тушью для ресниц, а также грызла себе ногти. При жизни Иокаста была большой модницей и заявила, что на голове презиравшей парикмахерскую Деметры помойка, а одевается она, как последняя оборванка.

Деметра очень разозлилась, заявила Иокасте, что достаточно натерпелась от нее при ее жизни, и больше никогда не выражала желания вызывать ее с того света.

Тем временем, мертвая девушка продолжала пожирать меня вытаращенными от удивления глазами.

— Как тебя зовут? — настаивала я.

— Арна, сударыня.

— А меня Селена.

При звуках моего имени Арна, как заправская служанка, сделала реверанс.

— Скажи, пожалуйста, откуда ты тут взялась? — спросила ее я.

— В этом доме я прожила всю свою жизнь. А вы?

— Я приехала с Гуннаром.

— С каким Гуннаром?

— С хозяином этого дома.

— Хозяина этого дома зовут по-другому.

— Неужели? А как, по-твоему, зовут мужчину, который спал со мной в этой комнате?

— Гаральд.

— Какой еще Гаральд?!

— Я сразу его узнала, — вздохнула Арна. — По крайней мере, он очень на него похож…

— На кого?!

— На моего маленького Гаральда. Гаральд был очень хорошенький и большой шалун. Каким же большим и сильным он вырос!

Арна была на удивление старомодно одета: на ней были чепчик, шейный платок, шерстяная юбка до самого пола и вышитый передник. Даже коса, обернутая вокруг ее головы, словно сошла с картинок о быте древних скандинавов.

— Наверное, ты ошибаешься, — сказала я. — Твой Гаральд был предком Гуннара.

— Мой Гаральд, — с мечтательным видом заявила Арна, — вырезал из дерева хорошеньких лошадок и наряжался Одином.

Улыбнувшись, я подумала о том, что Гуннар унаследовал от давно умершего Гаральда умение искусно резать по дереву и любовь к карнавальным костюмам.

Мне все стало ясно. Передо мной стоял призрак няньки далекого предка Гуннара, вытиравшей его пра-прапрапрадеду сопли и кормившей его с ложечки кашей.

— Расскажи мне о Гаральде, — попросила я Арну.

Казалось, Арна только этого и ждала.

— Он был настоящим сорванцом. Однажды он утащил в лесу из-под самого носа у медведя соты с медом и принес их домой, хотя его самого искусали пчелы.

— Он хорошо учился в школе?

— В какой еще школе? У него был учитель фехтования. И еще какие-то наставники.

— Ого! Как у настоящего принца?

— Конечно. Принц должен быть ученым. Вот госпожа и распорядилась найти ему учителей.

— Какая госпожа?

Внезапно смутившись, Арна покосилась на изображенную на стене даму, по-прежнему сверлившую меня взглядом голубых глаз.

— Это мать Гаральда?

— Да…

Заинтересовавшись, я встала и стала рассматривать портрет дамы, стараясь не встречаться с ней взглядом.

Ну да! Неудивительно, что она показалась мне знакомой. Гуннар походил на свою мать. У него были такие же скулы, такой же высокий лоб, такие же отливавшие сталью голубые глаза…

— Тебе не нравилась его мать? — спросила я Арну.

— Я не хочу обсуждать это в ее присутствии.

— Но ведь это же только картина.

— Она все слышит.

— Ты ее боишься?

В этот момент привидение некогда жизнерадостной Арны разрыдалось и пробормотало:

— Из-за нее я упала в реку…

— Из-за матери Гаральда?

— …и утонула в ледяной воде!..

Я лишь покачала головой, представив себе страшный конец девушки, которую увлекла на дно реки тяжелая намокшая одежда.

— Ты, наверное, упала в воду случайно?

— Не случайно. Гаральда не было в постели, и госпожа велела мне ночью идти искать его на реку. Дело было зимой. Было очень темно. Я ничего не видела.

— Ты поскользнулась?

— Нет. Меня столкнул в воду тролль.

Судя по всему, в голове у Арны за давностью лет возникали самые невероятные мысли.

— А зачем троллю было пихать тебя в воду?

— Тролль терпеть не мог маленького Гаральда и решил погубить его любимую игрушку.

— Какую игрушку?

— Любимой игрушкой принца Гаральда была я, — пояснила Арна с легким раздражением по причине моей несообразительности. — Мы с Гаральдом вместе играли, пели и смеялись. Гаральд любил меня больше всех. Вот тролль и утопил меня, чтобы досадить принцу.

Выслушав эту печальную, но совершенно невероятную историю, я не знала, плакать мне или смеяться.

— Кто же тебя проклял? Этот тролль?

— Нет. Кухарка. Узнав о моей смерти, маленький Гаральд три недели рыдал и топал ногами, ничего не желая есть.

Внезапно из трубы камина донесся хриплый птичий крик. Привидение бывшей няньки Гаральда покосилось на горевшие в камине дрова и сказало:

— Берегитесь. Они тут повсюду. Зазеваетесь, и они выклюют вам глаза.

— Кто?

— Птицы! Вороны, галки, вороны. Их тут тьма-тьмущая. Неужели вы не слышите, как они копошатся?

И действительно, было слышно, как птицы хлопают крыльями и скребут когтями по гнилым доскам чердака.

— Они за вами следят. За мной тоже следили. А потом все докладывали ей, и она меня порола.

— Она? — с дрожью в голосе спросила я.

— Госпожа…

Побледнев, я покосилась на портрет, смотревший на меня голубыми глазами как на самозванку и воровку.

Дама на стенке взирала на меня оценивающим презрительным взглядом с таким видом, словно была возмущена тем, что я всюду сую свой нос и, к тому же, присвоила ее кольцо. В ее взгляде я читала приказ убираться вон. Напрасно Гуннар привез меня на этот хутор!

Внезапно в доме раздались чьи-то шаги. Потом щелкнул оружейный затвор, и с лестницы раздался хриплый мужской голос:

— Кто здесь?

Вскочив с кровати, я впопыхах оделась поприличнее и крикнула:

— Сейчас! Подождите!

Призрак Арны поспешил растаять в воздухе, а я открыла дверь спальни и оказалась на мушке.

— В чем дело? — спросила я.

— Это я вас спрашиваю, в чем дело, и как вы здесь очутились!

Передо мной стоял немолодой тучный мужчина с двойным подбородком. От него пахло одеколоном, а из его волос торчала солома. Но при всем при том, он крепко сжимал в руках ружье.

— Я приехала с хозяином этого хутора Гуннаром.

— С каким еще Гуннаром? Тут нет никакого Гуннара.

— Это хутор его семьи. Мы приехали вчера.

— Неправда. Ваша машина появилась здесь неделю назад. Я сразу ее заметил.

Неделю назад?! Неужели я проспала здесь целую неделю, как Спящая Красавица?! Что же я пила и ела все это время?!

— Не может быть, — пробормотала я.

— Гуннар — или как там еще зовут вашего мужа — вас обманул. Этот хутор заброшен очень давно. Я живу по соседству пятьдесят с лишним лет и никогда никого тут не видел.

— Деда Гуннара звали Ингвар. Вы и о нем не слышали?

— Ингвар? Кажется, он был еще жив, когда я был совсем маленьким, — пробормотал сосед, опустив, наконец, ружье. — Но, говорят, пропал в море.

— А о сыне Ингвара Эйнаре вы слышали? Эйнар был отцом Гуннара.

Толстяк задумался, а потом, вместо ответа, повесил ружье за спину, погрозил мне пальцем и буркнул:

— Если вы сейчас же отсюда не уедете, я вызову полицию.

С этими словами сосед исчез так же внезапно, как и появился.

Я осталась одна, но меня не покидало беспокойство.

«Где Гуннар? Я действительно видела привидение Арны или мне оно померещилась?»

С этими мыслями я стала искать Гуннара по всему дому.

На улице стемнело, и пошел дождь. Я поняла это, когда услышала свист ветра, и на меня сквозь дыры в потолке стала капать вода. Озираясь по сторонам в поисках сухого уголка, я внезапно услышала наверху чьи-то шаги.

— Кто там? — крикнула я.

Мне никто не ответил, но шаги стали громче.

— Гуннар? — дрожащим голосом позвала я, не получив ответа.

В сложившейся ситуации я не могла сидеть сложа руки и решила узнать, кто находится со мной в этом доме.

Я стала подниматься по старой деревянной лестнице и, забравшись на чердак, застыла на месте.

Перед моим взором предстало жуткое зрелище. Множество воронов, галок, ворон, скворцов, дроздов и еще каких-то незнакомых мне птиц смешались в живую копошащуюся кучу, из которой на меня смотрели сотни немигающих злых глаз.

И еще тут ужасно воняло. Чердак был покрыт птичьим пометом и пухом, крыша его во многих местах прогнила и обрушилась. Птицы непрерывно шевелились и шуршали перьями. На улице лил дождь.

Птицы не сводили с меня глаз. Я задрожала. При мне не было ни волшебной палочки, ни атама. Беззащитная, я стала потихоньку отступать. Птицы двинулись на меня и начали меня окружать.

Пытаясь занять выгодное положение для предстоящей схватки с пернатыми демонами, я прислонилась к заплесневелой стене, но с нее прямо мне на шею упал какой-то большой червяк. Задохнувшись от отвращения, я схватила липкую юркую гадину и с визгом швырнула ее на пол.

Казалось, птицы только этого и ждали.

Откуда-то с темного неба прямо на червяка с хриплым криком спикировал ворон. Схватив его клювом, он ловко бросил добычу остальным птицам, расправившимся с добычей за доли секунды. Потом ворон захлопал крыльями, взлетел и стал кружиться, снижаясь надо мной наверняка с самыми недобрыми намерениями. Внезапно он ринулся на меня, целясь клювом прямо в лицо.

К счастью, в последний момент я опустила голову, и удар пришелся мне в лоб, а не в глаз, куда метила проклятая птица.

Отбившись от ворона, я взглянула вверх и с ужасом увидела, что на ветхой крыше сидит уже сотня готовых броситься на меня птиц…

А ведь Арна меня предупреждала! И омниоры тоже!

Встретившись взглядом с напавшим на меня вороном, я узнала беспощадные глаза Баалаты и прочла в них свой приговор.

На сей раз кровожадная одиора вселилась в тело пернатого. В одиночку ей было со мной не справиться, и она науськала на меня остальных обитателей чердака, внезапно возжелавших моей крови.

Я бросилась вон, но никак не могла найти выхода. Стены, птицы, пол и потолок, — все слилось перед моими глазами в одну ринувшуюся на меня черную массу.

Совершенно растерявшись, я съежилась на полу, и птицы принялись долбить клювами руки, которыми я защитила глаза. Через несколько секунд по моим пальцам заструилась кровь, а в ушах у меня зазвенело от хриплых криков обезумевших птиц.

Перед моими глазами поплыли видения из моей прошлой жизни, в голове кружились обрывки каких-то слов и чьих-то имен. Я поняла, что мне вот-вот придет конец.

— Селена! — как сквозь сон донесся до меня голос Гуннара — Селена!

За птичьим гомоном он не расслышал бы моего ответа, и по кучам птичьего помета я стала на ощупь пробираться в сторону, откуда донесся звук.

— Селена! — голос Гуннара прозвучал громче.

Это означало, что лестница где-то близко. Добравшись до отверстия, где она начиналась, я не сумела нащупать ногой ступеньку и скатилась вниз. Больше всего я боялась за свою еще не родившуюся малышку и изо всех сил старалась защитить живот.

Внезапно я ударилась обо что-то виском и потеряла сознание.

Мое тело чуть не сбило с ног не успевшего увернуться Гуннара, но этого я уже не увидела, как и не услышала выстрелов палившего из ружья толстяка, оказавшегося не таким уж и противным и поспешившего ко мне на помощь, едва на чердаке раздался страшный шум…

Очнулась я только в больнице. У меня болело все тело. Первое, что я увидела, была игла капельницы в моей руке. Судя по всему, мне вводили сыворотку. Однако думала я тогда о другом.

«Выходит, Баалата может вселиться в любое животное — в безобидного воробьишку, в милую кошечку и даже в комнатную собачку! А я-то думала, что, прикончив Лолу, избавилась от проклятой колдуньи! Кроме того, знавшая почти все об этой чернокнижнице Ингрид говорила, что Баалата способна вселяться в тела мертвецов и даже детей! Теперь мне не будет покоя, пока я не окажусь в самом заброшенном уголке земного шара, где не будет других живых существ и даже кладбищ!»

Чтобы спасти свою девочку, мне нужно было немедленно бежать!

Раскрылась дверь. В палату вошла Хольмфрида, тут же впившаяся в меня своими желтоватыми кошачьими глазами.

— Ты очнулась! Прекрасно!

В отчаянии я стала озираться по сторонам, но бежать из палаты было некуда. Я лежала на узкой койке, а единственная дверь была за спиной исландской омниоры.

«Как же она меня нашла?! А Гуннар?! Где Гуннар?!»

Хольмфрида потрогала мой лоб и взяла за руку.

— Девочка моя, как же ты нас напугала… Но ничего. Самое страшное уже позади.

В дверях возникла голова старушки Бьорк. Увидев меня, престарелая исландская омниора одарила меня притворно-нежной улыбочкой, показавшейся мне в тот момент ухмылкой палача, предвкушающего агонию очередной жертвы.

— Здравствуй, Селена! — пропищала Бьорк. — У нас все готово!

Меня прошиб холодный пот. Я поняла, что это конец. Исландские омниоры приготовились к изгнанию Баалаты, и меня ожидала страшная пытка. Они считали мое тело вместилищем финикийской одиоры и намеревались терзать его, невзирая на мои мольбы и вопли, пока та его не покинет.

«Моя не родившаяся малютка не перенесет таких истязаний!»

Да и мне самой, пожалуй, их тоже было не перенести. Кроме того, у исландских омниор в запасе оставалось самое верное средство избавиться от Баалаты — вонзить нож мне в сердце. Я не сомневалась, что этим все и кончится, ведь по-другому Баалату из моего тела было не изгнать по той простой причине, что ее в нем уже не было.

— Я сама убила Баалату, — начала объяснять я. — Она вселилась в хомяка и по ночам пила у меня кровь.

Однако это известие не произвело на высокомерную Хольмфриду ни малейшего впечатления. Она была настолько уверена в том, что я одержима Баалатой, что просто меня не слушала.

— Не надо ничего говорить, Селена. Береги силы и не волнуйся.

Но как же мне было не волноваться!

— Нет, вы послушайте! — настаивала я. — Баалата пыталась в меня вселиться, но у нее ничего не вышло!

— Ничего не бойся, Селена, — вновь взяв меня за руку, заявила Хольмфрида. — С нами ты в безопасности. Мы спрячем тебя в надежном месте и избавим от финикийской одиоры, которой ты одержима.

— Никем я не одержима!!!

Хольмфрида и Бьорк с многозначительным видом переглянулись. Они были уверены, что я не знаю, что говорю.

— Конечно, детка. Конечно. Ты больше не одержима Баалатой.

— Метрикселла сама вонзила атам себе в сердце, когда почувствовала, что Баалата вот-вот ею овладеет, — стала объяснять я исландским омниорам.

— Это ты расскажешь на суде.

— Не надо никакого суда! Объясните это моей матери! Она поймет!

— Только не надо волноваться. Мы обязательно свяжемся с Деметрой.

— Не надо никого из меня изгонять!

— А мы и не будем никого из тебя изгонять, — хором солгали мне Хольмфрида и Бьорк.

Я чувствовала себя загнанной в угол. Мне было очень плохо без Гуннара. Побледнев от страха, я тихонько прошептала:

— А где Гуннар?

— Гуннар проявил себя с наилучшей стороны, — с довольной улыбкой заявила Хольмфрида. — Он спас тебя, сообщив нам, где тебя найти.

Мое сердце рухнуло в пятки.

— Так это он вас предупредил?

— Тебе повезло, — подмигнула мне Хольмфрида. — Гуннар тебя очень любит.

Я поняла, что Гуннар — моя последняя надежда.

«Не бросит же он меня в когтях этих ведьм!»

— Позовите, пожалуйста, Гуннара, — еле слышно прошептала я. — Мне надо с ним поговорить.

Исландские омниоры удалились. Я дрожала от страха, понимая, что должна действовать как можно быстрее. В палате в любой момент могла появиться Хольмфрида или другая омниора, из числа тех, что смотрели на меня, как на прокаженную, считая одержимой Баалатой и смертельно опасной убийцей Метрикселлы. Но и одной оставаться мне было нельзя.

«Обернувшись птичкой, червячком или очередным хомячком, кровожадная Баалата наверняка скоро до меня доберется! Что же мне делать?!»

Я стала лихорадочно думать и снова пришла к выводу, что спасти меня в тот момент может только Гуннар.

Попытавшись подняться с койки, я почувствовала себя так плохо, что у меня потемнело в глазах, и я едва не лишилась чувств. Вдруг кто-то положил мне на плечо руку и сказал:

— Не надо вставать.

Это был голос Гуннара. Я закричала бы от радости, если бы распухший от жажды язык мне повиновался.

Мой прекрасный викинг капнул водой на кусочек марли и смочил мне губы. Постепенно я пришла в себя и вспомнила, как скатилась с лестницы.

— Прошу тебя, — пробормотала я, — давай немедленно уедем отсюда. Увези меня в Гренландию.

— Ты только не волнуйся.

— Зачем ты их позвал?

— Тебе нельзя много говорить.

Переведя дух, я попыталась молчать, но в голове у меня роилось слишком много мыслей.

— Я себе что-нибудь сломала?

— Нет. Ты словно гуттаперчевая.

Гуннар пытался шутить, но вид у него был очень мрачный.

«Чем же я его так расстроила? — задумалась я. — Что сделала не так? Может, мне нельзя было лезть на чердак?»

— А что со мной было?

— На чердаке жило много птиц, а ты их потревожила. Не сделай ты этого, они бы на тебя не напали.

— Это очень злые птицы, — возразила я.

— Как только ты покинула их чердак, они от тебя отстали, — возразил Гуннар и внезапно спросил: — А ты ничего не хочешь мне сказать?

— О чем?

— О том, что я должен знать.

Все произошедшее казалось мне сном. Мне было не понять, чему я действительно была свидетельницей, а что мне только привиделось, словно призрак Арны… А впрочем!

— Я нашла драгоценности.

— Ну да?! — удивился Гуннар. — И где же они?

— В нарисованном на стене секретере есть настоящий ящик, — гордясь своей проницательностью, ответила я. — Они лежали в нем. Там я их и оставила.

— Вот и отлично, — сказал Гуннар и вновь спросил меня: — А какие у тебя еще от меня секреты?

— У меня? Никаких.

— Неужели? Может, скажешь, что ты не беременна?

Ах, вот оно в чем дело! Гуннар обо всем догадался…

— И об этом я тоже хотела тебе сказать…

— Когда?

— Сначала я хотела сама во всем убедиться…

— В другой ситуации я был бы очень рад об этом узнать, — с печальным видом заявил Гуннар, — но ты все погубила.

— Что? Что я погубила?! — с замиранием сердца воскликнула я.

— Все. Я собрался в путь, и мне поздно отступать.

— Что ты имеешь в виду?

Было заметно, что Гуннар очень страдает. Ему явно очень хотелось обнять меня, но он заставлял себя соблюдать дистанцию.

— Ты не можешь поехать со мной.

О, ужас! Почему?! Гуннар сошел с ума? Что с ним произошло? Почему он такой мрачный?

— Почему? Неужели ты меня бросишь? Ты не можешь со мной так поступить!

— Ты тоже не можешь постоянно поступать со мной так, как тебе заблагорассудится! — разозлился Гуннар. — Хочешь погубить мою жизнь во второй раз?!

Я пристыженно замолчала. Я понимала, на что намекал Гуннар, и что он ничего не забыл. Я тоже.

Метрикселла и печальные мысли о ней маячили на горизонте нашей с ним жизни, как айсберг, о который суждено было разбиться кораблю нашего счастья. Я понимала, что с самого начала наделала немало ошибок, но не желала сдаваться. Ведь я любила Гуннара.

— А почему ты не спрашиваешь о нашем ребеночке? Между прочим, у нас будет девочка.

Услышав об этом, Гуннар почему-то вздрогнул.

— Она будет такой же красивой и храброй, как и ты, — продолжала я. — Я себе это уже представляю…

Гуннара явно не оставила безучастной перспектива стать папой, и на моем горизонте забрезжил лучик надежды.

— У нее будут твои глаза!

— И твои ноги, — улыбнулся Гуннар.

— Мы назовем ее Дианой.

— Красивое имя.

«Ура! Гуннар меня любит! Он любит нашу девочку и не бросит меня!»

— Почему же ты не хочешь взять меня с собой?

— Потому что теперь многое изменилось. У тебя будет ребенок, о котором нужно заботиться, а я отправляюсь в суровый пустынный край…

Эти детали не имели для меня ни малейшего значения.

— Пожалуйста, не бросай меня! — стала умолять я побледневшего и смотревшего куда-то вдаль Гуннара.

— О тебе позаботится Хольмфрида, — сжав кулаки, заявил он. — Она отвезет тебя к матери.

Гуннар говорил медленно, словно не желая произносить слетавшие с его губ слова.

Мне очень захотелось расплакаться, но я держала себя в руках.

— Я не хочу к матери. Я хочу с тобой.

— Для тебя это очень опасно, — без особой уверенности заявил Гуннар.

— Но ты же хочешь этого! — воскликнула я. — Признайся!

Избегая смотреть мне в глаза, он вздохнул и сказал:

— Селена, в последний раз прошу тебя: собирай вещи и быстро уезжай, не оглядываясь, не то горько раскаешься.

Гуннар говорил недостаточно уверенно, и я поняла, что сумею настоять на своем.

— Скажи лучше, ты любишь меня? — я вцепилась в его дрожащую руку.

— Да, — пробормотал он. — Я люблю тебя… Безумно.

Такого ответа я и добивалась.

— Я остаюсь с тобой!

— Ты пожалеешь об этом, Селена, — сказал Гуннар, обняв меня с такой силой, что у меня затрещали кости.

Не обращая внимания на его мрачные предостережения и капельницу, я поднялась на койке и поцеловала его. Гуннар тоже стал осыпать меня поцелуями с такой поспешностью, словно я вот-вот должна была растаять в воздухе. При этом у него на глазах почему-то блестели слезы.

Я была молодой и глупой. Я считала, что он плачет от радости, и думала, что путеводной звездой нашей жизни станет любовь…

Гуннар ласково погладил меня по голове так, как умел делать это только он.

— Обещай мне, что ни о чем не будешь меня спрашивать!

— Обещаю! — не моргнув глазом, воскликнула я и тут же начала сгорать от любопытства.

— Обещай, что не станешь меня ненавидеть, что бы ни произошло.

— Хорошо, — легкомысленно пообещала я, не зная, что такие чувства, как любовь и ненависть лежат за пределами человеческой власти.

— Ладно, — пробормотал Гуннар. — Я не дам тебя в обиду.

Я сразу успокоилась. Только этого мне и было нужно — чувствовать, что мы с моей маленькой дочерью под надежной защитой.

— Мы скроемся среди вечных льдов.

— Там никого не будет?

— Никого. Только мы с тобой.

Я даже не стала спрашивать, где находится такое место, наивно полагая, что буду в безопасности только рядом с Гуннаром и моей маленькой Дианой.

С этого момента для меня начался самый настоящий кошмар.

* * *

Селена остановила машину на темной улочке очередного провинциального городка. Анаид была так поглощена рассказом матери, что даже не заметила его названия на придорожном знаке.

— Здесь мы передохнем, — сказала Селена, припарковываясь. — Мне нужно сходить в банк.

— А мне узнать, что было дальше! — начала канючить Анаид. — В твоем рассказе я еще даже не родилась! Я хочу знать, кто я такая, и откуда я взялась… А Гуннар действительно мой отец? Ты меня так заинтриговала! Что это у вас там была за Диана?

Промолчав, Селена включила заднюю передачу, ловко припарковала машину и кивнула в сторону ближайшего ресторана.

— Сначала перекусим.

— В меня кусок не полезет, пока я не узнаю, кто я такая! — взвилась Анаид.

— Я уже говорила, что тебе не очень понравится то, что ты узнаешь, — с хмурым видом заявила Селена.

— Ну и что? Допустим, я твоя дочь. Но почему ты мне этого не говоришь?

— Объяснить, кто ты такая и откуда взялась, не так просто, как кажется, — пряча глаза от дочери, сказала Селена. — Я рассказываю все по порядку. И не надо ныть. Очень важно излагать все подробно, иначе ты ничего не поймешь.

— Неужели все так страшно? — побледнев, спросила Анаид.

— Что именно?

— Неужели так сложно растолковать мне, кто я такая?

Вздохнув, Селена вышла из машины, жестом пригласив дочь последовать ее примеру.

— Очень важно, чтобы ты осознала свое предназначение и ответственно отнеслась к тому, что тебе предстоит совершить. Для этого тебе необходимо спокойно и терпеливо выслушать до конца свою историю. Только тогда ты поймешь, какие опасности поджидают тебя впереди.

— А что мы будем делать, когда я все пойму и осознаю?

— Я обучу тебя необходимым приемам и покажу путь, которым ты пойдешь.

— Каким приемам?

— Приемам борьбы с одиорами.

— Но я уже знаю, как с ними бороться. Меня обучила Аврелия из Клана Змеи. Она — лучший боец на свете!

— Знаю. Но этого недостаточно.

— Почему? Ты-то откуда знаешь, как сражаться с одиорами?! Ты ведь с ними не дралась, а только пряталась, как и от омниор!

— Ошибаешься, их боевым приемам меня обучила одна одиора.

Анаид застыла с разинутым ртом, глядя на мать и на то, что располагалось за ее спиной. А располагалось там интернет-кафе.

В голове у девушки принялись роиться фантастические планы, и она очнулась только после того, как Селена дернула ее за руку.

— Ты что, увидела привидение?

— Значит, они были правы! — придя в себя, пробормотала Анаид.

— Кто?

— Гайя, Елена и остальные твои подруги. Они говорили, что ты вступила в сговор с одиорами и даже была одной из них!

Войдя в ресторан, Селена проследовала к самому дальнему столику и усадила Анаид в самый темный угол, где ее почти не было видно.

— Заказывай! — велела она дочери.

— Я не хочу есть.

— Тогда я для тебя закажу.

Анаид отложила меню. В голове у нее вертелся электронный адрес, по которому она могла поговорить с так разозлившим ее накануне Роком.

— Ничего для меня не надо заказывать!

— Нет, надо! Похоже, тебе предстоит научиться не только сражаться с одиорами, но и многому другому. Например, что нужно хорошо питаться, чтобы сохранить силы, даже если нет аппетита; любить себя, быть храброй и не унывать при первой же неудаче.

— Такой же храброй, какой была ты, когда бежала от справедливого суда? Такой же ответственной, какой была ты, когда забеременела в семнадцать лет? Такой же честной, какой была ты, когда обманула свою лучшую подругу и околдовала ее жениха? — с вызывающим видом спросила Анаид.

— Довольно! — стукнула кулаком по столу Селена.

— Не нравится? Зачем же ты мне рассказываешь о своих выходках?

— Затем, что ты должна это знать, — спокойно заявила взявшая себя в руки Селена. — Можешь меня презирать, но я хочу, чтобы ты хоть чему-то научилась на моих ошибках и не повторяла их.

— А почему ты имеешь право на ошибки, а я нет?

— Потому что ты Избранница.

Трапеза протекала в молчании. Анаид надулась и так долго пережевывала мясо, что оно превратилось в липкий комок. Девушка уже собиралась его выплюнуть, но Селена, сверкая глазами, погрозила дочери кулаком и велела немедленно все проглотить.

Выйдя из ресторана, Селена схватила Анаид за руку и, озираясь по сторонам, потащила ее вдоль стены, где тень была глубже. На их пути оказался кинотеатр. Селена купила билет и протянула его дочери.

— На. Сядь в сторонке, не ерзай в кресле и ни с кем не разговаривай. Ясно?

— А что это за кино?

— Какая тебе разница?

Действительно, название кинофильма не интересовало Анаид, которой только что пришла в голову блестящая мысль. Надо сказать, что замысел девушки был довольно рискованным, но в тот момент ей было все равно.

— А если я засну от скуки?

— Тем лучше.

Анаид прошла в кинотеатр, даже не поцеловав на прощание мать, но вспомнив о поцелуе предателя Иуды.

Девушка и не подумала занимать место перед экраном. Она подождала несколько секунд за дверью, выглянула на улицу, дабы убедиться в том, что мать удалилась, и бросилась вон из практически пустого зала, где в темноте целовалось несколько парочек.

Прочитав на афише о том, что сеанс заканчивается в полседьмого, Анаид помчалась в замеченное ею рядом с рестораном интернет-кафе.

Усевшись перед компьютером с банкой кока-колы в руке, Анаид вошла в мессенджер, где у Рока был невероятно абсурдный ник — «Безрассудно абсолютно абстрактно люблю анаид тебя адекватно». Набирая эту странную фразу, Анаид нахмурилась, размышляя о том, что творилось у Рока в голове, когда он ее изобретал.

«Привет, Анаид!» — почти сразу же ответил ей «абстрактно-адекватный» Рок.

«Привет, — напечатала Анаид. — Ты ничего не хочешь мне сказать?»

«Я тебя ждал».

«Целый день?!»

«Гораздо дольше».

«Разве ты не говорил, что хочешь со мной порвать?»

«Я так сказал, потому что я эгоист».

«Эгоист?»

«Я хочу тебя всю без остатка и хочу, чтобы ты меня хотела».

«Между прочим, я очень рискую, разговаривая с тобой».

«Здорово! Значит, ты хочешь меня видеть?»

«Конечно!»

«Скажи мне, где ты, и я приеду».

«Не могу. Сама не знаю».

«Глупости».

«Какие глупости?»

«Я тебе не верю. Ты просто боишься сказать, где ты… А ты обо мне думала?»

«Конечно».

«Хорошо. Подумай обо мне еще. Прямо сейчас. Сосредоточься».

«Сосредоточилась. Я даже тебя вижу. Твои черные глаза. Твои волосы. Я всегда их вижу».

«Нет. Взгляни в глубь меня. Закрой глаза. Ну, что ты видишь?»

Несколько мгновений Анаид просидела с закрытыми глазами, положив рук и на колени, но мессенджер ожил:

«Эй! Где ты? Что ты видишь?»

«Темноту».

«А еще?»

«Туман».

«Попроси меня!»

«Что?»

«Ты же хочешь меня видеть. Попроси, чтобы я появился».

«Я хочу тебя видеть. Появись!»

«Очень хорошо. Скоро я появлюсь».

«Как? Ты сошел с ума? Ты даже не знаешь, где я!»

В этот момент Анаид почувствовала что-то вроде укола в руку, и экран монитора погас.

«Проклятая железяка!»— компьютер сломался.

На что намекал Рок в ходе этого странного разговора? Неужели он действительно рассчитывал возникнуть перед глазами удивленной Анаид?!

Девушка не знала, что и думать. Конечно, пыл Рока ей понравился, но ее немного пугали перепады его настроения. Вчера он хотел с ней порвать, а сегодня, видишь ли, «хочет ее всю без остатка»! А вдруг Рок совсем не такой, каким она себе его представляет?! Впрочем, по большому счету, Анаид это не очень волновало. Девушка была влюблена по уши.

Ждать, когда починят компьютер, Анаид было некогда. Часы показывали десять минут седьмого.

Выскользнув из интернет-кафе, девушка домчалась до кинотеатра и успела смешаться с выходившими из него зрителями. При этом она потягивалась, зевала и терла глаза с таким видом, будто просидела в темном зале весь сеанс.

На улице ее уже поджидала Селена.

— У меня для тебя два сюрприза, — заговорщически подмигнув дочери, сообщила она.

— Какие?

— У нас появился дом на колесах, — заявила Селена, показывая Анаид связку ключей. — Больше нам не придется прятаться по гостиницам.

На стоянке их поджидал чудесный домик на автомобильном шасси. В нем были кухня, туалет, спальня и даже маленькая столовая. Трудно было придумать что-либо более подходящее для незаметного перемещения по стране и за ее пределами.

— Забирайся!

Анаид забралась в домик, предполагая, что ей придется прожить в нем немало времени.

— Теперь никто тебя не увидит и не заговорит.

Анаид уныло кивнула.

— Ну, как кино?

— А что за второй сюрприз? — ответила вопросом на вопрос девушка.

— Вечером, когда остановимся где-нибудь на ночь, я вручу тебе подарок на день рождения. Но сначала ты должна выслушать продолжение моего рассказа.

Ледяная пустыня

События развивались стремительно. Мы бежали из Исландии, отпраздновали мой день рождения, ребенок у меня в животе начал шевелиться, и наступила зима. Возможно, все это произошло на протяжении трех или даже четырех месяцев, но в моих воспоминаниях они слились практически в один день. Скорее всего, причиной тому было окружавшая меня белизна.

С момента, как мы ступили на ледяной остров, названный лукавым Эриком Рыжим Зеленой Землей, то есть Гренландией, мне пришлось позабыть о существовании цветов и красок. Все вокруг было белым-бело. Земля была белой, берега были белыми, море было белым, белыми были долины, а белые горы едва выделялись на белом же горизонте.

Теперь моя жизнь была в руках Гуннара, которому я целиком и полностью доверяла. Я держала данное ему слово и ни о чем его не спрашивала. Более того, я старалась ни о чем не спрашивать и саму себя. Чтобы выжить, мне нужно было кому-то безоговорочно верить, а защитить от Баалаты и омниор на тот момент меня мог только Гуннар.

Хорошенько спрятав кольцо с изумрудом, атам и волшебную палочку, я обвела исландских омниор из Клана Кобылицы, до последнего момента пытавшихся загнать меня обратно в свое стадо, вокруг пальца, отдала руку и сердце Гуннару и отплыла с ним по Северному Ледовитому Океану. Мы должны были успеть в Гренландию до того, как морские воды скуют льды.

— Ты действительно готова отправиться со мной очень и очень далеко? — спросил меня перед отплытием Гуннар.

— Да, — не раздумывая ни секунды, ответила я.

— А у тебя хватит сил дойти до края земли?

Услышав этот вопрос, я почувствовала себя вполне счастливой.

«Наконец-то Гуннар понял, что мое заветное желание — оказаться рядом с ним за пределами цивилизованного мира».

— Ты не испугаешься мороза, голода и других опасностей?

В тот момент, они меня, естественно, не пугали.

Продав часть найденных на хуторе драгоценностей, мы отправились в наше самое трудное последнее путешествие.

Инуиты из деревни, стоявшей на берегу покрытого льдом океана неподалеку от Иттоккортоормиита,[71] поселили нас в помещении школы, как это было принято у них в отношении всех путешественников.

— Каждый раз, когда я сюда приезжаю, меня ошеломляет это зрелище, — не без гордости заявил Гуннар, махнув рукой в сторону окружавшей нас безбрежной белизны.

Меня же она очаровала. После Исландии с ее бурлящими вулканами, белизна новой, еще не ведомой мне земли, казалось, сулила мир и спокойствие.

— Наш белый цвет не такой белый, — заметила я.

— Оттенок белого цвета меняется в этих краях в зависимости от времени года и даже от времени суток.

Я показала пальцем гору Гуннбьорн,[72] возвышавшуюся почти на четыре тысячи метров над восточным побережьем Гренландии, и хотела сказать, что ее белый цвет не такой, как у всего остального вокруг, но не находила нужных слов для описания оттенков.

— Мне не хватает слов!

— У инуитов почти тысяча слов для разных оттенков белого.

Я пришла в восторг, и мне вдруг захотелось стать эскимоской, улыбаться эскимосской открытой улыбкой и знать тысячу слов для обозначения оттенков незапятнанной белизны, говоривших о доброте этого края.

Среди этих вечных льдов не было места Баалате. По моему мнению, связанный в нашем представлении с рождением и чистотой белый цвет был лучшей защитой от сил зла. Однако я опять ошибалась. Во многих культурах белый цвет означает грусть, траур и смерть.

Инуиты начали смеяться над Гуннаром, когда тот заявил им, что мы хотим купить у них нарты, провизию и ездовых собак для путешествия на север. Легкомысленные европейцы, вознамерившиеся помериться силами с ледяной пустыней в зимнюю пору, казались местным жителям душевнобольными. А ведь инуиты даже не знали, что в начале весны у меня должен родиться ребенок. Однако они перестали смеяться, когда Гуннар, осмотрев упряжь, зубы собак, их свалявшуюся шерсть, вернул хозяевам трех животных, находившихся не в лучшей форме.

Посмотреть на то, как Гуннар испытывает нарты с запряженными в них собаками, пришло много инуитов.

Гуннар отдавал отрывистые команды на инуитском языке, и собаки ему беспрекословно повиновались. Вожаком упряжки был пес по кличке Нарвик, но его нрав оказался настолько злобен, что в течение часа пес успел сильно искусать двух других чем-то не угодивших ему собак. Поэтому Гуннар поставил на место вожака молодую бодрую суку по кличке Лея, способную своим примером вдохновить остальных собак на борьбу с предстоявшими им суровыми испытаниями.

Убедившись в ловкости и сноровке Гуннара, инуиты перестали считать нас полоумными туристами и называть разными презрительными словечками, обозначающими людей неумелых и бесполезных.

Меня поражало гостеприимство эскимосов. Они наперебой предлагали предоставить в наше распоряжение свои жилища и ссорились за право пригласить нас разделить с ними их скромную трапезу. Детишки приглашали меня принять участие в их играх, а женщины учили меня шить торбаса — единственную обувь, способную сохранить ноги в тепле и не задубеть от влажного снега.

Женщины растолковали мне, что основная проблема заключается в материале этой обуви. Торбаса шьют из эластичных шкур нерпы, и они очень нравятся собакам. Услышав это, я пришла в ужас.

«Выходит, стоит мне зазеваться, как собаки сожрут торбаса вместе с моими ногами!»

Пока Гуннар торговался, покупая рыбу и керосин, чтобы забить ими нарты, я старалась завоевать расположение наших собак с помощью местной ребятни, учившей меня нужным эскимосским словам.

У меня мурашки бежали по коже при мысли, что надо будет путешествовать в обществе этих зверей, спавших, зарывшись в снегу, с рычанием кидавшихся на сырое мясо и вывших на луну, подняв окровавленные морды. Но Гуннар, узнав о моих страхах, лишь усмехнулся и посоветовал мне поближе познакомиться с нашими собаками и полюбить их.

«Полюбить?! А если в одну из них вселится Баалата и в один прекрасный день вцепится мне в горло?»

Чтобы не поддаться отчаянию, я старалась об этом не думать, но подружиться с собаками мне было непросто. Я стала их кормить, гладила, запоминала их имена и наблюдала за их поведением, чтобы в дальнейшем сразу обнаружить странности, говорящие о появлении Баалаты. И, к собственному удивлению, сумела их полюбить.

В их лае мне слышался волчий вой. Этих собак приручили сравнительно недавно, и в них еще не погасла тоска по утраченной свободе.

Я с любопытством наблюдала за их отношениями. Совсем как люди, собаки дружили, ссорились, влюблялись и ненавидели. С помощью маленьких инуитов и собственной интуиции я отмечала их поведение и повадки. И даже научилась чувствовать их настроение. И еще местные ребятишки развлекали меня своими сказками.

Больше всего мне понравилось предание о белой медведице, спасшей от неминуемой гибели младенца. Она вскормила его вместе со своим медвежонком, согревая его своим теплом, чтобы малыш не замерз.

Вечером накануне нашего отъезда инуиты устроили в нашу честь праздник. На него пришли все жители селения, а также оказавшиеся в нем по пути на юг охотники.

Людей собралось так много, что даже не все знали друг друга. Что уж говорить обо мне! Естественно, я не сразу заметила, что в одних из нагруженных звериными шкурами нарт сидит странная женщина с пустыми, ничего не видящими глазами.

Праздник удался на славу, но в конце его произошло нечто, омрачившее всеобщую радость.

Мы смеялись, ели и пили, когда слепая женщина внезапно упала на снег и стала корчиться с пеной у рта, словно в припадке эпилепсии. Хотя мне и раньше приходилось видеть людей в состоянии транса, женщина корчилась так страшно, что мне стало не по себе. Гуннар хотел поднять ее, но его удержали. Наконец судороги женщины прекратились. Внезапно обратив к звездному небу ничего не видящие глаза, она принялась вещать на понятном только мне языке.

— Вижу! Вижу, как ее поглощает белый снег!

Женщина говорила на древнем языке омниор. Она принадлежала к Клану Нерпы. Ее пророческие видения не требовали ни предварительных жертвоприношений, ни особых зелий или снадобий.

Все собрались вокруг слепой. Инуиты ждали, когда она изберет одного из них и предскажет его будущее. Я же, наоборот, пыталась спрятаться подальше, понимая, что омниора наверняка займется мною, но было поздно.

Словно почуяв что-то, слепая стала пробираться в мою сторону. Однако, вопреки ожиданиям, не стала хватать меня, угрожать или тащить меня на суд омниор по обвинению в убийстве Метрикселлы.

Вместо этого пророчица-омниора преклонила передо мной колени и дрожащими руками погладила мой живот. К счастью, никто не понимал обращенных ко мне слов:

— О злополучная Селена! В чреве твоем златовласая Избранница!

Я остолбенела. Слепая омниора утверждала, что моя будущая дочурка — Избранница из Пророчества.

Я задрожала. Меня прошиб холодный пот. Слепой было известно мое имя, она знала, что я беременна. Следовательно, она и правда была ясновидящей.

«Неужели она сказала правду?! Неужели я действительно мать Избранницы?! Неужели моя огненно-рыжая дочь положит конец войне колдуний?! Не может быть! Матерью избранницы должна была стать Метрикселла. У меня другая судьба…»

— Тебя преследуют из-за будущего дитя. Черная Дама хочет завладеть твоим телом, а Белая Дама — похитить твое сердце.

Я судорожно пыталась понять, о ком шла речь. Черной Дамой, безусловно, была желавшая вселиться в мое тело Баалата. Значит, Баалата не хотела меня убивать! Ей было нужно только вселиться в мое тело, чтобы зачать Избранницу и стать ее матерью.

И вдруг я поняла, почему Баалата так долго мучила меня, постепенно внедряясь в мою кровь. Поэтому исландские омниоры так испугались, учуяв во мне кровь одиоры.

Это было страшное откровение. Баалата хотела сделать со мной то же, что сделала с хомяком — завладеть моим телом и оставить всех с носом.

«Подавив мою волю, она воспользуется моей плотью, моей кожей, моим обликом. Она будет говорить моим голосом, ходить моими ногами, целовать Гуннара моими губами и кормить мою дочь моим же молоком. Не даром же Баалата поклялась породить Избранницу!»

У меня задрожали колени, и я инстинктивно прикрыла живот рукой, защищая дочку от желавшей завладеть ею Баалаты.

Внезапно все стало вставать на свои места. События последних месяцев моей жизни стали обретать зловещий смысл.

Согласно Пророчествам, матерью Избранницы должна была стать Метрикселла. Баалата же использовала меня и мой легкомысленный карнавальный костюм для того, чтобы набраться сил и возвратиться в этот мир.

Учинив страшную бойню в ночь праздника Имболк, финикийская одиора вселилась в тельце Лолы и стала пить кровь будущей матери Избранницы — кроткой Метрикселлы, преследуя единственную цель — вселиться в ее тело и зачать Избранницу. Так оно и произошло.

Баалата поглощала кровь Метрикселлы, вводя ей в вены яд, и полностью завладела бы девушкой, если бы Метрикселла в момент последнего просветления не изгнала одиору, убив себя моим атамом.

После смерти Метрикселлы настала моя очередь. Баалата хотела завладеть моей будущей дочерью и воспитать ее на свой лад, чтобы в конечном итоге захватить Жезл Власти и добиться вечного господства над миром.

В тот момент я очень многое поняла. Даже слишком многое — причины внезапного появления Баалаты и смерти Метрикселлы, а, главное, мотивы, по которым одиора не оставляла меня в покое. Не понимала я только, кто такая Белая Дама.

— Сторонись белизны ее рук и холода ее сердца, не то она тебя погубит!

Слепая пророчица по-прежнему вещала о моем будущем, но я почти ее не слушала.

— Селена! Ты спустишься к мертвецам в недра земли, откуда еще не возвращался никто!

Я затряслась, как осиновый лист. Тропа Оры считалась легендой, потому что ни одна из омниор еще на нее не ступала.

«Неужели мне суждено стать первой?!»

— Селена! Не бойся обагрить руки кровью, защищая свое дитя!

Обагрить кровью?! Этого мне только не хватало!

— Селена, разреши царице снегов вскормить свое дитя! От этого оно станет только сильнее!

Не понимая смысла пророчеств слепой омниоры, я судорожно запоминала их буквально, чтобы не позабыть в будущем.

«О чем она вообще?! — думала я. — Кто вскормит мое дитя? Какая еще царица?!»

Внезапно не сводившая невидящих глаз с небосвода прорицательница испустила душераздирающий вопль. Похоже, она узрела мысленным взором нечто жуткое.

— Остановись, Селена! Ни шагу вперед! Вернись в стадо, пока не поздно! Ты еще можешь избежать печальной участи…

Сжав меня в объятиях, слепая принялась содрогаться в рыданиях. Наконец Гуннар не выдержал, подбежал к нам и освободил меня от нее.

— А ты! — внезапно обратилась к нему она. — Знаешь ли ты, что делаешь? Твоей любви не хватит для того, чтобы она не страдала!

Отшатнувшись от слепой омниоры, я вцепилась в Гуннара — будущего отца Избранницы из Пророчества, если, конечно, прорицательница не ошибалась.

«Почему все омниоры так стараются разлучить меня с любимым мужчиной? Почему не желают, чтобы я спокойно и счастливо жила с Гуннаром?»

Неожиданно слепая прорицательница сунула мне в руку острый и кривой эскимосский нож и несколькими уверенными движениями показала, как им пользоваться.

— Ледяная Королева подкарауливает жертву, но твой нож застанет ее врасплох!

Я машинально сжала нож в руке. Может, я сделала это от страха, а может, из чувства самосохранения.

Мне стало ясно, что Белая Дама и Ледяная Королева, считавшаяся омниорами Клана Кобылицы повелительницей Севера, — одно лицо. И еще исландские омниоры утверждали, что Ледяная Королева никогда не позволит Баалате вторгнуться в свои владения.

У меня по-прежнему тряслись колени. Я стояла с ножом в руке, а прорицательница в изнеможении рухнула на снег.

К ней тут же подбежали местные женщины. После столь длительного пророчества слепая омниора из Клана Нерпы была измождена и нуждалась в отдыхе.

Праздник был непоправимо испорчен. От подобного зрелища настроение веселиться пропало. Хотя никто не понял ни слова, всем стало ясно, что надо мной тяготеет какое-то страшное проклятье, и мне предстоит сразиться с силами, пострашнее заурядного белого медведя.

Я стала искать взглядом местных ребятишек, чтобы поиграть с ними и немного успокоиться, но они смотрели на меня большими глазами и разбегались с таким видом, словно перед ними прокаженная.

Мы с Гуннаром остались одни в обществе подаренных нам вещей. На душе было тяжело.

— Что она тебе сказала? — спросил Гуннар с таким видом, словно не сомневался в том, что я поняла все до последнего слова.

— Не знаю, — соврала я.

— Все ты прекрасно знаешь, — вздохнул Гуннар и внезапно добавил: — Но прошу тебя, не верь ей!

Я больше ни о чем не желала думать. Иначе могла лишиться рассудка.

Впрочем, успокоившись и поразмыслив над словами слепой пророчицы, я еще раз убедилась, что она не лгала. Едва я забеременела, со мной стало что-то происходить.

Я слышала и видела то, что раньше не могла себе и представить. Например, я видела привидения. Причем, не только Арну. Оказалось, что мир вокруг кишит молчаливыми призраками. И еще я все лучше понимала голоса животных.

«Неужели и после этого мне не надо верить предсказаниям? Может, действительно, вернуться в клан и безропотно подчиниться матери? Неужели я стою на пороге непоправимой ошибки?»

Но если все обстояло именно так, ошибку я совершила гораздо раньше — познакомившись с Метрикселлой, а потом полюбив Гуннара.

«Снявши голову, по волосам не плачут» — так в детстве говорила мне Деметра, когда я жаловалась на плохие отметки или на порванную одежду.

И я решила не ломать голову над услышанным, а продолжать идти уже выбранным путем туда, куда мне подсказывало шестое чувство. Сделанного было не вернуть.

Последнее путешествие

Мы отравились в путь рано утром, не дожидаясь окончательного ухудшения погоды. Я думала, что мы отбудем в гордом одиночестве, но у дверей школы опять собрались местные ребятишки. Они принесли для наших собак рыбы, а для меня пару хорошеньких варежек. Ребята долго махали нам вслед, пока не исчезли за горизонтом. Не без сожаления расставшись с чудесной детворой, я шла в полном молчании, обдумывая слова слепой прорицательницы и свое неожиданное превращение в мать Избранницы из Пророчества.

Погоняя собак, Гуннар время от времени странно на меня поглядывал. Может, переживал за меня? Или чего-то опасался? Или мучился мыслями, что же я, на самом деле, собой представляю?

Однако я ни о чем его не спрашивала. Как мы и договорились, я не доставала Гуннара расспросами, а он не лез в душу мне. На тот момент меня это устраивало в нем больше всего.

В первый день нашего путешествия и время от времени позже мы встречали охотников, возвращавшихся на зимовку в родные края. Чаще всего они просто провожали нас удивленными взглядами, но некоторые останавливались, пытаясь нас убедить, что мы сбились с пути и идем прямо на север. Смеясь, мы отвечали, что решили перезимовать на краю света.

Свой восемнадцатый день рождения я встретила в пути. Дул сильный ветер. Я прятала от него лицо, но он задувал прямо в мои хорошенькие варежки и морозил мне пальцы. Впрочем, я не жаловалась. Я была еще очень молода и страстно желала поскорей добраться до тех далеких краев, где нас Гуннаром и малышкой никто не сможет потревожить.

«Гуннар будет заботиться о нашей новорожденной дочери среди бескрайних белых равнин, и там с нами не случится ничего дурного».

Прекрасно помню, как вечером Гуннар преподнес мне замечательный подарок — рубиновые сережки, красные, как кровь или ягоды лесной земляники, сверкавшие ярким цветом. Я видела их в ларце с сокровищами, и тогда они мне так понравились, что, надев их, я долго вертелась перед зеркалом. До этого мне еще никто не дарил драгоценностей. Потом Гуннар попросил меня задуть восемнадцать свечей, задумав желание.

Я пожелала себе раз и навсегда избавиться от наследия своего несчастливого детства.

Потом Гуннар завязал мне глаза, взял за руку и сказал:

— Еще один сюрприз. Иди за мной, только осторожно.

Он помог мне надеть верхнюю одежду, открыл дверь хижины и вывел меня на улицу.

Там мы довольно долго чего-то ждали, и я уже начала терять терпение, но чтобы я не скучала и не замерзла, Гуннар мурлыкал мне на ухо веселую песенку и тормошил. Внезапно он сорвал с моих глаз повязку и воскликнул:

— С днем рождения!

Представшее перед моим взором зрелище было фантастически прекрасным: все небо расцветили сверкающие разноцветные огни.

— Это северное сияние?

— Да. Первое за предстоящую нам долгую зиму.

Забыв о холоде и снежной пустыне, мы замерли, в восторге глядя в небо. Никогда больше я не чувствовала себя такой счастливой.

Со временем я стала понимать, что погонявший упряжку Гуннар страдает от белого безмолвия. Он был серьезнее обычного. Его что-то тревожило, и он постоянно озирался по сторонам, не выпуская из рук заряженную винтовку, а вечерами ходил дозором вокруг крохотных деревянных хижин, в которых мы ночевали, часто вместе с другими охотниками.

Размер этих сколоченных из дерева домишек редко превышал четыре квадратных метра. Но там всегда были нары, на которых все ели и спали.

Устроившись рядом, Гуннар гладил меня по волосам и ровным мелодичным голосом рассказывал мне на сон грядущий очередную скандинавскую сагу. Он хорошо знал дорогу, и к ночи нам всегда удавалось добраться до очередной хижины, даже когда путь нам преграждали ледяные торосы или глубокий непроходимый снег.

Однажды утром сильный ветер не позволил нам тронуться в путь, и мы остались в доме вместе с двумя охотниками-инуитами, отцом и сыном, заготовившими на зиму немало тюленей. Я наловчилась кипятить чай и варить кофе на маленькой керосинке, и мы с Гуннаром угостили их горячим чаем. Пока мы его пили, на улице залаяли собаки.

Гуннар нахмурился, оделся, взял винтовку и вышел наружу. Там бушевала метель, его не было довольно долго, и я стала заметно нервничать. Поняв мое состояние, молодой охотник начал меня успокаивать:

— Это просто медведь.

— Какой медведь?!

— Белый, который идет по вашим следам.

Ах, вот оно что! Значит, это из-за него Гуннар постоянно озирается!

Так оно, наверняка, и было, потому что Гуннар вернулся в скверном расположении духа и долго ругал пугавших собак медведей. Потом он достал сушеную рыбу и принялся угощать ею охотников. В благодарность они решили попотчевать нас изысканным блюдом — сырой тюленьей печенкой. Я вежливо отказалась, но Гуннар велел мне принять угощение и постараться получить от него удовольствие.

В северных широтах чтобы выжить, человеку требуется немало сил, а рыба и сырое мясо очень питательны. Сырое мясо вызывало у меня глубокое отвращение, а при мысли, что нужно есть внутренности тюленя, меня чуть не стошнило.

Инуиты убеждали меня в том, что печенка почти свежая, а Гуннар безжалостно настаивал, чтобы я не оскорбляла охотников отказом. Вкусив омерзительно осклизлую и горькую на вкус печень, я утешилась мыслью, что более гадкой пищи на свете просто не существует и что впредь я смогу питаться чем угодно.

Покидая хижину с допотопными винтовками на плечах и старым транзистором в руках, инуиты оставили сушеной рыбы, муки и тюленьего жира для путников, которым суждено будет побывать здесь после них. Этот простой пример еще раз показал мне, что крыша над головой, немного еды и сухие спички в Арктике могут спасти человеку жизнь.

Наш путь становился все труднее и труднее. Расстояние между хижинами все увеличивалось, погода на глазах становилась все хуже, и по вечерам Гуннар казался очень взволнованным. Когда я спросила его, зачем он постоянно обходит место наших ночевок дозором, он ответил, что так положено, и упорно утверждал, что ничего не знает о преследующем нас медведе.

В пути каждый из нас делал свое дело. Путешествуя в Арктике, необходимо действовать слаженно. Если Гуннар говорил, что мы заночуем на снегу, я уже понимала, что до ужина мы еще час будем разбивать лагерь.

Достав палатку, мы старались как можно скорее ее поставить, потом забирались внутрь, готовили еду, снимали с себя намокшую одежду, сушили обувь и варежки, мыли посуду, сортировали вещи и на скорую руку приводили себя в порядок.

Я почти не тосковала по удобствам цивилизованного мира. Наше бегство в никуда успокаивало меня, позволяя забыть о прошлом. Я была влюблена, бежала от Баалаты и омниор и думала только о том, как защитить свою еще не родившуюся дочь. Остальное волновало меня мало.

По ночам я спала, обняв своего викинга, и меня не мучили кошмары. Когда наступили настоящие холода, Гуннар решил зажигать в палатке керосинку. Европейцы сочли бы такую мысль бредовой, но эскимосы поступали именно так.

Стояла середина октября, днем на улице было минус десять, а по ночам температура опускалась до двадцати и даже тридцати градусов ниже нуля. Без керосинки мы могли погибнуть от холода. Ноги у меня постоянно мерзли и болели, и я начала спрашивать себя, долго ли еще продлится наше путешествие.

По мере того, как мы уходили все дальше, наши нарты становились все легче, освобождаясь от груза сожранной собаками рыбы.

Меня уже не пугали их драки. Я без содрогания смотрела, как собаки грызутся между собой, набрасываясь на еду, которую сама раздавала им каждый вечер перед тем, как они зарывались на ночь в трехметровый снег.

С каждым днем я все лучше понимала собачий лай и другие издаваемые ими звуки, поэтому могла не изводить себя мыслями, что в одну из собак вселилась Баалата, поджидавшая удобного случая со мной расправиться.

Но хотя я и стала вникать, почему собаки скулят и лают, командовал ими все-таки Гуннар. Именно он искал следы нарт, прошедших до нас по этой белой пустыне, и помогал собакам преодолевать многочисленные ледяные торосы. Ведь только Гуннар знал, куда, на самом деле, мы идем.

Иногда наш путь пролегал по очень красивым местам, но в основном он был очень трудным и монотонным и скоро потребовал себе первую жертву. Ею стал сломавший лапы пес по имени Иук.

Мы шли среди ледяных торосов, и собаки послушно перескакивали с одной ледяной горы на другую. И вот после одного такого прыжка кости лап Иука хрустнули. Несчастное животное рухнуло на снег и завизжало от боли, не в состоянии двигаться. Гуннару пришлось его пристрелить. Жаль было терять хорошую собаку, но другого выхода не было. К счастью, нарты не пострадали.

Снежная равнина, среди которой почил несчастный Иук, лишь на первый взгляд выглядела одинаково. Под белым снегом притаились покрытые тонкой корочкой льда родники, ручьи и даже целые озера. С каждым днем скрывавший их лед становился все толще, но еще не повсюду. И однажды Арктика показала свой хищный оскал, недвусмысленно намекнув, что готова уничтожить нас, если мы сделаем хоть один неверный шаг.

В то утро над снежной равниной сгустился туман. Собаки отфыркивались, рычали и шли очень медленно. Гуннар же торопился, как обычно, думая не о том, что ждет нас впереди, а о том, кто за нами идет.

Туман был очень густым. Собаки выбивались из сил и постоянно падали, не разбирая пути. Казалось, серая мгла сжимает нас в своих липких тисках, и очень скоро я ее возненавидела. Лучше бы это был ледяной ветер, заносивший снегом следы прошедших до нас нарт. Коварный туман, по моему разумению, являлся дурным предзнаменованием, и очень скоро стало ясно, что я не ошиблась.

Очередная хижина никак не появлялась, а вокруг нас уже сгустилась тьма. Очень скоро мы заблудились и впервые за все путешествие по Гренландии не знали, в какую сторону идти. В черном небе не было ни звездочки, а вокруг невозможно было различить никаких следов.

Мне стало не по себе, и я стала просить Гуннара переждать, пока туман рассеется, заночевав прямо на месте. Но Гуннар не согласился. Кто-то или что-то так сильно его пугали, что он не решался на ночевку в палатке, но не открывал мне своих опасений, просто настаивая, что нужно обязательно добраться до хижины.

Мы стали спорить и впервые с начала путешествия чуть не поругались. Интуиция подсказывала мне, что идти дальше нельзя, потому что где-то впереди меня и мою еще не родившуюся малышку подстерегает смертельная опасность.

— Прошу тебя, Гуннар, давай поставим палатку прямо здесь.

— Но хижина совсем рядом.

— Неправда. Ты заблудился.

— Ничего подобного. До нее осталось всего несколько километров.

— А в какую сторону идти? Признайся, что не знаешь!

Однако Гуннар ни в чем не признался, и мне пришлось ему подчиниться. Арктика не место для ссор. В Арктике всегда один командир, даже если он ошибается.

Продолжая путь, я старалась не думать о том, что может ждать нас впереди. Темнота неумолимо засасывала нас, как жерло вулкана. Я чувствовала приближавшуюся опасность, едва не вскрикнув за секунду до того, как все началось. Погонявший хлыстом собак Гуннар тоже крикнул, но было поздно.

Мы выехали на тонкий лед недавно замерзшего озера. Тот затрещал и стал проседать. Ледяная пучина приготовилась поглотить нас вместе с нартами и собаками. Хруст льда был страшен. Собаки дико завыли, а Гуннар принялся стегать их, чтобы они не смели останавливаться, потому что остановка на непрочном льду означала верную смерть.

Вцепившись одной рукой в нарты, другой я стала искать свою волшебную палочку, как инстинктивно делала с самого детства в минуты опасности. Внезапно я почувствовала, как в животе у меня что-то зашевелилось. Это была моя дочка, почувствовавшая страх матери.

Она была еще совсем крошечной, но боялась вместе со мной.

«Может, она испугалась за меня?!»

Как бы то ни было, мысль о том, что моя неродившаяся малышка может погибнуть, придала мне сил и обострила чувства. Сквозь мрак я различила путь к спасению.

— Направо! Езжай направо!

Но было слишком поздно. Лед проломился под первыми из наших собак. Лея, Сатик и Кекертаг погрузились в воду, увлекая за собой нарты. Еще несколько секунд и мы все последовали бы за ними. Одна моя нога вместе с передней частью нарт угодила в воду. Нарвик уже был в ней по шею.

Найдя, наконец, волшебную палочку, я, не теряя ни секунды, произнесла заклинание, укрепившее лед. Он перестал трещать, но ненадолго.

У колдуний нет достаточно сил, чтобы изменять свойства материи, времени и пространства надолго. Они могут лишь кратковременно на них повлиять и только тогда, когда речь идет о жизни или смерти.

Выскочив из нарт, мы с Гуннаром изо всех сил принялись тянуть за постромки, пока, не вытащили из воды трех провалившихся под лед собак, поразивших нас своей выносливостью. Мокрые и замерзшие, они все-таки рванулись вперед, увлекая за собой нарты.

Сражаясь за собственную жизнь, я ни на что не обращала внимания, но, когда мы благополучно выбрались на берег, рухнула ничком на снег.

Нога в промокшем торбасе мне не повиновалась, превратившись в кусок льда. Я вообще ее не чувствовала и не могла снять торбас. Гуннар разрезал его ножом, и, посмотрев на свою ногу, я здорово испугалась. В ней не было ни кровинки. Нога была совершенно белой, а пальцы на ней — синими, что не предвещало ничего хорошего.

Гуннар зажег керосинку и долго растирал мне ногу, пытаясь восстановить кровообращение. Потом он вскипятил воду, заставив меня погрузить ногу в соляной раствор. От боли у меня из глаз посыпались искры. Я рыдала и вопила, но терпела, пока нога не ожила.

Потом с Гуннаром стало происходить нечто странное. Обхватив голову руками, он разрыдался. При виде слез такого сильного мужчины, я испугалась.

— Гуннар! Гуннар! Не плачь! — приговаривала я, прижимаясь к нему, потому что ничего другого мне в голову не приходило.

Обняв, Гуннар начал меня целовать.

— Прости меня! Прости меня, Селена!

Я не понимала, за что именно он просит у меня прощения, и стала его успокаивать:

— Ничего! Ничего! Успокойся! Все уже позади!

— Это я во всем виноват. Я рисковал твоей жизнью. Жизнью нашей дочери! Не знаю, что бы я с собой сделал, если бы с вами что-нибудь случилось!

— Но ничего же не случилось! — настаивала я.

Однако я чувствовала, что вокруг происходит что-то неладное, и взаимное доверие, на которое опиралась наша с Гуннаром любовь, показалось мне в тот момент таким же хрупким, как неверный озерный лед.

«Как любить, когда по пятам за нами следует смерть?! Как любить, ежеминутно ожидая измены?! Как любить и лгать, не говоря всю правду до конца?!»

Замкнувшийся в молчании Гуннар отдалялся от меня все больше и больше. Я постепенно теряла его, а вместе с ним свое счастье.

Любовь медленно, но верно вытеснял страх. Он овладел моей душой, и в ней поселилось неведомое мне ранее чувство печали.

С каждым днем ночи становились длиннее и длиннее.

С каждым днем мой живот и груди увеличивались. Ребенок то и дело шевелился, и мне было немного щекотно. Это было странное и одновременно забавное ощущение.

С каждым днем я все больше опасалась того, что мне предстояло.

С каждым днем я все реже вспоминала о матери и омниорах, и все меньше в них нуждалась.

С каждым днем холод все глубже проникал в мою душу, убивая надежду на счастье.

С каждым днем я все отчетливее понимала, что Гуннар упорно ведет меня на край света вовсе не потому, что это я его об этом попросила.

Отправляясь в это отчаянное путешествие, я и понятия не имела о том, что такое полярная ночь и ее холод, но постепенно начала ощущать их убийственную силу.

Зима всерьез взялась за свое дело. Пурга сменяла вьюгу, а потом принималась выть метель. Но я чувствовала, что самое страшное еще впереди.

Куда же мы шли? Вот уже несколько недель нам никто не встречался. Неужели для того, чтобы остаться наедине, нужно забраться так далеко?

По мере нашего продвижения по негостеприимной ледяной пустыне, ночные тени становились все длиннее, а сами ночи становились все холоднее. Они выстуживали мне тело и душу.

Снимаясь по утрам с ночевки, я замечала, что светает все позже. Вместе со светом улетучивалось и мое счастье. Надежда покидала меня, и я понимала, что ночная тьма скоро завладеет и моей душой, терзая ее одиночеством ледяной пустыни.

Я все больше падала духом, но Гуннар и не думал останавливаться. Без устали погоняя собак, он вел нашу упряжку все дальше на север.

В середине ноября меня покинули силы. И именно в этот момент произошло нечто, подтвердившее, что страхи Гуннара не беспочвенны.

Наш безмолвный преследователь потребовал себе первой жертвы. Однажды ночью у нас бесследно пропала хорошая, сильная и спокойная собака по имени Зоя. Ее упряжь была разорвана в клочья, а снег вокруг того места, где она спала, был залит кровью.

Той ночью собаки несколько раз принимались тревожно лаять. Гуннар беспокойно ворочался во сне и несколько раз выходил из хижины с фонарем и с винтовкой. Возвращаясь, он каждый раз что-то неразборчиво, но раздраженно бормотал, а утром, обнаружив исчезновение Зои, вышел из себя.

— Вернулась проклятая белая медведица!

— Вернулась?! Ты что, ее уже знаешь? — удивилась я.

— Взгляни на следы! — нахмурился Гуннар, но те мне ни о чем не говорили.

— А откуда ты знаешь, что это не медведь, а медведица?

— Видишь, какие они глубокие! Вот здесь еще глубже, вот здесь, и вот здесь. Это она болтала брюхом!

— Зачем?!

— Она беременна и хочет есть. Скоро она заляжет в берлогу, а потом у нее родится медвежонок, но сначала ей нужно как следует насытиться.

Услышав это, я почему-то посочувствовала беременной медведице.

«Да, она сожрала одну из наших собак! Ну и пусть! Наверняка, как и я, она очень устала, измучилась и просто хотела есть!»

Конечно, это было страшно глупо, но я расплакалась. Может, это произошло от накопившейся усталости, может, потому, что мне стало жалко несчастную Зою, а может, из-за нелепого сочувствия к белой медведице, которая в тот момент была мне чем-то близка.

Но, прежде всего, я расплакалась потому, что мне было жалко себя и свою еще не родившуюся дочь. Мне казалось, что я не доживу до конца беременности. Мысль о том, что подобное существование еще будет продолжаться дальше, а потом мне предстоит мучиться в родах, показалась мне невыносимой, но сказать об этом Гуннару я не решалась.

— Я не смогу родить, — всхлипнула я. — Не смогу!

— Все ты прекрасно сможешь. Я тебе помогу.

— Нет. Ничего не выйдет. У меня нет больше сил.

— Это совершенно естественно.

— Ничего в этом нет естественного. Здесь вообще нет жизни. Тут все мертвое.

Природа вокруг казалась мне сплошной декорацией. Я чувствовала, что под снежным покрывалом нет ничего, кроме смерти. Конечно, мне говорили, что и под арктическими льдами теплится жизнь, но я в это не верила. Мне хотелось погрузиться в сон и не просыпаться до весны. Душа моя превратилась в кусок льда.

— Между прочим, Лея тоже ждет щенков, — заметил Гуннар.

Вот это новость! Оказывается, всегда готовая за себя постоять, вожак нашей упряжки Лея тоже беременна! Я восхищалась мужеством этой собаки, но сил у меня от этого не прибавилось, потому что их уже не осталось.

Гуннар показал мне заряженную винтовку.

— Не бойся медведицы. Если она нам встретится, я ее прикончу. Я давно хочу обзавестись медвежьей шкурой.

Он хотел меня успокоить, но я, наоборот, еще сильнее разрыдалась.

— Нет! Пожалуйста, не трогай ее!

По непонятной причине Гуннар ненавидел белую медведицу. Мне же была невыносима мысль об убийстве будущей матери.

Медведица, Лея и я были в одинаковом положении. Словно в ответ на эту мысль у меня в животе зашевелился ребенок. Взяв руку Гуннара, я приложила ее к нему, чтобы и он почувствовал свою будущую дочь.

Сначала Гуннар отдернул руку, но потом улыбнулся и даже стал гладить меня по животу.

— Ты боишься родов?

— Моя мать акушерка. Я помогала ей с самого детства.

— Чего же тогда ты боишься?

— Я не знаю, хватит ли мне сил.

— Конечно, хватит, — сказал Гуннар, обнял меня и улыбнулся. — Ведь мы не вечно будем ехать на нартах.

— Неужели? А мне кажется вечно!

— Через неделю мы будем на месте. Я знаю, ты очень устала, но потерпи. Скоро ты отдохнешь.

Деметра много раз объясняла мне, что роды — процесс вполне естественный и не очень сложный. Однако я знала, что они чреваты разными неприятными неожиданностями. Бывают и страшные случаи вроде тех, что произошел с моей двоюродной сестрой Летой. Я с удовольствием вообще бы о нем забыла, но после упоминания о беременной медведице он почему-то не выходил у меня из головы. В конце концов, я так часто стала о нем вспоминать, что это воспоминание превратилось для меня в настоящий кошмар, а кошмары всегда предвестники болезни.

Моя двоюродная сестра Лета родила ребенка с двумя головами, но он тут же умер. Я видела младенца и, признаться, вздохнула с облегчением, когда тот перестал дышать. Лете его не показали, но она вынашивала его и поэтому любила, несмотря на уродство. Узнав о смерти малыша, она долго плакала. Потом перестала разговаривать и начала слоняться без видимой цели, всегда одна, думая только о жизни и смерти, и о том, как трудно порой продолжать жить…

Я же была столь легкомысленна, что даже не задумывалась, когда именно придет мой срок рожать. Просто считала, что Диана родится весной, не отдавая себе отчета, что весны на восьмидесятом градусе северной широты не бывает. В марте в тех краях зима еще в полном разгаре, а на девятом месяце беременности мне было оттуда не выбраться…

Я уже не сомневалась, что моя дочь родится на краю света. Если раньше по глупости такая мысль казалась мне забавной, то теперь я содрогалась от ужаса, понимая, что дата родов неумолимо приближается.

Через неделю после гибели Зои запасы провизии начали заканчиваться, а температура опустилась до минус тридцати градусов.

Заметив, насколько я упала духом, Гуннар попытался меня подбодрить, сказав, что очень скоро мы доберемся до цели. Я не только твердо держала свое обещание не задавать ему вопросов, но и сама уже не испытывала ни малейшего любопытства по поводу того, куда именно он меня ведет.

Душа моя давно застыла, и я жила исключительно по инерции. Я считала, что знобит меня от усталости, зубами стучу я от холода, а кошмары меня преследуют из-за ослепительной белизны окружавшего снега, но на самом деле я заболела, и эта болезнь, в конце концов, меня и подкосила.

Наконец мы добрались до того места, которое Гуннар с гордостью именовал конечной целью нашего путешествия, и вступили во владение тем, что должно было стать нашим домом на следующие несколько месяцев.

Это была небольшая хижина без всяких удобств, водопровода, ванны и туалета, но она показалась мне настоящими хоромами. Она совсем заиндевела снаружи и сверкала как настоящий ледяной дворец в лучах бледного солнца, любезно указавшего нам путь к ней, а потом поспешно скрывшегося среди облаков.

Мы забрались внутрь, спасаясь от тут же разразившейся вьюги. Ветер дул со скоростью ста километров в час, температура упала ниже минус пятидесяти. Кое-как мне удалось растопить очаг и согреть хижину.

При свете огня ко мне стали возвращаться чувства, и я принялась наблюдать за действиями Гуннара. Надежно привязав собак, тот начал доставать из находившегося неподалеку от нашего убежища ледяного колодца большие связки замороженной рыбы и мяса и переносить их в дом.

Именно так инуиты сохраняют добытое на охоте и рыбной ловле — в толще льда, где рыба и мясо могут пролежать, не испортившись, несколько лет. Жители Гренландии во время своих поездок часто питаются мясом и тюленьим жиром из таких естественных холодильников. Но это было еще не все. В хижине я обнаружила кладовку. На полках стояло множество консервных банок и пакетов. Там были супы и пюре, печенье, сухофрукты, сгущенное молоко и другие припасы. Особых деликатесов не наблюдалось, но содержимым кладовки мы вполне могли прокормиться несколько месяцев.

Я поняла, что кто-то подготовил дом к нашему прибытию. Он был предназначен для нас двоих, и Гуннар знал его, как свои пять пальцев. За один день он оснастил наше жилище возможными удобствами — шкурами, спальными мешками, кухонной утварью, туалетными принадлежностями и керосинками. Сюда же перекочевало и было со знанием дела расставлено, разложено и развешено содержимое наших нарт.

Гуннар прекрасно знал, что делает — куда стоит положить спичечный коробок, где самое подходящее место для обуви и куда лучше повесить лампу. Он знал здесь каждый гвоздь, каждый угол и каждую дырку. Он походил на пирата, вернувшегося на остров, где лично зарыл свои сокровища, прекрасно знающего в скольких шагах от кокосовой пальмы, и на какой глубине они покоятся.

Несомненно, Гуннар бывал здесь раньше. Меня это удивило, но я была слишком слаба и не задавала вопросов.

В конечном итоге именно этой хижине я обязана жизнью.

Я чуть не умерла, и выжила лишь благодаря силе своего молодого организма. В целом я неплохо перенесла наш бесконечный путь, но в последние дни было так холодно, что я заболела воспалением легких, сопровождавшимся очень высокой температурой.

Много дней я пролежала в беспамятстве, не зная, ни кто я такая, ни где я нахожусь. В горячечном бреду я кричала и звала на помощь.

Любая тень, любой звук, любое движение напоминали мне о Баалате. Мне снилось, что проклятая одиора вселилась в буревестника и нацеливается выклевать мне глаза. Гуннар терпеливо за мной ухаживал, кормил, давал парацетамол и антибиотики.

Несколько недель я провела, как в летаргическом сне. Помню, мне казалось, что я сижу на дне глубокого колодца и мне из него не вылезти, хотя вверху виден свет. Нечто подобное ощущает человек, безуспешно пытающийся пошевелить затекшими конечностями.

У меня же не было ни сил, ни желания шевелиться. Холодная полярная ночь просочилась мне в душу и изгнала оттуда желание жить. Но мой молодой организм не сдавался и победил болезнь.

Однажды ночью, совершенно обессилевшая, я пришла в себя и к своему огромному удивлению, услышала, как Гуннар с кем-то разговаривает.

«Разве мы здесь не одни?!»

Сделав над собой усилие, я медленно открыла глаза.

Мои нары стояли в самом дальнем углу хижины, и оттуда мне была прекрасно видна скамья, на которой сидел Гуннар. Он был в одной рубашке, спиной ко мне, отросшие волосы ниспадали ему на плечи.

Перед Гуннаром сидел какой-то полярник со спутанной заиндевевшей бородой. Гуннар пил горячий чай, но перед незнакомцем кружки не было. Это было странно. Первое, о чем заботятся в Арктике, — гостеприимство. Кроме того, меня удивило, что полярник не снял меховой одежды и не выпустил из рук винтовки. В избе было довольно тепло, но его борода и шапка из нерпичьего меха были покрыты снегом и инеем. И вообще, этот человек чем-то походил на старую выцветшую фотографию.

Я замерла и, не подавая признаков жизни, стала прислушиваться к разговору Гуннара с незнакомцем. Сначала я обрадовалась, что у нас гости, и почувствовала себя так, словно кто-то пришел навестить меня в больнице. Однако стоило мне разобрать их слова, как радость моя улетучилась.

— Ты не можешь отказать матери в ее просьбе, — хрипло говорил полярник.

Я сразу удивилась уже тому обстоятельству, что здесь, на краю света, нашелся человек, знакомый с матерью Гуннара.

— Матери известны мои условия.

— Они ей не по душе, — прохрипел полярник. — Она сама хочет ею заняться и помочь в родах.

«О чем они? — недоумевала я. — О нашей беременной собаке?»

— Мы тут совершенно одни, — возразил Гуннар. — И я не могу отдать ее матери.

— Все ты прекрасно можешь, — нахмурился полярник. — И должен довести дело до конца, раз уж вы сюда добрались.

— Ее будет трудно лишить потомства, — беспокойно ерзая на скамье, сказал Гуннар. — Она гордая, упрямая и храбрая. Лучше, чтобы она до самого конца ничего не знала. И самое главное, чтобы ничего не почуяла.

Нашей несчастной Лее явно предстояло лишиться щенят, и я очень за нее расстроилась. Однако уже следующие слова Гуннара заставили меня позабыть о собаке.

— Кроме того, она серьезно больна.

С этими словами Гуннар развернулся и с любовью взглянул в мою сторону. Я затаила дыхание.

«Неужели они обо мне! Сколько же я провалялась тут без сознания?!»

— Полярная ночь чуть ее не убила, — сказал бородатый незнакомец.

— Полярная ночь вызывает уныние, — согласился Гуннар. — Но температура у нее от воспаления легких.

— Если она ослабеет от болезни, с ней легко будет справиться, — не унимался полярник.

«Да это все обо мне! Но что же они имеют в виду?! Неужели мать Гуннара где-то рядом и хочет помочь мне рожать?! И они намереваются отнять у меня ребенка?!»

Гуннар налил себе еще чая, не предложив его собеседнику, и сказал:

— Если я отвезу ее к матери, она заболеет еще сильнее и умрет от тоски, не дожив до родов.

— Но ты же обещал матери, что отдашь ей девочку!

— Она получит обещанное.

Они говорили обо мне! И собирались отнять у меня дочь! Похоже, Гуннар намеревался отдать ее своей матери! Но почему?! Зачем?! Что же это за мать такая?! Где она?! Что это все значит?! Может, это очередной кошмар?!

Я решила, что так оно и есть. Наверняка это привиделось мне в горячечном бреду!

Я ущипнула себя, чтобы проснуться, но Гуннар и его странный гость не исчезли. Более того, полярник встал, показал на меня пальцем и сказал:

— Она, кажется, приходит в себя. Мне лучше исчезнуть.

— Зачем? Она все равно не может тебя видеть, — возразил Гуннар.

Тут мне все стало ясно. Загадочный полярник был привидением давно умершего человека. Тем не менее, Гуннар его видел и слышал. Выходило, что привидение было послано сюда матерью Гуннара, которая, наверняка, находилась где-то неподалеку.

Именно это и смущало меня больше всего. Мы же находились на самом краю света, ужасно далеко от ближайшего человеческого жилья. Ей просто негде было жить!

Потом я вспомнила голубоглазую даму из числа далеких предков Гуннара, сверлившую меня глазами с фрески на стене спальни. Она ничем не походила на инуитку, разъезжавшую в закрытых тюленьими шкурами нартах.

Та дама была красива. У нее был царственно высокомерный вид. Скорее всего, мать Гуннара походила на хозяйку драгоценностей, спрятанных в нарисованном секретере, на надменную хозяйку Арны, не желавшую проводить много времени с маленьким сыном на захолустном исландском хуторе.

Внезапно интуиция подсказала мне решение головоломки. Дама на фреске и была матерью Гуннара. При этом она не принадлежала к числу простых смертных. Она была бессмертной одиорой. А единственной бессмертной одиорой, обитавшей в этих скованных льдами краях, была Ледяная Королева, о которой говорили исландские омниоры и от которой меня предостерегала слепая прорицательница.

Поняв это, я издала душераздирающий вопль. Так кричат только терзаемые пыткой душевнобольные. Уткнувшись лицом в подушку, я принялась рвать на себе волосы.

Услышанное привело меня в неописуемый ужас.

«Неужели мой любимый Гуннар действительно сын одиоры?! Неужели я попала в лапы бессмертного колдуна, заманившего меня сюда по приказу своей матери, чтобы отнять у меня дочь?! Неужели моей малышке суждено родиться Избранницей лишь для того, чтобы ее тут же возложила на жертвенный алтарь могущественная кровожадная одиора?!»

Я не могла смириться с тем, что мой побег от омниор завершился таким гнусным предательством.

Моя судьба оказалось гораздо страшнее всех прорицаний, произнесенных по ее поводу! В тот момент я походила на паучиху, запутавшуюся в собственной паутине.

Любовь, которой я добилась недозволенными средствами, стала для меня роковой. Мой любимый мужчина неожиданно превратился в тюремщика, надзиравшего за мной в странной тюрьме без стен и дверей, где единственными решетками были полярный холод и невероятные расстояния.

Обняв меня, Гуннар слегка похлопал меня по щекам, чтобы привести в чувство.

— Селена! Проснись! Тебе снится кошмар! Успокойся. Пока я с тобой, тебе ничто не грозит! Никто не причинит тебе вреда!

От этих лживых слов я зарыдала еще сильней. Чем настойчивей утешал меня Гуннар и чем сильней сжимал в объятиях, тем горше я плакала, думая о себе, о нем, и о нашем несчастном ребенке, еще до рождения ставшим жертвой проклятия, произнесенного ведьмой Бригиттой с горы Дольмен.

Маленький домик на колесах остановился на краю обширного поля. Селена погасила фары, вокруг воцарилась кромешная ночная тьма. Потом Селена зажгла маленькую лампочку и заметила, что Анаид беззвучно плачет.

— В чем дело? Чего ты ревешь?

— Я… Я — одиора? — всхлипывая, спросила девушка.

— Никакая ты не одиора! — отрезала Селена. — И никогда не смей так говорить!

Анаид по-прежнему всхлипывала. Ей было жаль Гуннара, свою мать и саму себя.

— Но… Но если во мне течет кровь одиор…

— У меня затекло все тело! — заявила Селена, распрямляя плечи.

— Почему ты не отвечаешь на мои вопросы?

— Я все время это делаю, рассказывая тебе свою непростую историю, в число действующих лиц которой входят судьба, случай и воля. И при этом стараюсь ничего не упрощать. Жизнь не математика, в которой дважды два всегда четыре.

Анаид промолчала, а Селена продолжала свои попытки снять напряжение. После многих часов за рулем у нее болело все тело.

— Пошли погуляем.

— Но там же темно!

— Ну и что! Мне надо размять ноги.

В этом была вся Селена. Если ей хотелось гулять, она шла гулять, даже если на улице дул ураганный ледяной ветер, как это было пятнадцать лет назад недалеко от Северного полюса.

Селена была импульсивной. Мысли ее напоминали пулеметные очереди. Вот и сейчас она отправилась бы на прогулку даже без Анаид, но та не желала оставаться одна, потому что чувствовала себя беззащитной.

Девушке было страшно. Откровения матери о ее происхождении ее очень встревожили.

В голове Анаид все смешалось: странное поведение Рока, собственное постоянное желание ослушаться мать, страх совершить что-то непоправимое, неуверенность в своих силах перед лицом грозного будущего и начавшие проступать сквозь редеющий туман контуры не очень приятного прошлого.

— Можно, я возьму тебя за руку? — спросила она Селену.

Удивившись необъяснимому поведению дочери, та обняла ее и спросила:

— Что с тобой?

— Он не хочет меня ждать, — всхлипнула Анаид.

— Кто?

— Рок.

— Ты в него влюблена?

— А вот он меня не любит! Сначала говорил, что хочет меня поцеловать, а теперь не желает ждать моего возвращения.

— На нем что, свет клином сошелся?

Анаид решила поговорить с матерью откровенно. В полной темноте это напоминало разговор с самой собой.

— Не знаю, что и думать. Сегодня днем он сделал мне подарок. Мне передал его один мальчишка.

— Какой еще подарок?! — встревожилась Селена.

— Извини. Я тебя не послушала и теперь очень жалею. Я приняла подарок из рук одного маленького мальчика, решив, что мне нечего его бояться.

— Но Анаид… — дрожащим голосом произнесла Селена. — Никто не знает, где мы! Ты понимаешь меня? Вообще НИКТО!

— Я-то это понимаю, но кажется, за нами кто-то следит, — вздрогнув, прошептала Анаид.

— Наконец-то ты это поняла!

Внезапно Анаид сдавленно вскрикнула. Чья-то невидимая рука с силой сжала ей горло.

Невероятным усилием девушка освободилась от невидимой хватки и отскочила в сторону. Селена с неожиданным проворством выхватила откуда-то свой атам и стала тыкать им в пространство вокруг Анаид, отступая к дому на колесах.

— Быстрее! В дом! — крикнула она. — Не останавливайся! И не оглядывайся!

Запершись внутри, Селена обезопасила их жилище мощным заклинанием и бросилась проверять свое самое драгоценное сокровище. К счастью, Жезл Власти был на месте.

— Покажи-ка мне этот подарок! — приказала она дочери.

Стоило Анаид протянуть матери сережки, как она тут же их узнала.

— Не может быть!

— Что?

— Его не может здесь быть!

— Кого?!

Прижавшись лицом к оконному стеклу, Селена принялась вглядываться в ночь, но никого не обнаружила.

— Сейчас ты все узнаешь, — сказала она Анаид. — Слушай внимательно!

Белая медведица

Как только я поняла, что Гуннар — сын Ледяной Королевы, моя любовь к нему замерзла, словно снег на крыше нашей хижины.

Притворившись, что мое выздоровление затянулось, бесконечными вечерами я наблюдала за тем, как Гуннар читает при свете газовой лампы. Он думал, что я сплю, а я внимательно смотрела на него совсем новыми глазами, способными теперь различить его истинную сущность сквозь деланную непринужденность и фальшивую молодость.

Внезапно я вспомнила много такого, о чем мне стоило задуматься прежде. Мне стало ясно, откуда у Гуннара такой богатый жизненный опыт, почему он так много знает и везде успел побывать, и где черпает свое безграничное терпение.

Тысяча лет жизни окружала этого сохранившего силы и молодость мужчину ореолом таинственности, но его самого уже ничто не могло удивить, заинтересовать и взволновать.

Гуннар с большим знанием дела рассуждал о викингах, потому что жил среди них.

Несомненно, именно он был конунгом Улофом, соблазнившим прекрасную поэтессу Хельгу, чьи останки не находили себе покоя, желая почивать вместе с прахом возлюбленного. Гробница конунга Улофа была пуста. Ничего удивительного! Ведь он не умер, а стал каким-нибудь Карлом, Францем или Ингваром — мореходом, которого помнил Кристиан Мор. Ингвар был не дедом Гуннара. Он был самим Гуннаром.

И именно Гуннар был маленьким Гаральдом, за которым ухаживала Арна в те времена, когда в Исландии высадились первые норвежские колонисты со своим домашним скарбом, чадами и домочадцами. И было все это много сотен лет назад.

С тех пор Гуннар наверняка сотни раз объехал весь белый свет. Он говорил на бесчисленном множестве языков, прочитал сотни тысяч книг, любил тысячи женщин.

В его глазах я была лишь песчинкой на бесконечном жизненном пути. Что могли значить для Гуннара, прошедшего сквозь все страны и континенты и познавшего женщин, населяющих все концы земного шара, очередная любовь, очередное путешествие и очередной ребенок?!

При этой мысли мне стало ужасно плохо.

Гуннар заставил меня поверить в любовь. Благодаря ему я познала божественный экстаз страсти, отдавшись ей без остатка, только все это была ложь. В объятиях Гуннара я верила, что наши сердца сливаются воедино, но и это было неправдой.

Гуннару просто было нужно, чтобы кто-нибудь зачал от него Избранницу, предназначенную в жертву его матери.

Возможно, у него не было даже собственной воли, как у того призрака полярника. Гуннар мог быть лишь послушной марионеткой в руках Ледяной Королевы. Он лишь выполнял ее приказы. Возможно, он никогда не любил ни меня, ни несчастную Метрикселлу.

Гуннар был настоящим чудовищем!

В тот момент все события обрели в моей голове свой истинный смысл. Это не Метрикселла полюбила Гуннара, а Гуннар обманул сначала Метрикселлу, а потом и меня.

Я больше не страдала от угрызений совести, считая себя целиком и полностью жертвой Гуннара. Я не понимала, зачем ему надо было одновременно заводить шашни с Метрикселлой и мной, но совершенно не сомневалась в том, что он мой враг, потому что Гуннар хотел отнять у меня ребенка.

В ходе дальнейших размышлений я пришла еще к одному вполне очевидному выводу. В венах моей будущей маленькой дочки, которой слепая прорицательница посулила участь Избранницы из Пророчества, будет течь кровь одиор. Именно эту кровь и почувствовали исландские омниоры из Клана Кобылицы, вознамерившиеся избавить меня от нее даже ценой нашей с ребенком смерти.

Следовательно, сбежав с Гуннаром от омниор, я спасла Избранницу для того, чтобы она смогла выполнить в будущем свое великое предназначение.

Так кем же будет моя дочь? Всю жизнь мне повторяли, что одиор нужно ненавидеть и бояться, но разве могла я ненавидеть и бояться собственного ребенка?! Чувство материнства намного древнее любой вражды между колдуньями. Поэтому я не сомневалась, что, несмотря ни на что, буду любить свое дитя.

Время неумолимо шло, а у меня совсем не осталось сил бороться со страхом и печалью. Слабость приковала меня к нарам. Я провела на них много часов, как в зимней спячке, молчаливо страдая и в тысячный раз спрашивая себя, зачем Гуннар убедил меня в своей любви.

Больше всего меня изводила мысль об его предательстве. Я чувствовала себя страшно одинокой и всеми покинутой. Никогда еще мне не было так плохо.

Когда Гуннар садился рядом и ласково гладил меня по голове, часть меня страстно желала уступить его ласкам, но другая еле сдерживалась от неприязни, при этом не имея сил, чтобы выразить свои чувства. Я неимоверно страдала от такого внутреннего противоречия. Мне хотелось умереть. Без солнечного света огонек моей души с каждым днем становился все слабее, и мне нужно было во что-то верить, чтобы он не погас окончательно.

Гуннар нервничал. Однажды ночью я стала свидетельницей его нового разговора с призраком полярника.

Разумеется, заботы Гуннара не имели никакого отношения к нашей любви. Он думал только о себе. В его глазах я была лишь беременной коровой, и мой будущий теленок был обещан им соседу. Как рачительный хозяин Гуннар холил меня и лелеял, надеясь, что теленок родится кругленький и гладенький и сосед даст за него хорошую цену.

При мысли об этом мое сердце разрывалось на части.

— Белая Дама теряет терпение, — хрипло сообщил Гуннару призрак.

— Она ждет уже несколько тысяч лет, — прошипел вставший со скамьи Гуннар. — Потерпит еще несколько месяцев.

— Все это добром не кончится, — заявил призрак, кивая в мою сторону.

Гуннар поднес палец к губам и жестом предложил привидению выйти с ним из хижины.

Когда дверь за ними закрылась, я поняла, что впервые за долгое время осталась одна, и никто за мной не следит. Осторожно подвигав руками и ногами, я села на нарах. Потом, преодолевая головокружение, добралась до своей сумки и, встав перед ней на колени, принялась искать свой атам и волшебную палочку. Однако в двойном дне сумки ничего не было. Как я ее ни трясла и ни выворачивала, ни атама, ни палочки я не обнаружила.

Тогда я стала шарить под нарами, заглянула под стол, но ничего не нашла. В этот момент в хижину вошел Гуннар.

— Селена! — воскликнул он. — Наконец-то ты встала!

В его голосе прозвучала неподдельная радость. Услышав его, любой сказал бы, что Гуннар искренне рад моему выздоровлению. Поэтому я решила врать не менее убедительно. Схватившись рукой за живот, я поморщилась.

— Больно…

Удивившись, Гуннар положил мне руку на живот, немного помолчал и изрек:

— Схватки еще не начались.

Прежде я поразилась бы его знаниям в акушерстве и гинекологии, но теперь прекрасно понимала, что Гуннару приходилось класть руки на тысячи животов и, возможно, присутствовать при бесчисленном количестве родов. Поэтому-то он так хорошо знал, что со мной делать, и ни о чем не волновался. Однако я не могла обвинить его в этом, да и вообще — ни в чем.

Между нами воцарились ложь и притворство. Я даже не могла сказать Гуннару, что ищу свой атам и волшебную палочку. Если он куда-то их спрятал, я должна была их найти, но для этого его нужно было выпроводить из дома.

Заметив на полу мою вывернутую наизнанку сумку, Гуннар спросил:

— Ты что-то искала?

— Да! Таблетки от давления, — не моргнув глазом, соврала я. — Ты их не видел? Они лежали в сумке. Таблетки не дают внезапно подскочить кровяному давлению. Без них у меня может быть выкидыш.

— У тебя что, скачет давление? — нахмурился Гуннар.

— Еще до нашего знакомства однажды я чуть не умерла, — в очередной раз соврала я. — Давление подскочило до двухсот двадцати, и врач сказал, что в конце беременности мне нужно быть особенно осторожной, а то ребенок не выживет. А сейчас у меня какие-то странные боли…

— Почему же ты мне ничего не сказала?! — занервничал Гуннар.

Отлично! В самую точку! На фестивале лжецов меня избрали бы в жюри!

— Чтобы ты не волновался.

— А где могут быть эти таблетки? — настаивал Гуннар.

Обхватив голову руками, я изобразила глубокое отчаяние и заявила:

— В последний раз я видела их в маленькой хижине за день до того, как мы сюда добрались. Ночью у меня были такие же боли, и я приняла таблетку. Наверное, тогда я их и выронила.

До той хижины было несколько часов пути. Их мне хватило бы за глаза и за уши.

Гуннар поверил. Он усадил меня на скамью и стал щупать мой пульс.

Я и так нервничала, да еще и незаметно произнесла специальное заклинание — мое сердце билось как бешеное. Забеспокоившись, Гуннар снова принялся щупать мой живот. В этот момент я изобразила довольно убедительную схватку.

Гуннар вздрогнул и тут же взялся за дело. Достав из кармана ключ, он отпер старый деревянный сундук, служивший нам дополнительной скамьей, и извлек из него аптечку. В этот момент я изобразила боль, согнулась пополам и незаметно заглянула в сундук. Внутри его, среди прочих вещей я заметила свой атам и волшебную палочку. Наверняка Гуннар спрятал их специально.

Порывшись в аптечке, Гуннар заявил, что там нет ничего от давления.

— Тебе очень плохо? — спросил он.

— Скажем, не очень хорошо, — изображая боль, процедила я сквозь зубы.

— А тебе не страшно будет остаться одной? — он заметно нервничал.

— А тебе обязательно уходить? — поинтересовалась я с притворной дрожью в голосе.

— Я бы взял тебя с собой, но при нынешней погоде такой поход займет не менее четырех дней. Боюсь, ты его не перенесешь.

Наверное, я бы его действительно не перенесла, но в тот момент меня это не волновало, потому что я думала только о том, как остаться одной.

Гуннар ушел только через пару недель. До этого мы успели отпраздновать день зимнего солнцестояния. Выпив хмельного напитка, мы зажгли свечи, поцеловались и пожелали друг другу счастливого Нового года.

Дело было в декабре, и я была на шестом месяце беременности. Гуннар боялся преждевременных родов, но непрерывные вьюги не давали ему выступить в путь. День за днем он откладывал свой поход, а я старалась побольше есть, чтобы набраться сил к моменту, когда останусь одна. Мне нужно было разработать план бегства.

Врать и притворяться оказалось не так уж и трудно. Это походило на опасную игру. Обманывая Гуннара, я утоляла свою душевную боль. Меня радовала мысль о том, что так я мщу ему за предательство.

Наконец в самый разгар полярной ночи погода улучшилась. Гуннар приготовил нарты, запряг в них собак, поставил на место вожака Нарвика и привязал беременную Лею возле хижины.

— Лея предупредит тебя о любой опасности, — сказал он мне.

Потом Гуннар достал из сундука маленький револьвер, зарядил его, без колебаний вручил его мне и показал, как стрелять.

— Прицелишься и нажмешь на спусковой крючок. Это совсем просто.

— Вот так? — спросила я и как бы в шутку прицелилась Гуннару в голову.

— Ты еще больна. У тебя дрожат руки. Обязательно промажешь, — усмехнулся Гуннар.

— Вряд ли, — сказала я и твердой рукой навела револьвер прямо ему в грудь.

— Не бойся, стреляй, — сказал Гуннар. — Я почему-то уверен, что будет осечка.

Да, я могла в него выстрелить, но у меня не хватило мужества. В тот момент, как это иногда бывало, все происходившее показалось мне глупой шуткой, фарсом на скрипучей сцене школьного театра, хотя на самом деле это было не так.

Градусник на улице показывал сорок шесть градусов ниже нуля, но Гуннар сказал, что погода вполне сносная. Он закутался так, что его было не узнать, а я устроила ему проводы, как в документальных фильмах про эскимосов.

— Береги себя! — настаивала я, напустив на себя крайне взволнованный вид. — Будь очень осторожен.

— И ты будь осторожна, — притворно ласковым голосом отвечал Гуннар. — Самое главное — не выходи из хижины. Белая медведица наверняка бродит где-то поблизости.

Мы распрощались, как настоящие влюбленные, с трепетом ждущие появления на свет своего первенца. Помахав рукой из дверного проема, я поспешила спрятаться от ледяного ветра внутри хижины.

Постепенно Гуннар превратился в точку на горизонте, и я наивно решила, что, наконец-то, осталась одна.

Выждав несколько часов, я открыла замок на старом сундуке шпилькой, достала из него свой атам и волшебную палочку и долго гладила их дрожащими пальцами. Потом заклинаниями создала надежную защиту для своей будущей дочери, наколдовала защитный колпак над хижиной, и изо всех сил мысленно стала вызывать Деметру, хоть и знала, что у меня ничего не выйдет.

Беременные омниоры не могут мысленно общаться друг с другом, поэтому-то мне и не удавалось связаться с матерью с борта китобойного судна. Впрочем, можно было попытаться заколдовать какой-либо предмет, хоть раз находившийся у нее в руках, чтобы Деметра почувствовала, что я пытаюсь с ней связаться. Вспомнив, что мать однажды подарила мне кожаный бумажник, я стала рыться в своих нехитрых пожитках и случайно уронила кольцо с изумрудом, которое стащила на хуторе Гуннара, а точнее, кольцо, скорее всего, прыгнуло на пол само.

Оно вело себя, как живое — вертелось вокруг своей оси, как юла. Казалось, кольцо что-то хочет мне сказать, и я почти сразу его поняла. Оно просило, чтобы я надела его на палец.

Стоило мне это сделать, как я увидела уже являвшийся Гуннару призрак полярника, но на этот раз он явился в сопровождении широкоплечего молодого инуита.

Не зная, что я их вижу и слышу, привидения пустились в разговор перед самым моим носом.

— Смотри, какая наглость! На ней кольцо госпожи! Того и гляди, эта малолетняя выскочка потребует, чтобы мы ей прислуживали! — пробурчал полярник со спутанной бородой.

— Так она и поступит! — заявил молодой инуит. — А для чего, ты думаешь, она нас позвала?

Я с удивлением принялась разглядывать кольцо и вспомнила, что на хуторе Арна возникла передо мной после того, как я протерла изумруд рукавом.

— Это не ее кольцо! — хрипло возразил полярник и закашлялся. — Она украла его у госпожи.

— Какая разница! Мы все равно служим тому, кто носит его на пальце.

Невероятно! Оказывается, я могу вызывать призраков и повелевать ими!

— Не буду я ей служить! — огрызнулся вечно всем недовольный призрак полярника.

— Тогда катись отсюда! — возмутился симпатичный молодой инуит.

— Зря теряешь время, — злорадно заявил полярник. — Она все равно не видит нас и не слышит.

— Какая разница! — пожал плечами инуит. — Куда мне спешить? В моем распоряжении целая вечность. Я лучше постою и посмотрю на нее. Смотри, какая она красивая!

Слова инуита пришлись мне по душе. Я даже хотела ему улыбнуться, но тут проклятый полярник прохрипел:

— Пошли отсюда, Арук! Приказываю тебе исчезнуть вместе со мной.

Арук, а именно так звали молодого инуита, не пошевелил и пальцем.

— Это приказ!!! — выходил из себя полярник.

— Да пошел ты, Шредер! Плевать мне на твои приказы!

— Как это — плевать?!

— Да вот так! Откровенно говоря, мне было плевать на них, даже когда ты был жив.

— Но я же был начальником экспедиции! Я вам платил и отдавал приказы!

— Платить это одно, а отдавать приказы — совсем другое. Мы плевали на твои приказы.

Призрак полярника сначала стал сиреневым, потом фиолетовым, и в конце концов побагровел.

— Я командовал экспедицией!

— Как ты мог ею командовать, если не отличал север от юга, а кита от тюленя? Мы с собаками шли туда, куда хотелось нам, а ты верил, что мы идем туда, куда говоришь ты. Мы так долго ходили. И все это время ты нам платил.

— Но я же покорил восемьдесят первую параллель и водрузил на ней свой флаг!

— Естественно. Но привел тебя туда я.

— Я был первым человеком, достигшим этой широты!

— На этой широте родился мой прадед! — рассмеялся инуит.

— При чем тут твой прадед?! — бесновался Шредер.

— Так ведь он тоже был человеком.

Молодой инуит мне положительно нравился!

— Я имел в виду белого человека!

— Прекрасно, Шредер. Теперь ты, привидение белого человека, первым покорившего восемьдесят первую параллель будешь вечно стоять тут в ожидании приказов этой девушки!

— Мерзкий эскимос! Ты отомстил мне, прокляв меня, но я тоже тебя проклял и не оставлю в покое, командуя тобой и на том свете!

Я решила воспользоваться раздорами призраков в своих собственных целях, откашлялась и сказала:

— Здравствуйте, уважаемые привидения.

Призраки застыли, широко разинув рты.

— Я слышала ваш спор, — продолжала я. — Вы, кажется, не могли решить, кто здесь командует. Так вот, кольцо у меня, а значит, командую здесь я!

Произнеся свой приговор, я затаила дыхание, прикидывая, не слишком ли нагло себя повела.

Судя по всему, моя дерзость была оценена по достоинству, потому что молодой инуит ослепительно мне улыбнулся и сказал:

— Совершенно верно, прекрасная бледнолицая! Мы к твоим услугам. Не правда ли, Шредер?

Шредер фыркнул и отвернулся. Тогда я решила обойтись без этого злобного покойника.

— Знаешь, что, Шредер, — злорадно заявила я. — Приказываю тебе исчезнуть. Когда я произнесу «три», ты испаришься и будешь молчать, как рыба обо всем, что увидел и услышал. Если скажешь Ледяной Королеве хоть словечко, я прикажу кольцу лишить тебя астрального тела.

— Нет! Умоляю, только не это!!! — в ужасе завопил Шредер.

— Тогда не забывай моих слов! Итак: раз, два, три! Пошел вон!

И я осталась с глазу на глаз с симпатичным молодым инуитом, который, казалось, был весьма этим доволен.

— Какое огромное наслаждение доставили вы мне, о госпожа, выдворив отсюда этого тупого наглого фрица! Из-за его ненасытного честолюбия погибла вся наша экспедиция, а я умер, так и не увидев своего новорожденного сына Арука XXV из прославленного в Ультима Туле[73] рода Аруков.

— Очень жаль, что все так произошло, Арук. А теперь ты должен помочь мне сбежать отсюда.

— Вряд ли у вас это получится, — погрустнел Арук. — До начала весны отсюда никому не выбраться.

— Неужели ты не можешь перенести меня в какое-нибудь другое место? — разочарованно спросила я.

Арук покачал головой и печально произнес:

— Я могу общаться с другими призраками. Могу разгадать то, что вам еще не известно о вашей собственной жизни. Могу говорить с мертвецами…

— Ты можешь поговорить с моей матерью?

— Ваша мать еще жива и она — омниора, а я могу разговаривать только с одиорами.

Я очень удивилась.

Я же была омниорой, но Арук со мной разговаривал! Однако вскоре я догадалась, что, пока я ношу в своем чреве дитя, зачатое от сына одиоры, я могу видеть и слышать и за пределами границ восприятия, положенных смертным омниорам.

— Ну что ж, ступай и поговори с другими привидениями. Посоветуйся с ними, обратись за помощью. Но приходи скорее, пока Гуннар не вернулся… Видишь ли, он и его мать хотят отнять у меня дочь.

— А еще я могу быть вашим защитником, — заявил Арук. — Могу сопровождать вас повсюду и следить за тем, чтобы вам никто не причинил зла.

Мысль иметь в телохранителях привидение меня позабавила.

— Очень хорошо, любезный Арук. Защищай меня.

— Тогда вам нужно все время носить на пальце кольцо и тереть изумруд при малейшей опасности.

Я приободрилась. Мне понравилась мысль о том, что в беде я не останусь одна.

— Ладно. Ступай и узнай, как мне отсюда сбежать.

Стоило мне опять остаться одной, как в животе у меня беспокойно зашевелился ребенок, и с этого момента я решила называть свою будущую дочку Дианой и разговаривать с ней, чтобы не чувствовать себя одинокой.

Той ночью верная Лея снова залаяла. Так она предупреждала, что сторожит хижину, и что к ней лучше не подходить. Я поняла Лею так, словно она не лаяла, а говорила по-человечески.

Выйдя из хижины, я бросила собаке большой кусок рыбы. Лея ткнулась мне в руку заиндевевшим носом и благодарно лизнула ее. Тогда я решила спросить у нее, что ее так встревожило, и неожиданно для самой себя пролаяла:

— Какая опасность нам угрожает?

Подняв уши, Лея удивленно на меня взглянула и пролаяла в ответ:

— Вокруг хижины бродит белая медведица.

Несмотря на обещанную Аруком помощь, мне стало не по себе. Верная Лея была храброй собакой, но с голодной медведицей ей было не справиться. Той ночью я спала с волшебной палочкой под подушкой и часто просыпалась.

Потом Лея снова залаяла.

— Не подходи! Не подходи, а то хуже будет! — надрывалась собака.

С волшебной палочкой в руке я вскочила с нар, нашла огниво, зажгла газовую лампу, оделась и направилась на помощь Лее. Потом вспомнила о револьвере Гуннара и взяла его, но тут же поняла, что в варежках мне будет из него не выстрелить.

Лея лаяла все громче и громче. Теперь она уже не угрожала, а звала на помощь.

Недолго думая, я отворила дверь и замерла на месте от лютого мороза и представшего перед моим взором жуткого зрелища.

Гигантская беременная белая медведица с огромным брюхом поднялась на задние лапы и, оскалив острые клыки, шла прямо на Лею. Кричать на медведицу было бесполезно. Стрелять в варежках я не могла, но сумела парализовать ее при помощи своей волшебной палочки.

Медведица застыла на месте. Ежась от мороза, я вытащила атам, обрезала постромки, которыми была привязана Лея, и повела ее за собой в хижину.

Собака кротко последовала за мной и стала преданно лизать мне руки, понимая, что я только что спасла ей жизнь и отныне беру под свою защиту.

Лея так бурно выражала свою благодарность, что мне пришлось гавкнуть на нее, чтобы она успокоилась и села. Потом я приперла дверь в хижину сундуком. Разумеется, огромной медведице ничего не стоило сорвать хлипкую дверь с петель, но изнутри я могла расстрелять ее в упор.

Стащив варежки с рук зубами, я попыталась взять револьвер, но окоченевшие руки мне не повиновались. Своим заклинанием я не могла парализовать медведицу надолго и теперь отчаянно растирала пальцы, чтобы они снова начали гнуться.

Вдруг я заметила, что стены дома ходят ходуном, словно он оказался в эпицентре землетрясения. Под тяжестью веса огромной медведицы хижина трещала и грозила в любой момент развалиться, как карточный домик. В ужасе я сжалась в комок, а отважная Лея залаяла, стараясь отпугнуть гигантского зверя.

Не обращая внимания на лай, медведица продолжала наседать. Скрипела не только дверь. Скрипела вся хижина. С гвоздей на стенах падала утварь, а с потолка сыпалась труха. Я понимала, что если дом рухнет, я все равно погибну — меня раздавят ее бревна, сожрет медведица или я замерзну без крова над головой. Тогда я решила попробовать отпугнуть медведицу, пока хижина не развалилась.

Вспомнив об Аруке, я потерла кольцо с изумрудом и распахнула дверь. Застигнутая врасплох медведица замерла на месте. В тот же момент рядом со мной возник призрак.

Воспользовавшись замешательством зверя, я собралась с духом, подняла револьвер, прицелилась медведице между глаз и уже хотела нажать на спусковой крючок, но что-то в ее взгляде меня остановило.

— Не стреляйте! — воскликнул Арук.

— Не смей ее трогать! — лаяла Лея. Собака вздыбила загривок и всем своим видом показывала, что готова сию же секунду отдать за меня жизнь.

— Не стреляйте! — повторил Арук и, к моему удивлению, добавил: — Медведица не причинит вам зла. Она пришла защитить вас!

Мой палец замер на спусковом крючке. Во взгляде медведицы я читала подтверждение слов Арука, но для Леи медведица была врагом.

Кинувшись вперед, собака вонзила клыки в ее заднюю лапу. Зарычав от боли, медведица одним ударом огромной лапы отшвырнула Лею далеко в снег и обратилась ко мне:

— Я ничего тебе не сделаю, — прорычала она.

Услышав это, я тут же одернула пришедшую в ярость от вкуса крови и удара медвежьей лапы собаку.

— Фу, Лея! Сидеть!

Более того, я шагнула к медведице и обняла ее за шею, чтобы Лея не смогла вцепиться ей в горло.

Я, как всегда, поступила не задумываясь, импульсивно, подчинившись внутреннему порыву, но, к счастью, медведица не раздавила меня в своих объятиях, а наоборот, согрела теплом своей мохнатой туши и взглянула мне в глаза осмысленным взглядом.

— Я буду тебя защищать, — прорычала она.

— Деметра обратилась за помощью к омниорам из Клана Медведицы, и их великая праматерь поспешила к вам на помощь.

Лед, сковавший мне сердце, начал таять.

«Значит, мать обо мне не забыла! Она обо мне думает!»

— Без медведицы вам отсюда не убежать. Только она сможет показать вам путь, защитить вас и накормить.

— Значит, я немедленно уйду с ней! — заявила я и стала искать варежки.

Арук в свое время был опытным путешественником.

— Это безумие, — он попытался меня остановить. — В это время года вы немедленно погибнете. Нужно дождаться весны.

— Весной будет слишком поздно. Моя дочь родится.

— Ничего страшного. Пусть родится здесь.

— Нет, это невозможно, — настаивала я. — Гуннар обещал отдать мою Диану Ледяной Королеве. Ты ее знаешь. Она наверняка жестокая и капризная.

Почесав в затылке, призрак подумал и сказал:

— Нужно будет убедить Гуннара, что вы очень плохо себя чувствуете, и что без вашего молока ребенок умрет. Тогда ему придется ждать, и он заставит ждать свою мать.

— А что будет потом?

— Когда наступит оттепель, — со знанием дела ответил Арук, — вы с дочерью наберете достаточно сил для обратного пути. Медведица нападет на Гуннара, а потом отведет вас к предводительнице Клана Медведицы Сармуке. Конечно, и там вы не будете в полной безопасности, но омниоры о вас позаботятся.

Я была невероятно признательна молодому инуиту. Если бы не он, я бы совершила ужасную ошибку и застрелила медведицу.

— А как я узнаю, что пора бежать?

— Потрите кольцо и позовите меня, — не моргнув глазом, заявил Арук, — а я пришлю к вам медведицу.

Внезапно мне на ум пришла другая опасность, о которой за последние недели я чуть не забыла.

— А Баалата? Что мне делать, если вдруг появится Черная Дама?

— Не появится, — усмехнулся призрак. — Здесь вы во владениях Ледяной Королевы. Баалата не посмеет сюда сунуться. Но когда вы выберетесь из здешних краев, вы снова окажетесь в опасности.

Мне все стало ясно. За моей дочерью охотились две одиоры, и, где бы я ни оказалась, по крайней мере, одна из них всегда будет мне угрожать.

Я погладила по голове рычавшую Лею, которая не могла смириться с присутствием своего исконного врага — медведицы. Впрочем, выбирать ей не приходилось. Я приказала собаке понюхать медведицу и больше никогда на нее не лаять. Потом погладила медведицу по ее мягкому белоснежному меху, прекрасно защищавшему ее от самых лютых морозов и отражавшему солнечный свет.

— Я буду звать тебя Камиллой, — сказала я ей. — В память о погибшей невесте Кристиана Мора.

Медведица не имела ничего против этого имени.

Камилле было пора начинать рыть себе берлогу. Ей предстояло родить на два месяца раньше меня. Эти два месяца она должна была провести без еды, кормя молоком своего медвежонка.

Я отпустила медведицу и пожелала ей удачи, глядя, как ловко она скачет по снегу, несмотря на свой колоссальный вес и огромный живот. Впрочем, роды медведицы должны были быть легкими. Она весила почти полтонны, а родить ей предстояло крошечного медвежонка весом в полкилограмма. Я же весила пятьдесят килограммов, и у меня был узкий таз, а жизнь я должна была подарить трехкилограммовому ребенку с большой головой.

В этом отношении женщины, безусловно, не являются венцом эволюции. У меня было в сто раз больше шансов умереть при родах, чем у медведицы.

Когда Камилла скрылась из вида, я попросила Арука не появляться в избе в присутствии Гуннара, и он согласился.

— Ты уверен, что Шредер ничего не расскажет Гуннару и его матери? — спросила я у Арука.

— Да, — ответил он. — Шредер боится того, что вы можете ему отомстить.

Я немного успокоилась и подумала, что дела пошли на лад, но опять ошиблась.

Гуннар вернулся раньше, чем я рассчитывала. К этому времени я успела разработать план действий на ближайшие три месяца, но Гуннар сделал ход первым.

Когда я проснулась, у меня очень болела голова, и я ничего не помнила. «Когда же я так крепко заснула?»

Открыв глаза, я увидела сидевшего рядом со мной с чашкой горячего напитка в руке Гуннара. Он сверлил меня своим стальным взглядом, проникая в мое сознание и пытаясь прочесть мои самые тайные мысли.

Теперь его глаза было не отличить от глаз дамы с портрета. Конечно, он еще не добрался до самого сокровенного в моей голове, потому что я предусмотрительно оберегала этот уголок своего сознания особыми заклинаниями, но мне стало ясно, что он и так все знает.

— Пей, — сказал он.

— Спасибо, не хочу.

— Пей, и голова пройдет. Извини, но по-другому мне было не парализовать на расстоянии твою волю.

Я очень удивилась.

«Гуннар парализовал меня на расстоянии?»

Я замерла с каменным лицом, не желая раньше времени раскрывать свои карты. Сначала мне нужно было понять, что именно ему известно о моих намерениях.

— Наивно было полагать, что Шредер мне ничего не скажет, — внезапно заявил Гуннар.

«Проклятый немец!»

Стиснув зубы, я хранила молчание. Мне было так страшно, что хотелось плакать, но сильнее страха была злость, и я удержала слезы. Злость пробудила меня от летаргического сна и придала сил для борьбы с Гуннаром.

Я ничего ему не ответила и не стала смотреть ему в глаза. Как можно незаметнее я запустила руку под подушку, но не нащупала там ни атама, ни волшебной палочки.

— Не ищи их, — ровным голосом сказал Гуннар.

— Ты их снова спрятал?

— На этот раз я их уничтожил. Во избежание неприятностей. По крайней мере, теперь мне не придется тебя постоянно сторожить, — сказал он таким тоном, что у меня сердце ушло в пятки.

— Значит, теперь я твоя пленница?

— Нет, — ответил Гуннар, и я поразилась его цинизму.

— Значит, если я захочу, я могу отсюда уйти? Например, вернуться к матери?

— Этого ты не можешь сделать, но лишь потому, что мы на севере, а на улице минус пятьдесят. Я тебя не удерживаю. — С этими словами Гуннар подошел к двери и приоткрыл ее. — Вот, — сказал он, — если хочешь, можешь уходить.

Я покачала головой, Гуннар закрыл дверь и сказал:

— Я не буду запирать дверь на замок. Уйдешь, когда захочешь.

Я не знала, что ответить. Такое «доброжелательное» отношение бесило меня больше, чем цепь, на которую он мог меня посадить.

— А что будет, когда родится моя дочь?

— Ты имеешь в виду — наша дочь?

Замерев, я подумала, что Гуннар говорит так не случайно. Наверняка он предъявит отцовские права на моего ребенка!

— Ну ладно — наша дочь…

— Мы покажем ее моей матери, — ничуть не скрывая своих намерений, заявил Гуннар.

— Зачем? — прошептала я, задохнувшись от ужаса.

— Она хочет видеть свою внучку.

— Почему?

— Ты же сама все прекрасно знаешь, Селена, — вздохнул Гуннар. — Тебе все разъяснила слепая эскимосская прорицательница. Скорее всего, у нашей дочери будут огненно-рыжие волосы, и она станет Избранницей, о которой гласит Пророчество.

— А что сделает с ней твоя мать? — не удержалась я.

— Ничего дурного.

Я была уверена, что это откровенная ложь! Всем известно, что одиоры воруют новорожденных омниор и пьют их кровь. Неужели я могла допустить, чтобы одиора обагрила свои клыки кровью моего ребенка?

— Скажи лучше, сколько маленьких избранниц-омниор ты уже отдал своей матери? Откуда ты знаешь, что она с ними делает? А вдруг она пьет их кровь?

— Но это же ее собственная внучка! — энергично замотал головой Гуннар.

— Твоя мать колдунья! — не выдержала я.

— Ты тоже!

Формально Гуннар был прав, но, по сути, нелепо было ставить безобидных омниор на одну доску с кровожадными одиорами.

— А сам-то ты кто?! Бессмертный колдун! Сын одиоры!

— Колдун? А ты когда-нибудь видела, чтобы я прибегал к колдовству? — заявил Гуннар, смерив меня невинным взглядом честных голубых глаз.

Конечно, я ничего такого не видела, но это не меняло дела.

— Твоя мать — проклятая одиора! А яблоко от яблони недалеко падает!

— Наша дочь частично тоже будет одиорой.

— Ты подло меня использовал! — крикнула я, скрежеща зубами в бессильной ярости.

Услышав это, Гуннар, наконец, разозлился и влепил мне пощечину.

— Не смей так говорить! — воскликнул он. — Это ты не спросясь влезла в мою жизнь!

Мне было больно и невыносимо обидно, но я покорно опустила голову в притворном раскаянии.

Я уже хорошо знала повадки Гуннара. Любой ценой он старался обольстить меня и влюбить в себя, лишь бы добиться своей цели. Теперь атамом мне должно было служить упорство, волшебной палочкой — изворотливость, а защитой — хитрость.

Притворно всхлипывая, я обняла своего смертельного врага и стала жалобно причитать, чтобы ввести его в заблуждение:

— Но почему ты ничего мне не сказал?! Почему?!

Гуннар, как обычно, ласково погладил меня по голове и принялся утешать. Он ловко притворялся растроганным.

— Я не мог, Селена. И вообще не знал, что все произойдет именно так. Я считал, что ты не имеешь никакого отношения к Пророчеству и у нас с тобой будут нормальные человеческие отношения. Я не хотел, чтобы все вышло именно так!

— Значит, ты меня любишь? — с наивным видом спросила я и даже изобразила страстную дрожь во всем теле.

— Безумно! — ответил Гуннар, явно принимавший меня за набитую дуру.

С этими словами он впился в мои губы насквозь фальшивым страстным поцелуем, и я с трудом оттолкнула его, притворившись, что плачу от счастья.

Смахивая со щеки несуществующую слезу, я заметила, что на моем пальце больше нет кольца с изумрудом.

«Значит, Гуннар взял и его! Что же он с ним сделал — тоже уничтожил или где-то спрятал?!»

До рождения Дианы оставалось еще три месяца, за которые мне нужно было приготовиться к бегству. До этого момента злость, упорство и изворотливость должны были помочь мне безоблачно существовать со своим ненавистным тюремщиком. Я должна была убедить Гуннара в том, что люблю его и верю ему. Он тоже должен был верить мне и ни о чем не подозревать, пока я не окажусь там, где ему будет меня не достать.

Впрочем, должна признаться, что и в то сложное время у меня иногда подгибались колени от его поцелуев.

Бегство

Ожидая рождения Дианы, я коротала время за рисованием, постепенно учась мечтать с карандашом в руке. Сначала непокорный, со временем он стал слушаться моих пальцев и выражать мое стремление к свободе.

Рисуя известные мне и не существующие фантастические миры, я легче переносила свое заточение, раздражение при виде постоянно наблюдавшего за мною Гуннара и страх за будущее дочери.

Чтобы не думать о четырех стенах, в которых была заперта, я рисовала невероятные пейзажи, населенные вулканами, эльфами и ледниками, залитые кровью китобойные суда, идущие на дно под ударами хвостов разъяренных китов, нарты, увлекаемые белыми медведями к царящему в небе полумесяцу, и коней с гривами, развевающимися в лучах полярного солнца.

Постепенно отдельные мои рисунки начали складываться в целые истории.

Я придумала очень молодую, но обладающую незаурядными способностями девушку по имени Луна, последовавшую на край света за своим любимым быстроногим оленем с белым пятном на плече. В сущности, Луна была еще девочкой, поглощавшей в огромных количествах шоколадные конфеты и спавшей в обнимку с плюшевым мишкой, но вместе с ней я странствовала по мирам, населенным невероятными существами. Постепенно история Луны превратилась в настоящий комикс, который я посвятила памяти Метрикселлы и запрятала к себе в сумку.

Именно тогда я решила, что, если мне посчастливится вернуться живой из ледяного ада, я стану рисовать комиксы, придумывая истории и персонажей вроде Луны, взятых из моей собственной жизни с ее бесконечными проблемами.

Гуннар старался обо мне заботиться, и меня это страшно раздражало.

Когда мой живот вырос так, что я уже не могла обуться самостоятельно, он сам надевал мне носки и зашнуровывал ботинки. А я была вынуждена улыбаться и благодарить его, как и тогда, когда он подавал мне суп, уговаривал доесть его, не оставляя ничего в тарелке, или внимательно слушал, как шевелится у меня в животе Диана.

Гуннар старательно делал вид, что между нами ничего не произошло, и что мы прекрасно относимся друг к другу, не подозревая, что я ненавижу его всеми фибрами своей души.

Я с нетерпением ждала, когда, наконец, появится на свет моя девочка, и одновременно очень боялась, понимая, что этот момент станет в моей жизни поворотным.

Беременность тянулась невыносимо долго. Я считала дни, часы, минуты и даже секунды.

Я старалась поддерживать себя в хорошей физической форме упражнениями, которым Деметра учила других беременных женщин. Благодаря матери, я знала, как правильно дышать во время родов, и прекрасно представляла себе, что такое родовые схватки. Постепенно я почувствовала себя достаточно физически крепкой, но все равно очень волновалась.

Чем ближе были роды, тем чаще я вспоминала Деметру. Мне очень хотелось, чтобы в такой момент она оказалась рядом, определила опытной рукой положение Дианы в моем животе, и успокоила меня, сказав, что все будет хорошо.

Наконец мой живот опустился, и ребенок стал брыкаться настойчивее, чем раньше. Диана готовилась появиться на свет, и я старалась не думать о плохом, сберегая силы.

Близился апрель, среди снежной пустыни стали появляться первые признаки возрождения жизни. Кромешную темноту полярной ночи пробили первые робкие солнечные лучи, откуда-то начал доноситься рокот вскрывающихся льдов, а на горизонте замелькали первые птицы. Однажды, наблюдая за полетом полярных чаек, я заметила вдалеке силуэт медведицы.

Похоже, она наблюдала за хижиной издали и ждала развития событий. Казалось, она меня охраняет. Присутствие медведицы и ростки новой жизни в природе возродили в моем сердце надежду. Впрочем, вскоре ее огонек погас в результате страшных событий.

Однажды ночью собаки, обычно спокойные, не считая часов кормежки, подняли лай, разбудив нас.

Я слышала, как Лея лает громче всех, требуя, чтобы остальные собаки держались от нее подальше. Не понимавший собачьего лая Гуннар встал, оделся, взял винтовку и решительно направился к двери.

— Куда ты?

— Прикончить медведицу.

Я побледнела. В последнее время Гуннар не вспоминал о белой медведице, и я надеялась, что он совсем о ней забыл.

— Думаешь, это она?

— Даже не сомневаюсь. Она кормит медвежонка и вылезла из берлоги, чтобы чем-нибудь подкрепиться, а сожрать наших собак ей гораздо проще, чем поймать в полынье тюленя.

О, ужас! Если Гуннар застрелит медведицу, мне будет не выбраться отсюда с маленькой Дианой!

— Но ты же ее не видел! — в отчаянии настаивала я.

— Видел. Примерно неделю назад. Она бродила по округе. Я возьму с собой Глока и он ее выследит.

Глок был самой дикой и свирепой лайкой во всей упряжке. Я очень испугалась за Камиллу, но сделала вид, что переживаю за Гуннара.

— Не ходи, не надо. У медведицы сейчас медвежонок. Она очень опасна.

— А у меня — винтовка. Не бойся. Мне приходилось убивать медведей и покрупнее.

— А вдруг у меня начнутся роды? Что я буду без тебя делать?

Немного подумав, Гуннар ответил:

— Если начнутся роды, отвяжи Люси. У нее как раз течка. Глок почует ее и приведет меня домой.

Мне ужасно было нужно волшебное кольцо с изумрудом. Уже много недель я потихоньку искала его в карманах одежды Гуннара, среди лекарств, во всех сундуках и ящиках и вообще во всех углах, где можно было его спрятать, но так и не нашла. А без кольца мне было не призвать на помощь Арука.

Когда Гуннар с Глоком ушли, собаки не успокоились, а принялись лаять еще громче. Взяв лампу, я вышла на улицу, и перед моим взором предстало ужасное зрелище.

Лея отчаянно дралась, защищая своих новорожденных щенков от Нарвика и двух других молодых кобелей, вознамерившихся сожрать ее потомство. На тот момент из щенков Леи в живых оставалось только двое, и один из них был сильно искусан.

Я решительно бросилась к Лее, чтобы отогнать кровожадных псов.

«Как могли они покуситься на жизнь беззащитных детенышей своей же породы?! К тому же Гуннар утверждал, что отцом щенков был именно Нарвик! Где же его отцовский инстинкт?!»

Бросившись на псов с палкой, я огрела ей по спине Нарвика, настойчивее других рвавшегося к щенкам, спасла малышей и перерезала привязь Леи кривым ножом слепой прорицательницы — единственным режущим предметом, который мне удалось обнаружить в хижине.

Лея не испугалась, ощерилась и прикрывала мое отступление, щелкая зубами перед носом Нарвика.

Запершись в хижине с Леей и ее малышами, я обнаружила, что искусанный щенок умер. У другого же была только одна небольшая ранка на лапе.

Кое-как промыв раны Леи, я взяла ее уцелевшего щенка и завернула его в свой свитер. Щенок был совсем крошечный, еще слепой и тыкался в стороны мордочкой в поисках материнского молока.

Измученная дракой Лея легла возле лампы на бок, а я подложила щенка ей под брюхо. Он тут же нашел материнский сосок, вцепился в него и принялся жадно сосать. Я оставила собак в покое, решив про себя назвать щенка, одержавшего первую свою победу в борьбе за выживание, Виктором.

Аккуратно завернув в тряпочку трупик его мертвого братца, я села на скамью, пощупала свой живот, сразу заметив, как напряжены его мышцы. Конечно, это была еще не настоящая схватка, но я все равно очень испугалась. Перед моим мысленным взором стоял Нарвик с мордой, обагренной кровью собственного потомства.

Мой колдовской инстинкт подсказал мне, что эта кровавая драма предстала моему взору именно сейчас не случайно.

«Если я не буду действовать решительно, с моим ребенком тоже произойдет нечто ужасное!»

Но после собачьей драки у меня сильно дрожали колени, и я пришла в себя лишь через несколько часов.

Лея преданно лизала мне руки. Ее насытившийся щенок спал на моем свитере. Понюхав сверток с трупиком второго малыша, Лея успокоилась и с благодарным видом легла к моим ногам. Я погладила ее по голове.

Мне было неизвестно, скольких ее щенков сожрали псы, но я подумала, что животным живется несравнимо легче, чем людям. Лея не мечтала о щенках задолго до их появления на свет, не считала их, не придумывала им имена, не воображала, как они будут расти, а она будет играть с ними и воспитывать. Она, наверное, даже не понимала, что беременна. И сейчас, потеряв почти все свое потомство, Лея страдала гораздо меньше любой женщины, оказавшейся бы на ее месте, но я все равно ей сочувствовала. Наверняка и собаке не очень приятно, когда у нее на глазах пожирают ее детей.

— Бедная моя Лея!

Я покормила ее, чтобы она набралась сил, и Лея благодарно тявкнула.

Скоро Лея поправится и начнет заботиться о своем единственном щенке, который будет толстеньким и здоровым, потому что не станет испытывать недостатка в материнском молоке! Скоро у меня родится Диана, и у нас с медведицей и Леей будет по ребенку!

Я понимала смысл происшедшего — Гуннар намеревается пожрать мое дитя, поэтому, каким бы безумием это не казалось, мне нужно бежать с медведицей еще до рождения Дианы.

«Если Гуннар убьет медведицу, нам с Дианой ни за что не выбраться из ледяной пустыни!»

Это я прекрасно понимала. Как и то, что найти медведицу сейчас может только Лея, которая знала ее запах.

«Медведица тоже знает Лею и наверняка на нее не нападет!»

Мне было трудно обращаться к собаке с такой деликатной просьбой, но я рассчитывала на ее преданность.

Погода улучшилась: ураганные ветры улеглись, метели и вьюги стали редкостью, температура воздуха заметно поднялась, и я подумала, что, если запасусь провизией, то смогу унести ноги живой. Приняв решение, я почувствовала заметное облегчение. Погладив Лею по голове, я прошептала ей на ухо:

— Беги, найди медведицу и приведи сюда. Берегись Глока и Гуннара, а я позабочусь о твоем щенке.

Лея в последний раз покормила Виктора. Раздувшись от молока, он с довольным видом завалился на бок и уснул, а Лея выбежала из хижины. Кроме этой собаки, рассчитывать мне было не на кого, и оставалось надеяться только на ее острое обоняние и преданность.

Потом у меня случилась еще одна схватка. На этот раз мне было немного больнее. Переведя дух, я дождалась, пока живот снова расслабится, и начала собирать все необходимое для того, чтобы защитить своего будущего ребенка и прокормить себя во время бегства.

Я не только не нервничала, но была почти радостно возбуждена. После долгого ожидания и бесконечного заточения, протекавших при непрерывной слежке со стороны Гуннара, на горизонте забрезжил, наконец, огонек свободы. Я мечтала поскорее оказаться вдали от Гуннара, его знакомых привидений и прочей нечисти.

Как следует одевшись, я вышла из хижины, отвязала убийцу Нарвика, хлестнув его бичом, чтобы он убирался прочь. В моей упряжке мне не нужны были злодеи. Потом, не торопясь и стараясь каждым жестом внушить собакам уважение к себе, я запрягла их в нарты.

Сначала собаки сопротивлялись и даже пробовали кусаться, но я замахивалась на них бичом и лаяла им по-собачьи такое, от чего они приходили в неописуемое изумление и беспрекословно мне подчинялись. Потом, нагрузив нарты едой, одеждой и лекарствами, я заперлась в хижине вместе со щенком и начала ждать Лею, которой предстояло стать вожаком моей упряжки.

Я прождала ее час, потом два, потом три. Наконец я заснула и проснулась только от возбужденного лая собак. К хижине кто-то приближался. Однако я не слышала ни лая Леи, ни рычания медведицы.

Мне стало страшно. Я почувствовала приближение еще одной схватки, и у меня возникло недоброе предчувствие надвигающейся катастрофы. Я сидела на нарах, морщась от боли, тяжело дыша и придерживая живот руками. В этот момент дверь хижины распахнулась.

Вошел Гуннар. Он был мрачен. В его руке была винтовка, ствол которой еще дымился после выстрела. У меня потемнело в глазах от ужаса.

«Неужели он все-таки застрелил медведицу?!»

Гуннар шагнул в мою сторону, ткнул мне в грудь пальцем и рявкнул:

— Куда это ты собралась?!

Я ответила не сразу. Как зачарованная я глядела на кольцо с изумрудом, красовавшееся на его указательном пальце. В этот момент он как раз нервно потирал руки, касаясь кольца, но никаких призраков в избе не появлялось. Выходит, Гуннар не был всесилен и не мог распоряжаться Аруком с такой же легкостью, с какой это выходило у меня.

Поняв это, я приободрилась и стала выкручиваться.

— Я собиралась искать тебя, Гуннар! Я вот-вот начну рожать. Мне нужна твоя помощь.

— Почему же ты не отвязала Люси, как я тебе велел?!

— Вместо Люси я отвязала Нарвика. Сначала я пробовала прогнать к тебе Лею, но та до такой степени напугана, что все время жмется к дому.

— А чем она напугана?

— Нарвик сожрал ее щенков. Мне удалось спасти только вот этого.

Гуннар посмотрел на малыша, начавшего проявлять признаки беспокойства. Его матери не было уже более трех часов, и он проголодался.

— А где Лея?

— Ее сильно искусали, и она убежала.

— И бросила тут своего щенка? — изумился Гуннар.

Впопыхах я соврала очень неудачно. Гуннар знал не хуже меня, что Лея ни за что бы не оставила своего детеныша. Нужно было сказать, что Лею загрызли!

— Врешь! — прорычал Гуннар, сжав мою руку в своей. — Говори, куда собралась!

— Искать тебя, — пряча глаза, пробормотала я.

— Опять врешь! — прошипел Гуннар.

— Отпусти руку. Мне больно! — скривилась я.

— Мне тоже очень больно! — произнес Гуннар с таким трагическим выражением лица, будто очень переживал из-за того, что я собиралась его бросить.

— Отпусти меня, пожалуйста! — стала умолять я.

Внезапно мне стало очень страшно. Я боялась Гуннара, боялась его жестокости, его коварства и кровожадности.

«Ведь пьют же одиоры кровь омниор! Почему же сыну одиоры Гуннару не питать к ней пристрастия?!»

В тот момент Гуннар вызвал у меня ассоциацию с Нарвиком с перемазанной кровью мордой.

Гуннар печально покачал головой:

— Я не могу отпустить тебя, Селена. И никогда не отпущу. Если ты убежишь от меня сейчас, ты все испортишь.

— Я тут как в тюрьме! — не выдержала я и, как обычно, тут же раскаялась в том, что не удержала язык за зубами.

— Дура! — взорвался Гуннар. — Ты не в тюрьме. Я тебя берегу и охраняю. Без меня ты мгновенно погибнешь! Неужели это не понятно?!

Мне хотелось плакать, и не заплакала я лишь оттого, что страх сковал все мое тело.

— Дай мне уйти…

— А я-то заботился о тебе, — прошептал Гуннар, еще сильнее сжав мою руку, — защищал тебя… И это твоя благодарность?

В его голосе звучала такая неподдельная боль, что я в очередной раз поразилась его умению притворяться.

— Я ведь люблю тебя, Селена. Очень люблю…

— Я тоже люблю тебя, Гуннар, — пробормотала я, чтобы успокоить его и усыпить его бдительность.

— Неправда, — сказал Гуннар, не отпуская моей руки. — Это ложь. Ты понятия не имеешь, что такое любовь. Ты взбалмошная и капризная эгоистка. Ты думаешь только о себе.

— Прости меня…

— И ты прости за то, что я уже наверняка не найду времени тебя перевоспитать…

От этих слов мне снова стало страшно.

Я впилась глазами в кольцо с изумрудом. Оно было совсем рядом. В последних словах Гуннара я услышала такую неприкрытую угрозу, что другого выхода не видела.

Схватив свободной рукой руку Гуннара, которой он сжимал мое запястье, я прикоснулась к кольцу и потерла его. Гуннар мгновенно меня отпустил, потому что в этот самый момент дверь с треском распахнулась.

В хижину ввалилась гигантская белая медведица. Взревев, она ощерила клыки и набросилась на застигнутого врасплох Гуннара. Будто орех, она хотела раздавить его голову своими огромными челюстями, но я успела попросить медведицу не убивать его.

Гуннар с переломанными руками и ребрами без чувств рухнул на пол. Мне некогда было за ним ухаживать или ему сочувствовать. Вполне достаточно было того, что своей просьбой я спасла ему жизнь.

Сорвав кольцо с изумрудом с пальца Гуннара, я запрягла Лею в нарты, взяла с собой ее завернутого в свитер щенка, прикрикнула на собак, и они затрусили вслед за белой медведицей, возглавлявшей этот невероятный кортеж. Верный Арук витал в воздухе рядом со мной.

— Ты защитишь меня, Арук? — спросила я.

— Вы восхищаете меня, госпожа! — воскликнул призрак инуита. — Вы беспримерно отважны!

— Отвага не спасет меня от Ледяной Королевы! У меня нет ни атама, ни волшебной палочки, а после родов я совсем ослабну.

— Не волнуйтесь! — улыбнулся Арук. — Я с вами!

— Чем же ты сможешь мне помочь?

Оглянувшись, Арук нахмурился и стал разглядывать следы нарт.

— Чтобы спасти вашу дочь, нужно перемещаться незаметно. Я сделаю так, что вас никто не выследит.

Внезапно над нами сгустился туман, скрывший из виду не только наши следы, но и меня вместе с нартами и неутомимой белой медведицей.

Несколько дней мы двигались за ней под волшебным покрывалом тумана, останавливаясь только, чтобы подкрепиться и немного поспать. Я даже почти позабыла о том, что беременна, но Диана мне об этом напомнила.

* * *

Замолчав, Селена внезапно схватилась за сердце. Она не спускала глаз с дочери. По мере того, как она рассказывала Анаид свою историю, на душе у Селены становилось все тревожнее и тревожнее. Потом у нее сжалось сердце. Это говорило о том, что угроза совсем рядом и постепенно окружает их с Анаид со всех сторон.

— Надо что-то делать! Ты ведь тоже это чувствуешь, да?

Задрожав, Анаид кивнула. Как и мать, она чувствовала, что над ними нависла какая-то неведомая опасность.

Осторожно открыв сумку, Селена достала из нее маленькую коробочку и протянула дочери.

— Я хотела сделать тебе этот подарок в конце своего рассказа, но, боюсь, медлить больше нельзя.

Не веря своим глазам, Анаид достала из коробочки кольцо с изумрудом.

— То самое, волшебное?! — воскликнула она.

Настороженно покосившись на дверь, Селена вздохнула и сказала:

— Ты должна попросить защиты у духов. Сейчас только они могут нам помочь.

— А почему ты сама их не попросишь?

— Кольцо твое. Теперь только ты можешь им пользоваться.

— А ты?

— Я — нет, и скоро ты поймешь, почему.

— И что же я должна делать?

— Когда ты наденешь кольцо, появится дух, готовый тебе служить. Возможно, он решит, что ты одиора, но не надо его переубеждать. Держи себя высокомерно и требуй защиты.

— От кого?

— Хватит болтать! Надевай кольцо!

Анаид повиновалась.

Стоило ей надеть кольцо на палец, как перед ней возник гордого вида альморавид[74] с благородными чертами лица. Селена его явно не видела, и Анаид заговорила с ним сама.

— Молодец, — сказала она. — Благодарю, что явился без промедления.

Удивленно оглядевшись по сторонам, бербер ответил:

— Приветствую вас, госпожа! А какой нынче на дворе век?

— Двадцать первый.

— О! Выходит, мои отважные воины прозябали в праздности тысячу лет!

— Мне нужна твоя помощь.

— Я к вашим услугам! Прикажете завоевать какое-нибудь королевство?

Немало удивившись внезапно открывшимися перед ней перспективами, Анаид, тем не менее, решила действовать системно:

— Я — твоя повелительница Анаид. А как звать тебя?

— Юсуф Бен-Ташфин![75] — подбоченившись, представился смуглый воин. — Победитель в битве у Заллаки,[76] эмир Аль-Андалуса, покоритель замка Аледо[77] родом из воинственного племени санхаджи,[78] населяющего Сахару.

Такие откровения заставили Анаид по-новому взглянуть на явившееся ей колоритное привидение.

— Вижу, ты немало и славно повоевал, перед тем как покорить Андалусию.

— Совершенно верно!

— Выходит, мне повезло, что в минуту опасности, ко мне на помощь пришел такой прославленный воин!

— Полагаю, — надувшись от гордости, заявил Бен-Ташфин, — вы назначите меня на пост главнокомандующего своим войском?

Вздохнув, Анаид стала прикидывать, откуда бы ей взять войско, а потом напустила на себя важный вид и заговорила строгим голосом, как в фильмах про войну:

— Какова численность нашего личного состава?

— Вы имеете в виду моих альморавидов?

Снова вздохнув, Анаид кивнула. В конце концов, других подразделений в ее распоряжении не имелось.

— В результате несложной перегруппировки в вашем распоряжении окажется тысяча боеспособных привидений.

Анаид была приятно поражена этой новостью и подумала о том, что с тысячью воинственных привидений будет трудно справиться любой одиоре.

— Я — обладательница кольца, и вы должны беспрекословно мне повиноваться! — заявила она.

— Вы — моя повелительница, — почтительно склонив голову перед Анаид, заявил Юсуф Бен-Ташфин.

— Анаид, — вмешалось в разговор Селена. — Привидение защитит нас лишь в том случае, если будет знать, от кого исходит опасность. Спроси его!

— О чем?

— О том, кто передал тебе серьги с рубинами. Поверь мне, это был не Рок.

— Ну и что? — пробормотала Анаид.

— Нас преследует тот, кто передал тебе эти серьги, — не успокаивалась Селена. — Твое привидение должно нас от него защитить.

Анаид уже о многом догадывалась и не хотела ни о чем спрашивать привидение, но все же решила не перечить матери:

— Скажи, о славный Бен-Ташфин, кто передал мне эти серьги?

— Гуннар, моя госпожа, — ответил альморавид. — Стоит вам пожелать, и мы немедленно совершим против него вылазку.

Анаид ничего не ответила. Она просто не знала, что сказать. Ведь речь шла о серьгах с рубинами, которые Гуннар подарил Селене на восемнадцатилетие. Это были серьги из клада, спрятанного на его хуторе в Исландии.

— Привидение предлагает уничтожить Гуннара, — наконец сообщила она матери.

— Неплохая мысль, но сначала дослушай мою историю. Ты должна знать все.

— Почему?

— Не задавай глупых вопросов и слушай. Я расскажу тебе все до конца.

Дрожавшая Анаид подвинулась поближе к Селене и стала ее слушать, глядя на полупрозрачное, но довольно грозное на вид привидение, замершее на часах у двери их домика на колесах.

Явление Избранницы

Схватки начались внезапно. Они то прекращались, то начинались с новой силой. Остановив упряжку, я сказала об этом медведице, и та немедленно принялась рыть снег. Я поняла, что она роет берлогу, в которой должен родиться мой «медвежонок», и стала ей помогать, как могла. Потом покормила собак, отвязала Лею, чтобы она дала поесть Виктору и собрала все необходимое для родов.

Я не хотела ни о чем думать. В первую очередь о том, что будет, если при родах будут осложнения. Помочь мне было некому. Сватки были частыми и сильными, мне ужасно хотелось начать тужиться и вытолкнуть ребенка на свет, но я терпела, пока не затащила в выкопанную в снегу берлогу тюленьи шкуры и полотенца, и не легла на них.

Мне было ужасно больно. Живот словно резали острыми ножами. Я старалась дышать прерывисто и поверхностно. Схватки происходили так часто, что между ними я не могла прийти в себя.

В тот момент мне ужасно хотелось, чтобы хоть кто-нибудь коснулся моего плеча, погладил по голове и похвалил за терпение. Но рядом никого не было, и я приняла появившегося на свет младенца в собственные руки. Мои мучения закончились.

Диана не доставила мне ни малейших проблем. Я не стала стирать с нее слой белого жира, предохраняющего младенцев от холода и инфекций, но даже под ним я видела, что у меня родилась чудесная девочка. Завернув малышку в шкуры, я поднесла ее к груди и подумала о том, что, наконец, произошло то, чего я так долго ждала. Моя дочь не была плодом моего воображения. Теперь она действительно существовала.

Прижав к себе Диану, я пересчитала ее пальчики, заглянул в ее еще ничего не понимающие голубые глазки, рассмотрела ее малюсенькие ушки и носик. Потом шлепнула по попке, чтобы моя малышка подала голос, подвигала ее ручками и даже щелкнула по носу.

Судя по всему, моя дочка неплохо себя чувствовала, закричав во весь голос, как любой здоровый новорожденный. Когда я снова поднесла ее себе к груди, она пару раз ткнулась в нее головкой, а потом открыла ротик и принялась с жадностью сосать. Я своими руками перерезала ей пуповину кривым ножом слепой прорицательницы и завязала пупок. Потом вытолкнула из тела послед и погрузилась в глубокий и спокойный сон.

В берлоге было тепло, но мне были нужны вода и пища. Через день я вылезла из своего убежища с Дианой на руках и стала свидетельницей восхитительного зрелища. Радуясь появлению на свет моей дочери, небо прочертила сверкающая комета с невероятно длинным хвостом.

Возможно, это мне только почудилось, но мне показалось, что при виде кометы маленькая Диана благосклонно ей улыбнулась, хотя на второй или третий день своей жизни дети, конечно, ничего еще не видят.

Я задумалась, не комета ли это из Пророчества. Впрочем, ничего особенного в Диане я не заметила. Она казалась мне просто здоровой хорошенькой крошечной девочкой.

Я чувствовала себя совсем обессиленной. С огромным трудом забравшись в нарты, я пожевала сухой рыбы и полизала снега. Однако мне почти не полегчало. Меня трясло. Я опять заболела.

В ужасе я начала искать аптечку с лекарствами. Мне нельзя было болеть. Без меня Диане было не выжить. Приняв антибиотик, я повалилась на нарты, не в силах пошевелить пальцем. Подошедшая Лея лизнула мне руку, напоминая о том, что ее нужно запрячь как вожака, чтобы она управляла упряжкой. Я сделала это с невероятным трудом. Когда нарты сдвинулись с места, я рухнула в них и потеряла сознание.

Пришла в себя я только через несколько часов. Рядом со мной был Арук, но я его почти не видела. Он витал в воздухе где-то возле моей головы.

— Послушай меня, Селена, — еле слышно пробормотал призрак молодого инуита, — тебе придется сделать над собой еще одно усилие.

Я застонала. От одной мысли о том, что мне надо пошевелить рукой или ногой, мне стало дурно.

— Селена! Возьми дочку и шкуры и забирайся в берлогу медведицы. Там она о тебе позаботится.

— А собаки? — простонала я.

— Отпусти их, — ответил Арук.

Кажется, так я и поступила.

Прижав ребенка к груди и захватив с собой все, что была в силах унести, я заползла в довольно просторную и удобную берлогу. Там нас радостно встретил маленький медвежонок. Это тоже была девочка. Она терлась о меня своим мягким мехом и лизала мне руки. При виде ее радости у меня тоже поднялось настроение, но от этого я не поправилась.

В очередной раз теряя сознание, я подумала, что Гренландия не отпустит нас с Дианой живыми.

Я очнулась лишь через несколько дней. У меня болела голова, и я ужасно хотела пить. Кроме того, меня терзал невыносимый голод, и болело все тело, но высокая температура прошла.

Сначала я не поняла, где нахожусь. Мне было тепло, и что-то щекотало лицо. Потом я вспомнила о Диане.

«Где моя дочь?!»

Поводив вокруг руками, я наткнулось на что-то тугое и теплое, открыла глаза и сначала не на шутку перепугалась.

Над нами с Дианой нависала огромная белая медведица Камилла, с невероятной для такого гигантского зверя осторожностью подносившая свой набухший от молока сосок к ротику моей крошечной малышки.

Не веря своим глазам, я наблюдала за тем, как моя дочь сосет молоко огромной медведицы. Наверняка Диана не умерла во время моей болезни от голода только благодаря молоку Камиллы.

Улыбаясь, я сквозь слезы созерцала это невероятное зрелище, ожидая момента, когда моя дочка насытится. Потом вспомнила рассказанное мне инуитами предание о том, как медведица выкормила человеческого ребенка, и слова слепой прорицательницы: «Селена, разреши царице снегов вскормить свое дитя! От этого оно станет только сильнее!»

И тут из тайников моей памяти всплыли первые слова древнего Пророчества Омы об Избраннице:

Суждено ей увидеть свет в глухой ледяной преисподней,
Где небо тонет в холодной воде, и нет звезды путеводной,
Где горы уходят за облака, теряются в вышине,
И только глухо ворчит вода в своей ледяной броне.
Ее согреет тюлений мех, медведицы силы спасут,
Мудрость волчицы, коварство лисы победу ей принесут.[79]

Вздрогнув, я поняла, что все сходится.

Диана действительно появилась на свет в напоминающей преисподнюю ледяной пустыне, она сосала молоко медведицы и не замерзла благодаря тюленьим шкурам, которые я умудрилась затащить в берлогу.

Когда в детстве меня заставляли учить эти слова наизусть, я и представить себе не могла, что речь в них идет о моей дочери.

Пути судьбы темны и неисповедимы, ничто и никогда не происходит случайно.

Я была страшно голодна и принялась искать хоть какую-нибудь пищу. Рядом оказался еще теплый кусок тюленьей печени. На этот раз она не вызвала во мне ни малейшего отвращения. Наоборот, я восприняла ее как подарок богов, и вообще мне показалось, что в жизни я не ела ничего вкусней и питательней. Я была совершенно измождена, и печень, богатая белками и железом, оказалась очень кстати — мне было необходимо восстановить силы, чтобы у меня не пропало молоко.

Я съела печень сырой. Позже мне пришлось питаться сыром тюленьим мясом, китовыми внутренностями и даже мясом нарвала.

В берлоге, рядом с теплой медведицей, приносившей мне с охоты еду, я потеряла бы счет времени, если бы своими криками маленькая Диана не напоминала мне каждые два-три часа о том, что ее нужно покормить.

Медвежонок Камиллы часто приползал полизать мне лицо и руки и посматривал на Диану как на свою будущую подругу в детских играх. Камилла негромко рычала, довольно наблюдая за тем, как мы с Дианой набираемся сил. По ночам медведица согревала нас своей необъятной тушей.

В тот момент я жила только мыслями о маленьком существе, прижимавшемся к моей груди. Но когда у Дианы отпала пуповина, ее ручки округлились, и она первый раз мне улыбнулась, я поняла, что бесконечно отсиживаться в берлоге нельзя и скоро нам с дочерью придется выбраться в большой мир с его горестями и тревогами.

Я думала о том, где сейчас Гуннар, где моя верная Лея и ее щенок, где Арук…

Придя в себя после болезни, я постоянно пыталась вызвать призрак молодого инуита и упорно терла кольцо, но Арук не появлялся. Неужели я стала терять колдовские способности?!

Об этом говорил и тревожный факт, что, как я ни пыталась, теперь мне было не понять язык Камиллы и ее медвежонка.

«Но ведь раньше я спокойно общалась с медведицей! Что произошло?! Неужели рождение дочери так повлияло на мои способности?!»

К счастью, не все мои способности испарились. В один прекрасный день я отчетливо ощутила, что меня мысленно вызывает Деметра, и от радости чуть не пробила головой крышу берлоги!

«Мать нашла меня даже подо льдом и снегом на краю света!»

Я поняла, что вместе с беременностью закончилась моя временная неспособность мысленно общаться с другими омниорами. Теперь и я могла им отвечать.

«Какая же я была дура! Я же могла обратиться к ним с мысленным призывом о помощи, как только Диана родилась!»

Мысленно сосредоточившись на образе матери, я связалась с нею. Чувствуя, что Деметра очень мне рада, я поспешила обрадовать ее еще больше, сообщив о рождении внучки. Потом попросила о помощи.

Я больше не ощущала себя одинокой. В моей душе вспыхнула надежда — снова встретиться с омниорами после длительной изоляции, в которой я провела почти всю свою беременность.

Внезапно Деметра, связавшись со мной, стала настойчиво требовать, чтобы я тронулась в путь. Мне очень не хотелось покидать гостеприимную берлогу белой медведицы, но настойчивость матери свидетельствовала о том, что надо мной вновь нависла опасность. Я повиновалась Деметре.

Как Омна со своей дочерью Омнией в начале всех времен, после долгого отсутствия я, наконец, вылезла из-подо льда и снега на белый свет.

Окрестная природа преобразилась почти до неузнаваемости. Прибрежные льды таяли. Жизнь пускала свои корни и ростки, лепестками бледных цветков распускавшихся навстречу теплым лучам весеннего солнца.

Набрав полную грудь свежего воздуха, я подумала, что все не так уж и плохо. Вечная ночь бесконечной полярной зимы осталась позади, и солнечный свет вселил в мое сердце надежду. Пройдя сквозь кошмар, я больше ничего не боялась. Так мне казалось, потому что я и представить себе не могла, что ждет меня впереди.

С момента рождения Дианы прошло два долгих месяца. Отпущенные мною на свободу ездовые собаки разбежались в поисках пропитания. Осталась только преданно охранявшая меня Лея со своим симпатичным толстеньким щенком Виктором, любившим возиться с маленькой медведицей, которую я назвала Хельгой в честь злополучной скандинавской поэтессы.

Встретив меня радостным лаем, который я уже, к сожалению, не понимала, Лея проводила меня до брошенных нарт. Чтобы сдвинуть их с места даже с самой нехитрой поклажей потребовалось бы не менее четырех псов. Но где взять еще трех собак? С Дианой на руках и с мешком за плечами далеко не уйдешь.

И тут совершенно неожиданно нашлось другое существо, готовое тащить наши нарты. Моя замечательная медведица!

Я осторожно впрягла Камиллу вместе с Леей в нарты, посадила рядом с собой мохнатую белую Хельгу и щенка Виктора, взяла на руки Диану, и мы тронулись в путь.

Я путешествовала в совершенно фантастическом обществе, но оно было мне по душе.

Я не управляла нартами, полностью положившись на Камиллу, которая должна была доставить нас к селению, в котором жили омниоры Клана Медведицы.

Так оно и произошло.

В селении охотников-инуитов меня приняли с огромным удивлением, не сразу поверив в то, что огромная белая медведица не представляет для них никакой опасности. Никогда еще инуиты не видели медведицу, запряженную в нарты, и не встречали столь кроткого зверя, поражаясь тому, как медведица и собака прекрасно ладят друг с другом. И конечно, никогда не видели, чтобы медведица тащила нарты с молодой европейской девушкой, ее ребенком, щенком и медвежонком.

Чтобы завоевать доверие местных жителей, я добилась беседы с глазу на глаз с их колдуньей Сармукой, которая отнеслась ко мне с типичным для инуитов гостеприимством. Угостив меня рыбой и пивом, она, когда никого не осталось рядом, заговорила со мной на древнем языке омниор.

— Добро пожаловать, Селена, дочь Деметры. Я, Сармука, предводительница Клана Медведицы, приветствую тебя и твою дочь.

С этими словами Сармука протянула руки к Диане. Откинув капюшон с головы малышки, старуха радостно улыбнулась беззубым ртом. Пушок на голове моей дочери сверкнул золотом в лучах солнца.

Я сама застыла с разинутым ртом, потому что даже не заметила цвета ее волос. Они были огненно-рыжими и отливали цветом крови и средиземноморских закатов.

Взволнованная Сармука высоко подняла крошечную Диану, почтительно поцеловала ей ножки и восхищенно воскликнула:

— О, великая мать Ора! Свершилось то, что ты обещала! В небе вспыхнула возвестившая о рождении Избранницы комета, и мы стали ее ждать! Теперь я могу спокойно умереть. Мне выпало счастье лицезреть Избранницу и даже держать ее на руках!

После этого, Сармука произнесла слова из пророчества Оры:

«Настанет день и придет Избранница, наследница Омны. Она придет с пылающими волосами, крылатая, покрытая чешуей. Голосом ее станет вой, а видеть она будет смерть. Она промчится верхом на солнечном луче с лунным клинком».

Не могу сказать, что я осталась при этом безучастной. Меня растрогали преданность и почтение, с которыми Сармука отнеслась к моему ребенку.

Я охотно отдалась во власть морщинистых рук старой инуитской омниоры, которые ласкали меня, омывая мое тело и волосы, подстригая мне ногти и умащивая тело маслами, наряжая меня в чистую одежду и потчуя горячим супом, восхитительными жареными блюдами и чаем.

Некоторое время мы провели среди кротких инуитов. Натянув свои чумы на берегу моря, они охотились на тюленей и белух. У них я научилась ловить рыбу с помощью оснащенных множеством крючков переметов, разделывать тюленей и выделывать их шкуры. В поселке жило всего шесть семей с детьми, и по вечерам мы собирались за кружкой чая поговорить о том о сем.

Инуиты любили смеяться, у них были по-детски открытые лица. Рядом с такими людьми трудно было думать о дурном или чего-то бояться. Мне было с ними очень хорошо, и я не расстраивалась из-за того, что омниоры из Клана Медведицы не могли быстро собраться на созванный Сармукой шабаш.

Огромные гренландские расстояния между селениями препятствовали быстрому перемещению. Кроме того, необходимо было дождаться следующего полнолуния, до которого оставалась еще пара недель.

На шабаше местные омниоры должны были поклониться Избраннице Диане и назначить тех из своего числа, кто будет неусыпно охранять нас, пока мы не доберемся до омниор из Клана Нерпы, проживавших дальше на юг и, следовательно, ближе к цивилизации.

Диана нас поражала. Ее огромные голубые глазищи смотрели на мир вполне осмысленно. В отличие от многих маленьких детей, моя дочь не напоминала безмозглую куклу. Взгляд ее был серьезным и умным, как у взрослого человека. Малышка впитывала в себя все, что видела и слышала, так жадно, словно сосала материнское молоко. Ей было всего три месяца, а она уже начала что-то лепетать.

Ей очень хотелось общаться со взрослыми. Казалось, Диана понимает, о чем они говорят, а при звуках криков животных она к ним внимательно прислушивалась. Однажды я заметила, как они что-то тихонько рычат вместе с медведицей Хельгой. С невероятным удивлением я наблюдала за их тайным разговором, из которого не понимала ни звука.

И тут я вспомнила слова пророчества:

«Голосом ее станет вой, а видеть она будет смерть».

Раньше я думала, что речь идет о том, что поскольку Избранница будет из Клана Волчицы, она станет издавать ритуальные звуки, подражая ее вою. Мне и в голову не приходило то, что Избранница будет наделена даром общения с животными на их языке.

Внезапно я поняла, что тоже могла это делать, пока была беременна, потому что тогда во мне была частица крови Дианы. Я лаяла, как собака, рычала, как медведица и даже слышала недоступные человеческому слуху крики китов. Когда же моя дочь родилась, и во мне не осталось ее крови, я перестала понимать животных и больше не видела привидений. Возможно, Диана могла бы увидеть Арука, ведь способностью общаться с животными и призраками обладала только Избранница.

Чтобы проверить это предположение, я надела на пальчик дочки кольцо с изумрудом и потерла его. Диана сразу посмотрела в пустоту направо и кому-то улыбнулась. Она заметила Арука.

«Пусть она не может говорить, но Арук наверняка все понимает и постарается защитить мою девочку в случае опасности!»

Мысль об этом меня успокоила. Я спрятала кольцо подальше и принялась укачивать на руках свою маленькую и такую всесильную Диану.

Я хотела, чтобы у моей дочки было нормальное полноценное детство. Чтобы она радовалась жизни и познавала ее, училась смеяться, бегать, плавать и играть среди родных в родном доме. В суровой тундре, где мы с Дианой в тот момент находились, нас окружало шесть счастливых семей, согревавших прохладный весенний воздух своим добрым настроением. От ощущения их счастья мне казалось, что вокруг разгар цветущего лета — так дружно и весело жили инуиты.

Добрая и любопытная маленькая медведица Хельга очень любила играть с местными ребятишками. Вместе с подросшим шаловливым щенком Виктором они стали всеобщими любимцами, и все наперебой старались угостить их чем-нибудь вкусненьким. Даже Лея познакомилась с каким-то симпатичным псом. Они стали неразлучны, и следующей зимой у Виктора должны были появиться маленькие братья и сестры.

Медведица Камилла бродила вокруг поселка, избегая человеческого общества. Иногда по ночам она рычала. Тогда маленькая Хельга срывалась с места, где бы она ни находилась, и спешила на зов матери.

Я ела, отдыхала, гуляла на солнце и набиралась сил. С каждым днем моя маленькая Диана нравилась мне все больше и больше.

Все было настолько хорошо и спокойно, что долго так продолжаться не могло. Наша безмятежная жизнь закончилась той ночью, когда мне приснился дурной сон.

Во сне я видела, как нарты, в которых сидели мы с Дианой, лавировали среди огромных ледяных глыб, угрожающе накреняясь на каждом повороте. Едва не вываливаясь на лед на виражах, мы спасались бегством от человека с винтовкой, и мне было ясно, что если мы не удержимся, то погибнем.

Проснувшись, я очень испугалась. Я сразу поняла, что это был не простой сон, а видение. Интуиция подсказывала мне, что над нами с Дианой нависла опасность.

Не успела я протереть глаза, как в палатку вбежала взволнованная Сармука.

— Уходи скорее! — зашептала старая колдунья. — Он совсем рядом.

— У тебя тоже было видение? — окончательно проснувшись, спросила я у старой омниоры.

— Он будет здесь через несколько часов.

Мне стало страшно.

— О ком ты говоришь?

— О высоком светловолосом бледнолицем охотнике. Он очень силен!

— Это Гуннар!

Сармука молча кивнула.

«Значит, Гуннар оправился от ран и вышел за мной на охоту!»

— Он ищет меня?

— Он ищет медведицу!

— Зачем?

— Он считает, что медведица тебя съела, и хочет отомстить. И он добьется своего. Рано или поздно он получит белую медвежью шкуру.

Выходит, Гуннар считает, что медведица сожрала меня, как простую ездовую собаку!

— Но ведь я исчезла вместе с нартами, — возразила я. — Неужели Гуннар думает, что медведица съела и нарты?

— Нет. Он думает, что испуганные псы умчались вместе с нартами и провалились под лед.

Услышав это, я поняла, что Арук очень хорошо замел наши следы, и попыталась представить себе, как все произошло.

При нашей последней встрече Камилла набросилась на Гуннара и здорово поддала ему лапой, так что от боли он потерял сознание. Очнувшись, он увидел, что дверь в избу сорвана с петель, мебель переломана, пол избы обагрен кровью, а снег испещрен следами медведицы. При этом меня нигде не было.

Призрачному Аруку, опытному в общении с мертвецами и ловко нашептывавшему живым то, во что они должны были верить, ничего не стоило незаметно подсказать Гуннару мысль о том, что медведица утащила меня, чтобы затем сожрать в берлоге. Придумано было ловко, но теперь Гуннар выследил Камиллу!

«Зачем? Чтобы отомстить ей за мою смерть? Скорее всего, нет! Он сделал это от злости, в отместку за то, что медведица не дала ему осуществить коварный план — отдать меня с Дианой на растерзание его матери-одиоре. Видно, Гуннар имел зуб на медведицу уже давно. Судя по всему, они ненавидели друг друга еще до моего рождения».

Сармука поспешно упаковывала мои вещи. Инуиты-охотники путешествуют налегке. Они мгновенно снимаются с места и преодолевают огромные расстояния в поисках добычи. Я понимала, что спасусь от Гуннара лишь в том случае, если поступлю так же.

Я нагнулась за Дианой, но Сармука меня остановила.

— Оставь ее с нами. Мы позаботимся о ней. С нами она будет в безопасности.

— Но Гуннар ее узнает!

— Мы выкрасим ее волосы в черный цвет.

— Как же она будет без моего молока?

— Моя дочь Каалата как раз кормит грудью свою маленькую дочку.

Сармука рассуждала здраво. Диана была еще очень мала, и далеко мне с ней было не убежать, но я не хотела оставлять дочь. Я боялась, что Гуннар узнает ее по голубым глазам. Ведь он все-таки был ее отцом и, к тому же, колдуном.

— Нет, я не могу.

Старая Сармука меня поняла. Передав мне малышку, она махнула рукой в сторону севера.

— Ледяная Королева не дремлет. Она тоже видела комету и знает, что Диана появилась на свет. Она постарается отнять ее у тебя.

— Откуда ты знаешь?

Сармука улыбнулась мне во весь свой беззубый рот и сказала:

— Она шарила своими щупальцами в нашем стойбище, но я вас спрятала. Здесь вы под моей защитой и под защитой большой медведицы.

Услышав об этом, я почувствовала себя мышью, загнанной в угол котами.

— Куда же мне бежать?!

— На юг. Здесь ты можешь не дождаться нашего шабаша. Моя дочь Каалата тебя проводит.

Я стала отказываться, совершенно не желая, чтобы ради меня рисковала жизнью еще одна молодая омниора, только что ставшая матерью.

— Каалата с радостью пожертвует не только собственной жизнью, но и жизнью своего ребенка ради спасения Избранницы, — торжественно изрекла Сармука. — Ведь именно Избранница в конечном итоге спасет омниор от Ледяной Королевы и других одиор. Каалата гордится тем, что ее имя, возможно, упомянут в будущих преданиях о жизни и борьбе Избранницы.

Я не нашлась, что ответить. Теперь я просто обязана была взять с собой Каалату. Своим отказом я бы подчеркнула, что она недостойна рисковать собой ради Избранницы, чем, несомненно, страшно обидела бы молодую инуитку, мать которой так много для меня сделала.

Нагрузив нарты, мы впрягли в них трех ездовых собак, поставив на место вожака Лею.

И тут появилась молодая улыбчивая инуитка Каалата. На руках у нее была маленькая девочка, которую в честь бабушки тоже назвали Сармукой. Вместо багажа у Каалаты был только маленький узелок.

— Деметра уже предупредила омниор из Клана Нерпы, — сказала мне Каалата. — Я провожу тебя к ним, а они устроят ваш отъезд из Гренландии.

На прощание я крепко обняла старую добрую Сармуку, рисковавшую ради меня самым дорогим, что у нее было — дочерью и внучкой.

— Жаль, что я сама не могу проводить тебя, — призналась мне она, — но я слишком стара для путешествий. Я лучше останусь здесь. Теперь я могу спокойно умереть. Ведь у меня на руках побывала сама Избранница! Пока вы будете следовать на юг, я сделаю так, чтобы большая медведица отвлекла от вас бледнолицего охотника.

В этот момент я поняла, что наверняка никогда больше не увижу замечательную медведицу Камиллу, которой обязана жизнью. Внезапно я услышала вдали ее рычание, подняла голову и в последний раз заметила ее огромный силуэт на фоне ледяной пустыни.

Не говоря ни слова, я помахала Камилле рукой.

Разумеется, Каалата гораздо лучше меня управляла нартами, и собаки тронулись в путь по ее команде. Я больше не оборачивалась. Смотреть назад — плохая примета. Теперь я смотрела вперед. Только вперед.

Собаки были отдохнувшими и сытыми, погода хорошей, дорога тоже, и все-таки пути нам не было. Мы с Каалатой поняли это на третий день, когда во второй раз оказались на краю одной и той же расщелины на берегу огромного озера.

Судя по всему, мы ехали по кругу, возвращаясь к одному и тому же месту.

Каалата остановила нарты и закрыла лицо руками. Я поняла инуитку без слов, поскольку сама уже догадывалась, что мы попали в лапы Ледяной Королевы.

Ее незримое присутствие стало ощущаться, как только мы отдалились от селения инуитов. Я почувствовала прикосновение ее холодной руки, едва наши нарты тронулись с места. Но особенно сильно присутствие Ледяной Королевы стало ощущаться с момента, когда Гуннар убил большую медведицу.

Это произошло на вторую ночь. Мы с Каалатой не спали. Внезапно нам обеим стало больно, словно от вошедшей в наши тела пули. Пораженные этим ужасным ощущением, мы замерли, не говоря ни слова. Первой заплакала Диана, наверняка тоже почувствовав боль. Мы с Каалатой обнялись и расплакались.

С того момента я почти потеряла надежду. Гуннар убил великую праматерь медведицу. Старая Сармука вряд ли пережила ее гибель. Защитить нас было некому. Мы оказались во власти Ледяной Королевы.

Улыбчивая Каалата погрустнела. Она тоже поняла, что мы идем не на юг.

— Я ничего не могу поделать, — призналась мне она. — Я гоню упряжку на юг, а она возвращается на север.

— Знаю, — ответила я.

— Но я здесь ни при чем, — стала оправдываться молодая инуитка.

— Понимаю, — ответила я. — Это все Ледяная Королева.

Каалата побледнела, как смерть. Наверняка она обо всем догадывалась, но при звуке имени ужасной одиоры просто окаменела от страха.

С самого детства молодой инуитке рассказывали жуткие истории о Белой Даме, много тысяч лет господствовавшей над ледяной пустыней.

— Много лет назад инуиты приносили в жертву Ледяной Королеве своих старших дочерей. Чтобы умилостивить ее, они оставляли раздетых новорожденных малышек рядом со своими иглу,[80] — со слезами на глазах объяснила мне Каалата и крепко прижала к груди свою маленькую дочь.

— Надеюсь, это было очень давно, — храбрилась я, хоть мне было очень не по себе.

— Ледяная Королева охотится за нашими дочками! — всхлипывала Каалата.

Мне стало жаль Каалату и я принялась ее успокаивать, хотя правда, которую я ей говорила, пугала меня почти до потери сознания.

— Ледяной Королеве нужна только моя дочь, потому что она — Избранница. Оставь меня здесь и возвращайся домой.

— Не могу.

— Глупости! Еще как можешь!

Конечно, Каалате очень хотелось вернуться, но она мужественно настаивала:

— Я не могу тебя бросить. Я обещала проводить тебя на юг и обязательно это сделаю.

На нартах у нас за спиной Диана и маленькая Сармука улыбались друг другу, не зная о том, в каком трудном положении оказались их матери.

Мне пришлось самой принимать решение.

Вручив Каалате Диану, я взяла ее маленькую Сармуку и стала кормить ее грудью. Поняв меня, Каалата принялась кормить грудью Диану. При этом мы улыбались нашим малюткам, ставшим с этого момента молочными сестрами. Омниоры всегда так поступали, когда хотели, чтобы их дочери породнились.

Теперь Диане и Сармуке суждено было стать сильными и смелыми, потому что каждая из них могла рассчитывать на силу и смелость своей молочной сестры. Вместе волчица и медведица способны добиться гораздо большего, чем поодиночке.

Накормив Сармуку, я отдала ее Каалате, а та вернула мне Диану. Потом я слезла с нарт, погладила Лею по голове и тихонько шепнула ей на ухо:

— Отвези их домой.

Лизнув личико Дианы, Лея ткнулась носом в мою ладонь, а потом побежала вперед, увлекая за собой остальных собак и нарты так быстро, что Каалата ничего не успела сделать.

Вскоре нарты, как по мановению волшебной палочки, скрылись за горизонтом Лея вела их назад к селению инуитов, где Каалате предстояло занять место умершей матери.

Нарты летели, как на крыльях, совсем не потому, что у Леи и других псов внезапно утроились силы. Это ледяная рука одиоры гнала их прочь. И еще одиора подняла ветер, несший нарты прямо на восток и одновременно толкавший меня к расщелине на берегу озера.

Решив поскорее со всем покончить, я покрепче прижала Диану к груди, подошла к самому краю расщелины и громко крикнула:

— А вот и мы!

Ледяная королева

Стены огромного ледяного грота были испещрены магическими рунами. Они не пропускали внутрь врагов и незваных гостей, парализуя их волю и тела. Под защитой рун хозяйка пещеры могла отдыхать, ни о чем не беспокоясь.

Магическая сила тайных знаков, призванных никого не пропускать в подземную обитель одиоры, забирала у меня силы. Мои ноги словно примерзали ко льду, но, делая над собой огромное усилие, я шаг за шагом продвигалась вперед. Но если бы не желание самой Ледяной Королевы, я, скорее всего, не прошла бы и пяди.

Спускаясь в глубь грота по снегу и льду, я то и дело оказывалась в очень узких проходах. Дышать там было почти нечем, и приходилось идти на ощупь, упираясь головой в потолок. Иногда проходы становились совсем темными и настолько узкими, что я ползла на четвереньках.

Я почти выбилась из сил, когда внезапно низкий извилистый туннель закончился, и я оказалась в обширной подземной галерее, освещенной бледным светом, сочившимся откуда-то из ледяных расщелин над моей головой. Галерея вывела меня в просторную пещеру с огромным, страшным, темным и глубоким подземным озером.

Сидевшая у меня на руках Диана забеспокоилась. Я тоже почувствовала приближение опасности и приготовилась защищаться. Здесь, в недрах ледяного подземелья, нас кто-то подкарауливал, и я не желала, чтобы меня застали врасплох.

И действительно через несколько мгновений черная вода озера всколыхнулась, и из пучины выскочила гигантская белуха. Разинув огромную пасть, она собралась проглотить нас с Дианой.

Все произошло почти мгновенно, и единственное, что я успела сделать, это отбросить малютку подальше от озера. Мне самой отступать было поздно. Выхватив кривой нож слепой прорицательницы, я приготовилась продать свою жизнь подороже.

Белуха ринулась прямо на меня. Чудовище весило тонн пять, не меньше. Сопротивляться было бесполезно.

В ожидании неминуемой смерти я зажмурилась и замерла на месте. Секунду спустя гигантская тварь непременно должна была рухнуть вниз, раздавив меня как муху или, вцепившись в меня зубами, утащить на дно озера, чтобы там, не торопясь, растерзать.

Но секунды тянулись одна за другой, а я почему-то все еще была жива. И тогда я осторожно приоткрыла один глаз, к своему огромному удивлению разглядев, что подземное озеро замерзло, превратившись в ледяную пирамиду, которую венчала гигантская белуха, превратившаяся в огромную глыбу. Сквозь лед я хорошо видела ее острые зубы и налитые кровью злые глаза.

Произошло чудо. Но его сотворила не я. У меня не было с собой даже волшебной палочки! Вместо нее я по-прежнему сжимала в руке простой кривой нож… А может, он был не так прост? Наверное, слепая прорицательница дала мне его не случайно!

И тут я услышала плач Дианы, ударившейся об лед, когда я отбросила ее подальше от озера. Малышка лежала там, где белуха наверняка бы ее не достала, но что бы стало с моей дочкой, если бы огромная тварь меня сожрала?!

Подняв Диану, я принялась утешать ее, целовать и гладить по головке, думая о том, что только что мы были на волосок от смерти.

Внезапно я почувствовала, как чья-то холодная рука снова толкает меня вперед. Я пошла дальше, но сначала привязала Диану к спине, чтобы освободить себе руки.

С этого момента я была готова к любым неожиданностям и не очень удивилась, когда в следующей подземной галерее дорогу мне преградил полуразложившийся труп инуитки. При жизни какой-то зверь отъел женщине половину лица вместе со щекой и левым глазом.

— Отдай мне дочь! — произнесла покойница голосом, от которого у меня волосы встали дыбом.

Передо мной было явно не простое привидение. Инуитка была одержимой и говорила неестественным пронзительным голосом, напомнившим мне визг разоблаченной хомячихи Лолы.

«Баалата!!!»

В ужасе я схватилась за сердце, поняв, что и огромная белуха, от которой я только что чудесным образом избавилась, скорее всего, была одержима проклятой Черной Дамой.

Выхватив свой кривой нож, я шагнула к покойнице, стараясь не смотреть в ее единственный глаз, и, размахнувшись, полоснула ее по шее, чтобы наверняка отрезать голову, но мое оружие ударилось о лед. Отшатнувшись, я с изумлением уставилась на инуитку, превратившуюся, как белуха, в ледяную глыбу.

Чудо свершилось вновь! Что это?! Я же не произносила никаких заклинаний! Неужели это вышло у меня само собой? Или кривой нож слепой прорицательницы обладает такой огромной волшебной силой?!

Не решаясь идти вперед, я стала гладить по голове маленькую Диану, наверняка напуганную появлением мерзкого чудовища. Однако, к моему удивлению, малышка совсем не испугалась. Наоборот, она улыбалась, что-то лепетала и тянула к кому-то ручки.

Проследив за ее взглядом, я почувствовала, как у меня остановилось сердце.

На ледяной стене возникло прекрасное женское лицо. Женщина смотрела на нас и улыбалась. У нее была безупречная белоснежная кожа, а голубые глаза напоминали чистейшие горные озера. Я сразу ее узнала.

Именно ее портрет я видела на исландском хуторе Гуннара. Это была Ледяная Королева.

Внезапно ее лицо отразилось на всех стенах ледяных чертогов. Повсюду заиграла ее улыбка. Потом женщина звонко рассмеялась, а моя маленькая Диана что-то радостно залопотала и принялась махать ручками.

Мне все стало ясно.

«Мы у Ледяной Королевы. В плену».

— Добро пожаловать! — приятным голосом произнесла голубоглазая дама. — Приглашаю вас в небольшое путешествие.

Перед нами возникли прекрасные ледяные сани. Не видя смысла отказываться от предложения могущественной одиоры, я с Дианой на руках села в них, и сани тронулись с места.

Поездка была чудесной. У меня захватывало дух, когда мы мчались по крутым туннелям, взлетали на ледяные мосты через подземные реки и проезжали сквозь украшенные сталактитами и сталагмитами изысканные гроты.

Казалось, нашей поездке по красотам подземного ледяного дворца не будет конца. Сердце замирало, а холодный ветер хлестал нас с Дианой по раскрасневшимся щекам. На крутых поворотах я крепко цеплялась в сани и визжала от восторга и страха, хотя и чувствовала, что мы ни в коем случае из них не выпадем. Я была в восторге, словно вернулась в детство и вновь каталась на захватывающих дух аттракционах. Я даже забыла, что мы с дочерью в плену у одной из самых могущественных одиор на земле.

Наконец ледяные сани остановились.

Перед нами предстала белоснежная, воздушная и прекрасная, как сама Арктика, всесильная Ледяная Королева. Она улыбалась и выглядела вполне безобидной.

Было заметно, что она уже не молода, но при этом прекрасна, как прекрасна может быть одиора, из-за рождения ребенка утратившая часть своей вечной молодости, и тщательно скрывающая свою природную жестокость.

У Ледяной Королевы были великолепные волосы, прекрасные голубые глаза, изящная длинная шея и безукоризненные манеры.

Своей близостью Ледяная Королева частично подавила мою волю, но лепетание Дианы у меня за плечом вернуло меня к жизни. Я решила не сдаваться. Вытащив нож, я выставила его перед собой и, не глядя одиоре в глаза, воскликнула:

— Не подходите! Я не отдам вам на растерзание своего ребенка!

Прекрасная дама удивленно подняла брови и рассмеялась.

— За кого ты меня принимаешь, Селена? Разве я похожа на людоедку?

Если бы я могла, я бы зажала уши, чтобы не слышать притворно ласкового голоса Ледяной Королевы. Одиоры вообще большие мастерицы заговаривать зубы. Это их обычная тактика — лестью усыпить бдительность жертвы и при первой же возможности ее умертвить.

— Имейте в виду, я буду защищать дочь до последней капли крови!

— Молодец! Кстати, я ее тоже неплохо защищала.

— Вы?

— Конечно. А кто защитил вас от нападений Баалаты? Ты забыла?

— О чем вы? О белухе? О мертвой инуитке?

— И не только. Баалата всеми силами старалась вселиться в твое тело, но едва ты вступила в мои владения, я всячески этому препятствовала. Скажи, разве во время странствий по Гренландии Баалата на тебя напала? Тебе не показалось странным, что она неожиданно оставила тебя в покое?

— Вы хотите сказать, что Баалата последовала за мной в Арктику?

— Естественно. Ради этого она и восстала из пепла. Для этого собралась с силами и стала вселяться в животных и в другие существа, лишенные воли. Но ты, Селена, нарушила все ее планы.

— Неужели?

Ледяная Королева прикоснулась ко мне на расстоянии своими холодными руками так, словно хотела понять, из какого теста я сделана, и произнесла:

— Ты очень сильна, Селена. И у тебя колоссальная воля к жизни. Поэтому ты спутала все мои планы, переиначив Пророчество на свой лад.

Услышав такое чудовищное обвинение, я задохнулась от возмущения.

— Ничего я не переиначивала. Это вы беззастенчиво использовали и меня, и Метрикселлу. Это вы сделали так, что мы влюбились в вашего сына, чтобы одна из нас зачала от него Избранницу.

Смех Ледяной Королевы разнесся по всем закоулкам ее прекрасных чертогов и, наверняка, был слышен даже в глубине бездонного подземного озера.

— Ты действительно так считаешь? Неужели Гуннар не сказал тебе правды?

Я не хотела ее слушать. Одиоры вообще имеют о правде весьма приблизительное представление. Они бесстыдно лгут своим жертвам, запутывают их, водят их за нос. Я сделала вид, будто внимаю Ледяной Королеве, но поклялась себе не верить ни единому ее слову. Впрочем, признаюсь, Белая Дама говорила очень доброжелательно и убедительно.

— Гуннар действительно выполнял мои распоряжения, — сказала она. — Я велела ему добиться любви Метрикселлы, которой предсказывали судьбу матери Избранницы, и беременной доставить ее ко мне. Но потом появилась ты, и мой сын меня ослушался. Несмотря на мои приказы, он отказался продолжать отношения с Метрикселлой из-за твоей настойчивости и твоей страсти. Потом Метрикселла погибла.

— Неправда! — воскликнула я.

— Не переживай, Селена, — как ни в чем не бывало продолжала Ледяная Королева, — я ни в чем тебя не обвиняю. Разве ты виновата, что любовь сильнее сыновнего долга? Гуннар не знал, кто ты на самом деле, и поэтому был с тобой счастлив. Все его неприятности начались с того момента, когда я сказала ему, что ты беременна, и ваша дочь будет Избранницей. Еще в Исландии он пытался отговорить тебя от поездки в мои владения. В Гренландии же, несмотря на мои настойчивые требования, мой сын отказался отдать тебя в мои руки и постоянно выдвигал все новые и новые условия, на которых я могла познакомиться с собственной внучкой.

Вспомнив, что Гуннар действительно отговаривал меня ехать с ним в Гренландию, я чуть не поверила Ледяной Королеве, но тут же взяла себя в руки. Наверняка он настаивал на том, чтобы я вернулась домой, лишь для того, чтобы я слепо ему доверилась и безропотно позволила отвести себя на заклание в ледяной чертог, где меня поджидала его коварная и бессердечная мать-одиора.

— А Гуннар действительно считает, что мы с дочкой погибли?

— Бедный, бедный Гуннар! — вздохнула Ледяная Королева. — Оправившись от ран, он думал только о том, как бы отомстить медведице за вашу гибель.

— Но ведь вы же знали, что медведица нас не тронула! Почему же вы ему об этом не сказали?

— Пусть лучше ничего не знает. Его безумная любовь к тебе меня слегка раздражает.

Нельзя сказать, чтобы жестокость Ледяной Королевы к собственному сыну произвела на меня благоприятное впечатление, но в этот момент мать Гуннара ласково улыбнулась Диане, а та заулыбалась ей в ответ и стала тянуть к ней ручки.

Разумеется, я не подпустила ее к одиоре.

— Не трогай ее! — крикнула я Ледяной Королеве.

Она явно обиделась и, нахмурившись, сказала:

— Ты не имеешь права запрещать бабушке приласкать свою внучку, Селена. Между прочим, я не так уж мало для нее делаю. Без меня она не проживет и часа.

— Отойди! — не желая ничего слушать, в ярости воскликнула я.

— Ты мне не веришь?

Я думала, что великая северная колдунья попытается убедить меня в своей безграничной доброте, но вместо этого она нахмурилась:

— Не хочешь, не верь. Сейчас я исчезну. Посмотрим, сколько вы с дочкой протянете.

С этими словами Ледяная Королева исчезла, и вместе с ней исчезли свет и тепло.

Не прошло и нескольких мгновений, как я почувствовала рядом с собой присутствие зверя. До меня доносились его еле слышные шаги и тяжелое дыхание.

Диана испуганно хныкала у меня за спиной, а я затравленно озиралась по сторонам, размахивая в воздухе кривым ножом и поворачивалась то в одну, то в другую сторону, чтобы отразить неумолимо приближавшуюся опасность.

Я чувствовала, как рядом кругами бродит хищник, готовясь к прыжку. Внезапно я уловила какое-то движение, и в меня впились светящиеся красные глаза, взгляд которых на мгновение парализовал мою волю.

Придя в себя, я пырнула зверя ножом, наивно полагая, что превращу его в глыбу льда, как сделала это прежде с огромной белухой и ожившим трупом инуитки. Однако представший моему взору белый полярный волк и не думал превращаться в льдину. Я лишь легко его ранила. Зарычав от боли и ярости, волк отскочил в сторону и принялся кружить вокруг нас, стараясь зайти ко мне со спины, где была Диана.

Проклятая Баалата нарочно приняла обличье волка, чтобы вынудить меня сразиться с животным, которому поклонялся мой клан. Нанося раны волку, я нарушала строжайший запрет, внушенный мне в самом раннем детстве. Волки были моими друзьями и защитниками. Поэтому-то мерзкая Баалата и решила принять облик одного из них.

Диана громко заплакала, и я резко развернулась, но страшный волк опередил меня, вцепившись зубами в мою дочь. Мне пришлось замереть, чтобы зубы зверя не пропороли тюленью шкуру и не впились в тельце Дианы. Борясь с чувством бессилия, я вслепую ударила ножом себе за спину туда, где, по моим расчетам находилась волчья морда, и действительно попала в нее.

Взвыв от страшной боли, волк отпустил Диану и в ярости набросился на меня.

Мне с ним было не совладать. Хищник уже разинул клыкастую пасть, чтобы перекусить, словно тростинку, руку, в которой я держала нож, когда вновь произошло чудо. Волк превратился в ледяную глыбу.

И тогда я поняла, что мой нож был тут ни при чем. Это Ледяная Королева спасала нас с Дианой от смерти, замораживая чудовищ, в которых вселялась Баалата.

С трудом переводя дух, я опустилась на снег, запустила руку под шкуры, в которые была закутана Диана, и стала ощупывать ей ножки. К счастью, волку не удалось прокусить эластичную тюленью шкуру.

Внезапно вновь вспыхнул свет, и появилась сдержанная и прекрасная голубоглазая женщина, совершенно не похожая на свирепого волка, с которым я только что сражалась.

— Ну что, Селена, ты мне, наконец, поверила? — спросила она.

— Спасибо, — пробормотала я еле слышно.

— Между прочим, это опять была Баалата. Она в ярости и не остановится ни перед чем, лишь бы уничтожить Избранницу.

— Уничтожить?! — в ужасе пробормотала я.

— Разумеется. Ты ее больше не интересуешь. Избранница родилась, и Баалата хочет ее уничтожить, потому что не родила ее сама. Теперь это ее единственное желание.

Я судорожно прижала Диану к груди. Оказалось, что грозившая ей опасность была гораздо страшнее, чем я думала.

— А что вам от нас надо?

— Ну вот, сразу бы так! — с довольным видом рассмеялась Белая Дама. — Я хочу холить и лелеять мою внучку. Она же мне родная!

Я чуть было не начала возражать, но спохватилась. Действительно, глаза маленькой Дианы были такими же голубыми, как у Ледяной Королевы.

— А что будет потом?

— Откуда такое нетерпение, Селена? — усмехнулась мать Гуннара. — Поживем — увидим.

— Что увидим?

— Увидим, кто будет ее растить, воспитывать, и как именно она будет представлять свое предназначение.

Я немного успокоилась. В главном Ледяная Королева была права: Диана была ей родной. Мать Гуннара наверняка рассчитывала, что, повзрослев, моя дочка станет ей помогать. Поэтому умерщвлять Диану Ледяной Королеве не имело смысла. Выходило, что на тот момент у нас с этой одиорой были общие интересы. В сложившейся ситуации мы были союзницами.

Однако я все-таки была омниорой, а она — одиорой. Следовательно, нас разделяла непреодолимая пропасть.

— Я столкнулась с серьезными трудностями, Селена, — сказала вдруг Ледяная Королева. — Между прочим, они касаются и тебя.

Я насторожилась.

«С какой это стати всесильной одиоре признаваться мне в своей слабости?! Наверное, это ловушка».

— С какими еще трудностями?

— Я непрерывно трачу силы, чтобы защищать Диану от Баалаты. И скоро они иссякнут…

Услышав это, я содрогнулась. Я хорошо понимала мать Гуннара. Мне тоже было не выдержать постоянных нападений Баалаты.

— Неужели с Баалатой нельзя покончить раз и навсегда? — спросила я.

— Можно, но сейчас мне некогда, — вздохнула Ледяная Королева, — я должна защищать внучку.

— А что для этого нужно сделать? — поинтересовалась я.

— Нужно спуститься в Царство Мертвых и обратиться к мертвецам с просьбой, чтобы они воспрепятствовали бесчинствам чернокнижницы Баалаты.

— И мертвецы откликнутся на такую просьбу?

— Надеюсь, они и сами возмущены ее поведением. Ведь Баалата попрала их закон, гласящий, что мертвым нет возврата в мир живых.

При одной мысли о Царстве Мертвых у меня задрожали колени.

— Почему бы вам не обратиться к мертвецам с этой просьбой самой? — спросила я у Ледяной Королевы. — Вы же знаете их законы!

— Я не могу оставить Диану без защиты ни на секунду.

— Выходит, как только вы исчезнете, Баалата немедленно набросится на Диану? — начала понимать я.

— Ты меня прекрасно поняла, Селена, — улыбнулась Ледяная Королева. — Все именно так и произойдет. Три раза я замешкалась, и три раза вы с Дианой чуть не погибли.

Я содрогнулась. Ледяная Королева не бахвалилась. Баалата готова была принять любой облик, пригодный для нашего уничтожения. Черной Даме было все равно, в кого вселяться. Она любой ценой старалась избавиться от Избранницы.

— А я не могу какое-то время сама защитить дочь от Баалаты?

— Я уже испытала тебя в качестве защитницы своей внучки.

«Ах, вот оно как!»

Я почувствовала себя марионеткой в руках Ледяной Королевы.

— Значит, вы позволили Баалате напасть на нас в виде белухи, мертвой инуитки и полярного волка, чтобы посмотреть, как я буду выкручиваться?

— Совершенно верно.

— Ну и как?

— Тебе еще многому нужно научиться.

Речь шла о борьбе за жизнь моей дочери. Я не могла полагаться в этом на помощь одиоры. Мне надо было научиться самой защищать Диану.

— Я научусь, — сказала я.

— Замечательно! Ты упорная и храбрая. Я расскажу тебе, что делать.

И одна одиора стала учить меня сражаться с другой одиорой.

Уроки Ледяной Королевы очень пригодились мне позже, когда я оказалась у одиор в плену. Например, она показала мне, как не позволять им проникать щупальцами в свое сознание и тело. Я научилась переносить взгляд одиор, ловко орудовать своим кривым ножом, нанося им болезненные удары. Ледяная Королева раскрыла мне заклинания, которыми я могла угнетать волю противника и повышать собственную реакцию.

Однако, несмотря на молодость, силу и ловкость, я потерпела поражение в открытом бою с Баалатой, вселившейся в медведицу и чуть не разорвавшей меня на части. Выручило меня только вмешательство Ледяной Королевы.

— Извини… — только и сумела я пробормотать.

Баалата медвежьими когтями серьезно разодрала мне ногу, и я была вынуждена признать, что не смогла парализовать ее достаточно быстро. Меня спасло только вмешательство Ледяной Королевы, превратившей Черную Даму-медведицу в очередную глыбу льда.

На этот раз мать Гуннара была бледнее обычного.

— Я не могу защищать Диану вечно, — пробормотала она. — Много столетий я провела среди льдов и очень ослабла. Я пробуждалась ото сна и бездействия лишь для того, чтобы родить Гуннара и вырастить его.

— Что же нам делать?

— Надо спуститься в Царство Мертвых и умолить их запретить Баалате возрождаться.

У меня возник план.

— Неужели только мертвецы могут воспрепятствовать возрождению Баалаты?

— Власть мертвецов почти беспредельна. Мы не отдаем себе в этом отчета, но достаточно оказаться в их царстве, чтобы в этом убедиться.

У меня подогнулись колени. Ледяная Королева намекала на Тропу Оры — путь, ведущий в обитель Теней сквозь провалы во времени и пространстве, туда, где материи больше нет, где тела растворяются во мраке небытия и где господствуют мертвецы.

— Хорошо. Я готова туда отправиться.

— Ты согласна?! — изумилась Ледяная Королева.

— Да. Я должна защитить Диану. Я же ее мать, и это придаст мне сил.

— Но ведь в Царство Мертвых не ступала нога ни одной омниоры!

— Значит, я буду первой.

Мне не хотелось думать о том, о чем я сама говорила, но другого выхода и, правда, не было. Я должна была спасти дочь.

— И ты оставишь Диану мне, пока тебя не будет? — с недоверием поинтересовалась Ледяная Королева.

Без колебания, я положила спавшую Диану на руки ее бабушки-одиоры — единственного существа, способного защитить мою малышку.

Взгляд Белой Дамы смягчился. Она стала с умилением разглядывать внучку, баюкать ее, тихонько напевая колыбельную.

Что я наделала?! Неужели сошла с ума?! Я же своими руками вручила свою единственную дочь одиоре!

Подумав так, я тут же вспомнила, что где-то совсем рядом шныряет другая одиора, которая с момента рождения моей дочери охотится за ней. И что не будет от этой одиоры спасения до тех пор, пока я не уговорю мертвецов положить конец ее бесчинствам.

Перед тем как выступить в путь, я покормила Диану грудью. Затем, отведав яств, предложенных мне Ледяной Королевой, испила нектар из ее кубка и выслушала советы о том, как вернуться живой из объятий смерти.

При этом я понимала, что если не вернусь, моя дочь станет одиорой — злейшим и опаснейшим врагом омниор. Поэтому я обязана была вернуться живой и невредимой.

Прежде чем отправиться в безвременье Царства Мертвых, я спросила Ледяную Королеву:

— Как тебя зовут?

— Зови меня Кристиной, — улыбнулась мать Гуннара.

— Береги ее, Кристина! Береги, как зеницу ока! — захлебываясь слезами, произнесла я и погрузилась в бездну ужаса, сжимая в руке свое единственное оружие — кривой нож слепой прорицательницы.

Битва бабушек

О Тропе Оры и тех ужасах, что мне пришлось пережить на пути в подземную обитель мертвецов, я почти ничего не помню. Я сознательно удалила это из собственной памяти, чтобы не терзаться кошмарными сновидениями. А о том, что помню, мне не очень хочется говорить. Возможно, достоверно уже ничего, и мой рассказ окажется далеким от истины. Кроме того, я так стремилась поскорее забыть обо всем, что увиденное причудливо переплелось в моей голове с тем, что говорится об обители теней в преданиях, сказаниях и мифах.

И вообще мы, омниоры, все-таки смертны и не можем до конца понять того, что находится за пределами известного нам мира живых. Нам трудно реально принять то, что можно лицезреть по пути в мир мертвых. Мы не в силах ясно представить даже то, что сжигающий все на своем пути огонь берет начало в воде! Стоит ли говорить, как мало мы способны понять, если речь идет об ушедших из жизни!

Живые заблуждаются, считая, что многое в их власти. Когда б мы знали в чьих, на самом деле, руках наши судьбы, у нас поубавилось бы спеси.

Я совсем не хотела запоминать увиденного в обители мертвецов, ибо жила надеждой на возвращение в мир живых. Кроме того, Кристина не стала от меня скрывать, что я вернусь из Царства Мертвых только в том случае, если не утрачу там волю к жизни и не отдамся во власть смерти.

Признаюсь, часто мне было очень страшно. Спускаясь в неизвестное, я так боялась, что иногда мне не хватало сил открывать преграждавшие мне путь двери. Я не знала, что ждет меня за каждой из них, и страх неизвестности до такой степени подтачивал мои душевные силы, что порой мне просто хотелось присесть на краю дороги и сидеть так веки вечные.

Иногда я говорила себе: «Все. Не могу больше», но тут же представляла, как плачет моя малышка, как ждет она моего молока. Лишь мысленно возникавший перед моим взором образ ребенка давал мне силы идти дальше.

Наконец я пересекла лагуну с темной водой, обманула грозного пса Цербера, и передо мной распахнулись врата цитадели мертвецов. Я стала первой живой омниорой, перешагнувшей грань между жизнью и смертью, чтобы поговорить с мертвыми.

Я прибыла к мертвецам с пустыми руками, но мои груди были полны молока, а глаза — слез.

Послушав совета Кристины, я преклонила перед мертвецами колени, зарыдала и стала умолять их смилостивиться над Избранницей — моей дочерью, которой угрожала смертью чернокнижница Баалата. Я говорила просто и ясно. Мне нужна была справедливость.

Мертвецы выслушали меня с сосредоточенным вниманием и велели подождать.

Не знаю, сколько продлилось это ожидание, мне оно показалось бесконечным. Наконец меня уведомили, что решение принято.

Мертвецы смилостивились надо мной. Я просила их о сострадании к моей малышке, подчеркнув, что Баалата преступила все законы жизни и смерти.

Обитатели Царства Мертвых приняли справедливое решение. На своем совете они постановили покарать Баалату за ее вызывающее поведение и за преследования беззащитной новорожденной девочки и приговорить ее к заточению в Царстве Мертвых.

На моих глазах вопившую и отбивавшуюся Баалату связали путами Несбыточных желаний, насадив ее на стальные шипы Возмездия в Пещере горя и слез, где она должна была остаться навсегда, не показывая больше носа в мир живых.

Возрадовавшись, я уже предвкушала радость встречи с дочкой, представляя, как сжимаю в объятиях ее теплое тельце, когда милосердные мертвецы предоставили обреченной Баалате последнее слово.

Извиваясь в путах, финикийская одиора изрекла страшное пророчество:

— Я вернусь в мир живых, ибо, когда Диане исполнится пятнадцать лет, она сама позовет меня, и я разорву ваши жалкие путы!

Мертвецы тут же заткнули ей рот, но слова прозвучали.

Не скажу, что я в них поверила, но я часто о них думала, и мне становилось не по себе. Поэтому мое возвращение было безрадостным. Меня не покидали мрачные мысли о том, что ждет всех нас через пятнадцать лет.

Я не знала, сколько времени прошло на Земле, пока я была в Царстве Мертвых. Не знала, что обнаружу в мире живых.

В голову приходили разные мысли:

«А вдруг Кристина превратилась в моего врага и мне придется защищаться от Ледяной Королевы, вознамерившейся похитить Избранницу?»

Я мучилась этими вопросами, поднимаясь наверх, вдыхая свежий воздух и пожирая глазами земные цвета. Постепенно я возвращалась к жизни, обретая ощущения, почти умершие во мне за время пребывания в Царстве теней. Когда я вспоминала поцелуи Гуннара, у меня дрожали колени. Когда я вспоминала нежную кожу Дианы, у меня трепетали кончики пальцев. Мне хотелось пить и есть. Я ожила, словно родившись заново.

Словно Ома в стародавние времена, я вернулась туда же, откуда отправилась в путь. Внешне я ничуть не изменилась, но уже отличалась от остальных людей тем, что побывала в таких местах, о которых они ничего не знали. Я стала более сдержанной и более ранимой, повзрослела и набралась мудрости.

По возвращении в мир живых, мне пришлось лицезреть сцену, не являвшуюся мне даже в самых невероятных сновидениях. Оказавшись в том самом зале Ледяного дворца, из которого я отправилась в Царство Мертвых, я увидела мирно спавшую на мягких тюленьих шкурах Диану в той же самой позе, как я покинула ее. Диана улыбалась во сне и сосала палец. Но она была не одна. Над ней стояли мать ее отца — бабушка Кристина, и моя мать — бабушка Деметра.

Моя сильная, умная и великая мать искала меня и нашла на краю земли.

Охватившие меня чувства чуть не свели меня с ума.

Что же происходило в Ледяном дворце? Встреча родственников?

Как бы ни так!

У Кристины и Деметры были серьезные, сосредоточенные и напряженные лица. В руках они держали волшебные палочки и пристально смотрели друг другу в глаза.

Внезапно я поняла, что застала их в самый разгар битвы. А точнее, в тот критический момент, когда они опутали друг друга волшебными чарами и обнаружили, что их силы практически равны. Ни одна из них не могла возобладать над другой, и они были обречены стоять друг напротив друга в стальных тисках магии до тех пор, пока какое-нибудь постороннее событие не нарушит сложившееся равновесие.

Наверняка они уже заметили меня краем глаза, но не стали поворачиваться, дабы не упустить противницу из вида. Однако в глазах обеих блеснул лучик надежды.

Не спуская глаз с Кристины, Деметра решительно заявила:

— Я ждала тебя, Селена. Я была уверена, что ты вернешься. А теперь помоги мне!

В ответ я не пошевелила и пальцем.

Кристина наградила меня благодарной улыбкой.

— Спасибо, что покончила с Баалатой, Селена, — сказала она. — А теперь помоги мне!

— Ни в чем не сомневайся, Селена, — перебила ее Деметра. — Сомнения не доведут тебя до добра. Повинуйся только своим чувствам. Спаси себя и свою дочь!

— Ты знаешь, что в жилах Дианы течет кровь одиор, и омниоры никогда не признают ее своей Избранницей, — вмешалась Кристина. — Не слушай Деметру. Она никогда не смирится с тем, что твоя дочь — одиора, и постарается от нее избавиться.

Не двигаясь с места, я слушала обеих, но в голове у меня уже начало формироваться окончательное решение.

— Я ни на секунду не забывала тебя, Селена, — прошептала Деметра. — Я всегда старалась защитить тебя и буду защищать твою дочь. Не слушай одиору. Одиоры всегда лгут!

— Можно подумать, что ты всегда говоришь правду! — упрекнула я мать. — Не ты ли говорила, что Метрикселла и Карла — простые смертные девушки, а на поверку они оказались омниорами, приставленными за мной следить!

Шагнув вперед, я встала между Деметрой и Кристиной, дав им возможность собраться с силами и мыслями.

Взглянув на белую руку Кристины, я вспомнила слова слепой прорицательницы: «Бойся белизны ее рук и холода ее сердца, не то она тебя погубит!»

Выхватив свой кривой нож, я занесла его над головой.

— Ты обманула меня, Деметра! — воскликнула я, повторяя про себя слова прорицательницы. — Но я омниора и всегда ей останусь!

Со слезами на глазах я вонзила нож в руку не ожидавшей от меня этого Кристины. Вскрикнув, она выронила волшебную палочку.

В глазах Ледяной Королевы я прочла немой укор, но постаралась не расстраиваться. В конце концов, я поступила с ней так же, как одиоры поступают со своими жертвами. Я ее обманула, притворившись, что ей поверила. Но ведь и ее сын обманул меня, притворившись, что меня любит!

Однако, в отличие от настоящей одиоры, я не расправилась со своей беззащитной жертвой. Ведь Кристина не раз спасала жизнь мне и Диане.

— Она твоя, Деметра, — сухо сказала я и отвернулась.

Мне было не по себе, словно я только что совершила предательство. Чтобы не очень расстраиваться, я повторила про себя слова слепой прорицательницы: «Ледяная Королева подкарауливает жертву, но твой нож застанет ее врасплох!»

Склонившись над Дианой, я закрыла глаза и заткнула уши, чтобы не видеть и не слышать, как Кристине придет конец.

Деметра, наверное, все поняла и сжалилась над матерью Гуннара.

— Пока я жива, ты не сдвинешься с места, — сказала она Ледяной Королеве. — Мое заклятье будет тяготеть над тобой до конца моей жизни.

Кристина застыла внутри изысканной ледяной колонны. Она по-прежнему смотрела на меня с укором, но я постаралась не думать об этом и, воскликнув: «Мама!», с непритворной радостью бросилась в объятия Деметры.

Мать прижала меня к груди своими сильными руками. Рядом с ней я наконец почувствовала себя в безопасности, словно одного ее присутствия было достаточно, чтобы прогнать любую беду. Потом Деметра приподняла за подбородок мою голову и с непривычной нежностью погладила меня по щеке своей шершавой, но ласковой рукой.

— Как же я переживала за тебя, детка!

Впервые в жизни я поняла Деметру. Теперь, когда я сама стала матерью, я не сомневалась в том, что она любит меня больше всего на свете, так, как я любила и всегда буду любить свою дочь.

Взяв Диану на руки, я молча попрощалась с прекрасной Ледяной Королевой, которой суждено было оставаться скованной льдом пленницей, пока жива моя мать, и на нартах, управляемых двумя бодрыми инуитками из Клана Нерпы, с Деметрой и Дианой выбралась наконец из самого прекрасного и самого ужасного места на земле — Ледяной пустыни.

Я стала забывать лицо Гуннара. Оно сделалось таким же туманным и далеким, как и образ его вмерзшей в лед матери.

Где-то в Гренландии остались моя верная Лея и ее щенок Виктор.

Где-то далеко на снегу лежали останки доброй и великодушной медведицы Камиллы, спасшей нас с Дианой от гибели. Где-то далеко бродила маленькая медведица Хельга, ставшая вместе с Сармукой молочной сестрой моей дочери.

Позади остались тоска, одиночество и страх до конца жизни скитаться, так и не обретя настоящего дома.

Позади остались мои тщетные попытки стать обычной смертной девушкой.

А моя дочь рассталась с рыжим цветом волос и своим прекрасным именем Диана. Мы перекрасили ей волосы в черный цвет и переставили буквы ее имени задом наперед. С тех пор ее зовут Анаид.

Никто не должен был знать о том, что моя дочь — Избранница, пока она не наберется сил, рассудительности и ума, которые приходят только с некоторым жизненным опытом, то есть примерно ко дню пятнадцатилетия.

Ради тебя, Анаид, Деметра пошла на то, что в свое время не пожелала сделать для меня. Ради тебя она пятнадцать лет прожила на одном месте, забросила свой клан и свое племя, посвятив остаток своей жизни только тому, чтобы заботиться о тебе.

* * *

Анаид не верила своим ушам.

Выходит, Деметра погибла, защищая ее после того, как пятнадцать лет оберегала и воспитывала! А Кристина Олав, добрая дама-иностранка, заботившаяся о ней и защищавшая ее, пока Селена была в плену у одиор, — ее бабушка!

Выходит, ее любили и Деметра, и Кристина, а Гуннар, ее отец, считает, что его дочь сожрала медведица.

Выходит, она сама, Анаид Цинулис, а точнее, Анаид Гуннардоттер, наполовину омниора и наполовину одиора. Поэтому-то она постоянно чувствует нечто вроде раздвоения личности; отсюда у нее такие удивительные способности, поэтому-то она и рискует не выполнить своего предназначения.

У девушки подогнулись колени. Она обняла свою мать Селену, которая родила ее в восемнадцать лет, одна, среди льдов, под покровительством медведицы, а потом спустилась к мертвецам в преисподнюю, чтобы спасти дочь от кровожадной Баалаты.

— Теперь ты хоть понимаешь? Понимаешь, почему тебе ни с кем нельзя разговаривать?

— Из-за предсказания Баалаты? — спросила уже обо всем догадавшаяся Анаид.

— Совершенно верно. Баалата предсказала, что, когда тебе исполнится пятнадцать лет, ты сама попросишь ее прийти. Если это произойдет, мертвецы не смогут ей помешать.

— Баалата хочет прийти, чтобы со мной покончить? — спросила побледневшая Анаид.

— Да. Она по-прежнему желает уничтожить Избранницу.

— И что надо сделать, чтобы этого не произошло?

— Только вновь пройти Тропой Оры в Царство Мертвых и воззвать к мертвецам о справедливости. Но теперь все будет иначе.

— Почему?

— Потому что в Царство Мертвых отправишься ты.

— Я?!!

— Я уже просила за тебя. Теперь мертвецы не будут слушать никого, кроме самой Избранницы.

Анаид прошиб холодный пот. Она вдруг поняла, почему вокруг их домика на колесах ощущалось чье-то враждебное присутствие. Там, в темноте, притаилась Баалата. Но какой же облик она приняла?

И тут у Анаид потемнело в глазах. Она вспомнила о новом электронном адресе Рока и о его невероятно нелепом нике, а еще о том, как настойчиво он добивался с ней встречи…

— Слишком поздно… — прошептала она.

Селена сразу все поняла, изменилась в лице, вскочила и схватила дочь за плечи.

— Что?!! Что ты сказала?!!

Прикусив губу до крови, Анаид собралась с духом и выдохнула:

— Прости меня! Прости, пожалуйста! Я не знала!

— Как это произошло?

— Она выдала себя за Рока. Мы переписывались по электронной почте. То есть я думала, что переписываюсь с ним, хоть мне показалось странным, что он все время выпытывает у меня, что я думаю, и хочет, чтобы я попросила его появиться.

— И ты попросила?

Анаид кивнула и пробормотала:

— Рок мне нравится. Я просто без ума от него. Я думала, это он.

— Так ты попросила?

— Да. А он написал, что скоро появится.

— Ты уверена, что это был не Рок?

— Не знаю, как я сразу этого не поняла, — покраснев, пробормотала Анаид. — Ведь она даже подписалась. Ее ник «Безрассудно абсолютно абстрактно люблю анаид тебя адекватно».

— БААЛАТА!!! — в ужасе воскликнула Селена.

— И сейчас это была она, — понурив голову, сказала Анаид.

— Когда?!!

— На улице. В темноте. Это ее рука душила меня. Баалата освободилась от пут и бродит вокруг!

И в этот момент кто-то постучал в дверь домика на колесах.

Не сговариваясь, Селена и Анаид выхватили атамы. Селена погасила электрический свет, но в лунном блеснул изумруд в кольце на руке у Анаид.

Юсуф Бен-Ташфин почтительно поклонился девушке и сказал:

— Госпожа, не открывайте.

Анаид уже поняла, что ее мать не видит привидений и не слышит их речей. Вся тяжесть ответственности за общение с призраками лежала на ее собственных плечах.

— Кто это? — спросила она у отважного альморавида.

— Гуннар.

Услышав это, Анаид так быстро метнулась к двери, что Селена не успела ее удержать.

И действительно. Возле домика на колесах стоял высокий светловолосый и голубоглазый мужчина. Раскрыв объятия навстречу дочери, он ждал ее с ослепительной улыбкой на устах. Это, конечно, был Гуннар — отец Анаид.

Не слушая что-то вопившую у нее за спиной Селену, Анаид сделала шаг и бросилась в его объятия.

Продолжение истории Анаид, Селены и Гуннара читайте в третьей книге «Войны Колдуний» — «Проклятие Одии».

notes

Примечания

1

Стих. перев. с исп. В. А. Максимовой

2

Таормина — исторический город на восточном побережье Сицилии, Италия, на полпути между Мессиной и Катанией. Греческое поселение под названием Тавромения возникло в 403 г. до н. э. К началу XX века город стал самым популярным курортом Сицилии.

3

Пиренеи — горная система в Испании, Франции и Андорре между Бискайским заливом и Средиземным морем. Длина 450 км, высота до 3404 м (пик Ането).

Сальса — музыкальный жанр, популярный в основном в Латинской Америке.

4

Стих. перев. с исп. В. А. Максимовой.

5

Сальса — музыкальный жанр, популярный в основном в Латинской Америке.

6

Имболк — один из четырех основных праздников ирландского календаря. Обычно отмечается 2 февраля. Посвящен удлинению светового дня, первым признакам весны, домашнему очагу, домашним животным.

7

Кадакес — самый восточный город на северо-востоке Пиренейского полуострова. Занимает выступающий в Средиземное море мыс Креус.

8

Луперки — участники луперкалий — древнеримских весенних праздников в честь бога Фавна.

9

Трамонтана — холодный северный и северо-восточный ветер Италии, Испании, Франции. Возникает из-за разницы между высоким давлением на материке и низким в Средиземном море. Буквальный перевод названия — «из-за гор». Когда дует трамонтана, в небе образуются очень красивые, похожие на волны, облака.

10

Библ — древний финикийский город, расположенный на берегу Средиземного моря. В настоящее время на месте древнего Библа находится ливанский город Джебейль. Библ известен с 4 тыс. до н. э. Был знаменит храмами бога Ваала.

11

Ваал — (греческое произношение имени — Баал) — бог, почитавшийся в Палестине и Сирии. Верховный бог в Финикии. Культ Баала был принесен в Рим возведенным на императорский трон сирийскими легионами римским императором Гелиогабалом (204–222 до н. э.). Позднее Баал стал восприниматься как демон. Имя Баалата прямо отсылает к имени Баала.

12

Эржбета Баторий — Баторий — знатный и могущественный венгерский род. Он объединял несколько трансильванских семейств, владевших богатыми замками в Карпатах. Родной дядя Эржбеты, Стефан Баторий, с 1576 г. был королем Речи Посполитой (Польши). Эржбета родилась в 1560 г. Как и многие из клана Баториев, она с детства страдала психическими расстройствами и эпилепсией. В юности вела уединенный образ жизни. Получила хорошее воспитание и образование, владела несколькими языками. С возрастом в поведении графини стало проявляться все больше странностей. Садистские наклонности Эржбеты приводили в ужас даже ее современников, воспитанных в жестоких нравах того времени. Уединившись в замке в Чахтице и сплотив вокруг себя команду прислужниц-подручных, графиня в течение 25 лет зверски замучила и убила более 600 юных девушек и женщин. По слухам, пользуясь рецептом черной магии, Эржбета принимала ванны из крови своих жертв, пытаясь вернуть молодость и утраченную красоту. Местные крестьяне, трепетавшие при имени графини, прозвали ее «волчицей». Когда стали исчезать дочери мелкопоместных дворян, общество решило положить конец преступлениям. В декабре 1610 г. родственник графини Юрай Турзо отправил в замок отряд, который обнаружил там тело недавно убитой девушки. В январе 1611 г. суд приговорил Эржбету Баторий к публичной казни, однако вскоре заменил смертный приговор пожизненным заключением. Графиню замуровали в спальне ее замка, оставив лишь окно, через которое она могла получать пищу. Через 3 года «Кровавая Графиня» скончалась в возрасте 54 лет.

13

Астарта — богиня-воительница. В западносемитской мифологии — олицетворение планеты Венера. У финикийцев Астарта являлась женой бога неба Баала (Ваала), Баалат.

14

Драккар — боевой легкий и быстроходный корабль викингов. Главная опасность драккара заключалась в его «содержимом» — в самих воинственных викингах. Драккар легко преодолевал как открытое море, так и течения рек.

15

Иштар — иное имя богини Астарты. В аккадской мифологии богиня плотской любви, войны и распри.

16

Берсерк — скандинавский воин, посвятивший себя богу Одину, перед битвой приводивший себя в ярость. В сражении берсерки отличались большой силой, быстрой реакцией, нечувствительностью к боли и безумной свирепостью.

17

Один (Вотан) — верховный бог в германо-скандинавской мифологии. Знаток рун и саг. Бог войны и победы.

18

Скальды — скандинавские поэты средневековья, сочинявшие ни на что другое не похожие, «скальдические» стихи. Скальды высоко ценили свое мастерство и обычно связывали свой дар непосредственно с богом Одином.

19

Мимир — великан, охраняющий колодец, вода которого дает испившему знания. Согласно легенде, Один, чтобы испить из этого источника и обрести мудрость, пожертвовал своим правым глазом.

20

Спутники Одина — вороны Хугинн и Мунинн («думающий» и «помнящий») и волки Гери и Фреки («жадный» и «прожорливый»), его ездовое животное — восьминогий конь Слейпнир («скользящий»).

21

Йоль — первоначально языческий праздник зимнего солнцеворота у скандинавских и германских народов.

22

Танит — богиня красоты, особенно почитавшаяся в Карфагене. По-видимому, была лунным божеством.

23

Пелопоннес — полуостров на территории Греции, в южной оконечности Балканского полуострова.

24

Княжество Андорра — одно из карликовых государств Европы, не имеющее выхода к морю, расположенное в восточной части Пиренеев между Францией и Испанией. Название страны происходит от баскского andurrial — «пустошь».

25

Олимпия — изначально — поселение в греческой области Элида, расположенной в северо-западной части Пелопоннеса. В Олимпии находилось одно из крупнейших святилищ Древней Греции, где возникли и на протяжении многих веков проводились Олимпийские игры.

26

Ираклион — город в Греции, административный центр острова Крит.

27

Помпеи — город в Италии, располагается в регионе Кампания. Находится недалеко от древнего римского города Помпеи, уничтоженного в результате извержения Везувия 24 августа 79 года.

28

Гранада — город на юго-востоке Испании. Столица автономного сообщества Андалусия.

29

Барселона — второй по населению город в Испании, столица автономной области Каталония и одноименной провинции.

30

Тир — знаменитый финикийский город, один из крупных торговых центров в истории. Находился на территории современного Ливана.

31

Сципион Африканский (235–183 г. до н. э.) — римский полководец, победитель Ганнибала и завоеватель Карфагена.

32

«Сага о Вельсунгах» — исландская сага XIII века. Самая известная из «Саг о древних временах», рассказывающих о легендарной истории Скандинавии в терминах общегерманских мифов.

33

Анорексия — полный или частичный отказ от приема пищи под влиянием психопатологических расстройств.

34

Буковина — историческая область в Восточной Европе. В настоящее время северная ее часть (Северная Буковина) составляет Черновицкую область Украины без Хотинского района, а южная — области Сучава и Ботошани Румынии.

35

Трансильвания — историческая венгерская и румынская область на северо-западе Румынии. В романе «Дракула» ирландского писателя Брэма Стокера главный персонаж, вампир граф Дракула, живет в Трансильвании. Габор Баторий, брат самой кровавой серийной убийцы в истории — графини Эржбеты Баторий был правителем Трансильвании.

36

Нумидия — в древности область в Северной Африке (современная северная часть Туниса и Алжир).

37

Трапани — город на западе Сицилии.

38

Геркуланум — древнеримский город в итальянском регионе Кампания, на берегу Неаполитанского залива, рядом с современным Эрколано. Равно как Помпеи, прекратил существование во время извержения Везувия 24 августа 79 г.

39

Брашов — город в самом центре Румынии.

40

Пасео де Грасиа — главная улица Барселоны в историческом центре города, где много музеев и галерей.

41

Вальхалла — в германо-скандинавской мифологии — небесный чертог для павших в бою, рай для доблестных воинов.

42

Валькирия — в скандинавской мифологии дочь славного воина или конунга, которая реет на крылатом коне над полем битвы и подбирает павших воинов. Валькирии прислуживают воинам за пиршественным столом в Вальхалле.

43

Логуринн — озеро в Исландии площадью около 18 кв. км., заполненное айсбергами, откалывающимися от нависшего над ним ледника. По легенде, в этом озере обитает подводное чудовище.

44

Снайфедльс — вулкан в Исландии. Сочетает в себе природную красоту и смертельную угрозу, таящуюся в его недрах. Последний раз вулкан извергался в XVIII в., однако окончательно потухшим не считается до сих пор. Находится в самой западной точке полуострова Снайфедльснес на леднике Снайфедльсйекюдль.

45

Снайфедльсйекюдль — ледник в Исландии, достигающий высоты 1446 м. Является одной из главных достопримечательностей Исландии, благодаря тому, что в 1864 г. писатель Жюль Верн выбрал Снайфедльсйекюдль в качестве места приключений героев своего романа «Путешествие к центру Земли». Именно знаменитому фантасту удалось закрепить за легендарным вулканом репутацию «врат в подземный мир».

46

Гротагья — разлом в земле, в Исландии, имеющий внутри туннель, заполненный водой.

47

Гудафосс — «водопад Бога», один из самых известных водопадов Исландии, находящийся на реке Скьяульфандафльоут. Водопад известен тем, что в 999—1000 гг. при принятии христианства жители Исландии сбросили в него своих древних языческих идолов.

48

Эрик Рыжий — (950-1003 гг.) — исландский викинг норвежского происхождения. Считается первым европейцем, основавшим поселение в Гренландии.

49

Нордкап — мыс на острове Магере на севере Норвегии. Считается самой северной точкой Европы.

50

Лион — город в центре Франции, один из ее самых больших и важных городов.

51

Норвейя — один из семи островов на западном побережье Норвегии, на которых стоит город Олесунн.

52

Аксла — гора, с которой открывается красивый вид на город Олесунн.

53

Финнмарк — самая северная и самая крупная губерния Норвегии. Целиком расположена за Северным полярным кругом. Омывается водами Баренцева моря.

54

Варде — город в Норвегии. Находится на одноименном узком острове (6 км. длиной), расположенном на севере Варяжского залива.

55

Ворвань — устаревший термин, которым называли жир, добываемый из морских млекопитающих и рыб. Обычно употребляется термин «жир», например, китовый жир, тюлений жир, тресковый жир.

56

Лофотенские острова — архипелаг в Норвежском море у северо-западного побережья Норвегии. Основные занятия жителей — рыболовство и овцеводство.

57

Фут — мера длины, составляющая 30,48 сантиметра.

58

Леер — (морск.) веревка, за которую при волнении на море можно держаться при переходах по открытым участкам корабля.

59

Теллурические токи — земные токи, электрические токи, текущие в земной коре; их существование связывают главным образом с вариациями магнитного поля Земли. Являются причиной возникновения северного сияния.

60

Асы и ванны — в скандинавской мифологии асы — основная группа богов, возглавляемая Одином (отцом большинства асов). Асы противопоставляются ваннам — небольшой группе богов плодородия, великанам, карликам и низшим женским божествам.

61

Локи — бог (предположительно, огня) в германо-скандинавской мифологии. Асы разрешили ему жить с ним за его необыкновенный ум и хитрость. Локи прожил три года у великанши Ангрбоды. За это время она родила ему трех детей: дочь — наполовину красную, наполовину синюю — Хель (богиню царства мертвых), гигантского змея Ермунганда и чудовищного волка Фенрира.

62

Фенрир — в германо-скандинавской мифологии громадный волк, сын Локи и Ангрбоды. Враг Богов Фенрир вырос среди асов, кормить его отваживался только Тор, бог воинской храбрости. Чтобы обезопасить себя, асы решили сковать Фенрира цепью, но могучий волк легко рвал самые крепкие цепи. В конце концов асам хитростью все же удалось сковать Фенрира волшебной цепью, но, чтобы волк позволил надеть на себя эту цепь, Тору пришлось вложить руку ему в пасть в знак отсутствия злых намерений. Когда Фенрир не смог освободиться, он откусил руку Тора. Асы приковали Фенрира к скале глубоко под землей и воткнули между его челюстями меч. В день Рагнарека (гибели богов и всего мира, следующей за последней битвой между богами и чудовищами), согласно пророчеству вещих богинь судьбы, Фенрир разорвет свои оковы и поглотит солнце. В финале же битвы Фенрир убьет Одина и сам будет убит Видаром, сыном Одина.

63

Пятая авеню — улица в центре Манхэттена, Нью-Йорк, США. Является одной из самых известных и дорогих улиц в мире. Многие достопримечательности и символы Нью-Йорка расположены вдоль Пятой авеню.

64

Дьюпивогур — это тихая рыбацкая деревушка в Исландии на Беруфьорде, где проживает 450 человек. Известна в истории с 1589 г. как торговый пункт.

65

Вик — самая южная деревня в Исландии, расположенная в 180 км к юго-востоку от Рейкьявика, на окружной дороге. Вик — самое влажное место в Исландии.

66

Фрейя — в германо-скандинавской мифологии богиня любви и войны.

67

Аскья — действующий вулкан в центральной части исландского плато на территории национального парка Ватнаскуль. Высота вулкана 1510 м.

68

Гекла — вулкан, расположенный на юге Исландии. Высота 1488 метров. С 874 г. извергался более 20 раз. Считается наиболее активным вулканом Исландии. В средневековье исландцы называли его «Ворота в ад».

69

Греттир — герой «Саги о Греттире». «Сага о Греттире» — одна из «саг об исландцах» (или «родовых саг»), т. е. рассказов о том, что происходило в Исландии в так называемый «век саг» (примерно с 930 по 1030 г.). Исландия была заселена выходцами из Норвегии в 870—930-х гг. Так что «саги об исландцах» — это рассказы о том, что происходило в Исландии в первый век после ее заселения.

70

Крафла — находящийся в Исландии вулкан, с диаметром кратера около 10 км. Глубина кратера составляет 2 км. Известны 29 его извержений.

71

Иттоккортоормиит — город и столица одноименного муниципалитета Восточной Гренландии. Один из самых удаленных городов страны — добраться до него можно лишь самолетом, затем вертолетом или лодкой.

72

Гуннбьорн — самая высокая гора Гренландии и самая высокая из гор, расположенных за Северным Полярным кругом.

73

Туле, или Фула, — легендарный остров на севере Европы, описанный греческим путешественником Пифеем в его сочинении «Об Океане». В Средние века Туле часто отождествлялся с Исландией, Гренландией, Фарерскими, Шетландскими, Оркнейскими и Гебридскими островами или даже считался частью Британии, Скандинавии или Ютландии. Туле часто называли «Ультима», т. е. по-латыни «последний», желая этим подчеркнуть, что за его пределами нет известных человеку земель.

74

Альморавид — житель основанного в середине XI в. берберами государства на территории нынешних Марокко, Испании и Португалии.

75

Юсуф Бен-Ташфин — существовал Юсуф ибн Ташфин (ок. 1006–1106 гг.), с 1061 г. главнокомандующий войсками альморавидов в Западной Африке. С 1086 по 1106 г. — эмир государства альморавидов.

76

Аль-Андалус — арабско-исламская цивилизация, блиставшая в VIII–XV вв. на Пиренейском полуострове, которую называли также «мусульманской Испанией» или «Кордовским халифатом». Но это не совсем точно, так как страна Аль-Андалус занимала территорию не только Испании, но и Португалии, а Кордова была ее столицей до XI в., затем на первый план вышли Севилья и Гранада. Мусульмане пришли на Иберийский полуостров в 711 г., Аль-Андалус просуществовал до 1492 г.

77

Аледо — город и замок на юго-востоке Испании. В 1090 г. альморавиды вынудили кастильцев уйти из Аледо.

78

Санхаджи — большая берберская конфедерация племен, проживавшая в Сахаре, на пространстве между Атласскими горами на севере, Сенегалом на юге, и Атлантическим океаном на западе.

79

Стих. перев. с исп. В. А. Максимовой.

80

Иглу — зимнее жилище эскимосов. Представляет собой куполообразную постройку из уплотненных ветром снежных или ледяных блоков диаметром 3–4 метра и высотой около 2 метров.

Содержание

Майте Карранса «Ледяная пустыня»

ПРОРОЧЕСТВО ОМЫ

Праздник Имболк

Бог викингов Один

Возвращение Баалаты

Долг и судьба

Суд

Снова рука судьбы

Север

На китобойном судне

Земля льда и огня

На хуторе

Ледяная пустыня

Последнее путешествие

Белая медведица

Бегство

Явление Избранницы

Ледяная королева

Битва бабушек

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80