Шарлин Рэддон

Навеки моя

Шарлин Рэддон

Бартоломью Нун несчастлив в браке. Но жизнь вносит свои коррективы. В Портленд прибывает невеста его племянника. Барту поручают встретить ее. С первой минуты, как только встретились их взгляды, они поняли, что сама судьба свела их на этой пристани…

ОТРЕЧЕНИЕ

Влажный ветерок нежно коснулся лица Бартоломью, когда он вышел из маяка и остановился, глядя на залитое лунным светом море. В небе кое-где виднелись редкие звезды. Он глубоко вдохнул соленый воздух и некоторое время постоял, слушая рокот волн, разбивающихся о скалы в двухстах футах внизу, наслаждаясь вечным очарованием моря. Потом он повернулся и по отполированным деревянным ступенькам поднялся на самую вершину утеса.

Внезапно он заметил неясные очертания какой-то фигуры, приближавшейся к нему в темноте. Он замер, затаив дыхание.

Эри приблизилась к нему на расстояние вытянутой руки; слегка приоткрыв свой чувственный рот, она пристально смотрела на него. Он ждал, что она заговорит, но она молчала, и только выражение ее прекрасных голубых глаз сказало ему, что она ждала, его здесь.

– Завтра… – начала она и замолчала на полуслове. – Я должна была увидеть тебя.

Здравый смысл и желание боролись в нем. Если он хотя бы дотронется до нее, он пропал. Впрочем, разве это уже не случилось? Разве он не потерял голову в тот самый момент, когда впервые увидел ее?

– Подойди ко мне, – произнес он низким чувственным голосом.

Она бросилась к нему в объятия. Минута шла за минутой, а они стояли обнявшись, счастливые уже оттого, что могли наслаждаться теплом и близостью друг к другу, их сердца слились в одно, а души обуревали одни и те же пламенные чувства.

Наконец Эри подняла голову и взглянула на него. Капюшон свалился с ее головы, и в лунном свете ее волосы отливали серебром и золотом. Она была так красива, что у Бартоломью защемило сердце.

И внезапно он понял, что ему уже мало просто сжимать ее в объятиях…

Предчувствие меня сегодня посетило,

А тень сказала мне, что скоро тьма придет;

Покину я все то, что сердцу было мило,

И утону в ночи, что на цветы падет.

Эмили Дикинсон

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Для Бартоломью Нуна непрекращающийся рокот волн и нагоняющие меланхолию крики чаек олицетворяли его постоянное, вечное одиночество. Но не одиночество было причиной гнетущего ощущения приближающейся беды, с которым он проснулся этим утром. А он никогда не пренебрегал предчувствиями.

В надежде избавиться от тягостного ощущения он спустился по крутой тропинке на пляж, где можно было побыть одному. Здесь, на усеянном плавником берегу, он мог быть самим собой. Здесь никого не нужно ублажать и успокаивать. Здесь не от кого скрывать свои самые сокровенные чувства, здесь никто не пытается манипулировать им и причинять ему беспокойство. Здесь он мог без помех поразмышлять над своим необычным предчувствием.

Вдалеке, там, где море было глубоким, вздыбился гребень прозрачной желтовато-зеленой волны, украсился барашком и рассыпался Кипящей пеной, которая с шипением бурлила и вздымалась, пока не растеряла своей энергии. Лениво и нехотя волна подползла к нему, лизнула пенным языком его туфли, как будто хотела обнять его с жалостью и состраданием, а затем откатилась обратно в серые глубины Тихого океана, на своем пути вымывая песок у него из-под ног.

Бартоломью пренебрежительно фыркнул, как бы стряхивая свои грезы. Море не понимало его. Все, на что оно было способно, это постепенно, песчинка за песчинкой, разрушать сушу, так же, как жизнь с Хестер разрушала его душу.

Приближался шторм, и небеса окрасились из серого в черный цвет. Туман, подталкиваемый ветром, который гнал ураган вглубь суши, уже скрыл мыс к югу отсюда, где его ждали Хестер и маяк. Стало еще прохладнее. Скоро пойдет дождь.

Решительным жестом он сунул замерзшие руки в карманы куртки и повернулся спиной к своему любимому морю. Пришло время заняться своими обязанностями.

Густой февральский туман собирался капельками на его ресницах и кончике крупного носа. Его влажные черные волосы были прикрыты форменной фуражкой – он работал смотрителем маяка.

– Эй, Арлекин, – крикнул он топорику[1], охотящемуся на мелководье, – пора идти.

Коренастая птица напоследок еще раз зачерпнула ярким оранжево-красным клювом несколько мелких крабов и, выбравшись из прибоя, заковыляла к человеку, как будто и в самом деле выполняла его приказ. Она неуклюже взмахнула своими крыльями цвета воронова крыла и взлетела, чтобы тут же опуститься на широкое плечо мужчины – похоже, именно этого ей и хотелось. Бартоломью потрепал птицу по блестящей белой грудке и начал подниматься на утес, который возвышался над береговой полосой. Крыло, которое он вылечил, выглядело таким же здоровым, как и до увечья. Теперь в любой момент птица могла улететь, чтобы присоединиться к своим собратьям, гнездящимся на скалах у побережья Орегона[2], и оставить Бартоломью еще более одиноким, чем прежде.

Он поднимался вверх по тропинке, а вокруг возвышались покрытые мхом вечнозеленые деревья, от этого сумрачное утро казалось еще мрачнее. Стволы деревьев, почти не видные за папоротниками, которые обвивали своими листьями буквально каждый сучок, появлялись из движущегося тумана, как привидения, в довершение сходства они корчились и стонали в поднимающемся ветре. Когда тропинка почти добралась до вершины утеса, Бартоломью оглянулся, чтобы в последний раз взглянуть на море, и заметил корабль.

Какое-то мгновение корабль был виден, но в следующую секунду исчез за пеленой. Туман густотой своей напоминал подливу, которую Хестер готовила к сосискам, и лежал над морем так же тяжело, как подлива в желудке Бартоломью. Его темные глаза попытались проникнуть сквозь туманную дымку. Если он не ошибается, скальный риф «Пирамида» лежит прямо по курсу корабля.

Словно лопнувший шов, туман вдруг разошелся. В образовавшемся окне он увидел корабль, который шел прямиком на невидимую скалу.

Он закричал: «Лево руля!» – в то же время ясно понимая, что он слишком далеко от корабля, чтобы его услышали.

Подгоняемый ветром корабль мчался к месту своей гибели, как выпущенный из пращи камень. Бартоломью наблюдал всю сцену как будто в замедленном действии, и она отзывалась в нем неприятной режущей болью. На этом корабле были люди, люди, которым суждено погибнуть. Его охватило бессильное бешенство – почему небеса позволяют случиться такому несчастью?

Ему пришло в голову, что кто-то может уцелеть после крушения, и он пустился бегом в обратный путь к пляжу, но затем здравый смысл подсказал ему остановиться.

На уровне моря увенчанные пенными шапками волны скроют корабль от его взора. Даже если тот на самом деле потерпит крушение, у него будет время привести лошадей из маяка на пляж прежде, чем море выбросит свои жертвы на сушу. А пока ему оставалось только надеяться, что он преувеличил грозящую кораблю опасность.

Но едва эта мысль созрела у него в голове, как он увидел все своими глазами. Корабль налетел на скалу, и они слились воедино. Затем, как будто отвергая столь нежелательный союз, холодный безжизненный камень оттолкнул беспомощную массу из обломков дерева и обрывков парусов обратно в море. Надутые паруса сморщились и опали, когда мачта переломилась и рухнула на вставшую дыбом палубу. Шум ветра и рев волн заглушили треск ломающегося дерева и крики людей, но Бартоломью все же их услышал. Услышал сердцем.

Еще мгновение корабль швыряло волнами, затем он исчез из виду. Бартоломью повернулся и кинулся вверх по лесной тропинке. Топорик судорожно захлопал крыльями, пытаясь удержаться на широком плече мужчины, а затем незамеченным свалился на покрытую мхом землю.

Хестер как раз выходила из сада, когда ее муж выбежал из леса и помчался вдоль ограды, окружавшей дома. Она еле передвигала ноги, как будто каждый шаг причинял ей невыносимую боль. В одной руке она несла только что вымытый горшок, которым предпочитала пользоваться по ночам вместо того, чтобы совершать долгую прогулку в туалет за кухней.

– Куда это ты так спешишь? – она подождала, пока он поравняется с ней; ее плоская благочестивая грудь была укутана в шаль.

– Кораблекрушение, – ответил он на ходу. – Корабль разбился о «Пирамиду». Я сведу лошадей вниз на пляж, может, подберу тех, кто уцелел.

– Что ты собираешься с ними делать, если найдешь кого-нибудь? – кинула она ему вслед раздраженным, язвительным тоном, которым никогда не разговаривала с другими людьми.

Бартоломью не удостоил ее ответом. Он влетел в конюшню, сорвал со стены уздечки и начал запрягать четырех лошадей, которых они держали для перевозки припасов.

Хестер осталась стоять на дорожке. Когда Бартоломью вывел лошадей наружу, в туман, черты ее худого лица были искажены гримасой.

– Не желаю, чтобы в моем доме воняли и разлагались трупы, – произнесла она, направляясь вслед за ним к заднему крыльцу дома.

– Не беспокойся, Хестер, я положу их в конюшне.

Он взглянул вверх, заметив белый луч, едва-едва пробивающийся сквозь густой туман, за лучом последовала красная вспышка. В хорошую погоду луч был заметен с моря на расстоянии двадцати одной мили. Но сегодня погоду нельзя было назвать хорошей. По крайней мере, Причард не заснул – прожектор маяка был включен.

– Хестер, пусть Сим подменит Причарда, а ты отправь парня вниз ко мне на подмогу. Мне как можно быстрее нужны одеяла и бренди, которое мы держим про запас… если ты еще не выпила его.

Хестер побледнела, а потом залилась краской. С претензией на рафинированную аристократичность, которую она обычно приберегала для гостей, она ответила:

– Как ты смеешь обвинять меня в употреблении алкогольных напитков? Ты прекрасно знаешь, что я почетный член союза «Женщины Тилламука за умеренность» хотя ты и похоронил меня заживо в этой глуши и я даже не могу посещать наши собрания.

Ее муж с отвращением взглянул на нее, но не стал напоминать о бутылке «Волшебного эликсира доктора Гамильтона», которую он нашел сегодня утром под ступеньками веранды. Так называемый тоник содержал, главным образом, спирт, но Хестер проигнорировала требование Бартоломью сохранить его про запас. Она утверждала, что он придает ей силы и улучшает самочувствие. Бартоломью больше не вмешивался. По крайней мере, так с ней можно было ладить.

– Знаю, Хестер. А сейчас принеси одеяла, пожалуйста. У меня нет времени на споры.

– Вот и возьми их сам. Ты двигаешься гораздо быстрее меня.

День был уже на исходе, когда Бартоломью смог наконец отправиться в обратный путь к маяку, измученный и мрачный больше обычного. Каждый раз, когда он замечал в волнах чью-то голову или цепляющегося за обломки человека, он бросался в море и старался вытащить несчастного на берег. Он развел костер, чтобы тот указывал в тумане путь на берег и обогревал тех, кто выжил. Он очистил от морской воды желудок одной женщины и обработал глубокую рану на ноге ее сына. Он переносил или волочил безжизненные тела из волн на сушу. Он втирал жизнь в замерзшие руки и ноги живых, по капле вливал согревающие дозы бренди и взваливал всех – и живых, и мертвых – на лошадей, чтобы перевезти их на мыс.

Причард Монтир встретил кавалькаду нa полпути на тропинке и взял под уздцы одну из лошадей. Через ее круп были переброшены два мокрых, завернутых в одеяла тела, на одном из них непочтительно восседал черно-белый ясноглазый топорик.

– Дядя Барт, с тобой все в порядке? Сим снова удрал поиграть с этими чертовыми козами, и тетя Хестер не смогла найти его, а то я бы пришел раньше.

У Бартоломью не нашлось сил, чтобы ответить.

Он восседал на гнедой кобыле, через спину которой был перекинут завернутый в одеяло сверток, из него безжизненно свисали две изящные босые ножки. Третья лошадь везла совсем еще молодого человека, который держал на руках потерявшую сознание женщину. Еще двое мужчин вместе ехали на пятнистом мерине, и выглядели они такими же изнуренными, как и их смуглолицый спаситель.

У задних ворот ограды Бартоломью спешился и обмотал вожжи вокруг перил. Он взял женщину из рук ее сына и перенес в дом, а Причард в это время помогал остальным слезть с лошадей. Не успел Бартоломью открыть дверь и ввести своих подопечных внутрь, как Хестер распахнула тамбурные двери настежь и загородила собой проход.

– И куда это ты их тащишь? – спросила она.

Он пристально смотрел на нее глазами, по цвету напоминавшими черный лед, и наконец она нервно отступила в сторону. Тогда он жестом показал потерпевшим кораблекрушение, чтобы они заходили внутрь и обогрелись у кухонной плиты. Обернувшись к Причарду, Бартоломью передал ему потерявшую сознание женщину. Тот, будучи моложе и меньшего роста, зашатался под тяжестью, которую так легко нес его дядя.

– Отнеси женщину в комнату Хестер, а парнишку отведи в мансарду. Мужчины могут разместиться в моей комнате.

Причард подождал, пока Хестер пожмет плечами, давая свое неохотное разрешение, и только тогда стал выполнять распоряжения своего дяди. Бартоломью закрыл дверь и вперил в свою жену суровый взгляд. Голос его звучал низко и неправдоподобно спокойно:

– Эти люди едва не погибли, Хестер. Они в шоке, истощены и замерзли. Мальчик потерял много крови. И ты вправду сможешь отказать им в сухой постели и нескольких капельках горячего бульона?

– Почему ты не отвел их к соседям? Они запачкают мои полы. Я только что…

– Хестер! – Большие руки Бартоломью схватили ее за плечи, в опасной близости от ее цыплячьей шейки, и слегка стиснули их. Она скосила на него глаза, сжав губы в ниточку, – она явно бросала ему вызов. Он медленно-медленно разжал пальцы, с видимым усилием расслабился.

– Там есть свободная кровать, – он выдавил из себя улыбку, понимая, что этот последний раунд остался за ней.

– Кровать всего одна. Где будут спать остальные?

– Мальчик может спать на полу, а Причард поживет с тобой в твоей комнате, пока они не уедут.

Бартоломью считал, что английская блузка в коричневую клетку придавала лицу Хестер болезненный желтоватый оттенок, усугубляя круги под карими невыразительными глазами. Она одевалась исключительно в строгие, темные, аскетические тона, поскольку считала, что яркие вещи годятся только для «распутных» женщин. Она упорно носила кружевные гофрированные манжетки, рюши и банты, которые делали ее похожей на куклу в подарочной обертке. Ее принципы были высокими, правила – строгими, но она частенько пренебрегала ими ради своей выгоды. Глядя на нее со смешанным чувством жалости и раздражения, он спросил:

– Разве тебе понравится по нескольку раз на день бегать к соседям с горячим бульоном или с тем, что им еще понадобится?

Хестер от изумления широко раскрыла глаза.

– Да пусть они сами варят себе бульон! Или пусть Сим займется этим, видит Бог, он неспособен на большее. Я не прислуга-официантка, я твоя жена.

– Только тогда, когда тебя это устраивает, – пробормотал он.

– -Что?

Не ответив на ее вопрос, он сказал:

– Неужели ты полагаешь, что это по-христиански – оставить их одних, в их-то состоянии? Или свалить заботу о них на старика?

– Осмелюсь предположить, что им нужно всего лишь немного отдохнуть. Ты знаешь, что сказано в Библии: на Бога надейся, а сам не плошай, – и она сделала резкое движение своим клювообразным подбородком, как будто ставила восклицательный знак.

Бартоломью грустно улыбнулся:

– В Библии не говорится ничего подобного, Хестер. Но там сказано: «Благословенны милосердные, ибо им будет даровано милосердие».

Хестер открыла было рот, закрыла его и открыла снова.

– Я, собственно, не это имела в виду, я…

– Они останутся здесь, Хестер, – его голос был тверд, как гранит. – Я буду спать с Причардом. А ты можешь спать здесь, на диване, или ложись на свободную кровать в соседней комнате. Мне все равно. Но эти люди останутся в этом доме, а ты будешь ухаживать за ними до тех пор, пока я не отправлю их в Тилламук. Ясно?

Она уставилась на него ненавидящим взглядом. Не сказав больше ни слова, она ринулась на кухню, с силой захлопнув дверь у него перед носом. Оставшись один, Бартоломью прижал уголки глаз у переносицы большим и указательным пальцами. Вежливое покашливание заставило его поднять голову. В прихожей стоял Причард.

– Извини, дядя Барт, мне пришлось переложить несколько книг с твоей кровати на пол – на полках места больше нет. Но люди уже устроены.

Бартоломью тяжело вздохнул.

– Хорошо, Причард. А теперь помоги мне управиться с телами.

– А что мы будем делать с остальными, когда им станет лучше? – спросил юноша, когда они вели лошадей на конюшню.

– Мы отвезем их к Биггсу и попросим его отправить их в Тилламук, оттуда они смогут добраться до Астории и далее до Сан-Франциско – они туда и направлялись с самого начала.

– Думается мне, что на их месте я бы держался подальше от кораблей, – Причарда передернуло. Он и в лучшие времена не отличался особой храбростью, и мысль о том, что он может лишиться палубы под ногами и оказаться в ледяных волнах океана, вызвала у него желание забиться под кровать и больше никогда не видеть моря.

В конюшне, когда они сгружали с лошадей на пол последние тела, с одного из них одеяло соскользнуло, открыв взору лицо молодой женщины с волосами кирпичного цвета и веснушчатым носиком.

– Святой Гектор, – пробормотал Причард, глядя на нее. Бартоломью накинул одеяло на лицо девушки и с трудом поднялся на ноги.

– Красивая, правда? – юноша вприпрыжку пустился за своим дядей, который направился распрягать лошадей, стараясь подладиться под его широкие шаги. – И замужем, к тому же. По крайней мере, была, у нее золотое обручальное кольцо на пальце.

Бартоломью остановился и взглянул на своего племянника.

– На днях ты интересовался, вышла ли замуж дочка Хопкинса с Траск-Ривер. Откуда такой неожиданный интерес к семейному положению молодых леди, а, Причард?

Юноша покраснел.

– Я… ну… святой Гектор! Дядя Барт, я уже взрослый. Почему бы мне не интересоваться женщинами? Может, мне надоело быть холостяком на пару со старым Симом, ты ведь каждый вечер отправляешься к тете Хестер.

– Черт возьми! – если бы только мальчишка знал! По правде говоря, Причард уже не мальчик – в прошлом месяце ему исполнилось двадцать два. Впрочем, для Бартоломью он всегда останется мальчиком. – Так что же, ты подумываешь о женитьбе, а?

Юноша покраснел, пожал плечами и робко улыбнулся своему дяде:

– Вообще-то, я не только подумываю. Знаешь, я… словом, я уже давно пытаюсь придумать, как мне поговорить об этом с тобой и тетей Хестер. Некоторое время назад я связался с папиным братом, который живет в Портленде, ну тем, который адвокат, и он от моего имени поместил объявление в газетах восточных штатов.

– Что за объявление? – спросил Бартоломью, заводя кобылу в стойло.

– Брачное объявление.

Бартоломью уставился на него в изумлении, не будучи уверен, что правильно все расслышал:

– Брачное объявление? Ты ищешь невесту?

Причард насыпал в ведро зерна.

– Дядя Эдвард написал знакомому адвокату в Цинциннати и попросил его просмотреть кандидаток для меня. На это ушло три месяца, но сейчас, – он ухмыльнулся, – она едет сюда.

Бартоломью взял ведро и высыпал зерно в кормушку кобылы.

– Ты хочешь сказать, что они нашли тебе невесту – и что она уже на пути сюда?

– Вроде как обухом по голове, да? Я точно так же себя чувствовал, когда узнал об этом.

Причард насыпал зерна в другое ведро и понес его в стойло к пятнистому мерину. Сквозь шум в голове Бартоломью услышал, как зерна гремят о металлическое дно кормушки. Маленькое облачко сенной трухи поднялось к потолку.

– Знакомый дяди Эдварда очень хорошо знает и ее саму, и ее семью, – сказал юноша через перегородку. – На самом деле, он и ее отец – партнеры по адвокатской конторе. Ее зовут Эрия Скотт, и она приезжает на поезде на следующей неделе.

Когда Причард вернулся в стойло с пустым ведром, Бартоломью по-прежнему стоял рядом с кобылой, и с его лица не сходило выражение безмерного удивления.

Причард издал короткий смешок:

– Я женюсь. Не ожидал от меня такой прыти, да? – улыбка на его лице угасла, и он опустил глаза. – Я… я надеялся, что ты окажешь мне услугу, дядя Бартоломью.

Бартоломью нахмурился. Юноша именовал его полным именем только тогда, когда у него были неприятности или когда он хотел что-нибудь совсем уж невозможное.

– Я не могу отпустить тебя, если ты это имеешь в виду. Ты знаешь, что на следующей неделе мне надо доставить в Портленд партию фазанов. Ее ждут покупатели, и задерживаться нельзя, потому что у птиц вот-вот настанет время откладывать яйца. Меня подменит Фрэнк Мэрден, но он не может дежурить за нас двоих, да и в любом случае уже поздно что-либо менять.

– Я и не собирался просить тебя что-либо менять. Я просто думал, что ты сможешь встретить Эрию с портлендского поезда на вокзале, когда будешь там.

– Я? Ну уж нет, – Бартоломью покачал головой, подняв скребницу, как будто отгоняя ею Причарда. – Почему бы ей не доехать на поезде до Ямхилла, а там сесть на дилижанс, как все люди?

– Но самая трудная часть пути приходится как раз на отрезок между Ямхиллом и Тилламуком. Особенно в марте. Ты же знаешь, что дорога и переправа через Траск-Ривер и в лучшие-то времена не подарок, а уж теперь, весной, по грязи, и подавно.

– Тогда пусть она сядет на пароход и проедет вверх по реке Колумбия до залива Тилламук.

– Я предлагал ей это, но она боится плыть на пароходе.

Бартоломью обнял кобылу за шею, прижался лбом к ее боку и тяжело вздохнул:

– Ну так пусть она подождет месяц, пока погода не станет лучше.

– Я не хочу ждать еще месяц. Я мужчина, дядя Бартоломью, и мне пора обзавестись женой. У меня есть свои потребности, как у любого мужчины. И ты должен это понять, даже если ты давным-давно перестал беспокоиться о том, как эти потребности удовлетворить.

Бартоломью подавил готовую сорваться с языка горькую исповедь о так называемых прелестях женитьбы. Он мог попытаться открыть мальчику глаза, вот только Причард кое в чем пошел в свою тетку – он видел только то, что хотел увидеть, и слышал только то, что хотел услышать. Сочувственно похлопав юношу по плечу, он сказал только:

– Да все я понимаю. Но не кажется ли тебе, что решение, которое ты принял, выглядит уж очень поспешным? Ты ведь даже не знаешь эту женщину. Один Бог знает, как она выглядит.

– Нет, я не считаю его поспешным, – Причард с таким энтузиазмом затряс головой, что бейсболка едва не свалилась на землю. – Ты знаешь, как здесь одиноко. Мне нужна моя собственная семья, жена, с которой я могу делиться всем. И дети – я хочу детей, – он усмехнулся. – Девятеро мальчиков. Моя собственная бейсбольная команда. Это же будет здорово, правда, дядя Барт?

– Да, Причард, это будет здорово.

Внезапно Бартоломью почувствовал себя столетним старцем. Неосознанное желание, такое сильное, что отдавалось болью во всем теле, звало его обратно на пляж, где он мог забыться под рокот волн и крики чаек.

Одиночество и потребности мужчины. Да разве был в его сознательной жизни хоть один день, когда бы он не страдал из-за этих потребностей?

Хотя один, может быть, и был. Той ночью, когда умер его отец, тогда еще красивая и дружелюбная Хестер пришла к нему в постель, чтобы утешить его. На один краткий миг ему показалось, что он обрел рай.

Но это было целую вечность назад.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Поезд уже стоял на путях, когда Бартоломью остановил свою повозку на стоянке и поспешил на платформу. Локомотив пыхтел паром и отдувался клубами черного дыма, расставаясь со своими пассажирами. Они спешили обняться со своими родными и знакомыми, их радостные возгласы и смех смешивались с пыхтением работающего на холостом ходу локомотива и громыханием багажных тележек по деревянной платформе.

Несколько мгновений Бартоломью стоял неподвижно, вдыхая запахи разогретого металла, исходящие от локомотива, смешанные с ароматом духов, запахом пота и дымом сгоревших дров. Воздух был наэлектризован возбуждением, которого он не разделял. Просьба Причарда избавить его невесту от опасностей и тягот поездки на дилижансе из Ямхилла в Тилламук все еще раздражала Бартоломью.

Что, черт побери, ему делать с ней во время долгой поездки к дому? О чем им говорить? Даже если погода останется нормальной, а дорога – в хорошем состоянии, им предстоит провести четыре бесконечных дня в обществе друг друга. Дни, в течение которых они будут совершенно одни, потому что Хестер сказалась больной и предпочла дожидаться его возвращения у друзей в Тилламуке.

Дни, когда он будет свободен от Хестер и от ответственности. Дни, которых Бартоломью ждал с таким нетерпением, с каким ребенок ожидает прихода Рождества.

А ведь будут еще и ночи, которые придут вслед за этими днями. Мисс Эрия Скотт была горожанкой до мозга костей. Из того немногого, что Причард знал о ней, явствовало, что ранее она никогда не выезжала из Цинциннати. Во время своих поездок в город Бартоломью обычно останавливался у друзей – у Олуэллов, Апхемов и Рудов – но вдруг им придется ночевать под открытым небом? Как отнесется столь неопытная молодая девушка к перспективе провести ночь в дороге с незнакомым мужчиной? А что подумают его друзья, узнав, что он путешествует с молодой незамужней женщиной? Впрочем, вскоре он это узнает.

На платформе стояло несколько женщин, ожидавших встречающих. У их ног были сложены чемоданы и сумки. Двоим перевалило за пятьдесят. Третья была с ребенком, который прятался за ее юбки.

И тогда он увидел ее – мисс Эрию Скотт. На три-четыре дюйма выше Причарда, она казалась эфемерной и невесомой, как облачко дыма. Несмотря на вошедшие в моду осиную талию и крупные формы, эта женщина явно с презрением относилась к накладным плечам и груди, которыми отнюдь не пренебрегала Хестер. У мисс Скотт было длинное вытянутое лицо, на которое хотелось надеть уздечку, это лицо было столь же приятным, как прокисшее молоко.

Бартоломью сделал шаг вперед, испытывая одновременно сочувствие к ней и раздражение на своего идиота-племянника, но едва он преодолел половину расстояния к этой тростинке с лошадиной физиономией, как она пронзительно взвизгнула и кинулась в объятия высокого мужчины. Бартоломью ощутил некоторое облегчение и принялся изучать толпу.

Пассажиры сошли с поезда, и большинство уже покинуло станцию. Из здания вокзала вышла молодая женщина и подошла к пожилой леди. Он сразу же отверг возможность, что это она, поскольку она была слишком красива для того, чтобы вступить в заочный брак с мужчиной, которого она в глаза не видела. Она огляделась по сторонам и с явным нетерпением принялась раскачиваться на каблучках. Когда она обернулась в его сторону, у него перехватило дыхание – так изысканна была ее красота.

Притаившись в тени перегруженной багажной тележки, Бартоломью впитывал исходящую от нее притягательность с такой же жадностью, с какой осушает первую кружку пива матрос, проведший не один месяц в море. Ее волосы имели естественный каштановый оттенок. Ее фигурка, скрытая хорошо сшитым дорожным костюмом цвета оранжерейной орхидеи, выглядела такой хрупкой! Ее лицо вряд ли можно было назвать идеальным – его черты были чересчур симметричны, а кожа слишком безупречна; лицо слишком правильное, без изюминки. Брови ее были очень густыми, а нос слишком маленьким и прямым. Но рот… Боже всемогущий, этот изящно очерченный ротик с крошечной соблазнительной родинкой над верхней губой прямо-таки умолял, чтобы его поцеловали.

Однако, несмотря на ее ротик и свежую, невинную чувственность, которую она излучала, он бы не смог объяснить, в чем состояла ее привлекательность. Затем он услышал переливы ее смеха, звучавшего как птичьи трели, – чистого, звучного, живого – и понял. Ее лицо было подвижным и одушевленным, жесты – быстрыми и грациозными. Она была живым воплощением кипящей от избытка энергии юности. И жизни.

Впервые за много лет, не оставивших и следа в его памяти, он был рад, что все еще жив. С благоговейным трепетом наблюдая за этой девушкой, Бартоломью забыл о мисс Эрии Скотт. Он забыл о Хестер и Причарде, он забыл о маяке, где был главным смотрителем. Если бы дальнейшие события не вывели его из транса, он так бы и стоял на одном месте, любуясь этим очаровательным созданием в ее великолепном одеянии цвета орхидеи. Но в этот момент появился седовласый мужчина. Издав радостный возглас, девушка бросилась к нему. Она уже хотела крепко обнять его и едва не упала, когда он быстро отстранился.

– Эй, эй, молодая леди, – недовольно воскликнул мужчина. – Это еще что за глупости?

Пожилая женщина поспешила к ним:

– Энтони, что здесь происходит? Кто эта… эта особа? Ну-ка, признавайся, или тебе придется ночевать на садовой скамейке до конца твоей подлой изменнической жизни, вместе со своей дворнягой.

Энтони воздел руки в знак того, что он невиновен. Разгневанная супруга ухватила его за ухо и повлекла к экипажу, одарив девушку презрительным взглядом на прощание. Инстинктивно Бартоломью сделал несколько шагов по направлению к трио, подчиняясь стремлению защитить девушку. Но та уже спешила обратно к своей компаньонке. Он отвернулся, чтобы она не догадалась, что он стал свидетелем этой неприятной сцены.

– Ой, миссис Дауни, – запричитала девушка, подбежав к пожилой женщине, – ну, почему я сначала делаю, а потом думаю? Моя мама всегда говорила мне, что я слишком импульсивна и что у меня нет ни капли здравого смысла.

– Все хорошо, что хорошо кончается, моя дорогая, – женщина ласково потрепала девушку по затянутой в перчатку руке. – Ты просто немножко волнуешься, вот и все. Чуточку терпения, молодой человек обязательно появится.

– Боюсь, нетерпение – это еще один из моих недостатков. Какая же из меня получится жена, если…

Девушка подняла глаза и увидела, что Бартоломью пристально рассматривает ее. В ее глазах вспыхнула надежда. Они были так полны нетерпения и пыла, эти глаза, так полны жизни, невинности и ожидания счастья… Ошеломляющие глаза. В точности как незабудки.

Смутившись оттого, что его застали за столь неприличным занятием, Бартоломью выступил вперед:

– Прошу прощения, я не хотел смутить вас. Я…

– Вы мистер Нун? – спросила она.

Ошеломленный, Бартоломью пробормотал:

– Вообще-то, да. То-есть… не хотите ли вы сказать, что вы…

– О, я знала, что вы приедете, – с этими словами Эрия бросилась к нему на шею.

Бартоломью замер от неожиданности и закрыл глаза, чувствуя, что его тело поддается исходящему от нее теплу. Его руки сомкнулись вокруг нее. Это был рай. И это был ад. Стиснув зубы, он старался подавить желание поднять ее на руки и унести далеко-далеко. Он решительно взял ее за руки и отстранил от себя. Миссис Дауни подмигнула ему через ее плечо. Покраснев от смущения, он поклонился девушке и заговорил с ней официальным тоном.

– Я полагаю, вы – мисс Эрия Скотт из Цинциннати?

Она весело рассмеялась.

– Конечно, это я. Кто еще?..– она начала запинаться, улыбка ее угасла. – Святые угодники, я опять сделала все не так. – Она закрыла лило руками и с ужасом посмотрела сначала на Бартоломью, а потом на миссис Дауни. – Я опять вела себя как дура. Я безнадежна, так ведь?

– Вовсе нет, моя дорогая, – одобрила ее миссис Дауни. Я уверена, что мистер Нун, так же как и я, приятно удивлен тем, что вы не похожи на этих чопорных мисс с Востока. Не так ли, сэр?

Бартоломью улыбнулся, с облегчением перенеся внимание с девушки на нее.

– Совершенно верно, мадам. И я вдвойне счастлив видеть, что кто-то сумел убедить ее взять с собой компаньонку в поездку, – он отвесил пожилой женщине глубокий поклон. – Бартоломью Нун, к вашим услугам.

Хихикнув, миссис Дауни исполнила старомодный реверанс.

– Просто очаровательно. Если манеры вашего племянника столь же изысканны, как и ваши, молодой человек, я буду счастлива знать, что моя мисс Скотт нашла себе хорошего мужа. Однако я не являюсь ее компаньонкой, я просто старая женщина, которой посчастливилось познакомиться с ней, когда я села на поезд в Пендлитоне, чтобы нанести ежегодный визит моему сыну здесь, в Портленде.

– А какая у меня нужда в компаньонке, позвольте спросить? – Эри Скотт уставилась на обоих, подбоченясь и нахмурив милое личико. – В конце концов, на дворе девятнадцатый век, а не средневековье. Хотя, судя по тому, как с женщинами обращаются в некоторых странах, этого не скажешь. Знаете ли вы, что гречанок изгоняют из их домов и заставляют попрошайничать на дорогах или загоняют и забивают до смерти, и все это только потому, что они надоели какому-нибудь мужчине? Здесь, на Западе, даже дикари проявляют большую гуманность по отношению к своим женщинам, – произнесла она, глядя на Бартоломью.

Впервые за столь долгое время, что ему было страшно признаться в этом даже самому себе, Бартоломью улыбнулся с искренним удовольствием.

– Тот факт, что мужчина мог совершить такое с этой вашей гречанкой, лишний раз доказывает необходимость и полезность хорошей компаньонки.

Эри с негодованием уставилась на него;

– Это лишь доказывает только то, что она была достаточно глупа, чтоб попасть в положение, с которым она не могла справиться. В любом случае здесь Америка, а не Греция. Здесь женщины привыкли распоряжаться своей судьбой. Вы когда-нибудь слышали об Аризоне Мэри?

Он отрицательно покачал головой, не сумев сдержать улыбку. Мисс Эрия Скотт была более чем красива. Она была единственной и неповторимой: пылкая суфражистка[3] в облачении нимфы, к тому же совершенно неотразимая.

– Аризона Мэри управляла своей упряжкой буйволов в шестнадцать голов и ни в чем не уступала мужчинам, занимавшимся перевозками и фрахтом, – продолжала мисс Скотт. – А как насчет Чарли Панкхерст, которая много лет водила почтовый дилижанс, и только когда она умерла, люди обнаружили, что она была женщиной? А знаете ли вы, что в одном только штате Канзас на должность мэра были избраны десять женщин?

– Нет, я этого не знал, – Бартоломью едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. – Кого-нибудь из них избрали на второй срок?

Озадаченная, Эри сняла руки с бедер и растерянно уставилась на него.

– Я не знаю. В статье об этом ничего не говорилось.

Миссис Дауни вежливо прочистила горло:

– Все это ужасно интересно, моя дорогая, но теперь, раз твой молодой человек уже здесь, я полагаю, что мне самое время нанять экипаж и отправиться в дом моего сына. Это путешествие было самым приятным из всех, какие я могу припомнить, но я довольно сильно устала.

– Вас никто не встречает? – спросил Бартоломью.

– Нет. Мой сын не женат, мистер Бартоломью, он очень занятой врач. Давным-давно я обнаружила, что самой добраться до его дома и скинуть туфли у меня выходит значительно быстрее, чем полагаться на него и отрывать его от пациентов ради того, чтобы он вовремя меня встретил. Такое положение вещей устраивает нас обоих.

– Может быть, я могу вас подвезти?

– На чем вы приехали, если мне будет позволено задать столь невежливый вопрос?

– Не беспокойтесь о вежливости. Боюсь, что в моем распоряжении всего лишь фермерская повозка, она гораздо лучше подходит для перевозки припасов, чем экипаж.

– Разумеется. К сожалению, у нее есть только одно сиденье, да и то не слишком удобное. Перед зданием вокзала я вижу мужчин, восседающих в снабженных мягкими подушками экипажах, которые надеются заработать пару монет, согласившись подвезти таких пожилых леди, как я, к гостинице или еще куда-нибудь. Я уверена, вы не будете возражать, если я вверю себя кому-нибудь из них, и вы сможете отправиться в путь.

Внезапно Бартоломью охватила паника при мысли о том, что он останется наедине с очаровательным ребенком, стоящим рядом, но он сумел сохранить внешнее спокойствие и невозмутимость.

– Ну конечно же, не буду.

– Ах, миссис Дауни, – Эрия крепко обняла пожилую женщину. – Мне будет так не хватать вас. Вы были очень добры.

– Глупости, дитя мое. Давненько мне не было так весело. Дождаться, пока за тобой приедет дядя твоего жениха, – это самое меньшее, что я могла для тебя сделать, – она оглядела Бартоломью с головы до ног и снова подмигнула. – И оно того стоило. Мистер Нун чертовски привлекателен. Теперь ты можешь представить, как выглядит твой молодой человек.

Эрия выпустила ее из своих объятий и посмотрела на него:

– Вы правы, он выглядит привлекательно. И этого следовало ожидать, учитывая его описание, которое мистер Монтир дал в своей телеграмме. Я так переволновалась, что совсем забыла о ней.

От ее мальчишеской улыбки у Бартоломью защемило сердце. Этого просто не может быть. Не может быть, чтобы такому неуклюжему сопляку, как Причард, досталась загадочная нимфа, которая стояла сейчас перед ним. Это было неправильно, преступно, дико.

Бартоломью вспомнил о Хестер и ощутил такую горечь, что даже зажмурился, так его напугала и подавила сила собственных эмоций. Он чувствовал себя так, как будто кто-то посторонний вывернул его душу наизнанку и вывалял в грязи все его самые сокровенные мысли и чувства. Он отчаянно попытался сохранить остатки своего самоконтроля, равнодушия к жизни, которые он так болезненно и тщательно культивировал в себе все эти годы для того, чтобы выжить.

– Собственно, я должен извиниться за то, что заставил вас дожидаться меня так долго, – он выдавил улыбку. – Я также представлял вас несколько иной.

Миссис Дауни издала короткий смешок и погрозила ему пальцем:

– Я знаю, чего вы ожидали, молодой человек. Старая клуша-служанка, с волосами, собранными в такой тугой пучок, что к нему можно было бы подцепить ее чулки. Я права?

Комок в груди на мгновение исчез, когда он взглянул на морщинистое лицо с живыми, смеющимися глазами.

– Сознаюсь, вы правы, – он отвесил миссис Дауни галантный поклон, но взгляд его при этом был устремлен на девушку. – Именно этого я и ожидал.

Мисс Эрия Скотт улыбнулась.

Эри. Наверное, друзья называли ее так. Это имя шло ей легкое и воздушное, прекрасно подходящее нимфе. Он попытался обрести хладнокровие и вспомнить, для чего он здесь.

Вокруг них садились на поезд пассажиры, направляющиеся в Гобл, где состав и все, кто в нем находится, будут переправлены через реку Колумбия, перед тем как возобновить свое путешествие в Сиэтл. Вскоре на платформе не останется никого, кроме носильщиков и железнодорожных служащих. И внезапно Бартоломью понял, как ему хочется отправиться в путь; он не мог дождаться момента, когда останется с мисс Эрией Скотт наедине.

– Собственно говоря, – сказала она, – я бы никогда не догадалась, что вы – дядя мистера Монтира. Вы выглядите слишком молодо. А сколько вам лет, если это не тайна?

Бартоломью разразился раскатистым глубоким мужским смехом, который казался ржавым от нечастого употребления и в котором потонуло вежливое предупредительное покашливание миссис Дауни.

– Боже милосердный! – Эри мило покраснела. – Мне на самом деле надо постараться держать рот на замке. Похоже, это единственный способ не вляпываться в неприятности.

«Никогда!» – хотелось ему крикнуть. Эти восхитительные губки созданы для того, чтобы болтать, хотя на уме у него совсем другой способ их употребления.

– В этом году мне исполняется тридцать, я на восемь лет старше Причарда.

– Прекрасный возраст, – миссис Дауни одобрительно кивнула своей седой головой. – Достаточно взрослый для того, чтобы, как говорится, засеять свою пашню, то есть чтобы добиться чего-нибудь, и в то же время достаточно молод, чтобы приспосабливаться к причудам судьбы, которые она раздает направо и налево, не так ли?

Бартоломью посмотрел на мисс Скотт, размышляя, не является ли она одной из таких причуд судьбы. Что-то зашевелилось у него в памяти. Он отогнал прочь это воспоминание.

– Я уверен, что вы правы. А теперь, мисс Скотт, если вы покажете мне ваш остальной багаж, я займусь его погрузкой, пока вы закончите прощаться. У нас впереди долгий путь.

– О да, конечно, – она указала на две маленькие корзины и большой чемодан. – Вон они стоят.

Бартоломью взвалил чемодан на плечо с такой легкостью, как будто в нем ничего не было, кроме воздуха, и с чемоданом на плече нагнулся, чтобы взять одну из корзинок.

Отдалившись от двух женщин на некоторое расстояние, он усмехнулся про себя, вспоминая, как размышлял о том, что они будут делать на протяжении четырех долгих дней пути домой. Не было никаких сомнений в том, что он хотел бы делать. Его руки болезненно заныли от желания ласкать эту гладкую, бархатистую кожу, искать и находить потаенные уголки ее тела. Когда он думал об этом, четыре дня уже не представлялись ему длинным сроком.

Он поставил корзинку рядом с узорчатой этажеркой палисандрового дерева, которую купил по настоянию Хестер, и опустил чемодан на дно повозки.

Хестер. Мысли Бартоломью понеслись, как семена одуванчика от ветра.

Хестер была его женой – «пока смерть не разлучит их» – независимо от того, насколько сильно он хотел, чтобы это было не так. А Эри Скотт принадлежала Причарду.

Плечи его опустились – эту ношу ему никогда не сбросить. Он положил руки на боковую стойку повозки, опустил на них голову, затем закрыл глаза и попытался отогнать видение сладкого обольстительного ротика девушки, такого свежего, такого…

Теплая ручка накрыла его руку.

– С вами все в порядке, мистер Нун? Не могу ли я что-либо сделать для вас?

Он посмотрел вниз и увидел, что Эри Скотт стоит на расстоянии вытянутой руки, глядя на него этими невероятными незабудковыми глазами, ее сладкие полные губы были приоткрыты, на лице у нее было выражение мягкой и простодушной озабоченности.

И он бросился в ад.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Притворившись, что она восхищается величественными зданиями на улицах Портленда, Эри изучала Профиль мужчины, который был рядом с ней на сиденье громыхающей повозки, увозившей их из города. Единственное сходство, замеченное ею между Бартоломью Нуном и архитектурой, которой она якобы наслаждалась, заключалось в каменной твердости и шероховатой поверхности и того, и другого. Укрывшись внутри одного из этих зданий или сидя рядом с таким мужчиной, женщина была бы в безопасности.

Но на этом сходство заканчивалось. Здания, стоявшие по обеим сторонам Джефферсон-стрит, были относительно привычными, а Бартоломью Нун – нет.

Его лицо вызвало у нее в голове картину работы скульптора, чувствительными руками сминающего глину, добавляющего щепотку здесь, отщипывающего кусочек там, выравнивающего поверхность движением большого пальца. Это было лицо, полное противоречий, лицо такое же сложное, как и сам мужчина, – по крайней мере, так она себе представляла это загадочное существо. Хмурый, задумчивый, сильный. Хищный.

В своей нелепо длинной телеграмме Причард Монтир описал своего дядю как мужчину, вслед которому оборачиваются женщины, и Эри согласилась с этим. Некоторые женщины, без сомнения, даже назвали бы его красивым. Некоторые, быть может, потрудились бы посмотреть, что нужно для того, чтобы эти полные, чувственные губы искривились в радостной улыбке. Другие, заметив неприступное выражение его лица и ощущение скрытой мощи в этом массивном теле, обошли бы его десятой дорогой.

Эри Скотт была очарована. Его полные губы намекали на чувственность. Его черные внимательные глаза говорили о том, что душа у него вовсе не каменная и чувства не чужды ему. Как ни старалась она все свое внимание сосредоточить на зданиях, мимо которых они проезжали, ее взгляд снова и снова возвращался к нему. Она держала руки, сжатые в кулачки, на коленях, ее юбки были благопристойно отведены в сторону, чтобы не коснуться его мускулистых бедер, но все это время она боролась с искушением внимательно разглядывать, изучать, прикасаться.

– Я очень хочу увидеть маяк, – она посмотрела в сторону в отчаянном стремлении сконцентрировать свое внимание на чем-нибудь другом. – Я никогда не видела океана, но меня восхищает мысль о том, что я буду жить так близко от него. А там много птиц? Я орнитолог, и поэтому надеюсь, что у меня будет возможность их изучать. Я хотела бы, чтобы там были и морские котики. Я всегда мечтала увидеть хотя бы одного. Вы можете думать, что морской лев выглядит свирепо, но я всегда считала их огромными подушками с усами.

Эри поняла, что она чересчур много болтает, и сразу же вспомнила о «Советах об этикете и хороших манерах», которые читала в поезде. Они были приведены в книге «Рецепты доктора Чейза, или Сведения для каждого», полученной ею от тети Иды. «Будьте осмотрительны и сдержанны в словах», – наставляла та. Эри одолела всего лишь один абзац этого раздела, и вот она уже успела нарушить одно из правил.

Собственно говоря, Ида была женой партнера отца по адвокатской конторе, Лу Штейнбергера, и не приходилась ей родственницей. Но для Эри они были «дядей» и «тетей», сколько она себя помнила, и, говоря по правде, они были для нее более близкими душами, чем кровные родственники.

За исключением дяди Ксеноса.

Желудок Эри сжался от приступа горя и страха – эти чувства были такими свежими, что она еще не успела с ними свыкнуться. Может быть, если бы ее отец не умер так внезапно, так жестоко, если бы она, по крайней мере, осмелилась присутствовать на его похоронах, его смерть казалась бы более реальной. Как бы то ни было, она обнаружила, что с легкостью может на долгое время отгонять от себя болезненную реальность и часами думать о том будущем, к которому ее мчал грохочущий, издающий пронзительные свистки поезд. К будущему, которого не существовало раньше, – оно появилось за нескольких коротких дней до ее отъезда.

Волосы у нее на затылке напряглись, когда она почувствовала на себе пристальный взгляд Бартоломью Нуна. Постаралась взять себя в руки. Она еще не была готова говорить о своем отце. Ну, почему ее вынудили оставить все знакомое и уютное в жизни и согласиться выйти замуж за совершеннейшего незнакомца! Боль была слишком свежа, а страх слишком реален.

Уголком глаза она наблюдала, по-прежнему ли мистер Нун рассматривает ее. Он поставил ногу в сапоге на переднюю стенку повозки, а рукой уперся в бедро. Он казался таким уверенным и знающим! Что он сделает, если узнает об опасности, которая даже сейчас может следовать за нею по стране? Конечно, этот мужчина выглядел достаточно сильным, чтобы справиться с любым врагом. Даже с разъяренными дядьями из Греции. Зажмурившись, Эри молилась, чтобы необходимость в этом не настала.

– Мы и вправду время от времени видим морских котиков, – казалось, его голос исходил из самой глубины его массивной груди, наполовину ворчливый, наполовину ласковый, этот голос влился в Эри и помог ей успокоить перенапряженные нервы.

– Обычно они не выходят с морских скал, – добавил он.

Благодарная ему за то, что он отвлек ее от грустных мыслей, Эри спросила:

– Морских скал?

– Небольшие скалистые островки в основном, из базальта, – он кивнул головой, не глядя на нее.

– Вот как. А я думала, морские котики любят лежать на пляже и нежиться на солнце.

– Так и есть, но, проводя слишком много времени вблизи от берега, они рискуют получить пулю в голову.

Эри судорожно вздохнула и стиснула его руку.

– Почему? Ради всего святого, кто станет стрелять в такие нежные создания?

Бартоломью взглянул на нее, чтобы проверить искренность ее реакции. То, что он увидел, доставило ему почти такое же удовольствие, как и ощущение ее нежной ручки на своем мощном предплечье.

– Рыбаки не любят, когда кто-нибудь, кроме них, охотится на лососей или моллюсков.

– Но ведь это жестоко. Почему их никто не остановит?

Ее лицо было так близко, что он мог сосчитать ее ресницы и разглядеть узор из бледных жилок на радужной оболочке глаз, этот узор оттенял их голубизну и придавал им сходство с расколотым хрусталем. Как ему хотелось накрыть ее маленькую ручку своей, наклониться вперед и…

Бартоломью мысленно встряхнулся. Бога ради, скоро эта девушка станет его племянницей. И даже если этого не случится… Эри Скотт была хрупким, изящно слепленным созданием из хрусталя, чистым и сияющим. Он же был неуклюжим, несоразмерно большим глиняным горшком. Для него даже думать о ней с таким желанием было совершенно недопустимо.

– Разве рыба не принадлежит морским животным так же, как она принадлежит человеку? – ее голубые глаза потемнели от гнева.

Бартоломью глубоко вздохнул и покрыл свое вожделение к ней ледяным чувством вины перед племянником, как первый мороз сковывает бурную воду.

– Рыбаки всего лишь пытаются выжить, их нельзя винить за это. Да и закон на их стороне. Во всяком случае, пока кто-нибудь не попытается взглянуть дальше очередной тарелки с дымящимися устрицами и не получит достаточно влияния, чтобы изменить существующее положение вещей, ровным счетом ничего нельзя сделать.

К его разочарованию, Эри убрала свою ручку с его руки, сделав Бартоломью на удивление покинутым и одиноким.

Долгое время она невидящим взором смотрела на дорогу впереди, сжав свой чувственный рот. Когда же заговорила, ее голос был мягким и мечтательным, как будто она просто выражала свои мысли вслух.

– Самые порочные поступки совершаются помимо воли.

Ошеломленный, Бартоломью уставился на нее в немом удивлении. Любое существо женского рода, излагающее греческую философию, удивляло его. Услышать же подобное от такой девушки-нимфы, какой была Эри, было одновременно и потрясающе и волнующе. С улыбкой, такой широкой, что она затронула лицевые мускулы, которыми он, казалось, не пользовался много лет, он предложил ей свое любимое изречение:

– Тот, кто совершает подобные деяния, находится в худшем положении, чем тот, кто знает, в чем заключается добро, но одержим страстями…

– Потому что первый не может не творить зло, – закончила за него Эри, и ее глаза заблестели от восхищения. Она была права; его тело выглядит так, как будто ему место на борцовском ковре или за плугом, но в нем скрывается душа поэта. – Вы читали Платона?

– Кое-что. Кто научил вас его философии? Осмелится ли она сказать ему правду? Во всяком случае, ничего плохого не случится, если она скажет ему, откуда ее корни.

– Моя мать. Она родилась на Крите.

Его брови выгнулись дугой от удивления:

– Вы гречанка?

– Только наполовину. Мой отец был англичанином.

Бартоломью заметил, что она говорит о своих родителях в прошедшем времени, по не придал этому особого значения. Он был просто счастлив оттого, что наконец нашелся кто-то, близкий по духу.

– У Платона было еще одно высказывание, которое может показаться вам подходящим к случаю, – сказал он.

– Какое же?

– Благодаря естественному порядку, который поддерживает Господь, он наблюдает за тем, чтобы всегда вершилось правосудие.

Глаза Эри наполнились мукой, она опустила взгляд и уставилась вдаль.

– Я надеюсь, Господь заботится об этом, мистер Нун. Больше всего на свете я надеюсь на это.

Ее голос был мягким, но тон его горячим. Таким горячим и напористым, что он подивился, не думает ли она по-прежнему о морских котиках или о чем-то еще более личном. Ее неожиданная уязвимость ошеломила его, он почувствовал стремление защитить, приласкать ее. Но он не сказал ничего.

Вскоре шумные улицы и проспекты Портленда остались позади. Дорога сузилась и стала хуже. Дома стали меньше, проще, и расстояние между ними увеличилось. Вечнозеленые леса, устланные папоротниками, чья темная зелень едва виднелась сквозь густую тень, сорвали нежное восхищенное восклицание с полураскрытых губ молодой пассажирки Бартоломью Нуна. Несколько диких ярко-розовых цветков азалии[4], распустившихся благодаря не по сезону теплой погоде, стоявшей последние недели, образовывали поразительный контраст со строгими зеленым и коричневым тонами леса.

Хороня свою печаль в мыслях о своем будущем доме, Эри сказала:

– Могу я кое о чем вас спросить, мистер Нун?

Он взглянул на нее и с облегчением увидел, что грусть исчезла у нее из глаз.

– Разумеется, спрашивайте о чем вам угодно.

Ее взор остановился на больших обнаженных руках, покоящихся у него между колен; казалось, что он едва держит вожжи, но Эри знала, что лошади и повозка будут делать только то, что нужно ему. Руки были крупными, а пальцы на них – толстыми, но они отнюдь не выглядели обрубками. Приятные руки, решила она, хотя сильно загорелая кожа на них и была испещрена мелкими шрамами. Были ли его ладони твердыми и грубыми от мозолей, и как бы они ощущались на ее коже?

Разволновавшись от своих беспорядочных мыслей, она выпалила то, что было у нее на уме:

– А… на моего жениха, Причарда Монтира, так же приятно смотреть, как на вас, или он коротышка с покрытым оспинами лицом и большой лысиной?

Бартоломью бросил на нее удивленный взгляд, а потом запрокинул голову и расхохотался.

– Нет, – сказал он, справившись наконец с приступом веселья. – Причард совсем не похож на меня. Он меньше ростом, но уж никак не коротышка. Собственно, мы с ним не кровные родственники. Его мать и моя жена – сестры.

Это заставило ее поднять голову.

– Ваша жена?

– Да.

«Почему эта новость так ее расстроила?»

– Она тоже живет на маяке?

– Да, – он выругал себя за унылую нотку, которая вкралась в его голос. – На станции два дома, оба новые и хорошо оборудованные, но у нас нет электричества или хотя бы газового освещения, потому что мы живем очень далеко и уединенно. Хестер и я живем в одном из домов, а вы и Причард будете делить второй с первым помощником смотрителя, Симом.

– Вот как, – похоже, Эри взвешивала все им сказанное. – Сим не женат?

Бартоломью коротко рассмеялся:

– Этот старый морской волк. Ему уже порядком за шестьдесят, и он так просолился за годы, проведенные на море, что ни одна женщина не смогла бы жить с ним. В одной комнате, во всяком случае, – добавил он, не желая встревожить ее. – Собственно, он приятен в общении, и с ним можно легко ладить, если только не трогать его трубку. Или его коз.

– Он держит коз? А другие животные там есть?

– Две дойные коровы, четыре лошади, курицы, две козы и мои китайские фазаны.

Он почувствовал, что она смотрит на него, и не мог удержаться, чтобы не взглянуть на нее в ответ. Ее глаза светились восторгом.

– Вы разводите фазанов? – спросила она.

Повозка подпрыгнула, когда переднее колесо налетело на камень. Она вцепилась ему в бедро, чтобы не упасть ему на колени, и ее грудь прижалась к его руке. У него участился пульс. Он сильно натянул вожжи, чтобы не потянуться к ней. Колесо соскочило с камня, и повозка выровнялась. Даже после того как Эри выпрямилась и отпустила его ногу, прошло несколько секунд, прежде чем он смог заговорить спокойно.

– Один из наших орегонских судей, Оуэн Дэнни, увидел этих фазанов в Шанхае, когда был там генеральным консулом лет десять назад, – сказал Бартоломью. – Они так понравились Дэнни, что он привез несколько клеток домой, чтобы разводить их здесь. Я заинтересовался ими около пяти лет назад, но в то время я был слишком занят, присматривая за фермой отца после его смерти. Это одна из причин, по которой я согласился на работу главного смотрителя маяка на мысе Мире, так что теперь я могу разводить их. Я продаю птиц людям, которые надеются, что они у них приживутся, по всей стране. Только вчера я отправил партию фазанов в Кентукки.

– Как это восхитительно. Я люблю птиц. Я могу помогать ухаживать за ними?

Он бы хотел, чтобы она не улыбалась ему так, эти голубые глаза излучали столько радости, ее чувственные полуоткрытые губы были так влажны… Она возбуждала в нем желание, которое он не мог утолить. Он наклонился вперед, чтобы скрыть то воздействие, которое она на него оказывала, и произнес:

– Посмотрим.

Бартоломью всю вторую половину дня посматривал на нависающее над ними небо. Ему очень не нравились облака, накатывающиеся с юга. Орегон наслаждался теплом ранней весны, но он знал, как быстро погода может измениться. Вот?вот должна была наступить темнота. Чтобы добраться до дома Олуэллов, им потребуется еще час. Он потер ладонью затылок. Видение кустистых белых бровей Неемии Олуэлла, при виде мисс Эрии Скотт выгнувшихся дугой до самой кромки редеющих волос, бросило Бартоломью в пот.

Неемия был проповедником баптистской общины. В хорошую погоду он выезжал на своем колченогом муле в поселки, принося Слово Божие туда, куда оно не могло добраться иным путем. Сыновья Неемии, Джо и Лемюэль, работали на ферме. Вместе со своими женами и выводком детей, диких, как лесные волки, двое младших Олуэллов делили дом со своими родителями и незамужней сестрой по имени Туте.

Туте. Уже некоторое время Бартоломью подозревал, что она испытывала к нему не просто интерес. Эта мысль – к его стыду – поставляла горючее редким фантазиям в те ночи, когда его обуревали желания, которые его совесть и Хестер не позволяли удовлетворить.

Ночная хищная птица вспорхнула с изрезанной колеями дороги, напугав лошадей и вызвав восклицание восторга у Эри. Бартоломью потверже перехватил вожжи и успокоил лошадей. Между мшистыми стволами пихт виднелись низко нависшие облака, заходящее солнце бросало на них приглушенный отсвет кораллового и оранжевого тонов. Скоро потемнеет, и ему придется искать место для ночлега.

Мисс Скотт не жаловалась на долгие часы, проведенные на жестком, подпрыгивающем сиденье повозки. Но ее плечи совершенно определенно поникли, и ее соломенная шляпка не могла скрыть голубоватые круги под глазами, а густо опушенные ресницами веки были готовы вот-вот закрыть эти незабываемые глаза. Он должен был на что-то решаться: Олуэллы или ночевка под открытым небом – вдвоем.

Как будто почувствовав, что он смотрит на нее, Эри выпрямила спину и заправила выбившуюся прядь волос за нежное, напоминающее морскую раковину ушко. В животе у нее заурчало. Она прижала к нему ладонь и посмотрела на него со слабой улыбкой.

Бартоломью принял решение:

– Немного впереди есть ручей. Мы остановимся там.

Хотя он и не удосужился исследовать свои побуждения, он не лгал себе. Бартоломью никогда не избегал посмотреть реальности прямо в глаза. Ну а если его выводы были несколько пессимистичными, то это ведь совсем другое дело.

Он хотел, чтобы Эри принадлежала ему, И неизбежное неодобрение Неемии при виде женатого мужчины, путешествующего с женщиной, которая не являлась его женой, было лишь удобным предлогом.

Мысль провести ночь всего в нескольких футах от нее, вдыхая тонкий лилейный аромат ландыша и женственности, исходивший от нее, слушать ее легкое дыхание и воображать, каков на вкус этот сладкий рот, как бы она чувствовала себя под его ласкающими руками… Черт возьми, это было посильнее бутылки дьявольского рома старого Сима.

– Мне кажется, я слышу ручей, – Эри с воодушевлением заерзала. Ее рука легонько коснулась его, и разряд, как те электрические токи, с помощью которых нынче в Портленде получали свет, обжег его тело.

– Теперь уже недалеко, – он улыбнулся, отдаваясь потоку, а не сопротивляясь ему.

Эри улыбнулась в ответ, заставив его сердце сжаться. Пронзительный свист рассек воздух, и ее головка резко повернулась.

– Это поезд на Ямхилл, – сказал он. – – Колея здесь пролегает довольно близко.

Состав вырвался из леса на открытое место. Широкий извивающийся поток был хорошо виден, он отливал серебром и золотом в последних лучах заходящего солнца. Темнота сгустилась, добавив пустынному месту, в котором они остановились, прелести и загадочности.

Бартоломью остановил лошадей подальше от дороги. Он спрыгнул на землю и обошел вокруг повозки, прежде чем Эри успела спуститься вниз сама. Глядя на нее снизу вверх, он протянул ей руки. Не колеблясь ни секунды, она оперлась руками на его плечи и позволила ему поднять ее в воздух.

Ладони его оказались настолько широки, что почти сомкнулись на ее талии, а большие пальцы оказались под ее грудью. Его дыхание участилось. В течение нескольких секунд он боролся с желанием прижать ее к себе. Если Эри заметила, что он держал ее на весу дольше, чем было нужно, перед тем как опустить на землю, или если она расслышала бешеный стук его сердца, то не подала виду. Ее руки соскользнули по его мускулистым мышцам, слегка задержавшись пониже локтей, пока она внимательно смотрела на него в угасающем свете дня.

Вид этих губ, находящихся так близко от его собственных, помутил его рассудок. Очарованный романтикой сумерек и пылающего заката, Бартоломью склонил к ней голову.

– Эй! Бартоломью, это ты?

Бартоломью резко поднял голову. Его руки отпустили тоненькую талию Эри, он отшатнулся от нее, как будто застигнутый за воровством монет из ящичка для пожертвований.

Из темноты на берегу реки возникли лошадь и всадник. Бартоломью отступил от повозки, чтобы получше разглядеть их. И его сердце, которое и так уже ушло куда-то в область желудка, упало к его ногам и разбилось.

– Это я, – сказал он. – Как поживаешь, Джо?

Джо Олуэлл остановился в нескольких ярдах от повозки и соскользнул на землю. На несколько лет старше Бартоломью, он был выше, но зато вдвое уже в плечах.

– Хорошо, слава Богу. Хорошо, как в тот воскресный день, когда жарится цыпленок, ребятня бегает за петухами, а жена улыбается этой своей улыбкой с намеком «давай, займемся любовью». Лучше не бывает, правда?

– Готов биться об заклад, ты прав, – коротко рассмеялся Бартоломью. – Но что ты здесь делаешь?

– Да рыбу ловлю, что же еще? Сегодня ведь суббота, разве нет?

Бартоломью кивнул и пожал руку Джо. Рыбная ловля была страстью Джо Олуэлла. Каждый субботний вечер заставал его стоящим по пояс в медленно текущей воде, с удилищем в руках и надеждой в сердце. Он не выбирал легких путей, как делали близнецы, насаживая на крючок жирных извивающихся червей, перед которыми рыба просто не могла устоять. Джо использовал в качестве приманки мух. Он называл их «форельими душегубами».

Для Неемии и Лемюэля – как и для Бартоломью – фазаны с их импозантными красными пятнами вокруг глаз и переливчатыми рыжеватыми перьями были мечтой всей жизни, но в глазах Джо ничто не могло сравниться с большой хитрой форелью.

Эри выступила из-за повозки, и у Джо вырвался возглас восхищения.

Черт меня раздери, Бартоломью, кто это у тебя здесь?

Сердце Бартоломью, едва подуспокоившись, снова ухнуло в пропасть. Ничего не поделаешь, теперь не было никакой возможности избежать ночлега у Олуэллов.

– Племянник моей жены Причард… помнишь, я рассказывал тебе, что он занял должность второго помощника смотрителя? Он женится. А это его невеста, мисс Эрия Скотт.

Джо содрал с головы свою потрепанную шляпу и неловко поклонился Эри, при этом его пристальный, буквально вожделенный взгляд не отрывался от ее лица. Она улыбнулась и кивнула, сложив руки за спиной. Тяжелая вязаная шаль, в которую она закуталась, чтобы защитить себя от вечерней прохлады, распахнулась, открыв мужчинам ее стройную фигурку с пикантными выпуклостями и изгибами, оттененными цветастым дорожным костюмом.

Бартоломью услышал, как Джо резко вдохнул, и посочувствовал ему. Хотя у него был целый день, чтобы привыкнуть к ее виду, его тело все еще реагировало на красоту и свежесть Эри дрожью и неожиданным жаром.

Джо бочком подобрался к нему и прошептал:

– А что это она делает здесь с тобой, Бартоломью? Ты, никак, удираешь с ней?

Бартоломью издал горлом звук, напоминавший хихиканье, но больше похожий на сдавленный стон.

– Нет, Джо. Она прибыла в Портленд сегодня утром на поезде. И поскольку я все равно должен был отправить клетку с фазанами в Кентукки, Причард попросил меня встретить ее и привезти домой.

– Будь я проклят, ну и везунчик же ты! – Джо повысил голос:

– Ну что, вы же не собираетесь разбить здесь лагерь, а? До дома рукой подать. Знаете, мои домашние обидятся, если вы не проведете ночь у нас.

Бартоломью подавил гримасу и почесал рукой затылок.

– Не хотели навязываться, Джо.

– Что за… – Джо бросил взгляд на Эри и оборвал готовое сорваться сочное ругательство. – Ты знаешь, мама никогда не посчитает это навязчивостью, даже если с тобой придут еще шесть человек.

Джо одарил девушку еще одним взглядом и улыбнулся:

– А близнецы… бьюсь об заклад, они отнесутся к этому, как к рождественскому подарку.

Бартоломью нахмурился. О близнецах он даже и не думал. Им сейчас, должно быть, уже по семнадцать, оба блондины, мужская копия своей красавицы-матери, они прямо-таки излучали сексуальность. Он сделал шаг к Эри, как будто защищая свою собственность, но, прежде чем он смог придумать благовидный предлог для отказа, она заговорила:

– Мы с радостью посетим вашу семью, мистер…

Осознав свой промах, Бартоломью быстро вставил:

– Олуэлл, Джо Олуэлл.

Эри наградила обоих дразнящей улыбкой:

– Мистер Олуэлл, очень любезно с вашей стороны предложить кров для ночлега.

Джо скомкал шляпу в руках. Краска залила его лицо, он неловко переминался на ногах.

– Да ладно, это ерунда. Мы можем предложить вам лишь простую пищу и немножко Библии в папином чтении, но мы будем рады вас видеть, – он попятился к своей лошади. – Ну так поехали, что ли?

Джо похлопал по плетеной корзине, притороченной к седлу вместе с состоящим из двух частей бамбуковым удилищем, удобно складывающимся пополам при необходимости.

– Тут у меня припасена лучшая форель, которую вы когда-либо видели. Когда мы доберемся домой, мама будет ждать с разогретой сковородкой в руках, – он подмигнул Бартоломью. – Это будет повкуснее фазаньих грудок, поджаренных на свежевзбитом масле!

Бартоломью пропустил этот выпад мимо ушей. Он и так был не в слишком радостном настроении. Его судьба была решена. Все, что он мог сделать, – это подсадить Эри обратно в повозку, а затем последовать за Джо через реку к ферме Олуэллов.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Эри огляделась по сторонам, недоумевая, почему Бартоломью остановил повозку. Затем она заметила вдалеке три маленьких желтых квадрата света и поняла, что они наконец прибыли в поместье Олуэллов.

За последние несколько миль она делала все, что могла, чтобы не привалиться к плечу Бартоломью и не поддаться утомлению, которое требовало, чтобы она закрыла глаза и заснула. Странно, но когда они наконец добрались сюда, вид дома с теплым приветственным светом в окошках вызвал у нее сильное желание заплакать, но не принес облегчения. Ее голод уже перешел за грань урчания в желудке. Ее тело чувствовало себя так, как будто весь этот долгий путь ее протащили за повозкой на привязи, и ее эмоции были уже готовы прорваться наружу.

Когда Бартоломью ссадил ее на землю, от усталости и многочасового сидения ноги у нее подкосились. Он поймал ее и прижал к себе. Со свежим ночным ветерком к ним донесся голос Джо, разговаривавшего с мальчиком, который выбежал из дома, чтобы забрать улов. Эри чувствовала, как совсем рядом ровно и успокаивающе бьется сердце Бартоломью. Она понимала, что должна отстраниться. Но его сильные руки так славно обнимали ее, успокаивающие, надежные, теплые…

– С вами все в порядке? – спросил он.

Эри кивнула в ответ и заставила себя отстраниться. Но он не отпустил ее, продолжая удерживать ее тонкие руки в своих.

– Вы сможете самостоятельно добраться до дома? – он наклонился над ней, пытаясь увидеть в темноте выражение ее лица.

– Со мной все будет в порядке. Честно, – добавила она, когда он не пошевелился. – Идите и присмотрите за лошадьми.

– Хорошо. Ступайте в дом. Я принесу вашу сумку.

Ориентируясь на свет лампы в окне, она двинулась к зданию. Пройдя всего несколько футов, она услышала низкое горловое рычание. Эри замерла на месте.

– Мисс Скотт? – послышался сзади голос Бартоломью одновременно с лязгом металла засова, который он только что открыл. – Почему вы стоите на месте?

Она не ответила. Не могла ответить. У нее перехватило горло. Она стояла, застыв так же, как и кровь в жилах. Только сердце ее продолжало биться как бешеное.

Откуда-то из ночи снова донеслось рычание. Когда Эри попятилась назад, большая черная собака выпрыгнула прямо на тропинку перед ней. От ее вида стыла кровь в жилах.

Эри почувствовала, как клыки зверя вонзаются в ее плоть, хотя собака не приблизилась к ней. Она испытала боль, ужас, ощущение струящейся крови из несуществующей раны. Она больше не стояла на темной орегонской дороге, а мысленно перенеслась на улицу в Цинциннати, к дому, в котором она жила до семи лет. Волны ужаса омывали ее. Ее мать тогда стенала в панике, а пришедший доктор покачал головой и снова ушел. Дни неизвестности, дни ожидания. Ожидания пены изо рта, стона или плача при виде воды. Ожидания смерти.

Дрожь, охватившая ее тело, и рука Бартоломью у нее на плече вернули ее к реальности. Но ужас остался.

И тогда он увидел собаку.

– А, привет, Пудинг, – он протиснулся мимо Эри и опустился на колени перед Лабрадором.

Эри затаила дыхание. Ее рука потянулась к горлу. Сейчас собака набросится на Бартоломью! Она должна предупредить его, сказать что-то, но все, о чем она могла думать, было… Пудинг?

– Как ты, малыш? – Бартоломью почесал лоснящуюся черную голову. К изумлению Эри, собака не огрызнулась, не укусила и не зарычала. Она бешено завиляла хвостом, пытаясь облизать его жарким языком.

Бартоломью взъерошил собачью шерсть, а затем поднялся на ноги. В слабом свете окон он заметил выражение лица Эри. Отрешенный взгляд, страшно открытый рот. Ужас. Он изменился в лице:

– Мисс Скотт?

Ее пристальный взгляд ни на секунду не отрывался от собаки, спокойно сидевшей у ног Бартоломью. Он положил ладонь на ее руку и почувствовал, как она дрожит.

– Вы боитесь Пудинга?

Эри не отвечала, не двигалась.

– Господи Боже ты мой! – не зная, что еще сделать, он притянул ее к себе, обхватил ее руками и погладил по спине. – Все в порядке. Пудинг безопасен, как котенок. Поверьте мне.

Она задрожала и сглотнула комок в горле. Приподняв ее подбородок пальцем, он заставил ее отвести глаза от собаки и посмотреть на него.

– Собака… – сказала она низким дрожащим голосом. – Когда мне было пять лет… бешеная собака… укусила меня.

– Если бы это была бешеная собака, вы были бы мертвы, – нежно ответил он.

Она резко покачала головой:

– Но прошло много дней, прежде чем мы узнали это. Укус загноился и… – у нее сорвался голос.

Бартоломью чувствовал себя беспомощным. Никогда раньше он не обнимал женщину в истерике. Он отчаянно хотел облегчить ее страхи. Заставить почувствовать себя в безопасности. Он не хотел отпускать ее. Обнимать ее было все равно что обнимать весну – такую свежую и сладостно мягкую. Он подумал о том, какими бы были его возвращения домой, если бы дома его ждала не Хестер, а эта девушка. Эри приветствовала бы его поцелуем, а он сжимал бы ее в объятиях, наслаждаясь сознанием того, что она была его, и только его. Никаких отдельных спален, никаких пробуждений по ночам в одиночестве и тоске, когда его душа и тело жаждали найти свою половинку.

– Бартоломью? – произнес женский голос из темноты.

Он резко повернулся, отпуская Эри и одновременно отступая от нее на безопасное расстояние.

В тени стояла высокая, крепко сложенная женщина на несколько лет моложе его, но намного старше Эри. Туте Олуэлл переводила пристальный взгляд с него на девушку и обратно. Неподвижность ее позы говорила о подозрении и враждебности. Внутри Бартоломью боролись гнев и чувство вины. Он не совершил ничего предосудительного, разве что мысленно, но даже если и так, Туте не имела никакого права обвинять его. Она была только другом, подобно Неемии или Джо, вне зависимости от того, на что она рассчитывала.

– Привет, Туте. Мы натолкнулись на Джо в верховьях реки, и он настоял, чтобы мы провели ночь у вас.

Ее взгляд оставался прикованным к Эри:

– Кипп сказал, что его отец вернулся. Но я не ожидала встретить вас здесь.

Бартоломью бросил взгляд на девушку рядом с ним. Ужас ушел из ее глаз, но она все же выглядела заторможенной. Почти против своей воли, зная совершенно определенно, что совершает идиотское движение, он протянул к ней руку, чтобы привлечь ее к себе.

– Это Эрия Скотт. Она приехала сегодня из Цинциннати. Взгляд Туте, устремленный на Эри, оставался тяжелым и холодным. Черт бы побрал эту женщину! Надеясь отвести беду, он сказал:

– Мисс Скотт и мой племянник должны пожениться.

– А что тогда она делает с тобой?

В нетерпении он переступил с ноги на ногу. Сколько раз еще ему придется объяснять?

– Я встретил ее на вокзале. А минуту назад я подбадривал ее, потому что ее напугал Пудинг.

Туте презрительно фыркнула:

– Эта собака и мухи не обидит.

– Мисс Скотт этого не знала. Ее ребенком укусила собака, и с тех пор она их боится. Вполне понятно, я бы сказал.

Туте одарила его долгим тяжелым взглядом.

– По мне, так она не выглядит слишком уж испуганной, – она повернулась и пошла к дому. – Давайте пройдем в дом, мы собираемся ужинать.

– Я должен позаботиться о лошадях, – он мягко подтолкнул Эри сзади по направлению к дому. – Идите с Туте. Я скоро приду.

Почувствовав враждебность этой женщины, Эри захотела дождаться Бартоломью, но заставила себя последовать за Туте Олуэлл к входной двери. Пудинг трусил рядом, виляя хвостом и высунув язык.

Дом представлял из себя неуклюжее, беспорядочное нагромождение стен. По мере роста семейства новые комнаты просто пристраивались к первоначальной однокомнатной хижине, иногда новые были на ступеньку выше или ниже предыдущих. Войдя в дом, Бартоломью обнаружил, что Эри стоит в дверях, покинутая и одинокая, под прицелом доброй дюжины пар глаз. Затем один из детей заметил его, и все они сломя голову помчались к нему, устроив кучу-малу. В разгар свалки в проходе, ведущем на кухню, у огромного Г-образного стола появилась супруга Неемии. У нее были черные как вороново крыло волосы и румяное, сплошь покрытое морщинками лицо, напоминавшее засушенный персик.

– Еда на столе, а вы, банда, марш умываться, – сказала она. Удивительно яркие глаза обежали комнату, на секунду задержавшись на Эри, перед тем как остановиться на Бартоломью. – Барт, чертяка, ты, как всегда, просто неотразим. Откуда ты взялся?

Облепленный со всех сторон детьми, Бартоломью едва не упал, когда попытался подойти к пожилой женщине. Она подошла к нему сама. Она была в вызывающе коротких, как всегда, юбках, развевающихся вокруг икр, которые выглядывали из несоразмерно больших рабочих ботинок. Детвора с пронзительными воплями разлетелась в разные стороны, когда эти двое по-медвежьи обняли друг друга.

– Эффи, старая ты кукла, как поживаешь?

Эффи игриво шлепнула его по руке:

– Чтобы я не слышала больше этого словечка «старая», малыш, если собираешься есть мою стряпню.

– О'кей, молодка, – Бартоломью чмокнул ее в иссохшую щеку.

– Так-то лучше, – она украдкой взглянула на Эри. – Она с тобой? – спросила она, даже не потрудившись понизить голос.

– Это мисс Эрия Скотт, Эффи. Она и мой племянник Хестер собираются пожениться.

– Ты имеешь в виду этого молодого бездельника Причарда? Да какой из него муж? Все, что ему всегда было нужно, так это играть в свою лапту.

– Бейсбол, Эффи. Эта игра сейчас очень популярна, особенно там, на Востоке. Он хороший питчер. Это означает, что он бросает мячи отбивающим, они бьют по мячам битой. Я, правда, думаю, что он скорее отбивающий, чем питчер. Он часто выбивает мячи за пределы поля и успевает вернуться на свою половину.

– Что до меня, так это пустая трата времени, – презрительно фыркнула Эффи.

– А тебя никто и не спрашивает, – крупный сутулый мужчина с белоснежными волосами поднялся из глубокого кресла у камина.

Бартоломью оторвался от Эффи и пересек комнату, чтобы пожать руку старику.

– Привет, Неемия.

– Привет и тебе, – Неемия показал жестом на ребятню, которая вновь собралась у камина. – Вы, молодежь, делайте, что вам велела бабушка, и ступайте умываться. А остальные могут приступать к еде, – он взглянул на Эри. – Бартоломью, можно тебя на пару слов?

Эри уловила нотку порицания в голосе старика. Неестественная напряженность в развороте плеч Бартоломью, когда он выходил вслед за мистером Олуэллом из комнаты, говорила о том, что он ожидал услышать нечто вроде нотации. Из-за нее? Она была бы не прочь подслушать, но Эффи уже вела ее на кухню.

Вокруг стола всех рассаживала Туте, так что Эри не удивилась, оказавшись на противоположном конце стола от Бартоломью, между двумя болтливыми подростками-близнецами. Сама Туте уселась рядом с ним, затем, прослушав длинную молитву Неемии, стала накладывать ему на тарелку еду с таким видом, как будто это ее священное право. Бартоломью принял блюдо молча, во время еды он избегал встречаться с Эри глазами.

Эри по-прежнему чувствовала враждебность Туте. Та прямо-таки излучала ее, подобно тому, как из грубо сколоченного окна у нее за спиной тянуло запахом жареной рыбы и сквозняком. Во время еды Эри поглядывала на них одним глазом, раздумывая, что такое между ними было. Она смутилась, осознав, что ей было бы неприятно, окажись они вдруг любовниками. Ее совершенно не касается, кого укладывает в свою постель дядя мистера Монтира. И все-таки ей нравился Бартоломью. Знай она, в каких именно отношениях он состоял с Туте Олуэлл, это подпортило бы то уважение, которое она к нему испытывала.

Туте нельзя было назвать непривлекательной. Ее формы были щедрыми и пропорциональными, а лицо – мягким и женственным. Но была в ней какая-то грубость, если не сказать глупость – в ее речи, даже в том, как она ела – с открытым ртом и не обращая внимания на болтовню окружающих. Эри твердо верила, что, независимо от внешности, в любом человеке есть своя изюминка, то, за что его можно любить. Но Туте была исключением. Сейчас она напоминала Эри птицу фрегата, которая предпочитает воровать пищу у других; а не добывать ее самой.

Когда тарелки после ужина были вымыты и Неемия закончил обязательное вечернее чтение Библии, он отпустил семейство, распорядившись, чтобы Бартоломью постелили в маленькой «гостиной».

– Мисс Скотт, – сказал он, – может переночевать в одной кровати с Туте.

Туте оцепенела. Ее глаза, устремленные на Эри, наполнились негодованием.

При мысли о том, что ей придется провести в обществе этой женщины гораздо больше времени, чем этого ей хотелось, Эри почувствовала неприятную тяжесть в желудке.

– О, пожалуйста, я не хотела бы никого стеснять, – она обвела глазами большую комнату и заметила лавку перед камином. – Я могла бы спать на лавке, этого более чем достаточно.

– Кровать Туте более удобная, – сказала Эффи.

– Нет, правда, я предпочитаю лавку, – настаивала Эри. – Я и так уже доставила много неудобств, навязавшись мистеру Нуну, чтобы он доставил меня к моему новому дому.

– Но она же гостья, – запротестовала Туте. – Точно так же и я могу переночевать на лавке.

– Не подобает никому из вас спать в одной комнате с Бартоломью, и ты знаешь это, девушка, – на слова Неемии, сказанные суровым баритоном, комната отозвалась гулким эхом.

Восьмилетний Марк потихоньку подкрался к старику:

– Бартоломью может спать в моей кровати, дедушка. А я могу переночевать на полу между моей кроватью и кроватью Джонни.

– Пожалуйста, дедушка, разреши ему, – взмолился Джонни.

Неемия нахмурился. Уступить сейчас значило ослабить свое положение главы семейства, и так это время приближается – ему недавно стукнуло семьдесят. Эффи, его милая дорогая Эффи, назвала бы это разумным компромиссом, но в его представлении компромисс был одним из подручных средств сатаны.

– Меня бы вполне устроило, если бы я ночевал с мальчиками, Неемия, – Бартоломью взъерошил волосы сначала Марка, затем Джонни. – Я и так пообещал рассказать им историю на ночь.

– Очень хорошо, – со вздохом произнес Неемия.

– Ну и славно, все устроилось, – Эффи с удовлетворением потерла свои покрасневшие руки. – Туте, принеси мисс Скотт постельное белье, затем отправляйся спать. Пойдем, Неемия, разумеется, воскресенье – день отдыха, но тебе все равно нужно лечь спать пораньше.

Марк потянул Бартоломью за руку:

– Пойдем. Я хочу послушать, как ты спасал людей с потонувшего корабля.

Наконец все улеглись, и Эри осталась в одиночестве. За исключением голоса жены Джо, где-то в глубине дома чуточку фальшиво напевавшей двухлетней Элли колыбельную, ничто не нарушало покой. Эри вытащила из сумки ночную сорочку, погасила лампы и направилась в темный уголок переодеваться – на случай, если кому-то вдруг понадобится стакан воды или еще что-нибудь. Она уже разделась до нижнего белья, когда в комнату вошла Туте с еще одним стеганым одеялом. Туте свалила подстилку на лавку и оглядела стройную фигурку Эри с ног до головы. Костюм Эри, состоявший из ночной сорочки и панталон, украшали складочки и кружева, квадратный шейный вырез был довольно глубоким. Поверх этого нижнего белья Эри носила парижский корсет из черной итальянской ткани с вышитыми вставками по краям.

– Классная штучка, – Туте положила руки на свои широкие бедра и выставила вперед большие, не стесненные корсетом груди. – Только плохо, что тебе толком нечем ее заполнить.

Эри одарила ее потрясающе красивой улыбкой:

– Да, но я молода. Видя тебя, я надеюсь, что лет этак через пять я обзаведусь подходящими формами.

Карие глаза Туте расширились, потом сузились. Она оскалила зубы и зарычала:

– Ну ты, маленькая…

– Туте, – Эффи стояла в дверях. – Пошли, хорошая моя, пусть мисс Скотт закончит переодеваться ко сну.

Бросив на Эри последний сердитый взгляд, Туте гордо прошествовала из комнаты. Эффи вздохнула и покачала головой, глядя на удаляющуюся дочь. Затем она обернулась к Эри:

– Возьми, дорогая. Я принесла тебе подушку.

Эри поблагодарила ее и пожелала ей спокойной ночи. Переодевшись наконец в ночную сорочку, она подошла к окну и выглянула наружу. Так много всего произошло в этот день, и так давно она не оставалась сама с собой наедине! Ей нужно было время подумать, и кроме того, ей захотелось вспомнить пережитое.

Бартоломью прошел через заднюю дверь кухни – не ту, через которую он выходил из дома, а другую, через нее можно было пройти в зал. Он на мгновение задержался у двери гостиной. Взгляд, которым обменялись близнецы, услышав, что Эри будет ночевать в гостиной, заставил его заподозрить, что они собираются подсматривать за ней, когда она станет раздеваться – надо было проследить за ними. При мысли о том, что он может застать ее полуобнаженной, он почувствовал, как у него закипела кровь и стало горячо внизу живота. Он пренебрег укорами совести и потихоньку заглянул в комнату.

Сложенные одеяла лежали на лавке, но не было видно ни Эри, ни близнецов. Лампа была погашена, и комната была погружена в темноту. И вдруг он уловил какое-то движение у освещенного луной окна и увидел ее, глядящую на затянутое облаками небо.

Волосы мягкими волнами струились у нее по спине, опускаясь до колен, и ему нестерпимо захотелось запустить в них пальцы и зарыться лицом в благоухающие локоны. В неясном свете он разглядел, что на ней была только муслиновая ночная сорочка с завязочками высоко на горле и на запястьях.

Сама невинность. Правда, под тонкой тканью он почти мог разглядеть контуры ее фигурки, вырисовывавшиеся на фоне залитого лунным светом окна.

Ее плечи слегка приподнялись, когда она сделала глубокий вдох, холодное стекло затуманилось от ее дыхания. Крупными буквами, как ребенок, она написала на нем свое имя, а затем приостановилась, изучая свою работу. Снова ее пальчик задвигался по затуманенному стеклу, выводя на этот раз четыре буквы: п-а-п-а. Папа. Головка ее наклонилась вперед, пока не уперлась в стекло. Осторожным, любовным движением она положила руку поверх двух слов. Ему пришлось напрячь слух, чтобы расслышать, как она потерянно прошептала: «О, папа, что со мной будет без тебя?»

Не думая о том, что он делает, Бартоломью пересек комнату. Он забыл то, что ему до этого выговаривал Неемия. Он забыл о Хестер и правилах приличия. Он видел только Эри и знал, что нужен ей. Когда он протянул руку, чтобы коснуться ее, она отпрыгнула и развернулась кругом, с тревогой глядя на него влажными глазами раненого животного.

– Я… я думала, все уже спят, – сказала она.

– Я выходил проверить лошадей. Я не хотел напугать вас, – его рука на секунду сжала ее плечо. – Вы плакали.

– Нет! – она выпрямила стан и подняла голову. – Я просто вспоминала своего отца и думала о том, насыпал ли кто-нибудь птичий корм в кормушки у нас дома.

– Вы потеряли отца?

На одну-единственную секунду ее голова наклонилась, затем она с усилием подняла ее вновь.

– Я… да, две недели назад. Это было так внезапно. Я должна была носить траур, но мой отец взял с меня обещание, что я не буду этого делать. Да и потом, я выхожу замуж и… – ее голос сорвался, и она жалобно поглядела в окно.

– Именно поэтому вы и согласились выйти замуж за Причарда, из-за того, что вы теперь одиноки?

Она посмотрела на него на удивление сухими глазами, и на мгновение ему показалось, что в их голубой глубине он увидел страх. Но как может кто-либо столь общительный и полный оптимизма, как Эри Скотт, бояться чего-нибудь?

– А что в этом плохого? – спросила она.

– Нет, дело не в этом. Причард – достойный молодой человек. Но в Цинциннати, наверное, есть десятки молодых людей, которые бы хотели на вас жениться. Наверняка же у вас там были знакомые.

Его комплимент вызвал у нее слабую улыбку, и горечь начала исчезать у нее из глаз.

– Один или два, быть может, – это была ложь; ни один мужчина никогда не просил ее руки, но она не собиралась говорить ему об этом.

– Один или два? Тогда мужчины в Цинциннати не только слепы, но и глупы.

Ее щеки окрасились в нежный розовый цвет, как это бывает с небесами на восходе, и она быстро отвернулась к окну. Бартоломью поднял руку. Она нависла над ее головкой, он сгорал от желания нежно погладить ее рыжевато-коричневую гриву, затем его рука упала вдоль тела. Если бы он коснулся ее в это мгновение, то вряд ли сумел бы остановиться.

– Вы слишком добры, мистер Нун. Я не виню вас за то, что вы подвергаете сомнению мои побуждения, беспокоясь о своем племяннике. Уверяю вас, я собираюсь стать ему хорошей женой.

– Не сомневаюсь в этом, – видение запертой спальни Хестер возникло у него перед глазами одновременно с необъяснимым убеждением, что Эри никогда бы не поступила подобным образом. – Ему крупно повезло. По правде говоря, меня очень интересуют ваши побуждения – ведь требуется недюжинное мужество, чтобы пуститься в одиночку через всю страну, дабы вверить свою жизнь незнакомому человеку.

Его чувствительность заставила ее вновь вспомнить свои переживания. Как он может быть настолько проницателен, настолько точно разобраться в том, что у нее на уме? Она страстно захотела рассказать ему о своем страхе, спрятать лицо у него на груди и принять то утешение, которое он может ей предложить. Но это был бы выход из положения, достойный труса и несправедливый по отношению к Бартоломью, не говоря уже о его жене.

Глотая слезы, она повернулась спиной к окну и к тем мечтам, погрузиться в которые ее приглашала луна. Выдавленная улыбка была тоскливой, но ее голос был ровен.

– У меня ничего больше не осталось дома, мистер Нун, не считая одиночества. Здесь у меня, по крайней мере, есть возможность насладиться новым окружением и попытаться, – она подумала о своем радостном возбуждении несколько недель назад, когда она получила уведомление о том, что принята в Общество орнитологов Цинциннати, и ее голос дрогнул, но она гордо задрала подбородок и закончила, – попытаться добиться успеха в работе.

Бартоломью приподнял бровь, слушая ее. Ему раньше никогда не приходило в голову, что замужество для женщины может означать успешную карьеру. Эри Скотт определенно отличалась от тех женщин, которых он знал по Тилламуку и по Корваллису, где он проучился почти целый семестр в университете перед тем, как случившийся с отцом паралич вынудил его возвратиться на ферму. Он подумал о том свободном духе, который носился по студенческому городку и заставлял их ходить с лозунгами и обличать традиции, приковывавшие женщин к дому, домашнему хозяйству и мужу. Эри была умна и независима. Она не будет подчиняться никаким традициям, кроме собственных правил, и, тем не менее, он был уверен, что она никогда не станет насмехаться над убеждениями других людей или пытаться навязать им свой образ мыслей.

Великий Боже. Он знает ее всего один день и уже почти влюбился в нее.

Он предпринял стратегическое отступление.

– Я восхищен вашим оптимистическим взглядом на жизнь, мисс Скотт. Я уверен, что независимо от того, кто вы и что вы, вы найдете свое место в жизни и свое счастье. А теперь мне лучше позволить вам отправиться в постель. Меня ждут мальчики.

– Сначала, я полагаю, мне надо… ах… – щеки ее медленно порозовели. – Не могли бы вы показать мне?..

Бартоломью скрыл улыбку:

– То, что вам нужно, находится сзади за домом. Пойдемте, я покажу вам дорогу и заставлю Пудинга вести себя спокойно. Вам лучше надеть пальто, снаружи холодно.

Она взглянула на себя и ахнула, внезапно осознав, что стояла здесь и разговаривала с ним, одетая только в ночную сорочку. Она прикрыла руками грудь и взглянула на него, но он уже повернулся к ней спиной, направляясь в кухню, ничем не выказывая, будто между ними произошло что-либо неординарное. Эри запахнула свое пальто и последовала за ним.

Когда она сделала, что хотела, и вышла к нему, он проводил ее обратно в гостиную, пожелал ей спокойной ночи, прикрутил лампу и растворился в изобилующем темными уголками холле.

Эри уютно устроилась под теплым стеганым одеялом и спросила себя, что имела в виду Эффи, когда говорила, что мистер Монтир – неподходящий материал для мужа. Увлечение бейсболом вряд ли можно считать веской причиной для того, чтобы презрительно отзываться о мужчине как о муже. Она надеялась, что он будет нежным и чутким, как его дядя. У Бартоломью Нуна были самые сострадательные глаза, которые она когда-либо видела. Глаза, такие же темные, как крепкий греческий кофе, который ее мать варила по праздникам, сладкие, как мед, и полные тайны.

Воображение вдруг нарисовало ей Туте Олуэлл, тайком пробирающуюся в постель Бартоломью. По крайней мере, пока он спит в комнате мальчиков, это ей не удастся. Эри зевнула. Уже засыпая, она представила себе, как он поднимает покрывала, приветствуя ее, а затем принимает ее в свои крепкие объятия. Она почувствовала тепло его сильного тела, вообразила, как его губы приближаются к ее губам, и нечто странное, таинственное и прекрасное зашевелилось где-то глубоко внутри нее.

Бартоломью лежал на детской кроватке Марка, его ноги свисали с края матраца, в темноте тихонько сопели мальчишки, а он вспоминал проповедь Неемии об искушении. Старик был прав: проводить столь много времени наедине с женщиной, которая ему не принадлежит, – рискованное мероприятие. Он и сам это почувствовал, стоя в темноте наедине с Эрией Скотт. Девушка возбуждала его сильнее любой из женщин, которых он когда-либо знал, ее образ вызывал у него видения того, что могло бы между ними произойти, оставляя его еще более неудовлетворенным своей нынешней жизнью. Это было опасно. Это было неправильно.

Чувство беспомощности, такое сильное, что он даже подумал, а не дурное ли это предчувствие, преследовало его. И вдруг, как будто нечто ударило его в солнечное сплетение, все встало на свои места.

Ощущение предопределенности, которое посетило его в утро кораблекрушения – в тот самый день, когда Причард объявил о своей будущей женитьбе, – не имело ничего общего с той трагедией. Нет, именно об опасности стать жертвой слепого влечения к женщине, принадлежащей другому мужчине, – вот о чем его предупреждали высшие силы. Это было бы поражением, он просто обязан его предотвратить.

Он молился о том, чтобы видимые за окном спальни дождевые облака, закрывающие небо, рассеялись и он и его чуточку слишком привлекательная подопечная добрались бы до дому как можно быстрее, как можно благополучнее и как можно невиннее.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На следующее утро, когда Бартоломью и Эри готовились покинуть Олуэллов, Неемия настоял на том, чтобы вознести молитву об их благополучном путешествии. Небо разъяснилось, и день обещал быть погожим.

Бартоломью наклонил голову, но, вместо того чтобы закрыть глаза, он изучал скромно сложенные ладошки Эри. Крошечные ладошки, совсем как те прозрачные орхидеи, которые он встречал в лесу возле маяка.

Когда повозка отъезжала от дома, он наклонился поближе к Эри, чтобы звон цепей и грохот колес заглушили его слова:

– Будьте благодарны, что мы улизнули после первой же молитвы. Сегодня воскресенье, так что вся семья будет целый день напролет выслушивать, как Неемия читает Библию и молится обо всем, начиная с прощения грехов и заканчивая откладыванием яиц несушками.

Эри прикрыла рот ладошкой, чтобы подавить смешок. У Бартоломью заблестели глаза, когда он улыбнулся ей. Он даже не пытался анализировать столь непривычное для него чувство радости.

В этот вечер, когда после ужина в гостинице Ямхилла они снова выехали на дорогу, мимо в облаке пыли промчался утренний дилижанс из Портленда. Эри закашлялась и помахала перед лицом ладошкой.

– К тому времени как мы доберемся до Фэрдэйла, пассажиры этого дилижанса будут сидеть в гостинице «Маунтин Хаус», переваривая оленину, соленую свинину и тушенку, которую им подадут на ужин, – сказал Бартоломью, когда пыль осела.

– Сколько нам еще до него?

– Девять миль. Мы проехали уже примерно пятнадцать с тех пор, как покинули Олуэллов, – он украдкой бросил на нее взгляд и произнес с деланной небрежностью:

– Разумеется, если бы вы сели на вчерашний дилижанс из Портленда, то сейчас бы уже были в Тилламуке, вместо того чтобы ехать еще сорок пять миль.

– Я рада, что вместо этого меня встретили вы. Дилижанс выглядит страшно пыльным и неудобным.

– Это правда? – спросил он с настойчивостью, от которой, казалось, воздух между ними заискрился. – Это должен был быть Причард.

– Возможно, – ответила она. Затем улыбнулась с теплотой, которую он ощутил всем сердцем, и добавила:

– Но это приятная поездка, и мне нравится ваше общество. Что-то сжалось у него в груди, заставив быстро отвести взгляд. Ее ответ значил слишком многое, и ему нестерпимо захотелось поцеловать ее за то, что она так добра к нему.

Эри заметила его напряженное выражение перед тем, как он отвернулся, и поняла, что доставила ему удовольствие. Он был таким эмоциональным мужчиной! И в то же время гордым. Если бы он был птицей, он не мог быть никем, кроме орла, самой великолепной птицы из всех. Но в его глазах слишком много грусти; ей захотелось избавить его от этого чувства.

Спустя некоторое время она сказала:

– В телеграмме мистера Монтира ничего не говорилось о том, почему вы встречаете меня вместо него.

Он поискал в ее глазах признаки разочарования, но обнаружил одно только любопытство:

– Главным образом, из-за трудностей с согласованием рабочего расписания. Единственный способ для смотрителя маяка оставить станцию более, чем на один день, – это заранее обеспечить себе замену. Я уже организовал свою поездку и не мог ее отменить. К тому же нельзя было перенести отправку птиц, ведь у них наступило бы время спаривания. Приношу свои извинения, что он не объяснил это вам.

Ее полные губы искривились в грустной усмешке:

– Все это было так неожиданно.

«Слишком уж неожиданно», – хотелось ему сказать.

– Это не имеет особого значения, – наконец произнесла она. – Я рада, что узнала вас, Бартоломью.

Звук его собственного имени в ее устах поразил его, как будто это была ласка. Он подавил всплеск эмоций и погрузился в управление повозкой, поскольку вокруг уже сгущалась темнота.

Эту ночь они провели в гостинице «Маунтин Хаус» в Фэрдэйле. К полудню следующего дня пошел дождь, и на их непромокаемые плащи с неба сыпалась мелкая изморось. Температура понизилась на десять градусов, и им пришлось прижиматься, согреваясь теплом друг друга, но при этом едва обмениваясь словами. От Фэрдэйла дорога шла все время вверх и вверх, выписывая зигзаги по заснеженному склону горы на пути к вершине, там располагались крошечный магазин и гостиница, принадлежащие семейству Рудов. Им предстояло преодолеть семнадцать миль. Когда путь наконец-то остался позади, дождь превратился в снег, и перед тем как вернуться в свои комнаты, предоставленные им на эту ночь, Эри с Бартоломью присоединились к детишкам Рудов в игре в снежки.

На следующий день к вечеру, когда дорога, шедшая вдоль притока Траск-Ривер, спустилась с горы, в голове Бартоломью разгорелась битва куда более суровая, чем буря, швырявшая ледяной дождь им в лицо.

Еще две мили, и они достигнут поворота на ферму Джона Апхема. Это позволит им поскорее выбраться из района дрянной погоды и покинуть грубую, покрытую грязью дорогу, которая становилась предательски опасной. Меньше всего ему хотелось подвергать риску безопасность Эри, и, тем не менее, он с явной неохотой думал о предстоящей остановке у Апхемов.

Если уж быть честным с самим собой, ему просто не хотелось делить общество девушки еще с кем-нибудь. Или снова объяснять, почему они путешествуют вдвоем. Завтра они достигнут Тилламука и дома Кетчемов, где на время его отсутствия остановилась Хестер. Послезавтра они окажутся на маяке. Тогда у него не будет возможности проводить время с Эри наедине, а к этому Бартоломью был не готов.

Внезапно левая коренная лошадь поскользнулась и упала на колено, едва не свалив шедшую за ней пристяжную гнедую.

Эри вскрикнула и прижала сжатые в кулачки замерзшие руки ко рту. Бартоломью потянул вожжи на себя:

– Тпр-ру. Спокойнее, Подснежник. Ну, давай, девочка, вставай.

Прошло несколько минут, пока наконец кобыла встала твердо на все четыре ноги. Бартоломью обмотал вожжи вокруг ручки тормоза и спрыгнул на землю. В двадцати ярдах внизу ревела и бурлила река Саут-Форк, вздувшаяся от снежной каши и дождя. Одно неверное движение, и он полетит вниз, к смерти.

Затаив дыхание, Эри следила, как он пробирается по скользкой грязи, разговаривая с обеими лошадьми и гладя их по дрожащим шеям, наконец они успокоились настолько, что можно было двигаться дальше. Когда он стал забираться обратно в повозку, Эри бросилась помогать, как будто ее ничтожный вес мог удержать сто девяносто фунтов мышц и костей от падения в водяную бездну внизу.

Снова усевшись в повозку, он долго-долго пристально смотрел на нее, утонув в этих бездонных незабудковых глазах, и сердце его было так переполнено чувствами, что готово было вырваться у него из груди. Она была настолько близко, что он ощущал, как она дрожит от страха и холода под своими накидками.

Сколько времени прошло с тех пор, когда кто-либо смотрел на него с такой же заботой и беспокойством? Пожалуй, последний раз это было в 78-м, когда умерла его мать. Или шесть лет спустя, в ночь, когда он похоронил своего отца, и Хестер пробралась к нему в постель, чтобы успокоить его? Вина и отчаянная нужда в родственной душе заставили его жениться на ней на следующий же день. С тех самых пор она пилила его за то, что он не обеспечил ей лучшей жизни. И наказывала его, запирая двери своей спальни. Так возник погруженный в мрачные думы циник, который совсем немногого ожидал от жизни и столько же давал взамен.

До тех пор, пока в его жизнь не вошла Эри, и он снова не обрел способность чувствовать.

Сейчас, глядя в ее милое, нежное лицо, он не пытался обмануть себя и уверить, что она любит его. Все было не так просто. Эрия Скотт всего лишь была внимательна к людям. Черт возьми, да она проявляла большую заботу о животных, чем некоторые представители рода человеческого заботились о себе подобных! Но это не уменьшало благодарности, которую он чувствовал к ней за заботу, которая светилась в ее глазах в тот момент. Наоборот, он впитывал эту заботу всей душой, как сухая губка впитывает влагу, и чувствовал, как какая-то крошечная часть его души возвращается к жизни, часть, которая иссохлась за долгие годы ухода за больными родителями, часть, которую почти погубила Хестер.

Желание обнять Эри, растворить ее в его изголодавшемся теле, предъявить на нее права, и сделать ее своей было настолько сильным, что он едва усидел на месте. Он не мог говорить, не осмеливался. Не осмеливался и пошевелиться. Разве что отпустить вожжи и крикнуть: «Н-но!»

Повозка пришла в движение, и мир снова стал обычным до тех пор, пока заднее колесо не занесло на скользкой грязи и их не понесло юзом в сторону насыпи на берегу реки. Эри снова прижала руки ко рту и спрятала лицо у него на плече. – Тише, тише, – вполголоса уговаривал лошадей Бартоломью.

Колесо прокрутилось несколько раз и наконец застряло в старой колее. Эри выдохнула, выпрямилась и уронила руки на колени. Пристально глядя на нее, снова ощутив возможность полностью управлять своими чувствами, Бартоломью ободряюще улыбнулся ей.

– С нами все в порядке, – он положил свою большую руку в перчатке на ее маленькую ручку и слегка пожал ее. – Я проезжал этот путь уже не меньше десяти раз, причем в такую же погоду, и, как видите, я все еще жив и даже рассказываю вам об этом.

Она выглянула из-под капюшона своего плаща и храбро ответила на его улыбку. Он взвешивал в уме, стоит ли рассказать ей о возможностях выбора пути, которые у них остались, и предоставить ей решать самой. Идеальным вариантом, по крайней мере для него, было бы разбить лагерь у реки. Они были бы одни. Дрянная погода исключала этот вариант; у них не было тента, у них не было никакого укрытия, за исключением повозки и куска брезента, который также не подходил для этой цели. Единственная оставшаяся возможность, помимо остановки у Джона Апхема, заключалась в том, чтобы достичь Траск Хауса в пяти милях впереди. Вне всякого сомнения, семейство Креншоу проявит любопытство к тому факту, что он путешествует в обществе молодой женщины, но они будут слишком заняты другими постояльцами, чтобы чрезмерно совать нос в их дела, так что Бартоломью останется с Эри наедине большую часть времени. Во всяком случае, до отхода ко сну. Это было больше, чем то, что бы ему дало пребывание у Джона Апхема.

Вопрос заключался в следующем – насколько плоха дорога впереди? Темнота не позволяла что-либо рассмотреть. Он не мог позволить, чтобы его стремление остаться с Эри наедине подвергло ее жизнь опасности. Бартоломью уголком глаза поглядел на нее, и его губы плотно сжались – он боролся со своей совестью. Самое правильное было бы остановиться у Джона, как он и говорил. Самое правильное было бы перестать считать Эрию Скотт своей.

Святые угодники, неужели он и впрямь так о ней думает?

Отрицать это было бы бессмысленно; его потребность в ней становилась такой же насущной, как в еде или воздухе. Он пытался бороться с этим чувством, но с того самого момента, когда он впервые увидел девушку, его душа впитывала ее нежность и мягкость, и он потерял способность думать о чем-либо еще. Она превратилась для него в пагубную привычку, худшую, чем зависимость раненого солдата от морфия.

Его нерешительность пронесла их мимо Апхемов. Дорога становилась все хуже и хуже. Инстинкт самосохранения подчинил себе его мысли, хотя время от времени он и проклинал себя за то, что не доставил Эри в безопасное место, когда у него была такая возможность.

Через две мили после поворота к дому Апхемов повозка совершила очередной поворот и вышла на пологий прямой спуск, в конце которого, как подсказывала ему память, были скалистое ущелье и мост через него. Темнота стала еще гуще, и сквозь льющийся дождь Бартоломью не видел совершенно ничего.

Внезапно коренные резко остановились. В панике они тихо ржали, пятясь назад и тесня пристяжных. Ругаясь сквозь зубы, Бартоломью крепко ухватился за вожжи и, напрягая зрение, пытался рассмотреть, что их так напугало, одновременно произнося слова, которые должны были успокоить животных и подчинить их его воле. Он не мог разглядеть ни моста, ни дороги впереди. Вздувшаяся от избытка воды река ревела так громко, что ему пришлось кричать Эри в ухо, чтобы она его услышала.

– Не могу разглядеть, в чем дело. Надо слезть и посмотреть.

Эри справилась с охватившим ее ужасом, глядя, как он ставит повозку на тормоз, обматывает вожжи вокруг ручки и слезает вниз. Проходя мимо лошадей, он успокоил каждую, похлопав по крупу. Наблюдая за ним, Эри молилась, чтобы если бы он поскользнулся, то успел бы ухватиться за постромки и не упасть вниз, в дико ревущие и пенящиеся волны.

С трудом переставляя ноги из-за налипающей на сапоги грязи, Бартоломью пробрался к передним лошадям. Ветер приподнял капюшон его плаща и пронзительно свистел у него в ушах. Он смахнул капли дождя с лица и, прищурившись, всмотрелся в непроглядную темень, но ничего не увидел. Он отыскал в кармане спичку и чиркнул ею по полоске металла в нижней части повозки – он надеялся, что она оставалась сухой. Спичка вспыхнула, неясно осветив окружающее.

Он вгляделся в дождь и выругался.

Там, где должен был быть деревянный мост – в нескольких дюймах от того места, где он стоял, – дорога заканчивалась стремительным потоком воды и деревянных обломков, который яростно сбегал по скалистой теснине вниз, к реке.

Мост исчез.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Бартоломью «сморгнул» капли дождя и прокричал:

– Мост смыло. Я собираюсь подать повозку назад, на случай, если часть дороги тоже размоет. Крепко держите вожжи, а я отведу лошадей.

Дрожащими пальцами Эри размотала вожжи с рукоятки тормоза и кивнула в знак того, что поняла. Капли дождя струились по его лицу, замедляя свой ход там, где достигали темной и густой щетины, которая успела вырасти, несмотря на то, что нынешним утром он побрился. Влага скапливалась у него на подбородке и стекала на его дождевик. Сердце Эри под непромокаемым плащом трепетало от страха. Адреналин закипел в ее венах, требуя от нее немедленного действия. Каким-то образом она должна была побороть панику и помочь Бартоломью. Позже будет время подумать о том, что они едва не сорвались в это глубокое ущелье и ревущую воду внизу. Впрочем, это все еще легко может случиться позже.

Время и страх – две химеры неведомого, – прижимали ее к земле, в то время как она старалась расслышать приказы Бартоломью, которые тот выкрикивал ей, а ветер старался отнести в сторону. Мысль о том, что надо на этой скользкой дороге повернуть повозку в сторону, была еще более ужасающей, чем идея полностью развернуть ее. С одной стороны отвесно высилась скала, другая, на которой едва оставалось место для проезда всадника, круто обрывалась к реке. Она попыталась припомнить, не проезжали ли они достаточно широкую площадку, на которую можно было бы завернуть, и обнаружила, что память ее чиста, как лист бумаги.

Лошади продолжали тихо ржать от ужаса, но спокойный голос Бартоломью и его твердая рука удерживали их в повиновении. Повозка затряслась и задребезжала, когда колеса попытались выехать из колеи и поехать прямо вместо того, чтобы вписываться в поворот дороги.

У Эри перехватило дыхание. Она наклонилась посмотреть, насколько они приблизились к краю обрыва. Ветер швырнул дождь ей в лицо. Она моргнула, чтобы прочистить глаза. За краем повозки все было черным. Она ждала, что колесо в любой момент может провалиться в пустоту. Если такое случится, она должна не поддаваться ужасу, а спрыгнуть с дальнего конца повозки. Но она вот-вот готова была впасть в истерику, и кожа ее уже покрылась мурашками.

Повозку тряхнуло снова, и она едва не свалилась с сиденья. Заднее колесо приподнялось в воздух. Когда колесо снова коснулось земли, она почувствовала, что оно заскользило, толкая повозку к краю ущелья. Все нутро у нее поднялось к горлу, и на какой-то тошнотворный миг ей показалось, что она уже падает.

– Бартоломью!

Вода попала ей в рот, когда она крикнула. Его дождевик бледно-желтым размытым пятном виднелся вдали. Вцепившись в вожжи, она побежала вдоль сиденья повозки к противоположной стороне, готовясь спрыгнуть. Сквозь шум дождя расслышала негромкое громыхание. Задняя часть повозки со стороны реки внезапно провисла.

– Она падает! – закричала Эри. – Бартоломью!

Повозка вдруг резко дернулась и остановилась, швырнув ее назад. В отчаянии она попыталась ухватиться за что-нибудь и закричала снова и снова.

– Я держу вас, держу!

Крепкая рука охватила ее поперек талии. Она сжалась в комочек на груди Бартоломью, бормоча тихую благодарственную молитву.

– Извините меня, – пробормотал он, безудержно прижимая свои губы к ее холодной, мокрой коже, покрывая ее отчаянными поцелуями. – О Боже, я чуть не потерял вас. Край обрушился, и повозка едва не свалилась вниз. Господь свидетель, если бы я потерял вас, я бы умер от горя.

Его губы у нее на щеке оказались удивительно теплыми. Теплыми и живыми. Она обняла его обеими руками, не обращая внимания на жесткие дождевики, коробившиеся между ними. Рев воды стих. Страх отступил. Время прекратило свой бег. Они уцелели, и они были вместе.

– Вы вся дрожите, – Бартоломью не мог понять, то ли она плачет, то ли это дождь струится у нее по щекам. Он натянул желтую промасленную ткань ей на голову и заправил волосы внутрь. Он подумал о том, что она могла сорваться в реку, и у него ослабли колени и свело желудок. Все, о чем он мог думать, было: «Спасибо Тебе, Господи, спасибо Тебе…»

Он вернул Эри в повозку слишком быстро. Страх и одиночество овладели ею в ту же секунду, как он отпустил ее. Ее глаза впились в его темное лицо. Если он пропадет из вида, она погибнет.

Ему пришлось закричать, чтобы она его услышала. Окружающий мир и буря вернулись на свои места.

– Положите все, что вам может понадобиться в течение несколько дней, в свой саквояж. Нам придется оставить повозку здесь.

– Куда мы пойдем?

– У меня есть друзья в двух милях отсюда. Мы поедем верхом, это не займет много времени.

Пока Эри собирала все, что им могло понадобиться, уши ее с тревогой вслушивались в слабое звяканье металла и нервное всхрапывание лошадей – Бартоломью распрягал упряжку. Ей так нужно было знать, что он рядом! Она запихнула завернутые в непромокаемую ткань остатки их обеда и смену одежды в свой саквояж. Затем, поддавшись мгновенному импульсу, она порылась среди своих платьев, пока не нашла фотографию своих родителей в рамочке и расшитый бисером мешочек, в котором лежали ее детская расческа и ложка, завернутые в расшитый ее матерью чудесный легкий шарф. Потерять это, если бы повозка свалилась в реку, было бы выше ее сил. И так плохо, что пришлось оставить книги и яркие раскрашенные тарелки, которые ее мать привезла из Греции. Но придется пока удовольствоваться мешочком. На секунду она провела пальцами по гладкой глазированной поверхности и закусила губу, увидев потрепанную кожаную сумку Бартоломью.

Вытянув шею, Эри смогла разглядеть, что Бартоломью по-прежнему возился с лошадьми. Зная, что мать сильно бранила бы ее за импульсивность, она стала засовывать одну за другой тарелки в его одежду. К тому времени, когда она покончила со всеми четырьмя, укрыв их рубашками Бартоломью и – она вспыхнула при мысли об этом – его нижним бельем, сумку была так набита, что ее едва удалось застегнуть.

– Вы готовы?

Эри виновато встрепенулась при звуках его голоса позади повозки:

– Да.

– Хорошо, вы сможете скакать без седла?

– Я… я никогда раньше не ездила верхом на лошади.

– Тогда вам придется ехать вместе со мной. Передайте мне сумки.

Веревкой, взятой из повозки, он связал две сумки вместе, озадаченно нахмурившись, когда почувствовал вес своей. Затем перебросил их через широкий круп кобылы, на манер седельных сумок. Захватив свое ружье из-под сиденья повозки, Бартоломью взобрался на лошадь, устроившись как можно дальше на крупе кобылы. Он положил свернутое одеяло поверх сбруи, чтобы устроить удобное сиденье, и помог Эри взобраться в него. Пока она расправляла юбки, чтобы они прикрывали ей ноги, он просунул руки вокруг ее талии и взял вожжи.

Эри могла бы поклясться, что две мили до поместья Апхем они ехали две недели. Сырость и холод проникли в ее кости, полностью заморозив ее снаружи и изнутри. Нижняя часть спины и внутренняя поверхность бедер болели. Она согревала себя мыслями о горячем кофе и теплой ванне, которую она примет, когда они наконец приедут к друзьям Бартоломью.

Пока они ехали, Бартоломью рассказал ей о том, что они с Джоном Апхемом вместе росли в Тилламуке.

– Одному Богу известно, почему мы стали друзьями. Джон всегда жаловался, что я – страшный зануда, потому что я все время сидел, уткнувшись носом в книгу, – Бартоломью коротко рассмеялся. – Все, о чем он мечтал, – это когда-нибудь обзавестись собственной фермой. Единственный общий интерес для нас представляли только животные; для него – разведение и получение прибыли, для меня – лечение и уход за ними.

– Лечение животных?

– Да. Я хотел поступить в ветеринарную школу. После смерти матери я поступил в университет Корваллиса, чтобы завершить образование, но несколько месяцев спустя моего отца бык ударил рогами в позвоночник. Его парализовало, и мне пришлось вернуться на ферму, чтобы вести хозяйство.

– Разве у вас не было братьев и сестер, которые могли бы помочь?

– Были. Двое братьев и одна сестра, но они все завели семьи и уехали. Здесь была Хестер, на которую легла вся работа по уходу за домом и отцом. Она приехала вскоре после смерти моей матери и оставалась в качестве экономки у моего отца.

– Понимаю.

Бартоломью посмотрел на нее и увидел в ее незабываемых голубых глазах вопрос. Он печально улыбнулся:

– Я был молод и обижен на весь свет. У Хестер тоже была нелегкая жизнь. Это нас и соединило, – он пожал плечами. – Во всяком случае, я на ней женился.

Они свернули на боковую дорожку и примерно через милю добрались до бревенчатого дома. Ни одно окно не светилось. Эри разочарованно застонала.

– Никого нет дома!

– Все в порядке, дверь будет не заперта.

Эри с трудом подавила в себе желание поцеловать деревянный пол, на котором она оказалась, войдя в двери. Через несколько секунд, Бартоломью зажег керосиновую лампу. Свет, разлившийся по полу, давал приятное ощущение уюта и радости.

– Вам бы лучше снять эту мокрую одежду, – он подложил полено в маленький костер, который развел в камине. – Мне нужно завести лошадей в сарай. Может быть, что-нибудь подскажет мне, где сейчас Джон и его семья.

Эри держала ладони над огнем и рассматривала несколько обрамленных рамками фотографий на каминной полке, когда она заметила листок бумаги, прислоненный к вазе.

– Здесь есть записка для вас.

Бартоломью поднес записку к лампе и прибавил света.

«Барт,

Извени но мы не сможим тибя встретить. Малинький Джонни сильно упал с сеновала сарая и плохо сломал ногу. Мы едим с ним к дохтору Вулси. Буть как дома и селе мы не вернемси вовримя может быть мы встретим тебя на дороге.

Твой друг Джон

Собираемся быть дома завтра, но мы были бы благодарны, если бы ты накормил животных».

Бартоломью довольно рассмеялся и протянул записку Эри.

– Поскольку орфография не имеет ничего общего с ценами на сено или с производством сыра, Джон не обращает на нее особого внимания. В его представлении, крайне глупо беспокоиться по поводу правильного написания слов – главное, чтобы было понятно.

Так как Апхемы были в Тилламуке – по другую сторону от смытого бурей моста – Бартоломью и Эри получили дом в свое полное распоряжение. У Бартоломью было такое чувство, как будто ему подарили целую тысячу серебряных долларов.

Эри протянула ему записку обратно, а затем вытащила заколки из волос. Она наклонилась до пояса, и мокрые пряди волос закрыли ей лицо и опустились до каминной полки. Она принялась расчесывать их пальцами, чтобы они просохли у огня. От длинных локонов и даже от ее юбок повалил пар, наполнив комнату запахом влажной шерсти и цветов.

Бартоломью крепко стиснул бумагу, чтобы удержаться и самому не запустить руки в подсвеченную огнем копну ее волос, он так был поглощен открывшимся перед ним зрелищем, что даже не расслышал, как она заговорила.

– Что?

– Вы обычно останавливаетесь у них, не правда ли? – повторила она.

Он подошел ближе, его тянуло к ней как магнитом:

– Обычно да. Я останавливался у них по дороге в Портленд, так что они знали, что я снова буду проезжать мимо по дороге домой.

– Получается, что в этот раз вы не остановились у них из-за меня?

Она подняла лицо, и он увидел в ее глазах страдание. Выругавшись про себя, он ответил:

– Гостиница была лишь чуточку дальше. Я подумал, что вы предпочтете комфорт, – он жестом указал на узкую кровать в углу, позади занавеси из яркой ткани набивного ситца, и лестницу, которая вела на чердак. – Здесь мы бы спали на полу.

Ложь его была невелика: Оливия никогда бы не позволила девушке ночевать на полу. Она бы уложила туда Джона, а сама разделила бы кровать с Эри. С облегчением Бартоломью увидел, что нахмуренные брови Эри разгладились.

– Я чувствую себя чуточку виноватой, ведь мы у них в гостях, а их самих даже нет здесь, – сказала она с улыбкой.

– Не стоит. Джон содрал бы с меня кожу живьем, если бы узнал, что я пренебрег возможностью остановиться у него на ночлег. Оливия тоже будет очень жалеть, что она не встретилась с вами. Она любит принимать других женщин, для нее это развлечение, ведь они живут так уединенно. А сейчас вам лучше переодеться в сухое. Я пойду к лошадям.

После того как он ушел, Эри вошла в спальню. Она поставила свой саквояж на высокую постель и присела на нее, желая проверить, мягкий ли матрац. Чего бы она ни отдала за возможность принять ванну, забраться под эти славные стеганые одеяла и проспать двенадцать часов кряду! Ей казалось, что она еще никогда так не уставала. Но нужно было смыть с себя грязь, в которой они перепачкались, а потом приготовить что-нибудь поесть.

Когда она обнаружила ведро воды на полу рядом с умывальником у кровати, она решила ограничиться этим ведром – в умывальнике вода была розоватой, а рядом с ним лежало скомканное полотенце, заляпанное кровью. Должно быть, у сына Оливии Апхем был отнюдь не простой перелом. Эри потерла и прополоскала полотенце, чтобы пятна не въелись, а затем выплеснула воду наружу.

Закончив купаться, она взяла чистую ночную сорочку и панталоны. Секунду-другую смотрела на корсет – как ей не хотелось наматывать его на себя снова! Она презирала корсеты. Насколько удобнее было бы, если бы она могла просто надеть ночную сорочку и халат. Разве это было бы так уж неправильно? Ее порыв был слишком силен, чтобы ему можно было сопротивляться. Несколько секунд спустя, аккуратно облаченная в голубой халат в крупную клетку, который очень шел к ее глазам, она вышла, чтобы приготовить еду.

Когда Бартоломью снова вошел в домик, его взгляд мгновенно метнулся к Эри, которая стояла у стола, раскладывая хлеб, сыр и яблоки, оставшиеся после обеда.

– Я сварю кофе, – сказала она. Когда она повернулась, чтобы взять чашки и тарелки из буфета, свет лампы упал на длинную, темную косу, которая свободно ниспадала вдоль спины. Не считая их ночи у Олуэллов, когда он увидел ее смотрящей в окно и одетой в ночную сорочку, укутанную тенями, он никогда не видел се волосы непокрытыми и не уложенными в прическу. Теперь Бартоломью рассмотрел, что они были не столько каштанового, сколько темно-медового цвета. Его пальцы заболели от желания распустить их и погладить прекрасные золотистые локоны.

– Отлично, я бы с удовольствием выпил чего-нибудь горячего.

Халат облегал ее бедра, отчетливо показывая, что она не надела ни нижней юбки, ни корсета. Он споткнулся о волчью шкуру, разложенную перед камином, будучи слишком занят разглядыванием Эри, чтобы обращать внимание на то, куда он ступает.

– Вы не хотите переодеться в сухое, прежде чем мы приступим к еде? – спросила она. Когда она повернулась к Бартоломью, он заметил, как качнулись ее груди под тонкой тканью. Желание мощно и стремительно охватило его.

– Да, пожалуй.

Он выскочил в спальню, где смог несколько раз глубоко вдохнуть и справиться со своими чувствами. В тазу его ждала чистая вода. Он надеялся, принимая во внимание его возбужденное состояние, что она будет достаточно холодной. Раздумывая о том, как бы ему охладить свой пыл, он сунул руку внутрь своей сумки в поисках рубашки и выругался, когда пальцы больно ударились о что-то твердое. Вытащив тарелку, он нахмурился в недоумении. Затем он обратил внимание на надпись по-гречески на обратной стороне и улыбнулся.

Надев чистую рубашку и брюки и восстановив самообладание, он сел за стол, решив не упоминать о своем открытии.

Их ужин проходил в неуютной тишине, под треск поленьев в камине и звон посуды. Бартоломью заметил, что один из передних зубов у Эри чуть-чуть закрывает соседний, его почему-то особенно трогало это обстоятельство. Ему пришло в голову, будет ли соблазнительная маленькая родинка на ее губе иметь вкус пряного сыра, который он нарезал. Его охватила внезапная дрожь, и нож, который он держал в руке, звякнул о тарелку; Эри сначала внимательно посмотрела на его руки, а затем перевела взгляд на лицо.

– Я должна извиниться, еда действительно неважная, – сказала она. – В кладовой есть продукты, но мне кажется, как-то неловко их брать.

– Не беспокойтесь об этом. Думаю, Джон и Оливия были бы не против, если бы мы воспользовались всем, что у них есть. Уж такие это люди.

Эри улыбнулась:

– Я должна была догадаться об этом.

– Почему?

– Просто это логический вывод. Они – ваши друзья, значит, они обязаны быть любезными и щедрыми, как вы.

Не раздумывая, Бартоломью ответил:

– Хестер, наверное, не согласится с этим.

Эрия наклонила голову и с минуту внимательно разглядывала его, прежде чем ответить:

– Тогда она знает вас не очень хорошо.

Он в изумлении уставился на нее:

– Вы думаете, что хорошо меня знаете?

Кончиком языка она слизнула последние кусочки сыра с пальцев:

– Достаточно хорошо, чтобы знать, что вы чувствительный и способный к состраданию человек.

– Возможно, меня можно назвать страстным, – мягко произнес он. Хестер бы назвала это его свойство похотливостью.

Его взгляд уткнулся в ее тарелку:

– Боюсь, что страсть – это, о чем я знаю очень мало. Плотская страсть, я имею в виду.

Бартоломью осел в своем кресле, ноги его ослабели, к горлу подступил комок. Как бы он хотел быть тем, кто научит ее. Определенно, Эрия Скотт не походила на большинство женщин. Хестер скорее проглотила бы язык, чем произнесла слово «плотский» или любые его синонимы. По мнению Хестер, у секса было единственное предназначение – делать детей. Когда они поженились, ей было тридцать, и она была слишком стара, чтобы иметь детей, поэтому она заявила, что им нет никакой необходимости спать в одной кровати. В бессильном гневе он обвинил ее в том, что она стала ханжой – с учетом ее-то прошлого. Забыв свою новую роль светской дамы, она обругала его в таких выражениях, которые заставили бы покраснеть даже старого Сима. После этого Хестер поставила замок на двери. И узнала, что замки можно взломать.

Потеряв аппетит, Бартоломью отодвинул от себя тарелку и поднялся на ноги. Он присел перед камином и поворошил последние красные угольки железной кочергой.

Оставшись за столом в одиночестве, Эри закусила губу, снова порицая себя за свой импульсивный бестактный язык. Каким-то образом она обидела его. Поразмышляв о том, стоит ли ей извиниться, она решила, что будет лучше оставить все как есть.

– Уже поздно, пожалуй, я пойду прилягу.

– Ложитесь здесь, – сказал он невыразительно. – Я буду спать на чердаке.

Несмотря на утомление, сон бежал от Эри. Она все еще бодрствовала, лежа на животе па большой пуховой перине и обняв подушку под головой, когда услышала, как Бартоломью сгреб уголья в камине в кучу и полез на чердак.

Под весом его тела заскрипели пружины кровати. На пол свалился один сапог, за ним второй. Послышались более тихие звуки: шорох одежды, вздох.

Эри перекатилась на спину и уставилась в потолок, пытаясь представить Бартоломью в ночной рубашке. Спят ли мужчины так же, как женщины, или нет? Распростершись на животе или на боку, свернувшись калачиком, как дети? Она улыбнулась в темноте при мысли о том, что такой крупный мужчина, как Бартоломью Нун, спит, свернувшись, как ребенок. Вскоре она будет точно знать, как спят мужчины. В качестве супруги мистера Монтира она будет делить с ним ложе. Она будет спать рядом с ним и, наконец, узнает, чем занимаются мужья и жены в святилище своей супружеской постели.

Однажды, когда ее мать принимала подруг, Эри уловила обрывки их шепота и поняла, что они обсуждают таинственный вопрос супружеских взаимоотношений. Она услышала их сдавленные смешки и увидела, как одну из них передернуло от отвращения. Позже она спросила у своей матери, что такого мужчины и женщины делают в постели. Деметрия Скотт улыбнулась, мягко пожурила свою десятилетнюю дочь за то, что та подслушивала, а затем объяснила, что супружеская кровать – это место, где появляются дети. И только много лет спустя Эри осознала, что она так и не знает, как именно появляются дети.

Скоро она это узнает. При мысли об этом она испытала страх и возбуждение. А вдруг ей не понравится этот акт, совершаемый в таинстве супружеской кровати? Когда она узнает, чего от нее ожидают, отступать будет поздно. Ни одной женщине не следует вступать в такие отношения с завязанными глазами. Это несправедливо.

Над головой протестующе скрипнули пружины – Бартоломью перевернулся на другую сторону. Он пробормотал что-то и заметался во сне. Затем она услышала сильный удар, а потом проклятие. Эри села на постели:

– Бартоломью? Вы в порядке?

Ответом ей послужили очередной глухой удар и звук бьющего стекла. Или фарфора. Тарелки ее матери!

Эри откинула в сторону одеяло и поспешила к лестнице, в панике позабыв про свой капот. Держа халат в одной руке, она карабкалась по деревянным ступенькам, пока ее голова не показалась над полом чердака. Она едва могла различить его, сидящего на кровати и потирающего затылок.

– Вы не поранились?

Он начал было приподниматься, но пробормотал проклятие и плашмя рухнул на кровать, натягивая на себя одеяло. Она ступила на пол.

– Во имя всего святого, что вы здесь делаете? – в его голосе слышались разочарование и тревога.

– Я услышала, как что-то упало, и я испугалась, что… – На полу лежала разбитая фарфоровая чашка из сервиза, который стоял у Оливии в буфете. Чашка – а вовсе не яркая, расписанная вручную тарелка. Эрия перевела взгляд на него. Он по-прежнему тер голову. Сделав шаг к нему, она сказала:

– Ну-ка, дайте, я посмотрю.

Он дернулся и подтянул одеяло повыше:

– Боже мой, девушка, вы всегда так порывисты? Таким образом врываться в помещение, где спит мужчина!

– Да, всегда, – она остановилась, уже не уверенная, рады ли ей и нужна ли она здесь. – Моя мать говорила, что это мой самый большой недостаток.

– Ваша мать была права.

– Прошу прощения, просто я… О, Боже, вы действительно будете думать обо мне ужасно, но я испугалась, что сделала что-то совершенно непростительное. Видите ли, я не могла смириться с мыслью о необходимости бросить бесценные тарелки моей матери – если бы что-либо случилось с повозкой, они бы пропали, а теперь, когда я услышала, как что-то разбилось…

Какой-то звук, отдаленно напоминавший смех, заставил ее умолкнуть. Она подошла ближе и взвизгнула, когда ее голова стукнулась обо что-то, свисавшее с потолка.

– Осторожно, – в его голосе слышались юмористические нотки. – Маленький Джон развесил по всему чердаку свои бумажные звезды. Мне кажется, здесь есть и луна, и несколько планет.

Ее рука нашла раскачивающийся предмет. Пальцами она нащупала пять лучей звезды, почувствовала сухую, грубую текстуру дешевой бумаги:

– Святые угодники, потолок такой низкий… Не удивительно, что вы ударились головой. А посмотрите, какая короткая у вас кровать, вам же должно быть страшно неудобно.

– Потерплю. Спускайтесь вниз и ложитесь в постель. («Пока я не втащил тебя в эту», – пришло ему в голову.)

– Нет. Я займу эту кровать, а вы ляжете внизу. Давайте, поднимайтесь.

– Я не могу подняться, пока вы отсюда не выйдете.

– Почему?

– Потому что я не одет.

Эри подняла глаза к потолку и вздохнула:

– Мистер Нун, здесь слишком темно, чтобы я разглядела вас в вашем ночном одеянии, а поскольку положение, в котором мы оказались, вряд ли можно назвать обычным, я думаю, мы можем перестать беспокоиться о таких пустячных вопросах приличия.

Бартоломью просто не мог не рассмеяться:

– Я боюсь, вы не совсем понимаете, что говорите.

– Почему же?

– Потому что ночью я сплю без одежды.

– Вы имеете в виду… – Она отступила на шаг, затем быстро повернулась спиной, когда сообразила, о чем он говорит. – О Господи!

– Совершенно верно.

Эри подумала о его большом, сильном теле с широкими плечами и узкой талией. Однажды она видела фотографию греческой статуи, изображающей обнаженного мужчину, и сейчас ей пришло в голову, выглядит ли он так же мужественно и потрясающе красиво, как та статуя. Целую секунду она боролась с грешным искушением украдкой посмотреть на него через плечо. Затем она собралась с духом и храбро повернулась к нему лицом. Она смогла разглядеть лишь плечи и руки, которыми он придерживал одеяло. Эри осознала собственное разочарование.

– Очень хорошо, – сказала она со вздохом. – Я спущусь вниз, а вы одевайтесь. Потом мы поменяемся местами.

Она ждала его внизу. Полностью одетый, но с ботинками в руках, он остановился, наклонился к ней и улыбнулся:

– Вы самая импульсивная и непредсказуемая женщина из всех, кого я когда-либо встречал, вы знаете это?

Эри почувствовала юмористическую нотку в его голосе и сделала вид, что обиделась:

– Я на самом деле такая плохая?

Он коротко рассмеялся и пододвинулся к ней ближе:

– Нет, совсем не такая уж плохая. Я так не думаю, во всяком случае. Это так необычно и волнующе – найти женщину, которая не считает, что ей следует падать в обморок каждый раз, когда она сталкивается с чем-либо хоть отчасти… неприличным!

Восхитительный холодок пробежал у нее по позвоночнику, когда она почувствовала на лице его дыхание. Тепло его тела, находившегося в такой близости от нее, разгорячило ей кровь. Она выставила руку, собираясь оттолкнуть Бартоломью, и обнаружила, что ее пальцы запутались в упругих волосах, покрывающих его грудь. Она издала сдавленный звук и отдернула руку, но не раньше, чем он успел схватить ее своей рукой. У нее перехватило дыхание, когда она посмотрела на него в тусклом свете угасающего камина.

В течение мгновения, которое казалось вечностью, он пристально смотрел на нее, его глаза были темными, загадочными, полными решимости. Затем он поднес ее пальцы ко рту и легонько поцеловал каждый из них. Голос его звучал хрипло и неровно:

– Вам лучше отправиться спать.

– Да, – она неохотно отняла свою руку, повернулась, и начала медленно подниматься по лестнице, сознавая, что он стоит внизу и смотрит на нее.

Бартоломью испустил глубокий выдох, когда она исчезла из виду. Он не обращал внимания на чувство вины, которое смутно терзало его за то, что он не отвернулся, а остался стоять на месте, любуясь мельканьем лодыжек и икр под ее одеждой, пока она поднималась. Болезненно ощущая напряженность своего тела и бурление крови, он подошел к кровати и тихонько лег под одеяло. Бартоломью моментально почувствовал запах ландыша и застонал. Как, ради всего святого, он сможет заснуть, вдыхая ее запах и представляя ее маленькое тело, только что лежавшее там, где сейчас лежит он?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

На следующее утро Бартоломью поднялся рано. Он оделся, разжег огонь в камине и растопил плиту, старясь не шуметь, чтобы Эри поспала подольше. Когда он подоил коров и вернулся, то услышал плеск воды, раздающийся из-за занавески спальни.

– Бартоломью? Это вы?

Звук его имени, слетевший с ее губ, наполнил его теплом:

– Я принес молока, куда его поставить?

– Молоко? Ну, не знаю. Я что, должна с ним что-то сделать? «Истинная горожанка», – с ухмылкой подумал Бартоломью.

– Его нужно процедить и сепарировать. Когда накормлю коров, вернусь и покажу, – он направился в сарай.

Эри надела свежую английскую блузку и плиссированную шерстяную юбку изумрудно-зеленого цвета. Она принялась искать молотый кофе, но нашла только зерна. Вспомнив, как в детстве она иногда помогала кухарке молоть кофе, Эри разыскала кофемолку и принялась за работу. К тому времени, когда вернулся Бартоломью, кофе был готов, а на плите исходил паром горшок с овсяной кашей, приправленной корицей.

– Пахнет хорошо, – он закрыл дверь и постоял минутку, наслаждаясь после дождя и холода двора ароматами кухни и тем чувством, которое он испытал при виде Эри, готовящей ему завтрак.

Эри принесла оловянную кастрюльку с молоком, оставленную Апхемами в ящике, вмонтированном в окно кухни, и они сели завтракать. Бартоломью решил ничего не говорить ей по поводу комков в каше и плохо перемолотых кофейных зерен. Потом он помог ей вымыть посуду и показал, как сцеживать молоко.

– А что делать, если марля соскальзывает, когда льешь на нее молоко? – спросила она.

– Тогда приходится начинать все сначала.

Эри деланно застонала. На самом деле ей нравилось работать вместе с ним. Она вспомнила его рассказы о том, что на маяке тоже есть коровы:

– Мне придется делать это, когда я выйду замуж за мистера Монтира?

– Сейчас это делает Хестер, но я полагаю, она рассчитывает, что вы ее смените. Кроме того, вам придется взбивать масло и собирать яйца.

На этот раз стон Эри был неподдельным. Она вовсе не была уверена, что справится с такими задачами. Работать снаружи казалось ей намного более приятным занятием, чем гнуть спину у горячей плиты или взбивать масло:

– Быть может, я смогу заняться сбором яиц, это похоже на игру.

Его глаза засверкали от сдерживаемого смеха, когда он улыбнулся ей:

– У вас хватит духу совершить со мной налет на курятник, ведь снаружи идет дождь? Мне нужно накормить кур.

Она рассмеялась в ответ:

– Я не сахарная, не растаю. Кроме того, мне нравится дождь.

– Тогда пойдемте.

Они надели свои дождевики, Эри шутки ради обулась в рабочие сапоги Джона-младшего, представляя, как они выглядят на ее изящных ножках.

Когда они зашли в курятник, Эри потянулась погладить красную род-айлендскую несушку, сидящую в своем гнезде:

– О, они симпатичные, – наседка резко закудахтала, захлопала крыльями и клюнула Эри в руку. Она отпрыгнула, поскользнулась на свежем помете, который покрывал грязный пол, и упала бы, если бы Бартоломью не подхватил ее за талию.

– Они совсем не похожи на домашних птиц, знаете ли, – он поставил ее прямо перед собой, улыбнувшись рассерженному взгляду, которым она его одарила.

– Это что, означает, что они совсем дикие?

Когда Бартоломью насыпал корм в кормушку, несушки в ворохе перьев слетели со своих насестов, изрядно напугав Эри.

Она попятилась в угол, а стая кур у ее ног, пронзительно крича, сражалась за еду.

– А теперь ступайте и соберите яйца, – сказал Бартоломью, закончив насыпать корм.

Эри боялась повернуться спиной к свалке у ее ног, поэтому, проверяя гнезда, одним глазом посматривала на куриц. При виде очередного маленького коричневого яйца она радостно вскрикивала, как будто находила драгоценность, осторожно брала его и укладывала в корзинку.

– Не могу дождаться того момента, когда я увижу ваших фазанов, – сказала Эри, когда они вышли из курятника.

– Мне следовало устроить вам экскурсию по хозяйству Олуэллов, может быть, нам удалось бы увидеть парочку. Мы с Неемией несколько лет назад выпустили там стадо фазанов, и они хорошо прижились, – он фыркнул. – Прошлой весной один из самцов-фазанов изгнал белого петуха-леггорна и присвоил себе его несушек. Это привело Джо в бешенство почище, чем то, что охватывает его при виде двух котов со связанными хвостами.

Эри нахмурилась:

– Святая Сэди! Каким это образом два кота могут связаться хвостами?

Бартоломью уставился на нее, захлопав глазами, а потом разразился своим хриплым, гортанным смехом, очарованный как экспрессивностью, с какой во время их разговора она подчеркивала свои слова жестами, так и ее наивностью:

– Это один из способов, какими иногда развлекаются мальчишки.

– Но как они смеют? Это же так жестоко!

Бартоломью поскучнел, вспомнив о запертых дверях и несбывшихся надеждах:

– В жизни много жестокого.

Мысли Эри тоже сразу стали мрачными.

– Так оно и есть, – пробормотала она.

Они шли через грязный двор к сараю – он пообещал дать ей взглянуть на новорожденных котят.

Бартоломью пожалел, что испортил Эри настроение, так что он был рад отвлечь ее видом котят. Эри уселась на замусоренный сеном пол и собрала себе в подол пять черно-белых, пушистых комочков. Когда один из них удрал к своей матери, та тщательно облизала его, как будто старалась уничтожить запах человеческого существа, посмевшего коснуться ее котенка.

– Когда я была маленькой, то мечтала о том, чтобы жить на ферме, где будет много животных, – Эри потерлась носом о холодный влажный носик котенка. – А вы всегда жили в Орегоне?

Бартоломью улыбнулся:

– Вы спрашиваете меня или котенка? Она нарочито сердито взглянула на него:

– Вас, конечно.

– В таком случае, да, я вырос здесь. Хотя родился в другом месте. Моему отцу быстро все надоедало, поэтому он много ездил по стране. Они с матерью поженились в Питтсбурге – он работал барменом в гостинице, которой владел ее отец. Теперь там заправляет мой брат Джон.

С колен Эри чуть не свалился котенок, но Бартоломью подцепил малыша своей широкой ладонью и подал его ей. Котенок прижался к мягким холмам ее грудей, и Бартоломью как ножом пронзило желание.

– Сколько у вас братьев и сестер? – спросила Эри, не понимавшая причины его молчания.

Он густо покраснел, хотя она даже не заметила, куда был устремлен его взгляд. Чтобы избавиться от наваждения, охватывающего его при виде ее груди, он отошел, присел на перевернутое ведро и принялся рассматривать порванную упряжь, которую нашел в сарае.

– Три брата и одна сестра. Хотя я никогда не видел Ричарда – он умер до моего рождения.

Котята заснули на коленях у Эри. Кошка, решив, должно быть, что не получит назад свое потомство, потихоньку влезла девушке в подол и замурлыкала. Бартоломью заметил, в каком восхитительном местечке устроилась кошка, и почувствовал, что возбудился при мысли о том, что он тоже мог бы положить свою голову туда. Он еще ниже наклонился над упряжью.

– Вы не поверите, но я родился в крытой повозке, на ежегодной сельскохозяйственной выставке, причем в разгар урагана, – сказал он несколько напряженным голосом. Эри захихикала и отмахнулась от него ладошкой:

– Не поверю. Вы подшучиваете надо мной.

Он поднял руку ладонью вперед:

– Честное слово! Мама всегда поддразнивала меня, говоря, что неистовство у меня в крови как раз из-за этого. Она любила называть Кельвина, Мэри и меня «тремя маленькими обманщиками», потому что они родились в городке Каунсил-Блаффс[5], а я – возле местечка Скоттс-Блафф на дороге Оверленд. Каждый раз, когда она так говорила, папа спрашивал: «Значит ли это, что Джон – единственный, честный парень во всей этой компании?»

Оба засмеялись. Эри снова принялась гладить шелковистую шерстку котенка, устроившегося у нее на груди, а Бартоломью осознал, что представляет, как бы хорошо было испробовать мягкость ее груди. Внезапно он почувствовал, что больше не может сидеть здесь. Еще пару минут, и он опрокинет ее на спину. Он повесил упряжь на крюк и поднялся на ноги:

– Вы, пожалуй, не поверите, но утро уже прошло. Я голоден.

На полпути к дому Эри остановилась, как вкопанная. Он проследил за ее взглядом и увидел старого рыжего пса Апхемов, трусившего им навстречу:

– Это всего лишь Боунз. Он стар и еще более безобиден, чем Пудинг.

Тем не менее, Эри придвинулась поближе к Бартоломью:

– Здесь что, у каждого есть собака?

Наслаждаясь тем, что она рядом, он обнял ее одной рукой:

– Хорошая собака на ферме просто незаменима, она оберегает цыплят от мелких тварей вроде опоссумов и енотов, а также предупреждает человека о появлении в округе медведей или диких кошек.

Собака остановилась в нескольких футах поодаль, задрав нос и принюхиваясь к их запахам. Бартоломью присел на корточки и взъерошил шерсть собаки. Глядя снизу на Эри, он сказал:

– Дайте ему понюхать вашу руку, чтобы он знал, что вы – друг.

Не желая, чтобы Бартоломью посчитал ее трусихой, она собрала все свое мужество и робко протянула руку вперед. Боунз выгнул шею, втягивая ее запах. Он высунул розовый язык и лизнул ее пальцы. Она взвизгнула и отдернула руку.

– Видите? Вы ему нравитесь, – Бартоломью выпрямился и ободряюще пожал ее руку.

Боунз сел у ее ног, высунув язык, и принялся бить хвостом по земле, разбрызгивая грязь, – он выражал таким образом свою приязнь. Глядя на грязную, шелудивую собаку, Эри сказала:

– Мне кажется, я предпочитаю кошек.

К ее неудовольствию, пес последовал за ними к дому. Оказавшись внутри целой и невредимой, Эри повесила свой дождевик на крючок. Когда она присела у стола, чтобы снять свои грязные сапоги – она не горела желанием мыть пол еще раз, – Бартоломью опустился перед ней на колено и снял ее обувь сам. Сделать такое для Хестер ему бы и в голову не пришло. Но даже если бы он и сделал это, его жена обязательно изобрела бы причину упрекнуть его за это.

Было время, когда он прилагал все усилия, чтобы сделать Хестер счастливой, пока не решил однажды, что некоторых вещей просто невозможно добиться.

Он отставил грязные сапоги в сторону, затем сел, чтобы снять свои собственные. Оставшись в чулках, Эри на цыпочках подбежала к плите, чтобы налить горячий кофе. Все, что они делали здесь, было самым обычным, но ему показалось, что у него наконец-то начинается настоящая жизнь. Ах, как бы он хотел, чтобы это было на самом деле!

Усевшись перед камином, Эри обхватила замерзшими пальцами теплую чашку, и у нее на лице появилось задумчивое выражение:

– Должно быть, очень хорошо иметь такую большую семью. А у меня были только мои мама и папа.

– Ни дяди, ни тети, ни двоюродного брата?

– Нет. Были дядя Лу и тетя Ида, но они не были настоящими родственниками – Лу был папиным компаньоном.

Бартоломью отбросил полотенце и сел за стол:

– Компаньоном по адвокатской практике? Причард сказал, что его дядя услышал о вас от своего партнера в бизнесе. Это дядя Лу уговорил вас принять предложение Причарда?

– Собственно говоря, это была моя идея. Я работала секретарем в адвокатской конторе, так что это я первой вскрыла и прочла письмо адвоката мистера Монтира. Когда мой отец умер, я вспомнила о письме. Покинуть Цинциннати и начать совершенно новую жизнь в новом месте казалось мне хорошим способом оставить прошлое позади, поэтому я написала ответ и приняла предложение.

– Почему же вы не могли остаться у своих друзей?

– Положение было очень сложным, мистер Нун.

Он прошел к камину:

– Сегодня утром я был Бартоломью. Мне нравится, когда вы называете меня по имени.

Она взглянула на него и попыталась улыбнуться:

– Простите меня… Бартоломью.

– Не обращайте внимания, – он наклонился и поворошил поленья кочергой. – Эри, у вас неприятности?

Ее глаза тревожно расширились:

– Нет, нет, конечно же, нет.

Резко повернувшись к ней, Бартоломью поймал ее руку в свою. Его взгляд, устремлённый на нее, был серьезным и вопрошающим:

– Если это так, я бы хотел помочь.

Боясь, что расплачется или опозорит себя еще больше, бросившись к нему в объятия, она отняла свою руку и пошла готовить обед.

Бартоломью смотрел на нее, ухватившись за спинку стула так, что у него побелели костяшки пальцев, он боролся с желанием подойти к ней. Если у нее были неприятности, то это дело Причарда, а вовсе не его. Но эта мысль не принесла ему облегчения, ведь еж знал, каким туповатым и бесчувственным был этот юноша. Бартоломью смотрел на нежный изгиб ее спины и грациозный наклон головы – она изучала содержимое шкафа. Как же он жаждал поцеловать эту белую лебединую шейку! Он представил, как она поворачивается в его объятиях, предлагая ему свои губы. Кровь его разгорелась, а сердце мчалось галопом, как молодой бычок на родео. Он презрительно рассмеялся про себя над тщетностью своих мечтаний; вот он страдает из-за любви к женщине, обладать которой он не будет никогда, даже если произойдет чудо и она ответит ему взаимностью. Еще никогда он так не сожалел о своей женитьбе.

– Бартоломью?

Он судорожно вздрогнул при звуках своего имени.

– Вы не расскажете мне о мистере Монтире? О том, какой он, я имею в виду.

Бартоломью провел ладонью по затылку и скривился:

– Причард? Он молод, тридцатого января ему исполнилось двадцать два. Невысокий… Примерно вашего роста, но симпатичный, – слова застревали у него в горле.

– Эффи сказала, что он любит бейсбол, – напомнила она.

– Это его страсть. Я сомневаюсь, что он думает о чем-либо еще.

Эри дразняще улыбнулась. Она пыталась открыть ножом банку с бобами:

– Наверное, по сравнению с вами он будет выглядеть довольно… мелко.

Со вздохом Бартоломью отправился открывать для нее консервную банку, пытаясь придумать что-нибудь лестное, что мог бы сказать о своем племяннике:

– Он здоров, честен и никогда не причинил никому зла. Я уверен, что он сделает все, что в его силах, чтобы стать вам хорошим мужем.

Когда она брала у него открытую банку, их руки мимолетно соприкоснулись, и она почувствовала возбуждение внизу живота. Поставив бобы разогреваться, Эри смешала муку с содой и молоком, чтобы испечь печенье. Она раздумывала над тем тусклым описанием, которое Бартоломью дал ее будущему мужу – кажется, ее надежды на счастливую жизнь приказали долго жить.

Причард, – как странно – она никогда не думала о нем иначе, как о мистере Монтире, тогда как имя «Бартоломью» пришло к ней совершенно естественно. Она подумала, что все это вполне объяснимо. В конце концов, ей еще предстоит встретить Причарда, тогда как его дядя уже казался ей добрым знакомым. Она искоса взглянула на Бартоломью – он нарезал ветчину на разделочной доске у раковины.

Немного найдется мужчин, столь же красивых, как Бартоломью Нун. Дело было не только в его темном загаре и мускулистом теле; он был умным, чувствительным и заботливым, а эти качества Эри ставила превыше всего. Даже то темное и загадочное в его душе, что он скрывал внутри себя и что наверняка оттолкнуло бы большинство людей, привлекало и интриговало ее. Ей даже в голову не приходило ужаснуться тем фактом, что она хотела бы, чтобы он не был женат, но ей было неприятно сознавать, что у нее уже развивалась неприязнь к женщине, которую она еще никогда не встречала.

– Расскажите мне побольше о том, что значит жить на маяке, – попросила она, поставив противень с бисквитами в духовку.

Бартоломью положил ветчину на горячую сковороду. Маяк описать легче, чем своего племянника. Он с энтузиазмом принялся за дело:

– Собственно маяк располагается на самом кончике узкого мыса, выступающего в океан. Дома смотрителей стоят на тысячу футов дальше. У нас имеется амбар и большой огород.

– А цветы там есть?

– Только те, что цветут сами по себе. Хестер считает, что неразумно тратить время на то, что нельзя съесть.

– А есть там деревья? Он хмыкнул:

– Их просто море, они покрывают почти весь мыс ели, в основном. Но есть и бузина, ольха.

Лицо Эри просветлело:

– Как чудесно. А есть в лесу дикие животные? Или птицы?

– Олени, дикие кабаны, кролики, опоссумы, даже медведь или лось иногда попадаются. Дальше, по направлению к Иетартс-Бэй, встречаются дикие буйволы, низкорослые красные безрогие коровы, которые появились здесь после того, как много лет назад на мысе Лукаут потерпел кораблекрушение испанский корабль. И великое множество птиц, – добавил он.

– О, я не могу дождаться, чтобы все это увидеть.

Улыбка Бартоломью угасла. Он занялся переворачиванием ветчины и постарался не думать о том, как его страшит возвращение домой. Хестер будет наблюдать за ним, как изголодавшийся хищник. Едва ли он осмелится заговорить с Эрией. А мысль о том, что Эри будет жить с Причардом, спать с ним… У Бартоломью задрожали руки, и кусок ветчины упал на пол. Он подхватил его, прополоскал под колонкой и бросил обратно на сковородку. Горячий жир зашипел, в разные стороны полетели брызги.

Эри положила свою руку ему на плечо:

– Да вы дрожите! Я вас расстроила? Бартоломью изобразил на губах подобие улыбки:

– Нет, я просто отвлекся, прикидывая, сколько времени уйдет на ремонт дороги. Это нелегкое дело, и для того чтобы хотя бы начать, придется ждать, пока не прекратится дождь.

Она убрала руку и помешала бобы:

– Кто будет ее ремонтировать?

Какое-то мгновение Бартоломью не отвечал. В обычных условиях он бы отправился к переправе сам и посмотрел бы, что можно сделать, хотя он знал, что в городе уже должны знать о несчастье и планировать ремонт. Но сейчас покинуть домик было последним, что ему хотелось бы сделать. Во всяком случае, сейчас этот уголок мира принадлежит только ему и Эри.

Ее запах проник к нему в ноздри, и внутри него снова возникло напряжение. Ему отчаянно захотелось ощутить прикосновение ее кожи, попробовать на вкус эти прекрасные губы. Вероятно, было бы лучше, если бы дождь прекратился прямо сейчас, чтобы они могли выбраться отсюда как можно быстрее. В противном случае он не был уверен, что ему удастся долго сдерживать свои желания. Черные, чудовищные желания, с которыми ему приходилось бороться в течение многих лет, но которые еще никогда не достигали такой силы, как сейчас.

Следующие два дня прошли по распорядку, установленному в первый день. Бартоломью рано вставал, разводил огонь и занимался скотом. Эри в его отсутствие принимала ванну, а потом готовила завтрак. Послеобеденное время обычно проходило в беседах – иногда они спорили, обсуждая тот или иной вопрос философии Платона или Сократа или достоинства сонетов Спенсера в сравнении с сонетами Шекспира.

Сегодняшний вечер не был исключением.

– Вы читали Эмили Дикинсон? – Эри сидела на полу перед камином, ее головка находилась рядом с коленом Бартоломью, а он расположился в кресле-качалке Оливии Апхем, скрестив свои длинные ноги.

Он покачал головой:

– Я слышал о ней, но еще не сталкивался с ее произведениями.

– О, она вам понравится, Бартоломью. Она чудесно пишет, так живо и необычно. У меня есть томик ее стихов в корзинке, которая осталась в повозке. Когда я принесу корзинку, я прочитаю вам кое-какие мои любимые стихи.

– С нетерпением буду ждать этого момента.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, он запустил пальцы в ее волосы. Сегодня после обеда дождь на некоторое время прекратился, и они воспользовались затишьем, чтобы выбраться на свежий воздух. Завязки ее капюшона зацепились за узел, в который были собраны ее волосы, так что они рассыпались по плечам, когда по возвращении с прогулки она снимала дождевик. Он подумал, что она не стала подбирать волосы, потому что подходила пора ложиться спать. Какой бы ни была причина, сейчас они стекали роскошной массой с ее плеч, и он не мог их не коснуться. Он поднес одну прядку к лицу – она пахла весенним дождем и ландышем. Она взглянула на него с застенчивой улыбкой.

– Ваши волосы как шелк, – сказал Бартоломью своим наполовину ворчливым, наполовину ласкающим тоном. – Густые, мягкие, настоящий шелк.

Ресницы, такие же густые, как волосы, прикрыли ее голубые глаза, но она не двигалась и не возражала.

– Они напоминают мне волосы моей матери, – продолжал он. – Обычно в последние годы ее жизни я расчесывал их, когда она сама уже не могла этого делать. Мне кажется, ей это нравилось.

Ресницы приподнялись, и его обожгло двумя лучами пронзительно-голубого света.

– Она долго болела? – спросила Эри.

– Много лет. Апоплексический удар. Сначала пострадала, в основном, ее память. Иногда наступал временный паралич. В конце она больше не узнавала меня, она вообще не узнавала никого.

– И вы заботились о ней?

– К тому времени только я и остался. Не считая папы, – он рассыпал волосы Эри у себя на коленях, они укрыли его колени, как шалью, а он снова и снова запускал в них пальцы.

– Когда я расчесывал ей волосы, она успокаивалась. Они были таким же длинными, как ваши, только темнее, с белой прядью, которая шла от виска до самых кончиков. Она всегда просила меня заплести ей косу на ночь. Мне нравилось это, – чтобы поднять настроение себе и ей, он наклонился вперед и одарил Эри дразнящей улыбкой:

– Не хотите ли вы, чтобы я заплел вам косу?

Она наклонила голову застенчивым движением, отчасти кокетливым, но при этом преисполненным очарования:

– Разве я выгляжу неспособной самостоятельно позаботиться о своих волосах?

– Да, – сказал он с усмешкой. – Вы похожи на лесную нимфу, беспомощную и обреченную, нимфу, которой нужен хранитель.

Ее волосы чувственно заскользили по его коленям, когда она отняла их. Ее взгляд было трудно прочесть из-за полуопущенных ресниц, на губах блуждала плутовская улыбка, выдававшая ее игривую натуру:

– Но вы – хранитель маяка, а не хранитель нимфы.

– Откуда вы знаете? – Бартоломью схватил ее за кончики волос и легонько потянул их к себе. – Возвращайтесь сюда, и я покажу, каким хорошим хранителем я могу быть для вас.

Ее смех окатил его свежестью и мягкостью орегонского дождя, мелодичного, как трели белоголового воробья.

– Нет, – сказала она. – Я не уверена, что доверяю вам.

– Вы боитесь, что я могу вас пощекотать или что-нибудь в этом роде?

– О нет. Я бы не позволила вам щекотать меня.

– И как же вы собираетесь остановить меня?

Он кинулся на нее, и оба упали на толстую волчью шкуру, лежащую на полу, перекатываясь и хихикая, когда он щекотал ее. Она шлепала по большим рукам, которые, казалось, одновременно гуляют по ее спине, талии, добираются до подмышек.

– Это нечестно, – выдохнула она. – Прекратите!

– Э нет, вы моя нимфа и должны подчиняться моей воле.

– Никогда!

Она снова перекатилась, чтобы увернуться от пальцев, щекотавших ее под мышками, и неожиданно в руке Бартоломью оказалась ее мягкая, круглая грудь.

Эри замерла, окаменев.

У Бартоломью перехватило дыхание. Его улыбка исчезла.

Эри молча смотрела на него, широко раскрыв глаза от неожиданности, ее губы были влажными и полуоткрытыми – на расстоянии нескольких жалких дюймов! Ниточка пульса у нее под ключицей билась в сумасшедшем ритме взмахов крыльев колибри, и он понял с внезапной и необъяснимой ясностью, что она так же жаждет поцелуя, как и он. Исполненный дикого возбуждения, напряженно осознавая, что вот-вот потеряет контроль над собой, он приблизил свои губы к ее губам.

Поцелуй получился воздушным, они едва коснулись друг друга губами, пробуя их на вкус и прислушиваясь к своим ощущениям. Он откинул голову, чтобы посмотреть на нее, и увидел, что у нее закрыты глаза. Так и не открыв их, она приподняла лицо, как будто приглашая его быть смелее.

Бартоломью застонал и сдался.

Ее губы затрепетали, встретив его. Он наклонил голову, чтобы поцелуй получился полным и настоящим. Запах ландыша и еще более пьянящий аромат женщины ударил ему в голову. Вкус ее губ был таким же сладким и свежим, как экзотический плод, сорванный прямо с ветки. Плод страсти, спелый и мягкий. Он испытывал экстаз. Его рука, сжимающая ее грудь, потяжелела. Негромкие хрипловатые звуки, которые вырывались у нее, только разжигали пламя его страсти. Он провел языком по соблазнительному рисунку ее губ, нашел и исследовал эту очаровательную родинку, видение которой преследовало его с того момента, когда он впервые ее увидел. Он заставил ее шире раскрыть губы и проник своим языком вовнутрь. Она едва не задохнулась от такого вторжения и попыталась отодвинуться, но он крепко держал ее.

– Открой их для меня, сладкая нимфа, – прошептал он, прижавшись к ее губам. – Дай мне попробовать тебя.

Дрожь прошла по ее телу, когда она подчинилась его требовательному языку. Он провел языком по шелковистой внутренней поверхности каждой губы и перешел к зубам, любовно обхаживая искривленный зубик, который буквально свел его с ума. Он простонал:

– Эри, Эри, если я не возьму тебя сейчас, я умру.

Ее ответ был произнесен низким и дрожащим голосом:

– Что вы имеете в виду… взять меня?

Бартоломью оторопело уставился на ее раскрасневшееся лицо. Он забыл, какой невинной она была, забыл о своей жене, забыл обо всем, кроме своей слепой, отчаянной потребности в ней.

– Господи Боже, – пробормотал он. – Что я наделал?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

– Бартоломью? – Эри потянулась к нему. Ее кожу покалывало иголочками от волны холодного воздуха, хлынувшей на нее после того, как он отпрянул от нее и поднялся на ноги.

– Простите меня, этого никогда не должно было произойти, – пошатываясь, как будто от боли, он направился к двери и снял с крючка свою куртку:

– Ложитесь спать и забудьте об этом.

– Я не хочу забывать, я хочу понять, – Эри медленно выпрямила свое отравленное страстью тело и попыталась избавиться от чувства смущения. – Вы сказали, что если не возьмете меня, вы умрете. И после это вы вскакиваете и уходите? О чем вы говорили?

– Ложитесь спать, Эри, – его голос прозвучал хрипло. Он натянул дождевик поверх куртки и накинул капюшон на свои взъерошенные волосы. – Забудьте о том, что здесь произошло.

Она встала и шагнула к нему, протянув обе руки:

– Как я могу, когда я даже не представляю, что именно должна забыть?

Дверь захлопнулась за ним.

– О… о, черт! – Эри топнула ногой и резко повернулась к камину, обхватив себя руками, чтобы согреться – от открытой па мгновение двери потянуло холодом.

Ничего не видя перед собой от гнева и досады, Бартоломью слепо и безо всякой цели вышагивал сквозь дождь и грязь. Что на него нашло? Еще несколько минут, и он бы взял ее. Он бы лишил ее невинности и тем самым совершил бы измену. Не только по отношению к Хестер, а измену всему, что его окружало, в том числе и по отношению к Причарду. Он – мерзавец, гнусный ублюдок, самый аморальный распутник, какого только можно представить.

Хестер знала это – с самого начала. Все эти годы, пока с похотью в глазах и проклятием в душе он следил за ней, ходившей по пропахшему настойкой опия отцовскому дому, она знала это. И использовала это против него. Затем, в один проклятый день, когда он поддался своей потребности в ней и сделал ее своей женой, она выставила его из своей комнаты. Она смеялась из-за двери до тех пор, пока он не ворвался вовнутрь, не сорвал халат с ее тела и почти изнасиловал ее.

С тех пор он не дотрагивался до нее. В течение нескольких лет она издевалась и насмехалась над ним каждую минуту. Ее жалобам не было конца. Дом, в который он ее привел, был недостаточно шикарен, обстановка – недостаточно богатой, ее место в обществе – в качестве его жены – слишком скромным. Осознавая, что потребности плоти время от времени низводили его до того, что он подумывал войти в ее комнату и закончить то, что начал той ночью, Бартоломью чувствовал стыд.

А теперь, да простят его небеса, его отвратительное распутство, едва не погубило невинную девушку. Бартоломью вряд ли мог быть себе еще более противен, даже если бы на самом деле совершил этот грязный поступок.

И все равно он желал Эри.

Дом Апхемов был погружен в темноту, когда он наконец возвратился, полузамерзший и измученный. Он осторожно приоткрыл тяжелую дверь. На столе, прикрученная для экономии топлива слабо светилась лампа – Эри оставила ее для него, но самой девушки нигде не было видно. Вздохнув с облегчением, он тихонько прикрыл дверь и снял верхнюю одежду, одним глазом посматривая на чердак, опасаясь, что она услышит его и сойдет вниз. Он долго сидел, скорчившись, перед камином, пока пальцы на ногах и руках не перестало покалывать, а его тело не перестала сотрясать дрожь.

Позже, подоткнув под себя теплые стеганые одеяла, лежа на большой пуховой перине, он уставился в темноту, представляя себе, каково это – чувствовать, как ее маленькое тело прижимается к нему, ее головка у него на плече и ее дыхание теплом обдает его обнаженную кожу.

С глухим стоном, увидев, что его тело слишком живо реагирует на воображаемое видение, он перекатился на спину и попытался забыться сном. Но даже там она преследовала его, танцуя в полуночной дымке на расстоянии вытянутой руки, одетая только в прозрачные одежды, которые развевались, как призрачные обрывки тумана над поверхностью моря.

На следующее утро, хотя Бартоломью и чувствовал себя усталым и безразличным, захватив с собой ружье, он все-таки выскользнул из дому до того, как Эри проснулась. Ночью дождь прекратился. К тому времени, когда, воспользовавшись упряжью Джона, Бартоломью оседлал Подснежника и доехал до главной дороги, предрассветное небо начало проясняться. Он ехал медленно, просто чтобы занять себя чем-нибудь и держаться подальше от домика. Один раз он выстрелил в оленя, стоявшего на краю луга. Охота не входила в число его талантов; пуля прошла в добрых шести дюймах над спиной животного. Олень подпрыгнул, почти мгновенно развернулся и исчез в кустах.

Крутая извилистая дорога была именно в том состоянии, в котором он и ожидал ее найти. Насыщенная влагой земля во многих местах сползла, обнажив иззубренную скальную породу. Кое-где наплывы грязи и валуны почти перегораживали дорогу. Он обогнул груду булыжников, радуясь тому, что ему не надо провозить повозку через все эти препятствия, включая то, которое вынудило его бросить все в самом начале. Когда он обогнул последний поворот и увидел ожидающую его повозку, увидел именно там, где ее оставил, его охватило чувство облегчения.

Вовсе не люди волновали его – на Траск-Толл-Роуд никогда не слышали о грабежах. Но валун или оползень могли с легкость сбросить повозку в реку, протекавшую в тридцати пяти футах внизу. Ему повезло – у колес его повозки лежало лишь несколько камней. Верхушка молодого деревца, вывороченного из земли бурей, лежала поперек брезента, прикрывающего ее.

Спешившись и привязав вожжи, он оттащил деревце в сторону и откинул брезент, чтобы оценить ущерб. Удовлетворенный тем, что ничего не пострадало, он вновь прикрепил чехол, а затем прошел за повозку к пропасти, зияющей на том месте, где когда-то был мост. Уровень воды в Саут-Форк был выше, чем когда-либо на его памяти, и вода буквально кипела. Несколько балок старого моста прибило к берегу, но большую часть просто унесло водой.

Он внимательно осмотрел склон горы над дорогой. По почти отвесному откосу будет трудно взобраться пешком и вовсе уж невозможно сделать это верхом на лошади. При попытке обогнуть холм в этих горах можно было потратить несколько дней, кроме того, существовала большая опасность заблудиться. Ему ничего не оставалось, кроме как вернуться к дому Джона и ждать, пока не прекратится дождь и рабочие не восстановят мост.

Без сомнения, Джон будет среди первых, кто пройдет по новому мосту – он, наверняка, беспокоится о своих домашних животных. Бартоломью вскочил в седло и поскакал обратно к дому.

В камине горел огонь, а на припечке стоял горячий кофе, но Эри не было. Чувство одиночества показалось ему пронзительным, как никогда. Он оставил в доме тушку кролика, которого он подстрелил на обратном пути, схватил холодное печенье с тарелки на столе и снова вышел наружу.

– Эри! Эри, где вы?

Казалось, тишина издевается над ним. Холодок пробежал у него по спине. Неужели с ней что-то случилось?

Его длинные, быстрые шаги поглощали расстояние, он осмотрел сначала уборную, а потом курятник. Он уже собирался распахнуть настежь дверь сарая, когда услышал нежный, чуточку хрипловатый женский смех. Смеялась Эри.

На мгновение Бартоломью замер, загипнотизированный звуком и неожиданным уколом ревности. С кем, черт возьми, она там смеялась? Пульс его бился неровно, кровь уже знакомо закипала, как всякий раз, когда она оказывалась поблизости; он распахнул дверь и шагнул внутрь.

– Ну, разве тебе не нравится здесь? – Эри тихо напевала где-то в глубине неосвещенного сарая.

Бартоломью подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и увидел ее.

С волосами, уложенными в свободный большой узел так, что они вились вокруг ее лица, Эри лежала навзничь на сене. Ее ноги были задраны под юбкой в не совсем приличной позе, которая позволяла видеть изящно очерченные лодыжки под сапогами маленького Джона. Высоко над головой с вытянутых рук свисал котенок, он жалобно мяукал. Захваченный открывшимся зрелищем, Бартоломью смотрел, как она опустила котенка ниже и прижала его шелковистую головку к подбородку. Ему казалось, что он слышит, как мурлычет котенок, что это он ощущает шелковистую кожу Эри на своем лице.

Желание броситься на сено рядом с ней, завалить ее котятами так, чтобы она была слишком занята возней с ними, чтобы сопротивляться его ласке, подхватило и перенесло его на три шага вперед, потом он стиснул кулаки, сжал зубы и пошел своей обычной походкой. Но с каждым шагом, приближавшим его к ней, его решительность сдерживать свою безудержную тягу к ней и намерение положить конец растущей интимности между ними ослабевала. Сухая веточка хрустнула у него под ногой. Эри оглянулась и увидела его.

– Бартоломью? – она села, прижимая котенка к груди. – Где вы были весь день? Я начала беспокоиться, когда вы не вернулись домой к обеду.

Он усмехнулся уголком своего чувственного рта:

– Да, я вижу, как вы беспокоились.

Поцеловав котенка в розовый носик, она сказала:

– Я должна была чем-нибудь заняться, чтобы не сойти с ума, ожидая вас, – пушистый комочек выбрался у нее из подола, вскарабкался ей на плечо и, покачиваясь, старался удержаться там, пока она грациозно поднималась, улыбаясь своей колдовской улыбкой.

Она скучала по нему; он видел это по ее глазам. Она беспокоилась о нем. Неожиданно в темный, затхлый сарай ворвалась весна, наполнив его – и Бартоломью – бодрящим светом. Ему захотелось мчаться с ней по лесу, взбираться на деревья, охотиться на лягушек, делать всякие глупости. Он снова чувствовал себя семнадцатилетним, полным энергии и пылко влюбленным.

– Поехали на разведку вместе, – сказал он, вытаскивая соломинку из ее волос.

Как пылинки в солнечных лучах, ее смех взлетел к потолку, к толстым балкам перекрытия:

– Вы сошли с ума, там слишком грязно.

– Как хотите. Тогда покормите меня.

Котенок вцепился лапками в веточку, которая выпала из волос Эри. Не отрывая глаз от Бартоломью, она взяла веточку у шалуна. Что-то в его хриплом голосе пробудило в ней внутреннюю дрожь. Она опустила котенка на землю и пошла прочь из сарая, Бартоломью последовал за ней. Дом от уродливого и грязного двора фермы отгораживали пихты Дугласа. Когда они проходили мимо деревьев, Эри, которая при любом удобном случае высматривала птиц, указала ему на маленькую серую птаху, порхающую по нижним ветвям. Головка птички с черным «капюшоном» отличала ее от других обычных воробьев, летающих вокруг.

– Смотрите! – закричала она. – Темноглазая юнко[6].

Бартоломью улыбнулся:

– Мы называем их орегонскими юнко.

Приподняв брови в знак удивления, она произнесла:

– Они живут не только в Орегоне. У нас в Цинциннати их тоже полно.

– Но только не с черным капюшоном и каштановой мантией, таких у вас нет. Это западная разновидность, «орегонская юнко» – их научное название.

Поперек тропинки, которая вела с дороги мимо дома к сараю и другим подсобным помещениям, ссорились краснокрылые черные дрозды – они не могли уладить «территориальных претензий» на грядку с цветами.

– Они начинают вить гнезда, – сказала Эри.

– Весна.

Казалось, его теплый взгляд проникает в самую ее душу. На мгновение Эри испытала то самое головокружительное пьянящее ощущение, которое охватывает всех женщин с начала времен, когда их призывает избранник. Душа к душе. Сердце к сердцу. Зов, на который она так сильно хотела ответить.

Она проснулась с воспоминаниями о его поцелуе и со страстным желанием испытать его снова. Что он имел в виду, когда сказал, что умрет, если не возьмет ее? Понравился ли ему поцелуй так же, как и ей? Это был ее первый поцелуи, если не считать того мокрого, неуклюжего лобзанья, которым наградил ее Иан на ее двенадцатый день рождения. Но Бартоломью, наверняка, целовал многих женщин, помимо своей жены.

Мысль о Хестер Нун снова вызвала то чувство вины, которое возникло у Эри после бегства Бартоломью прошлой ночью. Она целовала мужа другой женщины, и, что еще хуже, она надеялась, что этот поцелуй повторится. Ее мать отнеслась бы к такому очень серьезно – несмотря на все модные разглагольствования о том, что незамужняя женщина должна знать о физических отношениях между мужчиной и женщиной. Деметрия Скотт научила свою дочь понимать разницу между любовью и плотским грехом. Однако знание о той опасности, которую неизвестный акт представлял для ее бессмертной души, отнюдь не мешало Эри желать Бартоломью.

Эри взглянула вверх и поймала его взгляд – он смотрел на нее с напряженностью хищника, слишком долгое время обходившегося без добычи. В этот момент ей словно открылась истина, большая, чем жизнь, – правильно ли то, что будет, или нет, все, что происходило между ней и Бартоломью Нуном, было предначертано судьбой.

Эри безоговорочно верила в судьбу. Когда ее отец умирал, и она вспомнила о письме адвоката мистера Монтира, в котором излагалось желание его клиента иметь невесту, она поняла, что у судьбы есть еще кое-что в запасе для нее, кое-что, ожидавшее ее в дальнем краю, называемом Орегон. Теперь она знала, что это было.

Казалось, воздух вокруг них звенел и гудел, как разбуженный пчелиный рой, когда они с Бартоломью возвращались домой. Каждый раз, когда он касался ее или подавал ей руку, помогая преодолеть опасное скользкое место, Эри чувствовала, как глубоко в ней вспыхивала искра. Она поймала себя на том, что норовит дотронуться до него при любом случае. Внизу живота у нее начиналось приятное покалывание, а сердце ускоряло свой бег. Отнюдь не новые ощущения; в той или иной степени она испытывала их с самого момента прибытия в Портленд. Само собой, город и весь Орегон были тут ни при чем. Причиной был мужчина, который шел рядом с ней. Бартоломью.

Эри знала немногих мужчин. И ни одного из них достаточно хорошо. Будет ли она испытывать те же ощущения с Причардом Монтиром? Но в глубине души она знала, что не будет. Бартоломью был ее судьбой, и именно ему было предназначено познать ее любовь.

Густые, зловещие облака собирались в небе, превращая сумерки в ночь. Пар серебристыми клубочками вылетал у них изо рта, пока они устало шагали к дому, на крыльце которого развалился Боунз. Температура понизилась. После того как они сняли облепленные грязью сапоги и верхнюю одежду, Бартоломью снова разжег огонь, который в их отсутствие тлел янтарными угольками в камине.

– Святая Сэди! – воскликнула Эри позади него. – Ax, Бартоломью, кто-то оставил здесь это несчастное мертвое создание.

Он повернулся и увидел, что она в ужасе смотрит на окровавленную, освежеванную тушку кролика, которую он оставил в раковине.

– Я подумал, что тушеное кроличье мясо было бы кстати, – весело сказал он.

Эрию передернуло:

– Вы же не думаете, что я… дотронусь до этого?

– Знаете что, – заявил он, посмеиваясь, – я займусь кроликом, а вы приготовите к нему овощной гарнир.

Вскоре аромат тушащихся на медленном огне картошки, моркови, лука и мяса наполнил воздух. Пока они готовились, Эри сидела у стола над раскрытой книгой доктора Чейза, хотя взгляд ее чаще останавливался на спине Бартоломью, смазывавшего упряжь, чем на странице с текстом. Когда еда была готова, она отложила книгу в сторону и пригласила его к столу. Если не считать просьбу передать соль или дежурных замечаний о еде или погоде, они ели в молчании. Он как раз обмакивал в остатки подливы к тушеному мясу кусочек подгоревшего печенья, когда Эри сказала:

– Мы оба сироты.

Бартоломью ожидал услышать что угодно, но только не это:

– Что вы сказали?

Эри встала из-за стола, оставив ужин недоеденным, и опустилась на колени перед камином. Ее волосы были влажными и спутанными. Он смотрел, как она вытаскивает заколки, как ее волосы струятся по плечам до самого пола, когда она опускается на пятки. Эри расчесывала их пальцами, вытаскивая то лист, то сосновую иголку и бросая их в пламя. Огонь в камине подсвечивал ее безукоризненный профиль, придавая ей почти классическую красоту, от которой у Бартоломью захватывало дыхание.

– Вы и я, мы оба сироты, – повторила она.

Он ждал, с удивлением осознавая, что знает ее уже достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что ее слова – какими бы странными или несвязными они ни казались – со временем обретут положенный смысл. Она к чему-то подводила его. Дождь со снегом мягко стучал в окно, это было похоже на барабанный стук пальцев по дереву.

– В Новой Гвинее, – продолжала Эри, как будто меняя тему разговора, – есть птица, которую называют шалаш-ницсй, потому что самец строит для своей подружки гнездо, устанавливая веточки и хворостинки вокруг молодого дерева таким образом, что получается шалашик. Она покрывает пол мхом, затем украшает его разноцветными камешками, радужными крыльями жуков и цветами. Когда прилетает самочка, самец танцует вокруг нее, держа в клюве орхидею, чтобы заманить ее внутрь. Некоторые шалашницы даже раскрашивают стены пучками листьев, обмакивая их в сок ягод.

Он ничего не сказал на это, просто терпеливо ждал. Когда она вновь заговорила, голос ее был низким и задумчивым:

– Я могу рассказать вам сколько угодно таких романтических историй – например, о том, как самец журавля кланяется своей потенциальной партнерше и как он танцует, превращая свои движения в грациозный балет на воде. В конце самец возбуждается настолько, что просто набрасывается на самку. И конечно же, нельзя не сказать о лебедях-трубачах, которые буквально танцуют над водой. Или о больших гребенчатых утках-поганках, которые танцуют с пучками донной травы, свисающими из их клювов. Я даже могу подробно рассказать вам, как птицы совершают акт спаривания.

Она приподняла руки на секунду и уронила их на колени:

– Но у меня нет ни малейшего представления о том, как совершают те же действия человеческие существа.

Комната погрузилась в молчание.

Бартоломью уронил последний кусочек своего печенья на тарелку и проглотил его. Как он и ожидал, все стало на свои места. Его охватило болезненное, выворачивающее внутренности ощущение, на которое он так хотел бы не обращать внимания.

Эри почувствовала, что краска заливает ее щеки, но она, едва дыша, ждала, что он скажет или сделает. Секунды шли одна за другой, шипение и треск огня в камине становились все громче и громче, и наконец она рассердилась. Сжав кулачки, она резко повернулась к нему:

– Почему размножение человека, вещь, столь важная для каждого живого существа, покрыта завесой столь абсурдной таинственности? Или я похожа на идиотку, которой никто никак не решится доверить такие сведения?

Темное лицо Бартоломью покраснело:

– Ну что вы, конечно же, не похожи.

Он вскочил со своего стула так резко, что тот забалансировал на одной ножке, прежде чем опуститься снова на все четыре. Бартоломью наполнил свою чашку кофе, сделал большой глоток и поперхнулся горячей жидкостью. Эри подбежала к нему, чтобы постучать по его спине.

– Ну вот, – сказала она, как будто между ними ничего не произошло. – Теперь с вами все в порядке?

– Да, – он снова закашлялся, – спасибо, со мной все хорошо.

– Нет. Вы шокированы и, вероятно, испуганы, – повернувшись кругом, она направилась к камину. – Размножение человека – это не тот предмет, над которым задумывается хорошо воспитанная женщина, особенно незамужняя. Мы должны делать вид, что такого рода отношений не существует, и падать в обморок при любом намеке на что-либо столь вульгарное, как физиологические функции. Но, будучи женщиной, я остаюсь человеческим существом не в меньшей степени, чем мужчина.

Положив одну руку себе на бедро, а другой рассекая воздух, как ножом, она приблизилась к нему; глаза ее горели, ноздри раздувались:

– Это также не означает, что мы не испытываем тех же потребностей, что и мужчины. А поскольку именно мы вынашиваем детей и терпим боль во время их рождения, совершенно очевидно, что мы имеем право хотя бы на то, чтобы иметь полное представление обо всей этой процедуре до того, как мы ей подвергнемся.

В совершеннейшем затруднении Бартоломью потер сначала шею, а затем подбородок, уже темный от свежей щетины – она появлялась на его лице каждый вечер. В тишине, воцарившейся в комнате после ее тирады, было слышно, как трется о его загрубевшие пальцы щетина. Он взглянул на Эрию, которая по-прежнему гневно смотрела на него, как будто предлагая поспорить с ее утверждениями. Она определенно намеревалась вырвать у него ответ, и Бартоломью не представлял себе, как выпутаться из этого положения. Наконец он прочистил горло и, старательно глядя в сторону, произнес:

– Разве ваша мать не разговаривала с вами на эту тему, когда вы вступили в девичество?

– Моя мама умерла, если вы помните, когда мне было всего тринадцать.

Он вздохнул и уселся на обитый парчой стул, лицом к креслу-качалке у камина:

– А ваш отец?

– На мой семнадцатый день рождения отец сказал мне, что пришло время мне подумать о том, за какого мужчину я хотела бы выйти замуж. Когда же я объяснила, что мне было бы легче принять решение, если бы я больше знала о том, что от меня потребуется в супружеской постели, он долго хмыкал и мычал что-то невразумительное, пока наконец не сказал, что в кабинете его ждет срочная работа и он должен идти.

Бартоломью криво улыбнулся уголком рта. Он совершенно точно знал теперь, как чувствовал себя тогда Джеффри Скотт. К сожалению, у Бартоломью не было кабинета, в который он бы мог сбежать.

– Эри, мне кажется, что я – не тот человек, с которым вам следует обсуждать такие вопросы.

Она всплеснула руками, расхаживая перед камином:

– Тогда с кем? Я могла бы спросить у Эффи, если бы мы задержались там подольше. Она казалась такой доброй и открытой. Но прежде, чем я почувствовала, что знаю ее достаточно хорошо, мы уехали.

И снова Эри захотелось узнать, что еще преподнесет им судьба. Совершенно очевидно, что не брак. Не сейчас, по крайней мере. Это означало, что она действительно должна стать миссис Причард Монтир. Она повернулась, чтобы взглянуть Бартоломью в лицо.

– Через несколько недель я выйду замуж, но я не имею ни малейшего представления, чего ожидать и что от меня потребуется, – она опустилась на колени рядом с его стулом, глядя на него снизу вверх, и в ее голубых глаза сейчас было больше страха, чем гнева. – Это так ужасно – я имею в виду то, что происходит в супружеской постели, – что все боятся рассказать мне об этом?

– Нет, конечно…

– Тогда почему вы не объясните это мне?

Она сжала его бедро обеими руками, ее запрокинутое лицо выражало разочарование:

– Мама заставила меня пообещать, что я выйду замуж только по любви, и тогда все у меня будет прекрасно, сказала она. Видите ли, ее родители пытались заставить маму выйти замуж за мужчину гораздо старше ее, которого она никогда не видела, но к этому времени она уже полюбила моего отца. Они были так счастливы, Бартоломью. Иногда я чувствовала себя лишней, настолько они были поглощены друг другом. И я научилась не скучать в одиночестве, много читала и играла в самые фантастические игры со своими куклами. Но иногда я по-прежнему чувствую себя одинокой. У меня были друзья, с которыми можно было играть, но я не ходила в школу; у меня всегда была гувернантка. После смерти матери моими единственными друзьями остались Андреа и ее брат, Иан, которые жили по соседству. Мы с Андреа часто разговаривали о том, какой же такой большой секрет таится в замужестве, но она знала не больше, чем я. Иан был моложе нас, кроме того, он плохо воспитан. Даже если бы он и знал об этом, я бы его не спросила.

Эри опустилась на корточки:

– Когда мне было пятнадцать, я начала помогать отцу в конторе, как раньше мама помогала ему. Два других клерка были мужчинами, разумеется, и они были старше меня, – она состроила гримаску. – Я полагаю, даже если бы я была мужчиной, они вряд ли бы вели себя дружелюбно, поскольку их босс был моим отцом. А в последние три года мне редко предоставлялась возможность поговорить с другими женщинами, за исключением тети Иды и нашей кухарки Энид.

Бартоломью прервал ее вопросом:

– Разве вы не могли поговорить с кем-нибудь из них?

Эри рассмешила эта идея:

– Тетя Ида упала бы в обморок, а Энид бы уволилась, – ее лицо снова посерьезнело. – Полагаю, я не особенно беспокоилась об этом, поскольку считала, что со мной все будет точно так же, как и с мамой. – Эри выразительно всплеснула руками. – Что бы ни происходило в ее супружеской постели, ей это определенно нравилось.

Бартоломью заерзал на своем стуле, его лицо под загаром густо порозовело. Он попытался вспомнить кого-либо более подходящего, чем он, с кем ей бы лучше поговорить на эту тему, и ему захотелось, впервые с момента их появления в доме Апхемов, чтобы Оливия оказалась здесь, а не в Тилламуке. Он отогнал прочь мысли о Хестер – она считала, что только женщины низших классов открыто говорят о физиологических функциях. Заговорить на эту тему значило предположить, что его жена принадлежит низшему слою общества. Этого она не выносила, поскольку подобное утверждение было бы недалеко от истины, несмотря на все усилия, которые она предпринимала, чтобы убедить окружающих в том, что она хорошего происхождения.

– Вся сложность в том, – Эри снова завладела его вниманием, – что я выхожу замуж за человека, которого не знаю и которого не люблю. Именно поэтому мне нужно знать, что должно произойти. Моя мать согласилась бы с этим. Не так ли, Бартоломью?

Он вздрогнул, когда она снова положила руки ему на колено:

– Да. Вообще-то, я согласен, но, как мне кажется, именно сейчас ваша мать была бы очень расстроена.

– Расстроена? – Эри широко раскрыла глаза. – Почему?

– Потому что сейчас вы собираетесь сделать именно то, чего она умоляла вас не делать никогда.

– Вы имеете в виду – выхожу замуж за мужчину, которого я не знаю? – она нахмурилась. – Но я уверена, мама бы меня поняла.

– Боюсь, что я вас не понимаю. Она долго молча смотрела на него:

–Если я расскажу вам, почему должна выйти замуж за мистера Монтира, вы ответите на мой вопрос?

Чтобы скрыть свое замешательство, он взял свою чашку со стола и сделал глоток. Он сжал губы, прочистил горло раз и другой, чувствуя себя медведем, задняя лапа которого угодила в капкан:

– Эри, если бы ваша мать считала, что вам следует знать все, она бы вам рассказала все сама.

Эри в отчаянии заколотила кулачками по бедрам:

– Но она умерла! Я знаю, что она бы рассказала мне, если бы прожила подольше. Когда я спросила, откуда берутся дети, она откровенно ответила мне. Она объяснила, что мужчины вносят семя в лоно женщины, вот сюда, – Эри показала на свой живот, – и что ребенок растет и развивается здесь, пока не будет готов к рождению. Но я была так молода, что только после ее смерти начала задаваться вопросом – а как мужчины вносят свое семя? Именно это и происходит в супружеской кровати, правда, Бартоломью? Вносится семя?

Бартоломью прикрыл ладонью рот, не зная, плакать ему или смеяться.

– Ну, так что?

Подавив вздох, он кивнул:

– Да, именно это и происходит в супружеской кровати. Вносится семя, – поставив локти на колени, он наклонился к ней. – Но, Эри, это далеко не все, что происходит, и будет лучше, если вы узнаете об этом от… от своего мужа, – он уже собирался было сказать: «от мужчины, которого вы любите», но мысль о том, что этим мужчиной будет не он, причинила ему такую боль, что он попросту не мог продолжать.

Снова став на колени, она положила свои руки на руки Бартоломью:

– Вы – мой друг, Бартоломью. Я привыкла быть рядом с вами, я чувствую себя с вами уютно и в безопасности. Я хочу, чтобы именно вы рассказали мне об этом.

– Боже милосердный! – он провел рукой по глазам, чувствуя, как железные зубья капкана впиваются в его плоть. То, что он произнес имя Господне всуе, было явным признаком того, что он находится в расстроенных чувствах. Ему нужно было время подумать.

– Мы договорились, что сначала вы расскажете, почему должны выйти замуж за Причарда.

С облегчением выдохнув, Эри снова опустилась на корточки:

– Хорошо, но вы должны пообещать мне, что никому не скажете ни слова из того, что я вам расскажу, без моего разрешения.

Слабо махнув рукой в знак согласия, он сказал:

– Обещаю. А теперь рассказывайте.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Эри аккуратно расправляла свои юбки, возясь буквально с каждой складкой, и решала, как лучше объяснить свое положение Бартоломью. От усердия она нахмурила брови и беспрестанно покусывала нижнюю губу. Стоит ли рассказывать ему все? Не посчитает ли он делом чести рассказать обо всем своему племяннику? Что ей делать, если мистер Монтир решит, что не хочет иметь дела ни с ней, ни с той опасностью, которая может последовать за ней в его уединенный уголок на побережье Орегона? Тогда она останется совсем одна, ей некуда будет податься и некому будет ее защитить.

Бартоломью постарался скрыть свое нетерпение – он допил свой кофе и подошел к плите, чтобы налить себе еще, но ему не удалось провести Эри. Какое мрачное у него выражение лица, как будто он заранее страшится ее слов, зная, что они ему не понравятся. Когда Бартоломью сел за стол, Эри наклонила голову, разглядывая его из-под густых ресниц. Она приняла решение: она не может рисковать браком с мистером Монтиром, придется рассказать полуправду.

– Чтобы понять все, – начала она, – вы сначала должны получить представление о том, как мыслят греки. Я уже говорила вам, что моя мать должна была выйти замуж за другого человека. Ее семья уже выплатила ее приданое – домашнюю утварь. Лучшим приданым была бы земля, но у них ее едва хватало, чтобы выращивать себе еду и пасти коз. Во всяком случае, все было готово к свадьбе. До тех пор пока мама не объявила, что она беременна мной.

Услышав ее последние слова, Бартоломью, который в этот момент сделал глоток кофе, поперхнулся, расплескав коричневую жидкость по своей белой рубашке. Он овладел собой и снова сел прямо.

– Нет, я законнорожденная, – Эри улыбнулась, увидев выражение ужаса на его лице. – Папа женился бы на маме раньше, но на все понадобилось время, поскольку он не был гражданином Греции. Я знаю, что большинство людей посчитают позором то, что она отдалась ему немножко раньше времени. Святые угодники, если бы они узнали, что вы и я спали в одном доме, моя репутация погибла бы, несмотря на то, что между нами абсолютно ничего не было! Но мама сказала, что когда ты влюблена, (а я думаю, что начинаю влюбляться в тебя, – подумалось ей) приличие и общественная мораль ничего не значат. Она никогда не жалела о том, что сделала, и она наказывала мне никогда не упускать случая найти свою настоящую любовь, довериться своему сердцу, отдаться любви, и пусть она несет меня туда, куда суждено!

Бартоломью покачал головой при виде ее восторженного лица:

– Даже если так, она, наверняка, предупреждала вас, чтобы вы не позволяли мужчинам никаких вольностей. Разве она не говорила вам, что некоторые мужчины будут говорить и делать что угодно, лишь бы получить от вас то, что им нужно?

– Да, но еще она сказала, что я буду знать сама, когда это можно будет сделать, а когда нет.

Боже милосердный, да разве есть на свете женщина более чистая, чем она? Какая-та часть его души устрашилась, но другая была просто очарована. Он не мог удержаться: взяв ее за подбородок, он приблизил ее лицо к своему и сказал грубовато: – Вы позволили мне вольности, маленькая нимфа, и вы прекрасно знаете, что это было неправильно. – Я не думаю, что это было неправильно.

Да, это было самое правильное из того, что он когда-либо сделал, но Бартоломью не рискнул произнести это вслух. Он отпустил ее и сел прямо:

– Я полагаю, мы отклонились от темы нашего разговора.

– О да! – Эри устроилась поудобнее, подобрав колени, расправив юбку колоколом вокруг себя, так что из-под нее едва выглядывали ножки в черных чулках.

– В тысяча восемьсот двадцать первом году, – начала она, – когда греки сражались с турками за свою независимость, женщины одной маленькой горной деревушки взошли на вершину высокого утеса и, подняв над головой руки, как будто танцуя свадебный танец, прыгнули со скалы – они предпочли разбиться насмерть, чем потерять честь от рук турецких солдат. Видите ли, честь для грена превыше всего. Обесчещенная женщина навлекает позор на всю свою семью. Для семьи моей матери не имело значения, что папа любил ее и собирался на ней жениться. Она была обещана другому мужчине, греку, который уже получил ее приданое. Только это и имело значение. Ее дедушка, глава семьи, был упрямым человеком, и он из чистого упрямства настаивал, чтобы мою мать вынудили выполнить условия соглашения с семьей ее бывшего жениха. Они бы просто уплатили тому мужчине больше приданого, чтобы он принял будущего ребенка как своего.

Голос Эри посерьезнел, выражение лица стало более строгим. Пока все, что она рассказывала, было правдой. Горькой правдой.

– Итак, с помощью симпатизирующей им тетки, мой отец выкрал мою мать. В то время множество греков эмигрировали в Египет, чтобы найти работу на строительстве Суэцкого канала. Папа надеялся, что их отъезд из Греции положит всему конец и их оставят в покое. Ему и в голову не приходило, что кто-то может последовать за ними. Но мой прадедушка послал одного из моих дядьев вернуть ее назад и покарать отца. Потребовалось время, чтобы выяснить, куда они уехали, и еще больше ушло на то, чтобы выправить паспорт и последовать за ними. Через посольство мой отец узнал, что за ним отправился мой дядя, и они снова бежали. В конце концов мама и папа остановились во Франции, где я и родилась. Когда дядя Ксенос выследил их и там, они бежали в Великобританию, а потом в Америку. Папа сменил имя со Скотта Джефферсона на Джеффри Скотта. Какое-то время он работал приказчиком в магазине, чтобы сбить моего дядю со следа. Но его угнетало, что моя мать живет практически в нищете, тогда как полученная им профессия позволила бы им жить лучше. Дядя Лу работал в юридической фирме, обслуживающей владельца этого магазина. Когда он узнал, что мой отец получил подготовку в области юриспруденции, он убедил его стать своим компаньоном. Мне тогда было одиннадцать. С тех пор прошло много времени, и родители считали себя в безопасности.

Эри шмыгнула носом, и Бартоломью заметил следы слез, блестевшие в свете камина у нее на щеках.

– Я не знаю, что задержало дядю Ксеноса на такое долгое время, но две недели назад он появился в папиной конторе. Когда папа… – Эри ударила себя по лбу, как бы наказывая себя за то, что сказала слишком много, рассказала Бартоломью почти всю правду. Она вскочила на ноги и принялась ходить взад-вперед, сплетя пальцы и с усилием заставляя себя продолжать.

– Когда дядя Ксенос узнал, что мама и отец уже… ушли, он спросил, где можно найти меня. Я теперь сирота, Бартоломью, не замужем и совсем одинока – если не считать моих греческих родственников. Он собирался взять меня с собой в Грецию и выдать замуж, чтобы поправить финансовое положение семьи и вернуть то, чего лишила их моя мать. Что мне оставалось, как не убежать? Если я должна выйти замуж за незнакомца, я бы предпочла, чтобы он был американцем и, – она ударила себя в грудь, – человеком, которого я выбрала сама.

Повернувшись к Бартоломью, Эри увидела, что тот просто потрясен ее рассказом. Затем его густые черные брови нахмурились, это придало ему такой грозный вид, что ее дядя наверняка побежал бы без оглядки назад в свою Грецию, если бы увидел Бартоломью в этот момент.

– Ваш дядя собирался принудить вас уехать вместе с ним? – он поднялся на ноги и сейчас возвышался над ней, застыв от бешенства и чего-то еще, чему она не могла подобрать определение.

Эри замерла, загипнотизированная выразительностью его взгляда. Бартоломью посмотрел на нее, и гнев его угас. Он взял ее руки в свои и нежно прижал ее голову к своей груди.

– Он не увезет вас никуда, – прошептал он, нежно вытирая пальцами слезы с ее щек. – Я обещаю, я не позволю, чтобы с вами случилось что-нибудь плохое.

Бартоломью с силой зажмурил глаза – его пронзило осознание того, что именно он пообещал. Ему не придется ее защищать. Она будет женой Причарда, а не его. Гнев и страх потерять ее, ошеломившие его, когда он услышал ее рассказ, отступили, уступив место бешеному водовороту страстей, какому-то жуткому соединению муки и беспомощности. Он любит ее больше жизни, но никогда не сможет признаться ей в этом, никогда не сможет назвать ее своей. Много раз в своей жизни он хотел бы начать все сначала, родиться заново, а сейчас он просто хотел умереть. – Я боюсь, Бартоломью.

Ее слова заставили его выбраться из той бездны жалости к самому себе, которую он себе уже уготовил.

– Но не дяди Ксеноса, – добавила она, – а другого… как я могу выйти замуж, когда я даже не знаю, что случится со мной в брачную ночь?

Бартоломью так крепко прижал ее к себе, что она пискнула. Мысль о том, что она будет делить ложе с другим мужчиной, а не с ним, еще глубже бросила его в водоворот боли, грозящей утопить его. Скрипнув зубами, он ослабил объятия. Он был ей нужен. Господь свидетель, Причард не сможет ей помочь, если ее дядя действительно появится, чтобы предъявить права на нее. Парень проявлял себя трусом, даже когда приходилось постоять за себя, не говоря уже о ком-то другом. А если дело дойдет до драки, то Причард первым бросится наутек, оставив Эрию сражаться за себя самостоятельно.

Склонив голову, он прижался лицом к ее волосам, вдыхая ее запах, как будто это могло помочь ему сохранить силы и рассудок:

– Не бойтесь, нимфа, я никому не позволю сделать вам больно… никогда.

– Так вы мне расскажете? – она обхватила его руками за талию и прижалась лицом к его груди, поэтому ее слова прозвучали приглушенно.

Обезумевший от прикосновения ее мягкой груди, прижимающейся к нему, он покрыл яростными поцелуями ее головку. Все, что он когда-либо получит от нее, заключалось в настоящем мгновенье, в этой краткой отсрочке, предоставленной ему небесами, разрушившими мост и отрезавшими их от всего мира в уединенном домике Джона Апхема. Будь он проклят, но он не пожертвует ни единым мгновением – он не упустит случай насладиться ею настолько, насколько это только можно, перед тем как передать ее Причарду. Он безжалостно отогнал чувство вины, возникшее вместе с этой мыслью. Он приподнял ее лицо, намереваясь поцеловать ее сладкие сочные губы.

– Бартоломью? Вы пообещали мне, что расскажете.

– Расскажу вам о чем, нимфа? – его губы были на расстоянии вздоха от ее губ, а его рука ласкала нежный изгиб ее талии.

– О том, как вносится семя.

Бартоломью замер. Напоминание об ее невинности оказалось для него ушатом холодной воды, вылитым на его разгоряченное страстью тело. Он вдохнул, медленно выдохнул и отодвинул Эри от себя. Ее щеки были влажными, губы полуоткрытыми, а на лице застыло озабоченное выражение. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что так просто от нее не отделаешься. Он подтолкнул ее по направлению к креслу-качалке.

– Садитесь.

Пока она усаживалась, он отвернулся, глядя на огонь и пытаясь собраться с мыслями, чтобы сформулировать связный ответ на ее вопрос. Наконец он повернулся к ней.

– Вы когда-нибудь видели, как совокупляются собаки? – он выругал себя в ту же секунду, как произнес эти слова, ошарашенный тем грубым и низменным образом, которую подобная аналогия могла вызвать у нее в голове.

– Нет, – она наклонила голову, в недоумении нахмурившись. Бартоломью провел рукой по затылку и еще раз глубоко втянул воздух:

– Забудьте о том, что я только что вам сказал. Вы знаете о физических различиях между мужчиной и женщиной?

– Конечно.

– Хорошо, тогда…

– Мужчины крупнее и мускулистее, – сказала она совершенно серьезно, – и разумеется, у них нет груди.

Его чувство облегчения разом испарилось. Он вздохнул:

– Я боюсь, что разница несколько более значительна. Разве вы никогда не видели маленького мальчика, меняя ему пеленки, например?

– Нет. Я люблю детей, но сталкивалась с немногими.

– Господи, помоги мне, – пробормотал он.

Да, все будет потруднее, чем он ожидал. На лбу у него выступил пот, и он подумал, что может – как бы унизительно это ни было – упасть в обморок, просто от обиды и разочарования. Как вообще можно деликатно объяснить столь неделикатный предмет так, чтобы не испугать такую нежную и невинную девушку, как Эри? Он нахмурился.

– Эри… мужские половые органы отличаются от женских. Вы понимаете?

Бессознательно ее рука скользнула к низу живота. Он проследил за ней взглядом и кивнул:

– Да, мужской наружный половой орган устроен так, чтобы подходить внутренним половым органам женщины, и именно так он… вносит свое семя в нее.

Пот струился по его лицу, когда он закончил объяснение, и по цвету лица он вполне мог соперничать с вареным раком. Разумеется, при этом он разгорячился. Хуже того, его своевольное тело избрало именно этот момент, чтобы снова возбудиться. Он уселся на стул и скрестил ноги, будучи не в состоянии взглянуть ей в глаза, сознавая, что как только он произнес эти слова, ее взгляд, без сомнения, обратился к его паху.

– Святая Сэди, это я знала и сама, – Эри театрально хлопнула в ладоши. – Как-то дома я наблюдала за спариванием диких уток на пруду в парке. Селезень взобрался на спину утке и принялся так размахивать крыльями и дергаться, что я думала, что он ее утопит. Когда он слез с нее и вылез на берег, я увидела его… орган. Но я не понимаю, как ему удалось ввести ей внутрь такую вялую маленькую штучку. И куда именно внутрь? Я не видела у утки никаких отверстий.

Закрыв лицо руками, Бартоломью со скрипом раскачивался на стуле в бессильной надежде, что пол разверзнется под ним, поглотит его целиком и избавит от этого ужаса. Его тянуло истерически рассмеяться, но он отдавал себе отчет, что смех может смениться слезами. Немного погодя он опустил руки и тяжело вздохнул. Торопясь закончить эту тягостную беседу, он выпалил:

– Половые органы утки находятся у нее под хвостовыми перьями, которые она сдвигает в сторону, чтобы селезень мог войти в нее.

Эри прикусила губу:

– Хорошо, но как ему удается ввести эту мягкую и свисающую…

Бартоломью воздел обе руки вверх. Он вовсе не был уверен, что выдержит еще одно ее описание мужских атрибутов:

– Эта его часть изменяется, когда он приходит в возбужденное состояние. Она становится… твердой. После того как он… внесет семя, она снова становится вялой.

Эри поднялась на ноги. Она прошла вдоль широкого, выложенного камнем камина, медленно повернулась и подошла к нему:

– Не могу себе представить, что простое возбуждение способно превратить нечто столь дряблое в достаточно твердое, чтобы…

– Поверьте мне на слово, Эри. Пожалуйста! Именно так и происходит.

– Очень хорошо, – раскачиваясь из стороны в сторону, она прошлась перед ним. – Ну вот, теперь я знаю, что это делается в постели – людьми, я имею в виду, – и я полагаю, что они должны быть, по меньшей мере, частично обнажены.

Бартоломью закрыл глаза и скорчился на стуле, когда его слишком живое воображение нарисовало ему Эри, лежащую обнаженной в его постели.

– Но, – продолжала Эри, не замечающая его стесненного состояния, – значит ли это, что женщина лежит распростертая на животе, а он сверху? Или она становится на колени, а он располагается сзади? И куда именно он вводит свой… половой орган? Я думаю, что туда, откуда у меня каждый месяц происходит кровотечение, потому что мама сказала мне, что как раз оттуда и выходит ребенок, но попасть в то место сзади, по-моему, очень неудобно и неловко, Бартоломью?

Не услышав ответа, она повернулась:

– Бартоломью?

Он больше не сидел на стуле. Она увидела, что он стоит у дальнего окна, за пределами круга света, отбрасываемого лампой, одной рукой опершись об оконную раму. Он выглядел очень напряженным и возбужденным:

– С вами все в порядке, Бартоломью? Я вас расстроила? Я знаю, что не соответствую стандартам женщины викторианской эпохи, но…

Он запрокинул голову и грубо захохотал. Звук его глубокого хрипловатого смеха, казалось, проникал внутрь ее, щекоча, пробегал по позвоночнику, по внутренней стороне бедер к тазу. Она замерла на месте, покусывая зубами нижнюю губу и наблюдая за ним.

– Со мной все в порядке, – сказал он, успокаиваясь. Спустя некоторое время он повернулся к ней, по-прежнему оставаясь в тени, – это помогало сохранить видимость того, что их беседа чисто умозрительная и «медицинская». —Человеческие существа не ограничиваются для воспроизведения только одной позицией, Эри. Наиболее распространенная позиция, однако, – лежа, когда мужчина находится сверху, а женщина обращена к нему лицом, животами друг к другу. А ваше предположение об отверстии для входа в тело женщины правильное.

Эри ничего не ответила на это. Молчание затянулось, он перевел дух и повернулся спиной к темному окну, измученный так, как будто обслужил целый гарем, удовлетворив всех, кроме себя.

Эри вспоминала то, что подслушала в детстве, об отвращении подруги ее матери к этому акту:

– Это больно?

Господи Боже, как же она невинна! Как она отреагирует, если он скажет ей, что ему сейчас очень больно, что гораздо больнее не вносить это ее чертово семя, чем вносить. Но больно было ему, а она спрашивала о другом:

– В первый раз женщине немного больно, как мне говорили, но это болезненное ощущение длится всего несколько секунд и быстро проходит.

– Только первый раз?

– Да.

– Это часто делается или только тогда, когда нужно зачатие?

В ее голосе не было ни потрясения, ни отвращения. Только любопытство, и, быть может, замешательство. Часто ли это делается? Взглянув на свое неясное отображение в окне, Бартоломью увидел, что он криво улыбается. Если бы она была женой, а он – мужем, то он бы никогда не вылезал из постели. Он постарался бы так глубоко проникнуть внутрь ее сладкого тела, что ничто – и никто – не смог бы их разъединить.

Об этом не следовало думать. Он почти вернул себе способность управлять своим телом. Теперь же желание и потребность в ней, которые становились все сильнее с каждым днем, проведенным подле нее, приближали его к опасному рубежу. Он был похож на вулкан, готовый к извержению. От бешеного жара в его теле у него закружилась голова. Мускулы живота напряглись, и он почувствовал, что дрожит от стремления сдержаться. Он попытался отереть пот на шее, но его ладони были слишком влажными, и у него ничего не вышло.

– Бартоломью?

Они встретились взглядами. Одна ночь! Если бы только он мог провести с ней одну ночь! Двадцать четыре часа, чтобы насытить свое тело и душу. Исследовать каждый дюйм ее тела; каждую выпуклость, каждую впадинку, каждый потаенный уголок и долинку, которые обещали такое неземное наслаждение, такую радость. Пожалуй, тогда он был бы счастлив до конца дней своих. Двадцать четыре часа, чтобы наполнить себя ею до краев, чтобы, когда возникнет потребность в ней, он смог бы укрыться внутри себя, найти ее там и еще раз насытиться ее сладостью, которая всегда будет принадлежать ему. И только ему.

– От супругов зависит, как часто этим занимаются, – сказал он наконец неровным и хриплым голосом. – Это занятие доставляет удовольствие, Эри, большое удовольствие. По крайней мере, большинству людей. – В голове у него возник образ Хестер, но он усилием воли прогнал его. – Это занятие доставляет слишком много удовольствия, чтобы сводить его только к воспроизведению потомства. И в любом случае, один раз еще не гарантирует зачатия.

– Понятно.

Судя по выражению ее лица, она вряд ли действительно все поняла, хотя она казалась удовлетворенной услышанным.

– Уже поздно, – сказал Бартоломью. – Вам лучше лечь спать.

– Пожалуй. Благодарю вас, Бартоломью, за вашу честность. – Когда она шла к лестнице, ее лоб прочертила легкая складка. Проходя мимо него, она остановилась на секунду и послала ему сияющую улыбку:

– Кали никта, – сказала она. – По-гречески это значит «спокойной ночи».

– Спокойной ночи, нимфа.

Его мягкий ответ преследовал Эри до самой кровати. Ее голова была так полна образами, вызванными его словами, что она не заметила, как очутилась в постели. В его изложении все выглядело просто и разумно… даже приятно. Она склонна была поверить его словам. Ее рука украдкой коснулась треугольника между ног. При мысли о его обнаженном теле, распростертом на ней, прижимающемся к ней, по телу Эри побежали огненные мурашки. Она почувствовала приятное жжение между ногами. Но придется ли ей когда-нибудь обнаженной лежать в постели с Бартоломью? Ее мужем будет Причард Монтир. У Бартоломью уже есть жена – Хестер.

Приступ ревности был глубоким и болезненным. Эри попыталась отделаться от него – у нее нет права ревновать. Нет права чувствовать негодование по отношению к женщине, которой она даже не видела. Любит ли он Хестер? Нравится ли ему лежать с ней рядом? Неожиданно щеки Эри увлажнились. Она вытерла их, перевернулась на живот и попыталась думать о том, как это будет увлекательно и замечательно – жить рядом с океаном. Как хорошо будет иметь свой собственный дом. И мужа.

Ее замужество с Причардом будет счастливым, как у мамы с папой. И однажды они с Бартоломью будут вместе. Так предназначено самой судьбой, она была уверена в этом. И все-таки она не могла избавиться от уныния, поселившегося в ее душе, и чем сильнее она старалась, тем хуже у нее получалось.

Внизу, в большой кровати Апхема, Бартоломью слушал, как она ворочается наверху, и думал о том, что причина беспокойства у них обоих может быть одинаковой. Господь свидетель, лечение было достаточно простым. Тело Бартоломью находилось в болезненной готовности, и он желал ее более чем страстно. Осознание того, что именно эта фантазия никогда не станет явью, наполнило его горечью, какой он уже давно не испытывал.

Сначала Бартоломью подумал, что шум означал всего лишь возвращение Джона и Оливии домой. И только сладкое жаркое ощущении Эри, свернувшейся калачиком и тесно прижавшейся к нему, подсказало ему, что это все ему лишь снится. Потом дьявол в черном стал преследовать Эрию, на чужом языке требуя возмездия за ее грехи.

Бартоломью мчался сквозь ночь, пытаясь спасти ее, он заблудился в тумане – таком молочно-белом и осязаемом! Потом он ощутил холод, прикосновение льда к его обнаженной коже. Возник Джон, улыбающийся и рассуждающий о коровах и дорогах, которые смывает река. Внезапно дьявол в черном исчез, а Эри нигде не было видно. Бартоломью очнулся в своей кровати, покрытый потом, с бешено колотящимся сердцем. Он огляделся. Все казалось обычным, если не считать какого-то скребущего звука, как будто кто-то очищал сапоги от грязи о металлическую пластинку, которую Джон приделал к деревянным ступенькам за дверью.

Там кто-то был.

Бартоломью с усилием стряхнул с себя сонную одурь. Он уже не спал, но по-прежнему чувствовал опасность. Опасность для Эри. Ее дядя: мог ли он выследить ее и здесь? Не пытался ли Ксенос забрать ее с собой? Ноги Бартоломью запутались в одеяле, когда он попытался выпрыгнуть из постели. Он должен остановить Ксеноса. Он не мог позволить, чтобы Эри у него похитили. Ксеносу сначала придется убить его.

Щеколда зашевелилась – ее кто-то приподнимал снаружи. Сквозняк обдал Бартоломью холодным дыханием, пока он выбирался из теплой постели. Незваный гость открывал дверь. Страх сотнями иголочек впился в кожу Бартоломью. Он схватил первое, что попалось под руку, и стремительно кинулся к двери, едва не упав при этом.

Деревянная дверь распахнулась внутрь, и в дом вошла сопровождаемая ледяным ветром фигура, закутанная в плащ, в руках у человека был фонарь. Бартоломью поднял свое оружие и приготовился обрушить его на голову злоумышленника.

Затем капюшон плаща откинулся, и он обнаружил под ним Эри.

Она поставила едва теплящийся фонарь на стол и скинула плащ. В неярком свете ее волосы отливали золотом, а белый ночной халат казался почти желтым. Она ступила в круг света, чтобы повесить свою накидку. Свет, пронзавший тонкую ткань, обрисовал контуры ее фигуры во всех деталях, так что Бартоломью едва не задохнулся. Эри подняла голову.

– Бартоломью? Это вы? – свет едва достигал угла, где он прятался. Она подошла ближе. – Что вы делаете здесь, в потемках?

На смену его страху пришла злость. Прежде чем он успел спросить ее, почему, черт возьми, она бродит в одиночестве посреди ночи, она взглянула на его все еще поднятую руку.

– Почему вы держите свой сапог таким образом?

Ее взгляд скользнул ниже по его телу. Рот ее приоткрылся, и она замерла, шокированная. Бартоломью опустил руку и увидел, что он держал в руке сапог, смертельное оружие, которым собрался ее защищать. Затем в фокус его зрения попали его босые ноги, стоящие на чеканном полу, – и то, что было между ними.

Он был наг. Без одежды, и его достоинство слегка напряглось, как всегда бывало по утрам.

– Бартоломью! – снова выдохнула она. Ее взгляд метнулся вверх, чтобы на секунду встретиться с его глазами, и снова опустился на его обнаженное тело. – Это ваш половой орган? То, что вы вводите внутрь…

Она скользнула ближе, заставив его пульс биться чаще и вызвав прилив крови к его чреслам.

– Ох! – ее рука взлетела ко рту, когда она увидела, как его тело отреагировало на новый раздражитель. Она посмотрела ему в лицо. – Но у вас все не так, как у дикой утки.

Бартоломью хотелось засмеяться. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Ему хотелось подхватить ее и швырнуть на кровать. Но он не сделал ничего. Его тело словно окаменело.

Эри окинула взором его тело, начиная с широких плеч с буграми мускулов, темного ковра волос на груди, упругого живота и далее вниз, к тому месту, где смыкались его ноги. Он был красив, мужественно красив. Даже просто глядя на него, она почувствовала жар внутри своего тела. Один пальчик протянулся и робко потрогал шелковистую твердость. Та приподнялась, и она негромко вскрикнула от удивления, а затем снова потянулась к нему.

Резким движением Бартоломью хотел отбросить ее руку, но получилось обратное, и ее рука шлепнула его по тому же месту. Бартоломью застонал и отстранил ее, держа за руки.

– Это сладкая пытка, когда вы дотрагиваетесь до меня так, – сказал он, сморщившись от звука своего каркающего голоса.

– Но… – она попыталась высвободить свою руку, желая снова дотронуться до него, исследовать его жар, невероятно гладкую поверхность, силу и мощь, которую она чувствовала под упругой кожей.

– Нет, – сказал он. – Не двигайтесь, просто стойте на месте и позвольте мне перевести дух.

Ему нужно было вернуть себе власть над собой, над ситуацией. Это было все, о чем он только мог мечтать: пустой дом, он, она, только ее тоненький халат между двумя телами… и кровать, ожидающая поблизости. Его тело умоляло о действии. Его сознание требовало, чтобы он подождал. Надеясь, что дрожь не слышна в его голосе, он подтолкнул ее к лестнице на чердак:

– Поднимайтесь и ложитесь в постель, Эри. Я позабочусь о фонаре.

Одно мгновение она сопротивлялась:

– Бартоломью…

– Идите, мы поговорим завтра.

Эри не желала ждать до завтра. И она не хотела разговаривать. Ее тело горело, как в лихорадке, и было полно желаний, которые она не понимала. Ее тело страстно жаждало чего-то, но она не знала чего. Но она знала, что Бартоломью может объяснить. Интуитивно знала, что Бартоломью может снять ее возбуждение. Она попыталась прочесть выражение его лица в неясном свете. Его лицо было мрачным, напряженным, неприступным. Он выглядел так, как будто era мучила боль. Причиненная ею?

Сглотнув неожиданно возникший в горле комок, она повернулась к лестнице. Уже поставив ногу на первую ступеньку, она приостановилась, надеясь, что он позовет ее. Когда этого не случилось, она украдкой взглянула через плечо. Он не двинулся с места, просто стоял и смотрел на нее, и выражение его лица было таким же жестким и непроницаемым, как истертое дерево перил под ее руками.

– Поднимайтесь, – сказал он.

Бросив на него еще один долгий взгляд, она повиновалась.

Снова оставшись в одиночестве, Бартоломью повернулся к стене, прижав лицо к твердому, обтесанному бревну, с радостью приветствуя боль – она хотя бы отчасти облегчит его страдания!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Следующий день просто искрился напряженностью. Обнаружив, что комков в его каше больше обычного, Бартоломью выругался и так стукнул тарелкой по столу, что солонка подпрыгнула и очутилась у него в каше.

– Ради всего святого, женщина! – Он вскочил на ноги и схватил полотенце, чтобы вытереть все то, что попало ему на руку. – Эту кашу сварит даже спящий ребенок. Неужели вам так трудно сделать это, бодрствуя?

Эри, стоявшая у плиты, подскочила от грохота тарелки у себя за спиной. Услышав его гневное восклицание, она выпустила корзинку с только что собранными яйцами, которые перебирала, – она хотела выбрать два самых больших и сделать для него яичницу – и корзина полетела на пол. Яичная скорлупа и липкий белок попали ей на юбку. Она сердито взглянула на него, опустилась на колени и принялась вытирать пол:

– А кто говорит, что я бодрствую? Я не сомкнула глаз прошлой ночью.

– И вы обвиняете в этом меня, я полагаю?

Глаза ее застлали неожиданные слезы. Она опустила голову и ожесточенно начала тереть пол тряпкой:

– Если вон та веревка подойдет, идите и повесьтесь.

Бартоломью сжал кулаки, снедаемый желанием вышибить из нее дух или целовать ее до тех пор, пока она не упадет в обморок от нехватки воздуха.

– Все, что от вас требуется, это заниматься всего лишь одним делом, – сказал он, – вместо того чтобы готовить, читать эту свою дурацкую книгу и чинить юбку одновременно.

Эри выпрямилась так неожиданно, что у нее закружилась голова и она покачнулась. Он потянулся поддержать ее, но она ударила его по руке:

– У меня есть вещи поважнее, чем стоять и смотреть, как варится каша.

– Разумеется, и еще у вас есть дела поважнее, чем как следует смолоть кофе или сначала поджарить зерна, как сделал бы всякий на вашем месте.

Эри непонимающе взглянула на него:

– А что, зерна нужно сначала поджарить? Бартоломью в ответ уставился на нее, лицо его было мрачнее тучи, пугающее и красивое одновременно.

– Есть ли хоть что-нибудь, что вы умеете делать? – спросил он.

Возразить Эри было нечего: он был прав во всем. Ее губы задрожали:

– Я очень хорошо распознаю птиц.

Желание расхохотаться после этого ее глупого заявления пропало у него, как только он заметил, что в уголках глаз у нее собираются слезы, которые затем поползли по щекам. Черт! Он так грохнул кулаком по столу, что задребезжала посуда, и подошел к ней. Он не мог допустить, чтобы она плакала. Она отпрянула, когда он приблизился. Гнев оставил его, и жалость зашевелилась в его сердце. Его голос смягчился: – Я не собираюсь бить вас. Идите сюда.

Ну почему он не настоял, чтобы она села в поезд до Ямхилла, а там пересела на дилижанс? «Потому что я не представлял себе, что она окажется для меня самым дорогим человеком». Но он понял это уже через пять минут после того, как встретил ее. Ему следовало бы посадить ее на поезд тотчас. Именно его слабость и привела к подобной катастрофе. И вот сейчас он сорвал свое растущее раздражение на ней, и теперь она добросовестно орошала его рубашку слезами. Он крепко обнял ее:

– Простите меня, нимфа, простите. Пожалуйста, не плачьте. Отчаянно стараясь угодить ему любым способом, она предприняла героическую попытку остановить этот водопад слез.

Наконец, после нескольких завершающих всхлипов, ей это удалось. Он погладил ее по спине и зарылся лицом в ее волосы. Запах ландыша заполонил его, вместе с теплом ее тела и ощущением ее мягкой груди, прижимавшейся к нему. Его тело немедленно и яростно отреагировало на это.

– О черт! – Бартоломью оттолкнул Эри от себя. – Для этого есть только одно лечение.

Болезненно осознавая, что то, что он собирался сделать, было не единственным лечением вообще, а единственным, доступным ему, он повернулся к двери и сорвал с крючка свой плащ и ружье. Захлопнув за собой дверь, он ушел.

Эри прислушивалась к хрусту замерзшей грязи у него под ногами и ругательствам, которые он бормотал себе под нос, направляясь к амбару. Она поклялась себе, что смелет зерна для вечернего кофе в мельчайший порошок. Она приготовит ему самый лучший ужин, на который способна, – греческие блюда, единственные, которые она умела готовить, – и постарается, чтобы ничего не подгорело или, наоборот, не получилось полусырым из-за того, что она просто злосчастная неумеха.

Утвердившись в своем решении, Эри поспешила к креслу-качалке, где оставила книгу доктора Чейза. Уютно устроившись в кресле Оливии, она принялась листать рецепты в кулинарном разделе, разыскивая рецепт яблочного пирога, который, как он сказал Эффи, был его любимым.

Через туман и снег с дождем Бартоломью ехал верхом к месту, где когда-то стоял снесенный водой мост. Там ему удалось докричаться до двух мужчин на противоположном берегу, которые приехали из Траск-Хауса, чтобы оценить размеры повреждений. Завтра бригада плотников начнет валить деревья для нового моста. Ждать, пока закончится дождь, не было смысла – это могло произойти и через несколько недель. Он был не единственным, кому надо было переправиться на другой берег. Он пообещал сделать все, что можно с этой стороны, и уехал.

И вот теперь, возвращаясь к дому, он наблюдал, как из печной трубы вьется дымок, и пытался подавить жжение в животе, которое возникло при мысли о том, что он увидит Эри. И вот она сама, стоит в дверном проеме и ждет его. Сердце его на секунду замерло, а потом забилось с удвоенной силой. Бартоломью приостановился, чтобы сказать, что вернется в дом, как только распряжет лошадь. Эри крикнула ему, что ужин будет готов к его возвращению. Он помахал ей рукой и поехал в сарай.

Даже лампа прожектора маяка Кейп-Мирс мощностью в 18 тысяч свечей не могла соперничать по яркости с ее улыбкой. Она прожгла его сердце насквозь, и ему стало так легко, как не было уже давно. Он попытался охладить себя напоминанием о том, что Эрия Скотт принадлежит Причарду и никогда не будет принадлежать ему.

– Я привез вам оленью печенку, – объявил он, входя в комнату и держа в руках завернутый в шкуру пакет.

Эри поспешила к нему:

– Посмотрите на себя, вы совсем промокли и выпачкались в грязи. Давайте я вам помогу.

– Что это за запах? – улыбаясь, Бартоломью придвинулся ближе к печи, в то время как Эри вешала его дождевик. – Это определенно не подгоревшая, ветчина.

– Нет, на этот раз нет.

– Тогда что же это? Я и не предполагал, что вы умеете готовить что-либо помимо комковатой овсяной каши, подгоревшей ветчины и консервированных бобов.

В притворном гневе она шлепнула его по руке:

– Мой тушеный кролик был не так уж плох.

– Ваш тушеный кролик? Это ведь я снял его шкурку и разрубил тушку на куски. А вы не имели ни малейшего понятия, что с ним делать. Разве что кричать во весь голос при виде крови.

– Я вовсе не кричала во весь голос.

– Вы едва не упали в обморок.

– Это, действительно, было неприятное зрелище, – выпрямив спину и развернув плечи, она промаршировала к плите и помешала содержимое большой суповой кастрюли, наполнив комнату волшебным ароматом. – Ну вот, сегодня мне никто не помогал. Я приготовила рисовый плов, жареные кабачки и мусаку без мяса.

– Мусака? А это еще что такое? – Бартоломью потянулся за ложкой с длинной ручкой, намереваясь попробовать ее стряпню, но Эри стукнула его этой ложкой по руке.

– Это запеканка, которая готовится из барашка и баклажанов, только у меня не было баранины.

– Я рад слышать, что вы не закололи ни одной из овец Джона. Мне бы не хотелось объяснять ему, когда он вернется домой, почему одной не хватает.

Эри с негодованием фыркнула.

Бартоломью коротко рассмеялся:

– Когда мы приступим к пиршеству?

– Как только вы прекратите надо мной издеваться и сядете за стол.

Он уселся. Эри принесла ему тарелку супа и ждала, сунув руки в передник, пока он съест первую ложку. Лук, кусочки картофеля, моркови, консервированных томатов и орегана[7] плавали в восхитительном прозрачном бульоне, который имел волшебный аромат и вкус, особенно после долгой скачки по холоду. Промычав что-то неразборчивое, он с удовольствием зачерпнул вторую ложку. Удовлетворенная, Эри налила тарелку себе.

– Я привез вам кое-что, – сказал Бартоломью, глядя на нее. На ней была шерстяная юбка ярко-красного цвета, плиссированная на боках, и гладкая красная блузка, которая заставляла ее кожу светиться и красиво оттеняла ее розовые губы.

– Сюрприз? – Эри отнесла свою тарелку на стол и села напротив него.

– Нечто вроде, – он разломил печенье – на этот раз не подгорелое – и намазал его маслом. – Мне подумалось, что вы были бы рады почитать что-нибудь, помимо этой вашей книженции и потрепанной Библии Джона, так что я привез вашу коробку с книгами.

– Ой, несите же ее сюда, Бартоломью. Не могу дождаться, когда открою ее.

– Прямо сейчас? Может, стоит сначала поесть?

Его ложка не прекращала двигаться – он вливал восхитительный бульон в свой изголодавшийся желудок. Эри хотела настоять на своем, но подумала, что будет глупо дать остыть еде, над которой она так усердно трудилась.

– Очень хорошо, но тогда ешьте побыстрее.

Утренняя натянутость была забыта, и оба так радовались этому, что готовы были на что угодно, лишь бы только она не повторилась. Бартоломью кивком указал на книгу, лежавшую возле ее тарелки, и поинтересовался, что она нашла там интересного.

– Ничего. Я надеялась найти что-нибудь о птицах. Да, там есть раздел, посвященный лошадям и их болезням, но ничего о птицах. В большом разделе о медицине обсуждается лечение ран, болезней и прочее. У людей, я имею в виду.

– По тому, как внимательно вы изучали эту книгу, я подумал, что там нечто большее, чем медицинские предписания для людей и лошадей.

– Там много всего, вообще-то говоря – информация для купцов и владельцев баров, дубильщиков, кузнецов, парикмахеров и оружейников. Даже для пчеловодов. Там есть рецепты всего, начиная от печенья и жевательной резинки до домашних средств для лечения подагры. Но я читала, главным образом, раздел об этике и манерах.

Бартоломью улыбнулся:

– Узнали что-нибудь новое?

Она издала раздраженный стон:

– Только то, что я потрясающе невежественна. Я не могу запомнить, что носовой платок надо держать за середину так, чтобы его уголки образовывали веер, а не комкать его в руке.

– Я ненавижу носить перчатки, я отвратительно танцую, и я обычно выпаливаю все, что приходит мне в голову, не давая себе труда сперва подумать. Боюсь, что я никогда не смогу запомнить все правила хорошего тона, не говоря уже о том, чтобы следовать им.

Бартоломью весело рассмеялся:

– Я думаю, лучшее, что вы можете сделать, – это бросить вашу книгу в огонь. Или хотя бы не обращать внимания на этот раздел, – он перегнулся через стол и нежно взял ее лицо в свои ладони. – Не меняйтесь, маленькая нимфа, вы и так чересчур очаровательны.

Эри едва дышала, молясь про себя, чтобы он снова поцеловал ее:

– Разве?

Какие-то слова теснились у него в голове – слова о честности, свежести и щедрости. Слова о любви. Слова, произнести которые он не осмеливался. Он отпустил ее и посмотрел на свою пустую тарелку:

– Как насчет этого блюда «мус-как-его-там»? Разочарованная, она наполнила его тарелку, поставила ее перед Бартоломью и снова села на свое место. Он понюхал воздух, пытаясь разобрать, какой именно запах исходил от столь аппетитного на вид блюда, и отправил в рот первую порцию. Эри ждала, губы ее были полуоткрыты, сквозь них был виден кончик розового языка, как будто она тоже пробовала свое произведение.

– Умм, – он облизал губы. – Восхитительно, нимфа.

– Вам, правда, понравилось? – она улыбнулась, забыв, что еще минуту назад разочарованно хмурилась.

– Все замечательно. Вы должны… – он хотел было сказать, что она должна научить Хестер готовить это блюдо, но поспешно закрыл рот, зная, что Хестер никогда не примет никаких кулинарных советов ни от кого столь молодого и красивого, как Эри. И правду говоря, он не хотел портить свои воспоминания об этом прекрасном времени, когда они только вдвоем, любым упоминанием Хестер.

Эри нахмурилась:

– Если бы была баранина, получилось бы куда лучше, но…

– Нет, нет, я не это собирался сказать. Я просто думал, что Причарду очень повезло.

Похоже, ложь устроила Эри, но свет в ее глазах померк. Обед возобновился, на этот раз в молчании. После десерта, на который были поданы яблочные оладьи, а Эри извинилась, что не смогла найти рецепт яблочного пирога, Бартоломью настоял, что он вымоет посуду.

– Это самое малое, чем я могу отблагодарить вас за такой изысканный обед, – сказал он. Пока Эри вытирала последние тарелки, он принес коробку, которую оставил на крыльце, и принялся открывать ее.

Вскоре всевозможные книги в разнообразных обложках: темно-красные, темно-зеленые, красно-коричневые и матово-черные – были разбросаны на волчьей шкуре перед камином. Эри, сидя на корточках, снимала их резиновые обложки и перебирала тома в кожаных переплетах с тиснеными заглавиями, глаза ее блестели от удовольствия.

– Вот она, – она показала Бартоломью тоненький томик. – Эмили Дикинсон. Помните? Я говорила вам о ней.

Бартоломью кивнул, но Эри уже перелистывала страницы и потому не видела его жеста. Он сидел на полу, опершись спиной о стул с изогнутой спинкой, вытянув перед собой длинные ноги.

– Эмили умерла старой девой, но кое-кто верит, что у нее когда-то был возлюбленный, – Эри посмотрела на него из-под ресниц таким застенчивым, почти кокетливым взглядом, что у Бартоломью ослабли колени. – Мне нравится так думать. В жизни каждой женщины должен быть возлюбленный, не правда ли?

– Совершенно верно, – пробормотал он, улыбаясь.

– Вот одно из моих любимых стихотворений, – с посерьезневшим лицом она прочитала:

Не убежать от смерти мне, Но он ведь защитит меня; Придет ко мне бессмертие На поводу его коня.

Она остановилась, чтобы взглянуть на него:

– Я могу читать и дальше, но все это не очень романтично, правда? Боюсь, что Эмили страдала меланхолией.

– Почему бы вам не найти что-нибудь более живое? А потом я бы прочел вам одно из моих любимых стихотворений.

– Хорошо, – Эри уселась поудобнее и принялась листать тонкую книжицу. Когда она нашла то, что искала, то понизила голос, чтобы придать ему, как она считала, чувственность:

Роза ласкала ее лепестком, грудь ее тихо вздымалась, Словно гуляка-ковбой под хмельком, Речь ее спотыкалась…

Взгляд Бартоломью автоматически опустился на аккуратную английскую блузку Эри, которая вздымалась и опускалась в ритме ее дыхания. Его пульс участился.

Что тебя гложет, девчушка моя,

Думал я денно и нощно,

Но встретил другую розочку я,

Была она столь непорочна!

Бартоломью наклонился ближе, сгорая от желания поцеловать ее раскрасневшиеся щеки и полные сочные губы, которые приковали к себе его взгляд.

… И алая щечка, пугливый сей взгляд,

И эта невинность святая

– Все то же, все то же, пятьсот раз подряд,

Как быстро все это растает!

Закончив читать, Эри подняла взор. У нее перехватило дыхание, когда она увидела пламя страсти в его темных глазах. Чувствуя неловкость, она закрыла книгу:

– Теперь ваша очередь.

– Очень хорошо, – он взял ее руку в свою и со значением посмотрел ей в глаза:

Моя возлюбленная заговорила, и сказала мне:

– Встань, любовь моя, мой единственный, и пойдем. Ведь зима уже позади, дождь прекратился и ушел; цветы распускаются на земле; пришла пора птицам петь, и пение горлицы уж слышно в наших краях .

Зачарованная глубоким гипнотическим резонансом его голоса, Эри следила за движениями его губ и хотела, чтобы они снова прижались к ее губам.

… и виноградная лоза со спелыми нежными плодами пахнет так хорошо. Поднимись, моя любовь, моя единственная, и пойдем.

После секундной паузы она сказала:

– Как красиво! Кто написал это? Я никогда этого раньше не слышала.

– Собственно, это цитата из Ветхого Завета.

Мечтательное выражение ее лица и тепло ее взора разожгли угли желания, тлевшие глубоко внутри него. Безжалостно он заглушил внутренний голос, который неизменно, начиная с пяти лет, предупреждал его о несчастьях и опасности. Он отныне был неподвластен страху. Господь свидетель, он был неподвластен даже беспокойству и заботе. В невероятной глубине ее голубых глаз он увидел желание такое же сильное, как и его собственное, и только это имело значение.

Медленно он привлек ее к себе. Эри затаила дыхание, тело ее стало, как воск, – он мог лепить из нее все, что ему заблагорассудится. Он усадил ее себе на колени, повернул к себе и закрыл ей рот долгим нежным поцелуем.

Целуя ее, он прошептал:

– А вот еще:

О, как прекрасно ощущенье…

Кончиком языка он стал подбираться к ее ушку…

Момента страсти зарожденья, Поцеловал мочку…

Где сердца два слились в одно, Вернулся к ее рту…

И быть им вместе суждено.

Ее рот приоткрылся, и он наполнил его своим языком, похищая ее сладость, как истосковавшийся по любви пират-разбойник. Он запустил свои ласковые жадные пальцы ей в волосы, разбрасывая заколки. Когда медовая масса их рассыпалась, он принялся покрывать жгучими поцелуями ее щеку, поднимаясь к виску, и зарылся лицом в длинные локоны, вдыхая их аромат.

Эри стонала и извивалась, сгорая от желания снова почувствовать его губы, его поцелуи. Она наслаждалась ароматом его губ, со слабым привкусом кофе и орегана, гладкой твердостью их поверхности и мягкостью чуточку более шершавого языка, который вновь проник в ее рот; у нее зазвенело в ушах. Одной рукой она обняла его, чувствуя напряженные мышцы спины и бугор позвоночника. Другая рука легла ему на плечо, встретив твердые бугры бицепсов. Исходящая от него сила расслабляла и возбуждала ее.

Губы Бартоломью, теперь еще более горячие и требовательные, вновь встретились с ее губами, одна рука его поддерживала ее голову, а пальцы переплелись с ее волосами. Желание ворочалось в нем, огромное, как скалы на побережье Орегона. Он чувствовал, как подводная неумолимая сила затягивает его, притупляя чувства. Инстинктивно он вынырнул, чтобы вдохнуть воздух.

Губы Эри алели, как ягоды клюквы в октябре, и слегка налились кровью от страсти. Ее голубые глаза приобрели оттенок той глубокой синевы, какой имеет фиалка на берегу ручья. Она была так красива, что даже просто глядя на нее, Бартоломью чувствовал комок в горле. Ощущение ее тела в его руках только усиливало его возбуждение. То чувство, которое, он испытывал, обнимая ее, дарило ему даже больше блаженства, чем он надеялся. Но физически он был возбужден сверх всяких мыслимых пределов. Если бы какой-нибудь мужчина попробовал бы отобрать Эри у него в этот момент, ему пришлось бы защищать свою жизнь.

Она застонала и попыталась вновь притянуть его губы к своим. Он с радостью подчинился, стараясь не обращать внимания на разгневанные вопли своей совести.

«Ты прикасаешься к тому, что тебе не принадлежит».

В ответ он лишь ласкал ее талию, крутой изгиб ее бедра. В его сознании промелькнула радостная мысль о том, что она не надела корсет.

«Ты не должен домогаться ее».

Большой палец его руки скользнул под полушарие ее груди.

«Подумай о Причарде».

Он услышал ее судорожный вздох и положил ей руку на грудь.

«Подумай о Хестер».

Она застонала от удовольствия, и он едва сдержал себя. Когда он пощекотал пальцем ее сосок, она обезумела. Ее губы впились в его, ее язык буйствовал, и ее грудь приподнялась, еще крепче прижимаясь к его руке.

«Нарушивший супружескую верность да будет предан смерти».

Оторвав свои губы от ее, он наклонил голову и захватил сосок губами через ткань ее английской блузки. Он услышал, как она быстро, со свистом втянула воздух, и почувствовал, как ее тело пронзила дрожь. Одним скользящим движением он приподнял ее с колен и положил рядом с собой на волчьей шкуре, облегчив себе доступ к ее сокровищам. Лаская рукой одну грудь, он, покусывая, целовал другую прямо через ткань ее блузки и сорочки. Это, конечно, не приносило полного удовлетворения, и, тем не менее, ему не хотелось отпускать ее даже для того, чтобы она убрала этот барьер.

Увлажненная ткань терлась о ее ставшую сверхчувствительной плоть, даря Эри ощущения, о которых она даже не подозревала. В ней кипели желания, понять или удовлетворить которые она не могла. Они пугали и восхищали ее одновременно.

– Бартоломью?

– Ммм! – он принялся за другую грудь.

– Я чувствую себя так… странно. Что вы со мной делаете?

– Я занимаюсь с тобой любовью, нимфа, разве тебе это не нравится?

– О да, очень нравится, – – она погладила его будто высеченное из камня лицо и почувствовала волнующий укол вечерней щетины на своих ладонях:

– Н-но я хочу… большего. Просто я не знаю, чего именно.

Его смешок прозвучал хрипло:

– Я знаю, чего тебе хочется, маленькая нимфа, – он придвинулся вперед, чтобы поцеловать ее. – Господь свидетель, мне тоже этого хочется. Ты даже не представляешь, как сильно мне этого хочется.

При виде ее сладких полных губ он не мог больше сопротивляться. Он поцеловал ее снова, долгим, кружащим голову поцелуем, который разгорячил его кровь, наполнив ее сладким дурманом. У него перед глазами возникло видение Эри, лежащей обнаженной под ним, затем он представил, как их тела сливаются, и это было самое лучшее, что он до сих пор сделал в своей жизни.

Он отодвинулся, и его рука подобралась к пуговицам на груди ее блузки.

– Это все является частью внесения семени?

Ее голос был робким и трепетным. Он не был уверен, от чего – от страха или возбуждения:

– Да, нимфа.

– Но ведь это не все?

– Далеко не все.

Выражение лица Эри не позволяло догадаться, о чем она думает. Казалось, она смущена и растеряна. И тут вновь заговорила его совесть.

«Она – девственница. Лишить ее невинности – значит разрушить ее жизнь».

Как раз этого он сделать не мог. И не сделает. У него нет такого права. Горько вздохнув, он пробежал пальцами по ее припухшим губам и с усилием оторвался от нее.

– Бартоломью? В чем дело?

Избегая смотреть на нее, он с трудом поднялся на ноги и пошел к двери. Шорох ткани подсказал ему, что она тоже встала.

– Бартоломью, пожалуйста. Что я сделала не так?

Он повернулся к ней лицом, и в его глазах она увидела огонь диких, темных сил, разрывавших его изнутри.

– Вы не сделали ничего. Это все я. Я не имел права прикасаться к вам подобным образом, – голос его сорвался, и он отвернулся, – Простите меня. Простите.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

– Не уходите, Бартоломью, – взмолилась Эри, видя, как он направляется к двери. – Только не сейчас.

Бартоломью подавил мучительный вздох и повернулся, чтобы взглянуть на нее. Ее губы припухли от его поцелуев, щеки алели, а волосы и одежда были в беспорядке. Эри выглядела так, как будто только что встала с постели – так невероятно чувственно, что при виде ее сердце его ухнуло куда-то вниз, к желудку. Он знал, что должен заткнуть себе уши, чтобы не слышать того, что она может сказать. Его страсть к, ней была слишком сильна, и сопротивляться ей, он был не в силах.

– Послушайте меня, Эри…

– Нет, пожалуйста, Бартоломью. Вы не можете просто так уйти и оставить меня одну. Я… я чувствую себя странно, может быть, даже… паникую. У меня болит все тело, только эта боль такая, как будто я чего-то ужасно хочу. Я просто не знаю, что мне нужно, – она приложила руку к груди. – Разве что… может быть, я хочу, чтобы вы дотронулись до меня еще.

Ее дыхание обдало его теплом и негой, когда она на цыпочках подошла к нему и легонько коснулась губами его губ. Бартоломью застонал. Как Господь может ожидать, что он сохранит самообладание, когда она вот так прижимается к нему своим жарким, мягким телом, а ее тонкие женственные руки заброшены ему на шею? Ее слова как бы стекали у него по позвоночнику, как расплавленный мед, прямо в пах. Должно быть, дьявол породил в нем это безнравственное желание, и, поддавшись ему, Бартоломью неминуемо попадет в ад, но пока что ощущение ее, ее запах и вид обещали райское наслаждение, ради которого можно было умереть.

Бартоломью зарылся лицом в волшебную массу ее волос на изгибе шеи. Его руки крепко прижали Эри к себе, оторвав ее от пола. Его шепот был резким и хриплым.

– Не поступайте так со мной, нимфа. Если я дотронусь до вас еще раз, я просто возьму пас и войду в вас, и после этого все изменится.

– Вы имеете в виду, что тогда внутри меня будет ваше семя и у меня может родиться ребенок?

На этот раз его стон был громким и агонизирующим:

– О Господи! – просунув руки ей под мышки, он высоко поднял ее и потерся носом о ее плоский живот. Она едва расслышала, как он прошептал:

– Я бы все отдал, чтобы это произошло.

Он опустил ее на пол и отвернулся, мрачно уставившись на темную спальню:

–Ступайте в постель, Эри, там вы будете в безопасности. Там мы оба будем в безопасности.

Помолчав, она спросила:

– Это из-за Туте?

Озадаченный, он повернулся, чтобы взглянуть на нее:

– Туте?

– Да. Это потому, что вы уже занимаетесь внесением семени с Туте, вы не хотите меня?

– Боже мой, нет! Откуда у вас такие мысли?

Она передернула плечами:

– Она смотрит на вас так, как будто вы – шоколадный торт, а она умирает с голоду.

Острота ее интуиции вызвала у него резкий короткий смешок:

– Она, может быть, и голодна, но я не шоколадный торт, – кисло сказал он. – Во всяком случае, не для нее, – его голос стал тверже. – И я совершенно определенно не занимаюсь внесением семени с Туте, не делаю этого сейчас и никогда не делал раньше.

Эри заулыбалась:

– Тогда…

– Тогда ничего, Эри. Идите спать. Сегодня вечером не будет никакого внесения семени.

Не произнеся ни слова, она пошла вверх по лестнице, удивив его одним из столь редких для нее проявлений смирения. Чувствуя себя столетним стариком, несущим на каждом плече по тысячефунтовому мешку с зерном, Бартоломью погасил лампу. Затем вошел в спальню и разделся. У него над головой скрипнули половицы. Зашуршала ткань – Эри раздевалась. Все его существо пронзила такая боль и тоска, что он подумал, что умирает.

Как она могла подумать, что он может предпочесть ей Туте Олуэлл? Сама мысль об этом казалась ему нелепой.

Над его головой послышались шаги. Эри приблизилась к лестнице. Он взглянул вверх и увидел, что она спускается. Вид ее босых ног и лодыжек, выглядывающих из-под ночного халата, а также осознание того, что под тонкой тканью она была так же обнажена, как и он, вызвали новый прилив горячей крови у него в паху, надежда забилась в его сердце. Он попытался отгородиться от нее, плотно зажмурив глаза и сохраняя каменную неподвижность, стоя обнаженным подле кровати и благодаря Бога за то, что он находится в темноте. Когда она заговорила, он открыл глаза и увидел ее силуэт в дверном проеме спальни.

– У меня по-прежнему внутри все болит, Бартоломью. А у вас?

Он запрокинул голову и рассмеялся глубоким гортанным хриплым смехом:

– Да. О Боже, как же у меня все горит внутри!

– Тогда, может быть…

– Никакого «может быть», Эри. Если я сделаю то, чего мне хочется, вы пропали. Не будет никакого замужества с Причардом или любым другим мужчиной, разве что вы солжете ему или же будете ему так сильно нужны, что он не придаст значения тому, что кто-то другой отнял у вас девственность.

Мысль о том, что она будет принадлежать кому-то другому, до или после него, вызвала у Бартоломью спазм в горле. Он тонул, ему не хватало воздуха. Как он мог не согласиться на то, что она ему предлагала? С другой стороны, как он мог взять это? Господь свидетель, на месте Причарда, если бы она призналась в том, что уже не целомудренна, он бы все равно женился на ней – и с радостью. Но если он будет заниматься с ней любовью сегодня вечером, он никогда и никому не позволит прикоснуться к ней. Она будет его и только его.

Сможет ли он оставить Хестер, уехать с Эри туда, где их никто не знает, и начать все сначала? Бартоломью с силой зажмурился, чтобы не заплакать. Хестер была его законной женой. Не имеет значения, что она с ним сделала, он не может взять и повернуться к ней спиной – он несет за нее ответственность. За это он должен быть благодарен своему отцу.

Ответственность, доверие, обязанности. Для Джейкоба Нуна не существовало уважительных причин, оправдывающих невыполнение обязательств, независимо от того, какими бы пустяковыми или неприятными они ни были, и Бартоломью хорошо запомнил те несколько случаев, когда он ошибся, и взбучку, которая за ними последовала и которая накрепко вколотила этот принцип в его сознание. Нежный голосок Эри вывел его из задумчивости и вернул к настоящему.

– Это судьба свела нас вместе, Бартоломью, и она определит наше будущее. Все, что нам остается, это наслаждаться теми радостями, которые у нас остались на этом пути.

Его смех был хриплым и серьезным.

– А как мы можем это сделать, не определив нашу судьбу, Эри? Как только вы потеряете девственность, ее уже не вернуть.

Она обдумала это:

– Мне кажется, я не смогу солгать человеку, за которого собираюсь выйти замуж. Он не будет знать об этом, пока я ему не скажу, не так ли?

– Он узнает об этом, как только ляжет с вами в постель.

– Каким образом?

– Когда мужчина входит в женщину первый раз, он разрывает тонкую пленку, которая при этом кровоточит. Даже если он не почувствует, что разрывает ее, он узнает об этом, увидев кровь на простынях.

В течение долгого времени она хранила молчание. Когда Бартоломью понял, что она входит в спальню, он прыгнул в кровать и торопливо укрылся одеялом по пояс.

– Это из-за нарушения пленки бывает больно? – спросила она, стоя у кровати.

– Да. После этого болезненные ощущения не повторяются, если женщина возбуждена.

– Но разве не потому, что я возбуждена, у меня все болит?

Бартоломью простонал. Неужели она никогда не прекратит мучить его?

– Да, Эри. Из-за этого. А теперь идите спать. Боль пройдет.

Она прижала руки к грудям:

– И нет никакого другого способа облегчить ее?

Он долго-долго смотрел на нее, и в голове у него хаотически мелькали, кружились и сталкивались мысли и видения:

– Есть, если женщина доверяет мужчине.

– Я доверяю вам.

Под его обжигающим взглядом, в рассеянном свете, проникавшем из другой комнаты, ее пальцы легли на пуговицы, которые выстроились в ряд от глухого, обшитого кружевом ворота ее халата почти до середины груди. Каждая расстегнутая пуговица дразнила его видом все более обнажаемой плоти, бледной выпуклостью груди, намеком на затененный скрытый изгиб, обещанием эротической тайны. Только дрожание ее пальцев, обнажающих ее красоту под его жадным взором, выдавали ее волнение.

Когда она начала стаскивать свое одеяние с плеч, Бартоломью потянулся к ней и запахнул разошедшиеся полы халата.

– Вы должны быть уверены в том, что делаете, нимфа. То, что вы мне предлагаете – это дар, который я буду ценить до конца дней своих, но как только вы выйдете замуж за Причарда, – («Да простит меня Господь, как я смогу это вынести!») – и ваше любопытство будет удовлетворено, для вас может оказаться неудобным то, что я буду жить рядом.

– Я уверена, хотя и не знаю почему. Это не любопытство. Я просто знаю, что это правильно, вне зависимости от того, как это выглядит со стороны.

Нежно она отвела его руки, и ее ночной халат, такой же белый и светящийся в темноте, как лунный свет на поверхности спокойного моря, невесомо соскользнул с ее тела и бесформенной кучкой лег у ее ног. Она была похожа на греческую богиню воды, увенчанную волной снежно-белой пены. Очаровательная невинная соблазнительница в человеческом обличье. Бартоломью застонал в радостной агонии: боги исполнили его мечту, за которую ему однажды придется дорого заплатить.

– Идите сюда, нимфа.

Она перешагнула через халат, лежащий у ее ног, и остановилась рядом с кроватью. Бартоломью рассыпал ее роскошные волосы так, что они прикрыли ее грудь, подобно шелковистому вееру. Затем он позволил себе блаженство погладить их блестящее волшебство на всю длину, там, где они обтекали ее груди, ее тоненькую талию и округлые бедра, до пушистых кончиков, лежащих на изгибе ее бедра.

– Ты очень красивая, – хрипло прошептал он, – красивее, чем закат на море… или радуга в струях водопада. – Он поднял ее к себе на кровать. Медленно, пока она опускалась на колени рядом с ним, он откинул в сторону великолепную массу ее волос, открывая ее маленькие полные груди. – Красивее всех на свете.

Его голос сел от благоговейного трепета, прикосновения были легки и невесомы, как будто она была сделана из хрусталя. Одно долгое мгновение он изучал ее. Затем, издав сдавленный стон, он притянул ее к себе в яростном объятии:

– Нимфа, моя сладкая нимфа.

Дождь яростных поцелуев пролился на ее лицо. Он целовал ее глаза, ее виски, ее изящные ушки и, наконец, губы. Он немного отодвинулся, чтобы взглянуть на нее, и она улыбнулась. В горле у него возник комок, когда приливная волна чувств захлестнула его. Бартоломью никогда не верил в чудеса. До сих пор жизнь для него была обязанностью и работой, которую следовало выполнять, например, наблюдать, как его мать тает у пего па глазах, или не обращать внимания на растущую ненависть своего парализованного отца каждый раз, когда Бартоломью помогал ему справлять нужду. Или соблюдать брачные обеты, хотя Хестер и нарушила свои на следующий день после свадьбы.

Но лежать в постели с Эри – это было настоящим чудом. Чудом, которое он принял с таким благоговением, что оно переполнило его душу, связав его с этой маленькой женщиной, и неважно, кто они на самом деле. Не имеет значения, что случится завтра, он будет боготворить ее всю оставшуюся жизнь.

– Бартоломью? – ее рука погладила его по щеке, любовно касаясь его пробивающейся щетины. – С вами все в порядке?

Он сглотнул слюну вместе с душащими его эмоциями. Ничто не должно помешать ему сделать для нее этой ночью то, что он собирался сделать.

– Я еще никогда не чувствовал себя лучше, – сказал он. Он поцеловал ее со всей искусностью, которой научился в давние годы университетской свободы, – хотя его поцелуй был не таким, как те, потому что этот был порождением любви и страсти. Нежный, яростный, отдающий, требовательный. Он вложил в него всего себя, подавляя свои желания, чтобы показать ей, что она значит для него.

Когда его губы наконец оторвались от ее губ, дыхание Эри было таким же прерывистым, как у него. Тело ее терзали ощущения, похожие на те, которые она уже испытывала прошлой ночью. Она была бессильна понять их. Но она знала, что чувства эти особенные, ведь это Бартоломью пристально глядел на нее затуманенными огнем страсти черными глазами, как будто она была редкой и бесценной жемчужиной.

– У тебя такая прозрачная кожа, глаже, чем шелк, – его пальцы коснулись ее груди. – Мягче меха выдры.

Кровь пела у Эри в ушах, когда она почувствовала, как и каждая женщина до нее, свою власть над мужчиной. Он хотел ее. Она чувствовала это по восхищенному выражению его глаз и легкой дрожи рук. И отчаянно хотела быть такой, какой она была в его представлении, – красивой, любимой, желанной.

Его объятия ослабли, позволяя ей двигаться. Она едва не задохнулась, когда ее груди легонько коснулись поросли темных волос у него на груди. Возбуждение зажгло огонь в самых потаенных глубинах ее существа. Открыто, как ребенок, наслаждаясь неожиданными ощущениями, она потерлась о его тело и услышала его хриплый смешок.

– Тебе нравится это? – спросил он.

– Это похоже на… самую легкую щекотку, только приятнее. Я чувствую ее отсюда – она коснулась сначала своей груди, затем низа живота, – до сюда.

Бартоломью как ножом пронзило желание.

– Именно так и должно быть, – произнес он хриплым шепотом.

– А вы тоже испытываете подобные ощущения?

– Да, и я могу сделать их еще сильнее.

– Еще сильнее? – она снова потерлась о него грудями. – Не могу себе представить что-либо более сильное, чем это.

Он хищно рассмеялся:

– Ты узнаешь это, маленькая нимфа, прежде чем я закончу. Она застенчиво склонила головку набок, и улыбка слегка искривила ее губы, открыв ее зубик, который он теперь обожал:

– И какая же я нимфа? Дриада, нимфа деревьев и лесов? Или наяда, речная нимфа, обладающая даром пророчества, покровительница поэтов и музыкантов? – ее голос соблазнительно понизился. – Нимфа плодородия?

Бартоломью испустил стон:

– Боже сохрани. Нет, ты морская нимфа, которая помогает морякам в беде.

– А, нереида, – она провела пальчиком по его нижней губе. – А вы моряк, который нуждается в помощи?

Он слегка прикусил зубами ее пальчик, восхищенный ее дразнящей игрой:

– Отчаянно нуждаюсь.

Неожиданно она снова стала сама застенчивость и невинность. Она наклонила голову, и тон ее стал неуверенным, почти извиняющимся:

– Боюсь, что я не очень хорошо знаю, как вам помочь. Очарованный, Бартоломью поцеловал ее пальчик, который попал к нему в плен:

– Я научу тебя.

Он перецеловал все ее пальцы, а затем начал водить кончиком языка по ладони, пока у нее не вырвалось испуганное:

– Oй!

– Что такое?

– Ваш язык на моей ладони.

– Ну и что?

– Это меня поразило… я имею в виду, это похоже на то, что я ощущала, когда была ребенком и бегала по ковру, а потом дотрагивалась до медной дверной ручки, тогда мою руку начинало покалывать иголочками и она почти немела. Но тогда это было больше похоже на боль. А теперь мне было хорошо, так хорошо, когда я расчесываю волосы или когда вы меня целуете.

Бартоломью улыбнулся.

– Так тебе понравилось?

– Да.

Он провел языком по мягкой беззащитной внутренней стороне ее запястья и почувствовал, как она задрожала:

– Это только начало, нимфа. Это только капелька дождя из того шторма, который я собираюсь в тебе пробудить.

Он нежно уложил ее на спину, и сам лег рядом с ней на бок, опираясь на один локоть и медленно взбираясь языком вверх по ее руке.

–…Если бы у нас в распоряжении был весь мир и достаточно времени, – прошептал он, погружая язык в углубление на сгибе ее локтя, – то такая застенчивость, леди, вовсе не была бы преступлением. Мы бы сели рядом, обговорили, куда нам идти, и проводили бы славные дни вместе… Я бы полюбил вас за десять лет до всемирного потопа, а вы должны были бы, вероятно, отказывать мне до обращения иудеев в христианство.

Он добрался до ее плеча и по его изгибу до того места, откуда начиналась шея, чувствуя на губах ее сладкий, мускусный вкус. От нее пахло деревьями, травами и ее собственной, возбуждающей смесью запахов.

Рука Бартоломью, лежащая на талии Эри, была горячей, но успокаивающей. Она закрыла глаза, сгорая от желания сделать так, как он просит, и отдать себя ему. Губы ее приоткрылись и дыхание участилось, а он забрасывал ее одним новым ощущением за другим, то лаская ее кожу, то шепча ей что-то на ушко.

– Понадобится сотня лет, чтобы воспеть твои глаза и твой взгляд… – он поцеловал укромное местечко у нее под ушком, обвел его языком, затем поцеловал каждое веко. – Двести лет, чтобы насладиться каждой грудью…

Простое упоминание об ее грудях вызвало у Эри волнующее предвкушение. С нетерпением она ждала, что он будет делать дальше. И он ее не разочаровал.

Он нежно прихватил, посасывая, сначала ее нижнюю губку, затем верхнюю, намекая, что будет дальше, хотя она была слишком невинна, чтобы догадаться. Его поцелуй стал более требовательным, пока ее губы не раскрылись и его язык не соединился с ее.

Эри резко вздохнула, почувствовав его руку на своей груди, и он впитал в себя этот вздох. Она обняла его руками за шею и прижалась к нему так крепко, как будто собиралась никогда не отпускать от себя. Он замер от удовольствия. Но ему еще многое надо было ей показать, поэтому он оторвал свои губы от ее и передвинулся к груди, которая согрелась и отвердела от его прикосновений. Тело ее вздрогнуло, реагируя на то, что он делает, а затем выгнулось дугой, чтобы облегчить ему доступ. Когда он возобновил нежные посасывающие движения губами, она застонала. При этом звуке желание когтями впилось в него, от чего его тело напряглось еще сильнее, но он отогнал эти мысли. Он баюкал ее грудь в своей руке, поглаживая ее большим пальцем, и одновременно слегка прижал сосок другой груди зубами и нежно потянул.

Эри лежала совершенно неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы, он не прекратил эти восхитительные вещи, которые он с ней творил.

Он продолжал нашептывать между поцелуями:

–…по крайней – мере, век уйдет на каждую часть твоего тела, и последняя эпоха обнажит твое сердце. Потому что вы, леди, заслуживаете такого отношения, и я не смог бы любить вас менее пылко, – он приподнял голову и взглянул на нее темными, полными страсти глазами. – Но у себя за спиной я всегда слышу грохот крылатой колесницы Времени: и вон там прямо перед нами простерлись пустынные земли вечности.

Только расширившиеся глаза Эри говорили о том, что она чувствует поглаживание его руки у себя по животу и далее по бедру, Его пальцы нежно и ласково погрузились в ложбинку у нее между бедрами, где кожа ее была похожа на мягчайший бархат и где она была такой чувствительной, что девушка вскрикнула.

Ощущения, сменявшиеся одно за другим, захватившие Эри целиком и концентрирующиеся в ее лоне, были настолько острыми, что ей показалось, будто она умирает. Но по мере того как его рука продвигалась вверх, все ближе и ближе к ее самому сокровенному местечку, ее дыхание участилось настолько, что ей приходилось хватать ртом воздух, чтобы обеспечить им легкие, и она поняла, что он имел в виду, говоря, что ему еще многое нужно ей показать. Бартоломью привлек ее в свои объятия, проклиная себя за то, что потерял терпение. Она не виновата, что его нужда в ней перемалывала его на части куда сильнее, чем кофемолка – кофейные зерна, как и в том, что он не мог больше спать по ночам и едва мог заставить себя есть. Его самообладание подверглось немыслимому испытанию – большему, чем он мог выдержать. Каждый его нерв был натянут и звенел, как струна, и он все чаще до боли сжимал кулаки, чтобы удержаться и не наброситься на Эри.

– …И тогда червям достанется эта столь долго сберегаемая девственность, – прошептал он, – и ваша причудливая честь обратится в пыль, и пеплом станет моя страсть. Могила – спокойное и уютное место, но никто, я думаю, не ищет плотских утех там.

И Бартоломью впился ей в губы обжигающим поцелуем. Его язык проник внутрь, впитывая ее потаенные ароматы. Ее неопытный ответ, когда она ответила на движения его языка и приподняла бедра навстречу его руке, еще больше разжег его. Кровь шумела у него в ушах, и его тело – заключенное в белье – требовало освобождения. Он оставил ее губы, только чтобы покрыть поцелуями нижнюю часть скулы и подбородка и перейти к выемке в основании шеи, в то время как его пальцы искали влажную мягкость там, где смыкались ее ноги.

Эри со стоном выдохнула его имя, извиваясь под его руками, требуя большего, но не зная, как получить его. Когда она почувствовала, как что-то твердое вошло в нее, она резко вздохнула от неожиданности:

– Бартоломью! Это?.. Вы вносите семя?

Бартоломью коротко рассмеялся:

– Нет, нимфа. Это всего лишь мой палец. Я не собираюсь вносить в тебя семя.

– А почему нет?

– Потому что, когда…– он не мог заставить себя произнести сейчас имя Причарда, – я доставлю тебя на маяк, ты уже будешь иметь представление о физической стороне замужества, но, тем не менее, останешься все той же девственницей, которую я пообещал привезти.

– Нет, я хочу, чтобы именно вы были тем, кто…

– Тише, маленькая нереида. Доверься мне. Ты напугана оттого, что не знаешь, чего ожидать. Я покажу тебе это и в то же время постараюсь доставить тебе удовольствие, чтобы прогнать страх перед супружеской постелью. Я могу сделать это, не разрушив твое будущее.

– Разве вы не хотите внести в меня семя? Выражение невинной страсти в ее голубых глазах, когда она посмотрела на него, и боль в ее голосе едва не сломили его решимость:

– Господи боже, да. Сейчас я больше всего на свете хочу погрузиться в тебя, слиться с тобой в единое целое. Но это будет неправильно. Ты обещана другому человеку, моему собственному племяннику, черт меня возьми, и я…

Он вздохнул и крепко прижал ее к себе:

– Пожалуйста, доверься мне и позволь мне доставить тебе то удовольствие, которое я только могу. Тебе ведь нравится, когда я дотрагиваюсь до тебя? – спросил он, желая быть уверенным, что его не ослепили собственная страсть и желание.

– О, да. Это странное ощущение. Я чувствую нечто похожее на… дрожь, и в то же время я вся горю. Я хочу… двигаться, делать что-то, только я не знаю, что именно, а другая часть меня боится пошевелиться из страха, что вы остановитесь, и это ощущение уйдет.

– Я не собираюсь останавливаться. По крайней мере, пока ты меня об этом не попросишь. А те ощущения, которые ты испытываешь, станут еще сильнее. Не сопротивляйся им, нимфа, пусть они унесут тебя далеко-далеко.

– Кажется, мне немного страшно.

Его вдруг обуял страх, что своими словами он пугает ее, вместо того чтобы ободрить:

– Почему же?

– Потому что, когда вы так обнимаете меня, дотрагиваетесь до меня и целуете меня, у меня возникает странное желание проникнуть в вас, стать частью вас, как будто я перестаю управлять собой и быть собой.

От облегчения он тихонько рассмеялся:

– И просто превратиться в лишнюю ногу или третье ухо? – она шлепнула его по руке, но он увидел, что она улыбается.

– Не смейтесь надо мной, – сказала она. – Вы задали вопрос, и я попыталась честно на него ответить.

– Я не смеюсь над тобой, мне смешно оттого, что я чувствую себя так же, как ты.

– Правда?

– Это нормально, когда ты влюблен в кого-либо и хочешь стать его частью. Именно поэтому этот процесс и называется спариванием.

Она долго молчала, но он готов был биться об заклад, что она напряженно раздумывает.

– Означает ли это, что если я до вас дотронусь, вы будете ощущать то же, что и я?

Он задрожал от возбуждения от одной мысли о том, что она может потрогать его:

– Да, я буду ощущать то же самое.

Как будто бы задавшись целью испытать его, она положила ему руку на грудь. Она гладила его лицо, ерошила ему волосы на груди и поглаживала твердые мускулы. Когда ее рука передвинулась ниже, и пальцы скользили под простыни, прикрывавшие его живот, он закрыл глаза и сжал губы.

– Я делаю вам больно? – спросила Эри.

Ответом ей послужил странный сдавленный звук, наполовину стон, наполовину смех:

– Нет, нимфа, не больше, чем мое прикосновение причиняет боль тебе, – в доказательство он положил свою сильную руку на впадинку между ее бедрами, зарывшись кончиками пальцев в волосах.

Губы Эри раздвинулись в беззвучном выражении удовольствия, и она прикрыла глаза:

– Вы меня убедили.

– И ты меня, – он поцеловал ее. – Я убежден, что ты – самая прелестная, самая соблазнительная нимфа из всех, кого я когда-либо знал.

– А скольких нимф вы знали? – спросила Эри, нахмурившись.

Бартоломью провел пальцем, а потом и языком по ее припухшим губам:

– Только тебя.

– Но вы… занимались внесением семени с другими женщинами, правда?

– Я женат, Эри.

– Кроме жены, я имею в виду.

Бартоломью вздохнул, видя, что она спрашивает серьезно. И тем не менее, он был рад, что Эри ревнует:

– Да, до моей женитьбы у меня были другие женщины, но ни одна из них для меня ничего не значила.

– А я что-нибудь для вас значу?

– О, Эри! Милая, невинная моя Эри! – он прижался лбом к ее лбу, раздумывая, как бы ответить ей, чтобы не испортить их отношений. – Не спрашивай об этом. Не потому, что ты ничего не значишь для меня – это неправда – а потому, что никто из нас не может позволить себе стать для другого больше, чем другом.

Эри переплела пальцы у него на затылке:

– Но вы для меня уже больше, чем друг, Бартоломью. Я люблю вас.

Бартоломью застонал. Ее слова прозвучали, как удар молнии, проникая в самую его душу и заставляя ее петь и одновременно сжиматься от страха за будущее, которое было им уготовано.

– Не говори так, нимфа. Я – первый мужчина, которого ты узнала по-настоящему. Когда-нибудь тебе захочется взять свои слова назад.

– Никогда. Любите меня, Бартоломью. Доставьте мне обещанное удовольствие, – ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций. – На одну-единственную сегодняшнюю ночь давайте вообразим, что завтра не наступит.

С радостью, замешанной на чувстве вины, он уступил, целуя ее глаза и ощущая на губах соленую влагу.

– Давайте соберем воедино всю нашу силу и всю нашу красоту, – прошептал он, – и в борьбе и радости проложим путь нашим влечениям через железные тернии судьбы. Тогда, хоть мы и не сможем удержать наше солнце на месте, мы заставим его мчаться вперед.

С этими словами он отшвырнул простыни и прижал ее к себе – бедро к бедру, грудь к груди, губы к губам.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Для Бартоломью ощущение мягкого и податливого тела Эри, прижатого к нему, было более прекрасным, чем вид моря, с которого ветер срывает барашки, и более опьяняющим, чем вино. Он ошибся много лет назад, когда решил, что ад и жизнь на земле – одно и то же; оказывается, существовал еще и рай.

Мысли Эри не были столь конкретными, но и она согласилась бы, что это был действительно рай.

На долгие-долгие мгновения им достаточно было простого объятия. Потом губы Бартоломью нашли ее губы, а руки начали медленное ласкающее движение по ее мягкому, теплому телу. Его пальцы прошлись по суживающейся линии ее спины до выпуклости округлых бедер, взобрались по позвоночнику и нежно помассировали ее стройные плечи и руки. Они исследовали ее налитые груди там, где ее тело прижималось к нему, и спустились ниже, к ямочкам над ее твердыми округлыми ягодицами.

Эри не чувствовала себя столь свободно, изучая его тело, но с каждой минутой ее осведомленность и осознание возрастали. Чувство жара, ощущение крепких узловатых мускулов, осознание силы, мощи и очевидной мужественности. Затем он перекатился на нее, и она оказалась распятой под всей этой мускулатурой, огнем и мощью. Ей пришло в голову, что она должна ощущать себя раздавленной. Вместо этого она чувствовала себя детенышем, укрывшимся под надежным материнским крылом. Она была в безопасности, в надежном укрытии, под заботливой опекой.

Бартоломью соскользнул набок и возобновил свои возбуждающие ласки. Эри отважно начала свои собственные исследования. Ей очень нравилось то, как темные полосы на его руках щекочут ее ладони, и она сгорала от желания выяснить, вызовут ли такие же ощущения волосы у пего на груди, но она удовлетворилась исступленным восторгом, охватывавшим ее, когда их жесткие кончики терлись о ее грудь. Его перекатывающиеся мощные мускулы под ее руками, когда он опускался вниз, – его губы следовали по пути, проложенному его руками, вызывали у нее головокружительные ощущения. Она растворилась в урагане чувственного удовольствия, который смел все лишнее и который сделал невозможным рациональное восприятие мира.

Руки и губы Бартоломью оказывались везде, обжигая ее нежными, ласкающими прикосновениями. Сердце ее подступило к горлу, и его ритм гулом отдавался у нее в ушах. Ее тело отступало и плыло под его касаниями, с готовностью отвечая на каждую его мольбу, высказанную шепотом или намеком. Чувства Эри поднимались все выше и выше, пока ей не стало казаться, что она просто-напросто растворится в таком удовольствии. Она противилась и в ту же секунду требовала большего, и кровь ее кипела так же горячо и яростно, как и его. Бартоломью не думал, что ему будет так трудно сдерживаться. Отдавать, ничего не беря взамен. Он дрожал от усилий сдержаться, от усилий овладеть собой. Ее пылкая и простодушная реакция оказалась более соблазнительной, чем самое эротическое поведение первоклассной куртизанки. Здесь, с Эри, главенствовала непосредственность. Разделенный экстаз, совместное блаженство. Ничего этого он не принимал как само собой разумеющееся. Хотя его тело яростно требовало высвобождения, он изо всех сил сопротивлялся, стараясь контролировать себя. Довольствие для него должно было заключаться в сознании того факта, что он дал ей все, что она могла вынести. Другой радости для него не будет. И он будет возносить ее все выше, все дальше, все ближе к краю, пока она не взмолится о пощаде.

Мысленно Эри уже молила об облегчении. Она просто не знала, как облечь свои желания в слова.

Каждая жилка в ее теле дрожала от напряжения – в висках, на губах, которые после его посасываний и покусываний, после его поцелуев казались разбитыми. У основания ее шеи. В грудях, которые он ласкал, целовал и сжимал до тех пор, пока они не начали содрогаться от наслаждения. Даже под коленями. И между ног. Особенно между ног, в этой темной, влажной, таинственной пещерке, к которой именно в этот момент подкрадывалась его удивительно умелая рука.

Пальцы, проникающие в ее сокровенный уголок, ищущие ее главный источник удовольствия, были горячими, но все-таки не такими горячими, как сама Эри. Коротко простонав, не отдавая себе отчета, что она делает, не обращая внимания ни на что, кроме желания, несущего ее к туманному, украшенному радугой горизонту, она выгнулась ему навстречу. Инстинктивно она раздвинула ноги, и когда он нашел ее, она сомкнулась вокруг него, как раковина моллюска, как будто боялась, что он украдет какую-то жемчужину, которую она могла бы предложить, и убежит, оставив ее в опустошающих муках.

Но Бартоломью не украл ничего, а отдал все. Как парус на корабле, он поднимал ее все выше и выше, пока наконец она не достигла верхушки самой высокой мачты.

Ее вскрики, восклицания удивления и экстаза, произнесенные хриплым, полузадушенным голосом, вызвали прилив крови у него в паху, горючей и тяжелой, пульсирующей в такт биению его сердца, и едва не вознесли его на вершину блаженства с ней вместе. Когда ее тело извивалось под ним, достигнув наивысшего удовольствия, он хрипло пробормотал что-то ободряющее и одобрительное.

Глаза ее широко распахнулись от изумления, сумеречно-темные от последнего исчезающего тумана страсти, которую он так безжалостно исторг из нее. Наблюдая за ней, Бартоломью улыбнулся непослушными губами, которые от попыток сдержаться сложились в такую гримасу, которая напутала бы ее, если бы она полностью не находилась под его чарами, будучи не в состоянии осознать то, что видела перед собой.

Он увидел, как ее глаза остекленели, как ресницы прикрыли глаза, и услышал ее вздох, выражающий пресыщение. Зарывшись лицом в ее волосы, он впитывал аромат ее страсти, острый, пикантный, возбуждающий, и мучительно застонал оттого, что ему пришлось отказаться от удовлетворения своего собственного яростного желания.

Эри еще долго плыла по бархатному морю, качаясь на волнах, как чайка, сытая и медлительная после празднества.

Ничто в ее жизни не могло подготовить ее к тому, что она испытала несколькими мгновениями ранее. Она чувствовала себя заблудившейся в мире фантазий и потрясений. В голове у нее лениво ворочались вопросы, но она не обращала на них внимания, поддавшись соблазну отдохнуть. Теснее прижавшись к Бартоломью, она заснула.

Когда Эри проснулась, рассвет робкими золотыми пальчиками, похожими на кристаллические иголки света, пробивался сквозь кружевные занавески. Подушка у нее под головой было твердой, как камень, но на удивление теплой. Ради эксперимента она высвободила руку из-под щеки и провела по необычной, мягкой поверхности. Камень, заключенный в бархат.

Затуманенными ото сна глазами она посмотрела на поросль темных волос на мягко вздымающейся равнине, которая пульсировала в такт ударам ее сердца. Она зарылась пальцами в эту поросль, и мягкие, как шелк, волосы приятно защекотали ее ладонь. В ней зашевелились воспоминания, но она не сделала попытки удержать их.

И тут она поняла, что все ее тело покоилось на том же самом обернутом в бархат камне, на котором лежала ее голова. И еще – она была совершенно обнаженной. Медленно она приподняла ногу, провела ею по теплому и твердому пьедесталу, на котором она возлежала. Когда ее стопа наткнулась на торчащий стержень, который был особенно горячим и жестким, она с удивлением почувствовала, что он шевелится под ней. Кто-то простонал, и она подняла голову.

В нескольких дюймах от нее лежал Бартоломью Нун и смотрел на нее; его глаза потемнели от не поддающихся расшифровке эмоций, а рот походил на щель на его покрытом щетиной лице.

– О! – глаза Эри широко раскрылись.

– Доброе утро, – сказал он, и уголок его рта приподнялся в улыбке.

Она сразу же поняла, что лежит в постели, распростершись на нем, и что его тело так же бесстыдно обнажено, как и ее. Воспоминания обрушились на нее, как приливная волна, и она покраснела с головы до ног. Когда же она попыталась высвободиться, он только крепче прижал ее к себе.

– Убегать уже слишком поздно, – поддразнил он ее. Она в упор посмотрела на него, заметив синие круги у него под глазами и неестественную натянутость кожи на лице. Совершенно очевидно, что пока она спала – в изнеможении от его невероятных ласк – он бодрствовал, прижимая ее к себе и… что «и»?

– Вы не спали, – сказала она. – Вы расстроены? Вы хотели бы, чтобы я оставалась на чердаке?

Темные глаза закрылись:

– Нет, я не пережил бы, если бы ты была не со мной, – слова были произнесены напряженным хриплым шепотом, свидетельствующим о его внутренней боли. – Я хотел бы встретить тебя на семь лет раньше.

– Но я тогда была совсем ребенком.

– Да, я знаю.

Его большая рука крепко прижала ее колено к его горячей плоти. Он крепко зажмурил глаза, выражение его лица было близко к исступленному восторгу, потом он передвинул ее ногу ниже. Когда его глаза открылись, в их черной глубине она увидела сожаление, желание и боль. Внезапно ей стало совершенно ясно, на чем покоилась ее нога. Она испуганно охнула и залилась краской.

– Ох! Я-я не хотела…– запинаясь от смущения, пробормотала она. – Я не поняла, что…

Бартоломью хрипло рассмеялся и на мгновение крепко прижал ее к себе:

– Я не возражаю, поверь мне.

В ее голубых глазах ясно читались тревога и забота:

– Но вы выглядите так, как будто вам больно.

– К чему-чему, а к боли я давно привык, – он посерьезнел, и в глазах у него снова появилось мученическое выражение.

– Почему? Откуда она берется?

Он удивленно взглянул на нее, потом улыбнулся и покачал головой:

– Я все время забываю о том, какая ты невинная.

– Уже не такая невинная, какой я была вчера.

Он улыбнулся, но в голосе его сквозило сожаление:

– Да, ты уже никогда не будешь такой невинной, как прежде.

– Я рада этому, – она застенчиво посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц, но в улыбке ее таилась капелька бесстыдства. – Мне понравилась прошлая ночь.

Бартоломью приподнял ее лицо и наклонился, чтобы поцеловать ее:

– Я тоже рад.

– Правда? Я имею в виду, вам на самом деле понравилась прошлая ночь?

– Да, нимфа, это понравилось мне больше, чем что-либо во всей моей жизни.

– Даже несмотря на то, что вы не внесли семя? Он снова коротко рассмеялся:

– Даже в этом случае.

Тишина простерлась между ними, как натянутая тетива, Эри лениво перебивала пальцами волосы у него на груди.

– В чем дело, маленькая нереида? Я слышу жужжание незаданных вопросов в твоей головке.

Она прочистила горло, но прошло еще несколько секунд, прежде чем она наконец заговорила:

– Я просто подумала…

– Подумала о чем?

– Чувствовали ли вы то же, что и я, прошлой ночью? Он погладил ее по щеке и внимательно всмотрелся в ее любопытные глаза:

– Целью вчерашней ночи было показать вам часть того, что происходит между мужчиной и женщиной в супружеской постели. Что я при этом чувствовал, значения не имеет.

– Но…

Он прервал ее, закрыв ей рот коротким поцелуем, раз и другой на мгновение коснувшись ее губ, а затем принялся за дело всерьез. Языком он обвел щедрые очертания ее рта, целуя ее в уголки губ и в родинку на верхней губе, пока она сама не подставила ему полураскрытые губы. Когда ее язычок высунулся, чтобы сразиться с его, его пронзило горячее, жгучее желание, которое исторгло стон у него из груди. Дыхание вырывалось у него неравномерными вздохами.

Эри придвинулась ближе, наслаждаясь ощущением близости его тела. Ее колено приподнялось выше. Только когда Бартоломью рукой остановил его движение, она поняла, куда метила – этот горячий, твердый, загадочный стержень, на который она натолкнулась раньше.

– Если ты хотите моей смерти, – прошептал он, прижавшись к ее губам, – милосерднее будет воспользоваться ножом.

– Я причинила вам сильную боль коленом?

– Нет. Просто прикосновения такого рода возбуждают волка, пожирающего мои внутренности из-за того, что он не может добраться до вас.

– Волка? – она недоуменно подняла брови. – Который хочет меня съесть? Я не понимаю, Бартоломью.

Она засмеялся:

– Конечно, ты не понимаешь. Не обращай внимания. Бартоломью попытался притянуть ее к себе, чтобы поцеловать еще раз, но она вырвалась.

– Не будьте так снисходительны, Бартоломью. Вы почему-то страдаете, и это связано со мной, с тем, что мы делали прошлой ночью, я должна знать почему.

Бартоломью тяжело вздохнул:

– Возникает определенное… неудобство, когда мужчина возбуждается, а затем не может освободиться. Не беспокойся об этом, нимфа. Я справлюсь.

– Что вы имеете в виду… освободиться?

– Это то, что случилось с тобой прошлой ночью, когда ты достигла вершины наслаждения. Когда оно стало настолько сильным, что начало граничить с болью, а затем прорвалось. Когда такой точки достигает мужчина, его семя изливается в тело женщины.

– О, теперь я понимаю. Вы не были внутри меня, так что вы не могли излить свое семя. Ваше тело – волк – воспламенилось, а теперь оно наказывает вас за то, что вы обманули его.

Смех Бартоломью был сухим и неискренним:

– Очень точное описание.

Эри оперлась на локоть. Глядя вниз на него, она провела ладонью по его заросшему щетиной лицу:

– Я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня, Бартоломью. – Он нежно очертил пальцем контуры ее сочного рта:

– Это того стоило.

– Но разве нет способа…

Он быстро притянул ее голову к себе, чтобы поцеловать и оборвать ее речь:

– Мы уже обсуждали это, – прошептал он, целуя ее. – Я не возьму твою невинность и не испорчу тебя для замужества, Эри.

Ее губы сжались в тонкую линию, но она ничего не сказала. Секунду спустя она оторвалась от него, перекатилась на край кровати и встала. Он с неохотой отпустил ее, глядя, как она поднимается на ноги.

В свете раннего утра ее тело выглядело еще более красивым, чем в сумраке ночи. Спина ее была прямой, с грациозно изогнутым позвоночником. От плеч ее фигура сужалась к тоненькой талии, затем нежно переходила в женственную округлость бедер и твердые ягодицы. Она стала через голову надевать халат, мешая ему смотреть на нее. Но было уже поздно. Кровь закипела у него в жилах и особенно там, между бедер. Он стиснул зубы, чтобы сдержаться и не увлечь ее обратно в постель. Погрузиться в жар ее тела и познать экстатическое чувство овладения ею, опьяняющее торжество, которое, он знал, превосходит все, что ему приходилось испытывать в жизни. Пальцы рук впились в ладони, и все его тело напряглось, готовое к прыжку, как изголодавшийся волк, пожирающий его внутренности.

Загнать в клетку зверя своей собственной чувственности оказалось труднее, чем он ожидал. Бартоломью смотрел, как Эри выскальзывает из комнаты, и чувствовал внутри себя пустоту, которая даже была больше той бездонной выгребной ямы, в которой он жил всю свою жизнь.

Когда она ушла, он опустил лицо на скрещенные руки и попытался найти тихий островок успокоения в том хаосе, который царил у него в голове; найти оазис, в котором можно было укрыться, пока он вновь не возведет стены благословенного равнодушия, защищавшие его и державшие волка в состоянии безвредного оцепенения, пока не пришла Эрия Скотт и не освободила его.

Эри отворила дверь домика и вышла в мир голубых небес и пушистых белых облаков. На востоке сияло солнце, круглое и блестящее, как золотая монета. Чирикающие воробьи прыгали по прихваченной морозцем траве в поисках зерен, и легкий ветерок донес до нее веселую песню щегла.

– Бартоломью! – внезапно крикнула она. – Бартоломью, быстрее, посмотрите!

Его мгновенно обуял страх, вызвав прилив адреналина в крови. Он соскочил с кровати, схватил брюки и подбежал к двери, босиком и без рубашки.

Эри стояла на крыльце и радостно смотрела на него сияющими глазами.

– Посмотрите, как красиво! – она подставила лицо солнцу, закрыв глаза, раздувая ноздри и вдыхая свежий бодрящий воздух. – Мне кажется, что я чувствую запах моря.

Бартоломью улыбнулся, не в силах противостоять ее заразительной радости – она не обращала внимания на то, что солнце едва грело, а земля no-прежнему была покрыта замерзшей грязью, и ей еще предстояло осознать последствия такой перемены погоды. Он знал, что какая-то часть его умерла.

«Но у себя за спиной я всегда слышу грохот крылатой колесницы Времени».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Бартоломью свернул повозку с дороги на луг с густой травой и остановил лошадей. Он не пытался слезть на землю, просто сидел и смотрел на вожжи, как будто не узнавая узкие полоски сыромятной кожи в своих руках или не зная, что с ними делать.

Эри коснулась его руки:

– Бартоломью, с вами все в порядке? Почему мы остановились?

Он переложил вожжи в одну руку, а другой обнял ее. С тех самых пор, как они перед рассветом покинули дом Джона Апхема, они пользовались любым удобным случаем, чтобы прикоснуться друг к другу.

Два дня назад установилась солнечная погода, и Бартоломью проводил целые дни у переправы, помогая строить мост. Когда он возвратился в первую ночь, то привел с собой трех молодых людей, которые остановились в гостинице Саммит Хаус, и так битком набитой пассажирами дилижансов и другими путешественниками, с нетерпением ожидавшими того момента, когда мост будет готов. Поскольку старший из мужчин был двоюродным братом старого друга Бартоломью из Тилламука, он почувствовал себя обязанным предложить им кров, несмотря на то, что ему не хотелось жертвовать возможностью оставаться наедине с Эри.

Вчера Бартоломью возвратился домой в одиночестве; мост был восстановлен, и трое молодых людей отправились в Тилламук. Оставшись снова вдвоем, Эри и Бартоломью почувствовали возникшую между ними неловкость, которую только усугубляло чувство вины за случившееся между ними, но они разрывались от желания проделать это снова. Ужин в тот вечер прошел в молчании; в воздухе висела напряженность.

Бартоломью домывал последние тарелки и пытался убедить себя, что он предпочел бы спать сегодня в одиночестве, когда во двор въехала повозка. Дверь распахнулась, и Джон Апхем ворвался внутрь, неся на руках сына, нога которого была упакована в гипс.

– Я знал, что найду тебя здесь, Барт. Чертовски рад тебя видеть, – сказал Джои, опуская мальчика на пол.

Оливия тепло улыбнулась:

– Мы сказали Хестер, что ты будешь здесь, в тепле и безопасности, но она напридумывала всяких ужасов.

Затем взор старшего Апхема остановился на Эри, и та виновато покраснела. Все изменилось. Теперь больше нельзя было игнорировать семейное положение Бартоломью, и между ним и Эри словно выросла невидимая стена.

И сейчас, сидя в повозке возле дороги, Эри была благодарна за то время, которое ей осталось провести наедине с Бартоломью. На каждом изгибе дороги она цепенела от страха, что вот за поворотом откроется Тилламук и появится Хестер, подстерегающая их, как сидящий над падалью стервятник.

Как будто прочитав ее мысли, Бартоломью нежно погладил ее пальцы:

– Эти последние два дня были трудными.

– Для меня тоже, – она склонила голову ему на плечо. Бартоломью провел детство в Тилламуке – это была его родина, именно так он ощущал этот городишко. Впервые в жизни эта мысль наполнила его горечью. Он забыл давние дни, полные проделок и шалостей вместе с братьями и сестрой. Купание в реке, ловля крабов в заливе. Каждая бродячая кошка и собака в округе – и даже те, кто не считался бродячим животным, – гуси, утки, домашние индюки, даже осел – все тащились вслед за ним, как будто у него в кармане было полно костей и сушеных фруктов. А ведь так все и было.

Сначала женился и уехал Джон, потом за ним последовали Мэри и Кельвин, оставив пятнадцатилетнего Бартоломью выполнять обязанности, которые они когда-то делили между собой. Он никогда не винил их за это. Они не могли знать, что Марта Hyн в тот же самый год станет жертвой нескольких инсультов подряд. Для Бартоломью счастье ушло вместе со смертью его матери. Больше не было материнских объятий. Больше не было яблочных пирогов, приготовленных специально для него. Больше не было смеха. Больше не было любви.

После того как отца разбил паралич, на плечи Бартоломью легла ответственность за молочную ферму, и, став взрослым, Бартоломью не стремился оживить и разнообразить свою жизнь. В его жизни были только чувственное покачивание бедер женщины на несколько лет старше его, мягкость прижимающейся к его плечу груди, когда она тянулась поставить на стол большое плоское блюдо с мясом, женский взгляд, который слишком надолго задерживался на его жарких губах. Хестер.

И теперь, сидя в повозке рядом с дорогой, Бартоломью чувствовал, как хватка, которой жена держала его, усиливается, досуха выпивая его душу, снова раздевая его донага. Долг. Честь. Ответственность.

Безбрачие.

Его охватила паника, желание бежать куда глаза глядят. Взять с собой Эри и исчезнуть. Борись за свою свободу, – стучало у него в ушах. Как бы он хотел поступить так!

Не глядя на Эри, Бартоломью кивком указал на поворот дороги:

– На равнине за этим поворотом лежит Тилламук. Через полчаса мы будем в доме его преподобия Кетчема.

Эри крепче уцепилась за его руку:

– Бартоломью, мне вдруг стало страшно.

Он взглянул на нее, его губы искривила задумчивая улыбка:

– Вам? Моей безумно пылкой и порывистой нимфе? – он провел пальцем по изгибу ее губ, задержавшись на мгновение на крошечной родинке, которая, казалось, молила о поцелуе. – Не могу себе представить, чтобы вы чего-нибудь боялись.

Эри хотела сказать ему, что не будет бояться, если только он все время будет рядом, но это причинило бы ему еще большую боль. Вместо ответа она поцеловала его палец.

– Эри, моя милая Эри! – он принял ее в свои объятия, и она прильнула к нему с отчаянием, которое сказало ему все, что ему хотелось знать о ее чувствах. Спустя некоторое время он отодвинулся. Ее глаза были полны слез. Бартоломью приподнял рукой ее подбородок и нежно поцеловал ее, затем отстранил от себя, подобрал вожжи и щелкнул ими по бокам лошадей.

Когда повозка рывком тронулась с места, Эри устремила взор вперед; она сидела прямо, словно проглотила аршин, вцепившись обеими руками в сиденье повозки. Впереди лежало ее будущее, и хотя какая-то часть ее трепетала при мысли о том, что оно может принести, свойственный молодости оптимизм и быстрый, любопытный ум внушали ей надежду.

– Эта девчонка просто шлюха.

Хестер Нун отломила сухую веточку с куста рододендрона и со злостью переломила ее своими тонкими пальцами.

Бартоломью сунул руки в карманы брюк, чтобы не ударить жену:

– Хестер, я не разрешаю тебе отзываться подобным образом о мисс Скотт. Она невеста твоего племянника. Как ты думаешь, что он почувствует, если узнает, как ты называешь его невесту?

– Она не будет его невестой. Если только мое слово еще что-нибудь значит.

Бартоломью закрыл глаза. Когда-то ему нравилось протяжное южное произношение Хестер, но с тех пор как они поженились, она пускала его в ход только на людях. Наедине с ним ее голос повышался до пронзительного визга, который он возненавидел. В затылке у него пульсировала боль. Эта женщина не успокоится, пока не поссорит Эри и Причарда. Парень отнюдь не обладает сильной волей. Он не вечнозеленый кустарник семейства вересковых с большими колоколообразными цветками, только позволяет своей тетке помыкать им, он при этом готов целовать ей ноги. Бартоломью фыркнул от отвращения и отошел на несколько шагов в сторону. Нервы его были натянуты сильнее, чем корсет Хестер, и он чувствовал сильнейшую потребность дать выход своим чувствам, лучше всего кого-нибудь избить.

Он поднял голову, заметив яркое желтое пятно. Эри стояла у застекленных створчатых дверей библиотеки – она вышла на свет, чтобы полистать одну из книг священника. Ярый коллекционер морских раковин, Кетчем недавно опубликовал свой труд, озаглавленный «Аналитический подход к сбору и идентификации орегонских морских раковин». Явно очарованная, Эри проводила много времени за внимательным изучением великолепной библиотеки его преподобия, состоящей из книг о дикой природе Орегона.

Бартоломью не винил ее. Будь он на ее месте, он бы тоже с головой зарылся в книги. Да он занялся бы всем чем угодно, только бы не слушать, как Хестер проклинает его за то, в чем он не был виноват. Повернувшись, он пошел обратно к жене. Солнце зашло, и быстро темнело. Он устал и страшно хотел лечь в постель. Это было единственное место, где он мог быть уверен, что Хестер оставит его в покое:

– Хестер, Причард решил жениться на мисс Скотт. Это нас не касается, и я не позволю тебе вмешиваться.

– Меня это как раз касается. Мой брат вверил его мне, когда отправил его из Миссури сюда жить со мной. И я не собираюсь подводить Отиса.

Бартоломью подошел ближе и вперил в нее взор, способный валить деревья:

– Ты прекрасно знаешь, что у Отиса не было выбора. Причард приехал сюда, не сообщив ничего своим родителям, не говоря уже о том, чтобы получить их разрешение.

– Но Отис позволил ему остаться, что доказывает, что…

– Это доказывает только то, что твой брат оказался достаточно умен, чтобы сообразить, что его оставили в дураках. Какой прок был бы Отису от того, что он приказал бы Причарду вернуться? Святые угодники, женщина, парень уже взрослый! Он может ехать, куда ему заблагорассудится.

– Ему нужна была женщина, которая заменила бы ему мать, ведь Эфрония умерла, когда он был совсем еще юным, вот он и решил приехать ко мне.

– Ну и дурак! – Бартоломью направился к дому – ему надоело спорить с Хестер, Внутри была девушка, полная солнца, как платье, которое она носила, и он собирался вобрать в себя столько ее очарования и ума, сколько можно, даже если между ними будет молчаливое пространство комнаты.

Хестер думала по-другому. Она схватила его за руку:

– Что ты имеешь в виду? Я всегда хотела мальчугану только добра, и он меня любит.

Бартоломью резко повернулся к ней. Его темные глаза сверкнули, как вулканическое стекло, высекающее искры при ударе о камень.

– Он боится тебя, Хестер. Ни больше, ни меньше. Если ты помешаешь его женитьбе, я прослежу за тем, чтобы его преподобие и все твои друзья здесь узнали самые красочные подробности из твоего прошлого.

– Нет! – под его холодным неумолимым взглядом она попятилась, но уперлась спиной в куст рододендрона – дальше отступать было некуда. Бартоломью по-прежнему наступал на нее, его широкие плечи загораживали последний свет заходящего солнца.

– Тебе кажется, что ты можешь страхом привязать нас всех к себе, Хестер, но не обманывай себя, страх – это не любовь.

Хестер презрительно рассмеялась.

– Насчет тебя, Бартоломью, я никогда и не обманывалась. В тебе нет никакой любви, раз ты можешь угрожать мне подобным образом.

Он навис над женой, вынуждая ее отступить еще дальше в кусты, пока ее лицо не очутилось в обрамлении толстых, жестких листьев, запах которых ударил ему в нос.

– Для тебя у меня нет любви. Но это не остановило тебя семь лет назад, когда ты запустила в меня свои когти, правда?

Только причиной того, что я тогда поступил так, была честь, а не страх. Может быть, тебе стоит запомнить это; страх – значительно более сильный стимул, чем чувство долга.

Глаза у нее стали огромными, приобрели зеленый оттенок, как у листьев рододендрона, и расширились от страха. Впрочем, он знал, она никогда не признается в том, что напугана до смерти.

Хестер увидела, как под рубашкой Бартоломью напряглись бицепсы – он сжал кулаки. Он мог переломить ее пополам, и, Бог свидетель, она на это напрашивалась. И все-таки она не могла удержаться, чтобы не позлить его еще чуточку.

– А как насчет похоти, Бартоломью? Как далеко ты позволишь своей похоти завести тебя? В постель этой шлюхи? Разве ты не взял то, что она, без сомнения, предлагала тебе, наставив рога моему бедному глупому Причарду еще до того, как он лег с ней в постель сам?

Бартоломью нанес удар раньше, чем осознал свое желание сделать это. Его рука взлетела к щеке и упала, когда она выпрямилась перед ним. Красный отпечаток ладони у нее на щеке вызвал в нем еще более сильное чувство стыда, чем то, что он чувствовал за жаркую ночь, проведенную в постели с Эри. Их взгляды встретились, и на какое-то безумное мгновение ему показалось, что он увидел в глазах Хестер вспышку страсти.

– Отлично, – Хестер легонько отодвинула листья от кружевных оборок, которые украшали ее рукава – она всегда одевалась, как капризная маленькая девочка. – Теперь мы знаем, что ты запросто можешь ударить беззащитную женщину, не так ли?

Извинение уже готово было сорваться у него с языка, но прежде, чем он успел вымолвить хоть слово, она добавила:

– Первый раз вижу, что ты ведешь себя как мужчина. Давно пора, по-моему.

Ошеломленный и растерянный Бартоломью смотрел, как Хестер обходит сад Анны Кетчем и входит в дом через кухню. Затем какое-то движение привлекло его взор к застекленным створчатым дверям библиотеки – там мелькнули желтые юбки. Эри видела все.

Чувствуя себя униженным, Бартоломью поспешил к дверям библиотеки, но комната, в которую он вошел, оказалась пустой. Перепрыгивая через две ступеньки, он помчался по задней лестнице вверх и успел услышать, как щелкнул замок комнаты Эри. Посмотрев по сторонам и убедившись, что никого поблизости нет, он постучал и позвал ее. Никакого ответа. Он повернул ручку, убедился, что дверь не заперта, и быстро вошел внутрь. Эри сидела в уголке у эркера[8], выходящего на задний двор. Она обхватила колени руками, поджав ноги под себя, так что они не были видны из-под юбок.

– Бартоломью, вам не следует здесь находиться, – она вскочила на ноги и поспешила к нему.

Он взял ее руки в свои и прижал их к груди.

– Ты все видела, не так ли?

– Да.

Она не отвела глаза, и он не увидел в них ни отвращения, ни неодобрения. Он отпустил ее руки, крепко обнял и прижал к себе.

– Милая моя Эри, ты – настоящее сокровище.

Это был крик отчаяния. В ее объятиях он чувствовал себя так спокойно и счастливо! Как он мог бросить ее? Как он мог вернуться к Хестер? День за днем жить и мириться с ее холодным презрением, ее издевкой, ее нытьем и жалобами.

Эри принадлежит ему. Как он может отступить и отдать ее Причарду? Его пронзила такая острая боль, что он подумал, что умирает, и умереть было бы для него наилучшим выходом из сложившейся ситуации.

Бартоломью постарался отогнать мучившие его мысли. Эри никогда не будет принадлежать ему, и лучше свыкнуться с этой мыслью.

Отстранив Эри от себя, он пристально поглядел ей в глаза. Его голос был полон сурового презрения к самому себе:

– Поверишь ли ты мне, если я скажу, что до сегодняшнего дня никогда не поднимал руку на женщину? Я раньше никогда не терял самообладания с Хестер, но…

Эри прижала пальцы к его губам, заставив его умолкнуть.

– Я знаю. Это из-за меня, правда?

Он уже открыл рот, чтобы солгать, но понял, что не сможет этого сделать.

– Чтобы не вызвать ее ревности, Эри, тебе нужно было быть совершенной уродиной.

Она отвернулась.

– Может быть, но ведь мы оба знаем, что я заслужила враждебное отношение с ее стороны, не так ли?

Бартоломью отрицательно покачал головой, подошел к окну и оперся рукой о раму, глядя в сгущающиеся сумерки.

– Она всегда была злой и язвительной женщиной. Без сомнения, здесь есть и моя вина.

– Я не верю в это. Тысячу раз я думала о вашей женитьбе, о том, какая она, ваша жена. Но стоило мне встретиться ней, и я все поняла.

Он резко развернулся к Эри, пораженный ее мягким тоном.

– Она сама себя не любит, Бартоломью. В ваших глазах она видит отражение ее собственной ненависти к самой себе, и она не может простить вам этого. Она нуждается в добром отношении.

– Как же! Доброе отношение, – он резко уселся на скамью у окна и мрачно уставился на пустынный сад. – Когда она первый раз появилась у нас, то казалась такой уязвимой, такой… потерянной. Мне стало жаль ее. Папа сказал, что у меня совершенно дурацкие представления о женщинах. Он был прав – я видел в Хестер трагическую героиню, страдающую от несправедливости жестокого мира.

Он коротко рассмеялся, но в его смехе звучала горечь.

– Когда папа умер и она поняла, что я в ней больше не нуждаюсь, что она снова осталась без крыши над головой, она…

Он соскочил со скамьи пошел к двери. Дела и так были слишком плохи. Ему вовсе не хотелось, чтобы у Эри появились дополнительные причины не любить Хестер. Или жалеть его. Положив руку на дверную ручку, он приостановился.

– Не слишком доверяйте ей, нимфа. Хестер никогда ничего не забывает и не прощает.

Беспокойство Эри возросло, когда они взошли на борт парохода «Генриетта Вторая» у Франт-стрит и пароход, пыхтя, двинулся вверх по реке, почему-то называющейся «Хоквартонская топь». Ей стало нехорошо, когда палуба под ногами начала раскачиваться. Она посмотрела через борт на темную воду и постаралась совладать с охватившей ее паникой. Топь выглядела как самая обычная река, но в месте слияния с рекой Тилламук эта река расширялась, а перед впадением в залив достигала четверти мили в ширину.

Она не ожидала, что залив окажется таким большим. Место на северном берегу под названием «Бэй-Сити», которое ей показал Бартоломью, выглядело темным неясным пятном. Южный берег, на котором высился покрытый папоротниками и зарослями бузины утес, был близко, но не настолько близко, чтобы страх Эри уменьшился. Если бы пароход затонул на реке, у нее был бы шанс добраться до берега, но в море это выглядело безнадежным. Вода была серой и мрачной, и она вздрогнула, когда подумала, какие ужасные вещи могут скрываться под ее покрытой зыбью поверхностью.

Прямо по курсу лежала длинная отмель, укутанная туманом, – она отделяла океан от залива. Темное, мрачное небо было сплошь затянуто облаками. Над головой кружили чайки, и их меланхолические крики навевали на Эри чувство одиночества. Она плотнее запахнула накидку, пытаясь стряхнуть с себя страх, который все сильнее охватывал ее.

– Во время отлива все выглядит совершенно по-другому, – сказал Бартоломью, подойдя и остановившись рядом с ней.

– Вы имеете в виду, что океанские приливы и отливы влияют на чистоту воды?

Услышав его вымученный смешок, Эри взглянула на него через плечо. Она заметила Хестер, которая в наряде из грубого черного бомбазина[9] с большим количеством черных же оборок и кружев выглядела так, будто она пришла на похороны. Хестер со своего места на корме парохода бросала на них сердитые взгляды – она не осмеливалась бросить свою новую этажерку и подойти к ним.

Эри была потрясена, когда впервые столкнулась с Хестер. Она выглядела намного старше Бартоломью и была ужасно костлявой, ее волосы были мягкими и тонкими, а уголки рта – постоянно опущенными вниз. Чувство вины, мучившее Эри еще до встречи с Хестер, усилилось во много раз. Эри тихонько вздохнула. Ей надо постараться завоевать расположение Хестер. Ради Бартоломью.

– Во время отлива все это превращается в затянутую грязью отмель, и только кое-где струятся ручейки воды, – Бартоломью обвел залив рукой. – Поэтому приходится выходить в море только тогда, когда прилив подходит к высшей точке, иначе вы можете оказаться по колено в грязи, и вам придется тащить пароход на себе.

Эри перевела взгляд на темную и грязную воду.

– Так это на самом деле морская вода или нет?

– В залив впадают пять рек, так что это, скорее, нечто среднее между морской и речной водой.

Бартоломью посмотрел на свои руки, которыми он с такой силой вцепился в поручни, что костяшки пальцев побелели.

– Как ваш желудок? Вас все еще поташнивает?

– Да, и очень сильно. Я полагаю, вы считаете меня глупой, потому что я боюсь пароходов.

– Я думаю, что вы боитесь не пароходов, а воды.

Эри улыбнулась. Как хорошо, когда он рядом, такой уверенный в себе и бодрый!

– Конечно, вы правы. Однажды, когда мне было семь лет, отец повез нас кататься на весельной лодке по реке Огайо. Водная гладь казалась мне огромной, а лодка – крошечной. В ней я чувствовала себя такой уязвимой! Мне никогда не приходилось испытывать такого чувства страха раньше, ни до того, ни после.

– И вы по-прежнему испытываете те же ощущения при виде воды?

– Да. По-прежнему.

Они смотрели друг на друга, счастливые уже от того, что стоят рядом. Эри ощущала их взаимное притяжение, искру, которая, казалось, всегда проскакивала между ними, когда они оказывались рядом, и страстно жаждала оказаться в его объятиях. Ей мало чувства уюта и безопасности, которое давало его присутствие! Ей нужно было прикоснуться к нему и знать, что он испытывает такое же желание. Но этого не произойдет больше никогда. Хестер позаботится об этом.

– На что это вы смотрите?

Услышав ворчливый голос Хестер, Бартоломью небрежно отошел в сторону и сказал:

– Я объяснял мисс Скотт, что воды залива состоят из пресной воды рек и морской воды.

Бартоломью оглянулся на морской простор, чувствуя восторг, который всегда охватывал его при виде океана, особенно после долгого пребывания на суше. Он попытался представить, что Хестер нет рядом, но он ощущал ее присутствие, как иногда ощущал приближающуюся опасность.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Хестер?

– Конечно, на что это ты намекаешь?

– Я ни на что не намекаю, Хестер. Любой может заболеть морской болезнью. Это вовсе не означает, что ты…

– Я сказала, – перебила она его голосом, несколько менее допустимым в обществе, чем тот, который Эри слышала до сих пор, – что я не больна. Я не доставлю тебе удовольствия видеть меня валяющейся в трюме этой посудины и стонущей, как побитая собака.

– Хестер…

Эри вмешалась в надежде предотвратить ссору, произнеся вслух первое, что пришло ей в голову:

– А на маяке есть собаки?

Хестер презрительно фыркнула.

– Нет и быть не может. Собаки – не только умопомрачительно нечистые, но и невыносимые вонючие создания. Я бы не потерпела ни одной из этих гарпий рядом с собой.

–Ты снова читала словарь, Хестер?

Бартоломью произнес эти слова так тихо, что Эри не была уверена, что расслышала их, но Хестер уставилась на него с такой злобой, как будто хотела столкнуть его за борт. Затем, сопровождаемая шорохом черных бомбазиновых юбок, она развернулась на каблуках и начала осторожно пробираться на корму, к своей модной этажерке. Эри повернулась к поручням – ей пришлось вцепиться в них, когда в пароход ударила волна и он вздрогнул от носа до кормы. Она вглядывалась в утренний туман, пытаясь разглядеть сквозь него пристани Барнагата, и по-прежнему ощущала спиной злобный взгляд Хестер.

Интересно, насколько племянник Хестер похож на нее? Мысли Эри перенеслись к ее грядущему замужеству, и ее страх перед водой уступил место сомнениям в правильности того, что она собирается сделать.

Прошлым вечером, проводив Эри до ее комнаты, Бартоломью вручил их багаж попечению пароходной компании и отправил телеграмму Причарду, чтобы во время следующего прилива тот встречал их с лошадьми в Барнагате. После этого Бартоломью нанес визит своему брату Кельвину на старой ферме Нунов и возвратил повозку и упряжку лошадей, которых он одолжил для поездки в Портленд.

В любой момент «Генриетта Вторая» могла вынырнуть из тумана и причалить к маленькой деревянной пристани городка, в котором всего-то и было что почтовое отделение, школа и несколько разбросанных там и сям домишек. Когда это произойдет, Эри наконец-то встретит мужчину, за которого она должна выйти замуж. Человек, который будет лежать рядом с ней в постели каждую ночь, до конца ее жизни.

При мысли об этом ей стало дурно. Она закрыла глаза и стала молиться: «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы мы понравились друг другу».

– Я вижу, Причард получил мою телеграмму.

При звуках голоса Бартоломью Эри открыла глаза. Теперь туман окружал их со всех сторон, создавая ощущение, что раскачивающийся корабль вознесся в облака, отчего ее чувство тошноты только усилилось. Но впереди, не далее чем в пятидесяти ярдах, была видна пристань. Рядом ожидала упряжка лошадей. В некотором отдалении от берега располагалось небольшое здание, выделяющееся на фоне вечнозеленых деревьев темным и мрачным видом, напоминавшим черное платье Хестер, – почтовое отделение Барнагата.

Из здания вышел стройный молодой человек и побежал к пристани, размахивая руками. Сердце Эри учащенно забилось. Был ли это ее будущий муж?

Дети, от загара темно-коричневые, как спелые ягоды вишни, с черными волосами и глазами, повскакали со своих мест на пристани и принялись вытаскивать из воды удочки, когда пароход осторожно приблизился и причалил. Но Эри видела только того молодого человека. Он был худощав, со светлыми волосами и глазами – совсем не похож на Бартоломью.

Стук дерева о дерево заставил ее перевести взгляд обратно на пароход. Прямо перед ней, рядом с бортом корабля, вверх и вниз раскачивалась пристань. Вверх, вниз. Вверх, вниз. Ее желудок мгновенно взбунтовался. Она глубоко вдохнула соленый морской воздух, чтобы отогнать тошноту. В голове и в ушах у нее звенело. Кто-то кричал: «Дядя Барт, эй, дядя Барт!» – но звук был отдаленным и слабым.

– Мы прибыли, Эри. Теперь вы можете сойти с корабля.

Эри узнала голос Бартоломью и почувствовала тепло его руки, когда он накрыл ее руку своей. Она с трудом проглотила комок в горле, сконцентрировав внимание на этой большой знакомой руке, и тошнота отступила. Эри затем подняла глаза. Он нежно ей улыбался.

– Отпустите поручни, нимфа. Вы уже в безопасности.

Но она не могла сделать этого. Весь мир кружился вокруг нее в водовороте, и вращение это все убыстрялось и убыстрялось.

Рядом раздалось шуршание жесткой ткани, за которым последовал скрипучий голос Хестер:

– Что это с ней, Бартоломью? Она загораживает проход. Я хочу сойти. А тебе следует немедленно переправить мою этажерку на пристань, да так, чтобы ее не поцарапали.

– Ей дурно, Хестер. Мне кажется, сейчас ее стошнит.

Эри видела, как шевелились губы Бартоломью, и откуда-то издалека до нее доносился его голос. Ее желудок больше ей не повиновался. Пока ей удавалось не отрывать взгляд от Бартоломью и не смотреть вниз, она могла бороться с тошнотой и страхом. Она попыталась дышать медленно и глубоко, по все, что ей удавалось, это судорожно хватать открытым ртом воздух. Сильные пальцы отрывали ее руки от поручней. Внутри нее все кричало: «Нет! Нет, я упаду за борт!» – но с губ ее не сорвалось ни звука.

– Это она, дядя Барт? Это она?

Эри поняла, что голос принадлежит Причарду Монтиру. Наконец пришло время познакомиться со своим суженым, если только она сумеет оторвать взгляд от воды, чтобы посмотреть на него. Но она не могла этого сделать.

– Убери девчонку отсюда, Бартоломью. Я сказала тебе, что хочу сойти с корабля. Сейчас же!

Рот Эри увлажнился. В животе у нее начались конвульсии.

– Я пытаюсь, Хестер. Поддержи ее, чтобы она не упала, когда я сниму ее руки с поручней.

– Я? Сам держи ее, это ты привез ее сюда.

– Что с ней, дядя Барт? Она вся позеленела.

Держаться Эри было не за что – кто-то отрывал ее пальцы от поручней. Корабль завертелся, и у нее закружилась голова. Ей надо броситься на середину парохода, иначе она упадет за борт! Одну ее руку уже оторвали от поручней, кто-то принялся за другую. Она больше не могла сопротивляться. Налево, двигайся налево, чтобы, если ты упадешь, все равно остаться на палубе.

– Спокойнее, Эри, все в порядке. Держи ее, Хестер. Я не могу управиться в одиночку.

– Дядя Барт?

Другая рука Эри оторвалась от поручней. Окружающие предметы, цвета и краски пустились в дикий перепляс. Она посмотрела вниз, пытаясь уцепиться за что-либо взглядом. Борт корабля качался вверх-вниз, вверх-вниз. Каждый раз, когда он опускался вниз, Эри видела на пристани ноги в черных ботинках и синих морских брюках. Желчь подступила у нее к горлу. По вкусу она напоминала протухшие рыбьи внутренности. Эри попыталась проглотить ее. Она падала.

«Налево, падай налево».

Она пошатнулась, и тут же сильная рука схватила ее за талию, случайно нажав ей на живот.

Эри стошнило.

Рядом завизжала женщина. В голове Эри на мгновенье возникли жесткие черные сборчатые юбки, затем она потеряла сознание.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Маяк на мысе Кейп-Мирс оказался именно таким, каким его представляла себе Эри, и даже больше.

Хотя до него от Барнагата было всего две мили, поездка заняла целый час. Не однажды Эри охватывала паника, когда лошадь оступалась, и она с ужасом представляла себе, как они падают и катятся вниз по крутой тропинке.

Лес был пронизан ручьями и ручейками, как ладонь – кровеносными сосудами. В каждой впадине били крохотные источники, наполняющие воздух запахом сырости и плесени. Вокруг путешественников смыкались гигантские ели, образуя волшебный мир, где ветви были похожи на окаменевших духов-призраков, они протягивали руки, одетые в изорванный зеленый бархат.

У Эри перехватило дыхание при виде огромного дерева, выросшего на вершине чего-то, что выглядело как толстая, покрытая мхом стена, на которой пустили корни папоротники и небольшие деревца.

– Смотрите, – прошептала она с благоговейным трепетом. – Жутко и красиво одновременно. Но зачем кому-то понадобилось строить здесь стену?

Причард мельком взглянул туда и пожал плечами.

– Это не стена, это упавшее дерево.

– Их называют колыбельными бревнами, – сказал Бартоломью откуда-то впереди. – Дождь, туман и перегной, в который превращаются гниющие деревья, образуют превосходную, питательную среду для мхов и сеянцев.

– У меня такое чувство, будто я попала в какой-то незнакомый новый мир… на другую планету – или на звезду, —

сказала она. – Там, где феи танцуют обнаженными в лунном свете и ткут из тумана тончайшие шелковые занавеси. Бартоломью коротко хмыкнул.

– Это должна быть луна, на звезде слишком горячо. Феи там будут зелеными, и из-под вуали у них будут торчать рожки, – он повернулся в седле и подмигнул Эри. – А если вы заметите нимфу, которая собирается танцевать обнаженной при луне, дайте мне знать.

Хестер презрительно фыркнула:

– Совершенно дурацкий разговор, если хотите знать мое мнение.

Внезапно они выехали на открытое место. Перед ними стояли амбар и два дома, их покрытые белой краской стены и обитые металлом двери и окна сверкали на солнце. Позади зданий протянулась узкая полоска земли, и вдали на самом ее окончании едва виднелась башня маяка. Все остальное пространство занимало море. В сером океане отражались облака, и было трудно различить, где кончается вода и начинается небо. Восхищенная Эри пустила лошадь рысью, проехала мимо Бартоломью к ближайшему краю утеса, там она натянула поводья и спешилась.

Она никогда не думала, что все окажется таким устрашающе красивым. Пенящиеся волны с грохотом разбивались об отвесные зазубренные стены, которые образовывали крохотные, круто обрывающиеся в воду бухточки прямо под ней, Вода отступала, а потом снова вздыбливалась, как рассерженная кошка, и обрушивалась на скалы. Каждая волна была не похожа на другие. Одни с грохотом разбивались о скалы, подбрасывая высоко в воздух брызги пены, другие накатывались спокойно и лениво, и пенные шапки у них были совсем маленькие. Вечнозеленые деревья росли по всему утесу вплоть до самого края. Вода водопадами стекала вниз по покрытым мхом стенам. Море хриплым шепотом напевало колыбельную, в которую вплетались сиплые крики чаек.

На некотором расстоянии от берега высились две темные скалы, похожие на двух зловещих стражей. «Рифы», – подумала она и вспомнила, как Бартоломью рассказывал ей о скалах, на которых укрываются морские львы, тюлени и птицы. Ветер захлестнул ее юбку вокруг ног и сорвал шляпку с головы, которая трепетала теперь у нее за спиной, удерживаемая тесемками. Бурлящая вода внизу и налетавший порывами ветер снова оживили неприятные воспоминания о путешествии на раскачивающемся пароходе. К горлу вновь подступила тошнота, но ей удалось справиться с неприятным чувством. Под ногами у нее была старая добрая твердая земля. Здесь она не могла утонуть.

– Не боитесь свалиться вниз?

Эри резко развернулась на звук голоса. Позади нее, на порядочном расстоянии от края обрыва, стоял Причард. Его темное двубортное пальто, украшенное сверкающими медными пуговицами и значками какого-то рода войск на воротнике, было распахнуто, открывая жилет в тон. На его голове вместо фуражки смотрителя было нечто вроде маленькой круглой коробочки с жестким козырьком, напоминавшим навес над глазами.

– Земля может обвалиться? – спросила она. Он пожал плечами.

– Когда сухо, то нет. Но вы можете потерять равновесие, знаете ли. Иногда ветер стихает так внезапно, что прежде, чем вы поймете, что вам не нужно наклоняться вперед, чтобы бороться с ним, вы уже летите вниз.

Эри посмотрела на пенящуюся воду внизу, которая казалась такой далекой, и вздрогнула. Она отступала от края почти столь же поспешно, как раньше подбежала к нему, и подошла к Причарду. Он сложил руки за спиной и стоял, раскачиваясь на каблуках, вверх-вниз, вверх-вниз, как будто не находя себе места от беспокойства.

– У нас было несколько необычное знакомство, не правда ли? – сказала она.

Он по-мальчишески улыбнулся.

– По правде говоря, не помню, чтобы мы вообще знакомились.

Эри улыбнулась и протянула руку.

– В таком случае, привет, я – Эрия Скотт.

– А я – Причард Монтир.

Он взял ее руку и принялся нервно перебирать ее пальцы, не зная, что еще сказать. Его пальцы были маленькими и, как и его лицо, какими-то безжизненными. Когда он говорил, слова в спешке вылетали у него изо рта, как будто он боялся, что ему не удастся выговорить их по-другому.

– Свадьба должна состояться в следующую субботу. Преподобный Кетчем согласился провести церемонию… если вы не возражаете, – поспешно добавил он, озабоченно глядя на нее. —Вы ведь по-прежнему хотите выйти замуж, не правда ли?

Эри вдруг почувствовала странное желание поправить ему воротник, заправить волосы за уши и отвести его на кухню, чтобы угостить булочками. Его карие глаза были такими же, как у Хестер, разве что его глаза напомнили ей о мягкой летней траве, а не о тундре и ледниках. Его каштановые волосы были сильно набриолинены и разделены пробором пополам, это напоминало ей прическу Джона Апхема. Вот только волосы Причарда отказывались лежать прямо; они завивались колечками на висках, делая его похожим на ангелочка, которого папа водружал на верхушку елки каждое Рождество. Воспоминания больно кольнули ее в сердце. Эри резко отняла свою руку.

– Разве вы не хотите узнать меня сначала? – спросила она, вспоминая унизительные сцены на борту корабля, когда она не сумела совладать со своим желудком. Бартоломью – милый, заботливый Бартоломью – отвел их в дом, где индианка помогла ей умыться и переодеться. Теплый чай и краткий отдых сотворили с ней чудеса. – Знаете, я могу сделать кое-что похуже, чем испачкать своей рвотой вашу бедную тетку.

Его щеки порозовели.

– Я полагал, молодые леди не обсуждают такие неподобающие вещи, как естественные функции организма.

– Совершеннейшая чушь. Если мне может стать плохо на людях и я при этом остаюсь леди, то я имею полное право говорить об этом.

Обдумав ее ответ, он улыбался.

– Да, это довольно глупо, когда простой разговор о совершенно естественных и необходимых вещах должен раз и навсегда определить, хороший или плохой вы человек.

– Конечно, это глупо. Но в мире полно безумных идей. Например, что женщины должны заниматься только воспитанием детей, тогда как они могут быть прекрасными врачами и адвокатами.

Причард нахмурился.

– Но если все женщины будут придерживаться подобных взглядов, что случится с миром? Никто не захочет рожать детей.

– Это абсурд. Карьера не обязательно исключает материнство. Кроме того, отнюдь не все женщины хотят стать врачами или адвокатами. Всегда найдутся такие, которые предпочтут сидеть дома и рожать, как крольчихи, каждый год.

Упоминание ею беременности снова вызвало прилив краски к щекам Причарда. Справившись со своим удивлением по этому поводу, Эри предложила вернуться к остальным.

– Святой Гектор! Тетя Хестер оборвет мне уши, – Причард направился обратно к домам, ведя ее лошадь под уздцы. – Нужно разобрать и разложить багаж, и она просила передать вам, что она считает, что вы должны принять в этом участие.

– Прошу прощения, я и не собиралась увиливать, – Эри поспешно догнала его. – Дело в том, что я первый раз в жизни увидела океан, и это зрелище меня так захватило! Но мне здесь понравится, я уверена.

Причард остановился так резко, что она едва не наткнулась на него:

– Означает ли это, что вы выйдете за меня замуж? Она посмотрела на его напряженное в ожидании лицо, его гладкую кожу и подумала, будет ли так же приятно целовать его, как Бартоломью. Причард был одного роста с ней. Все, что ей надо было сделать, это чуточку податься вперед.

Причард едва не задохнулся от счастья, когда ее губы на один краткий миг коснулись его губ:

– Святой Гектор!

Он взял ее за руки и крепко прижал к себе. Они стукнулись носами, когда он попытался найти ее губы. Поцелуи получился мокрым и неуклюжим, и Эри обнаружила, что отталкивает его, чтобы освободиться.

Наконец он отпустил ее, сорвал с головы кепку, высоко подбросил в воздух и испустил радостный вопль. Он пробежал несколько шагов по направлению к домам, потом обернулся.

– Я должен сказать об этом остальным. Нам будет хорошо, вам и мне, подождите и сами увидите. Я сделаю так, что вы будете рады, что вышли за меня замуж, Эри.

Удивляясь, когда это она дала согласие выйти за него замуж, и ощущая серьезные сомнения в неизбежности обещанного счастья, Эри подобрала вожжи забытой лошади. Будет ли она счастлива в замужестве с Причардом Монтиром? У нее перед глазами возник образ Бартоломью, лампа высвечивала его крепкие мускулы и изгибы его обнаженного тела.

Дядя Ксенос придет за ней. Ее женская интуиция подсказывала это ей совершенно точно. Было трудно поверить в то, что она может погибнуть от руки собственного дяди. Тем не менее, воспоминание о разбитом в кровь лице ее отца служило наглядным доказательством того, что дядя Ксенос способен на все. Если она не выйдет замуж за Причарда, что она будет делать? Бежать еще куда-нибудь? Убегать до конца дней своих, до тех пор пока дядя Ксенос не поймает ее?

Лишь мысли о том, что придется вернуться на корабль и проделать на нем обратный путь через залив, оказалось достаточно, чтобы она укрепилась в решении осуществить свой первоначальный план. Замужество было единственным реальным выходом для нее, и у нее имелся всего один кандидат.

Приняв решение, Эри подняла глаза на постройку, которая станет ее новым домом. За забором во дворе стоял Бартоломью, с тоской глядя на нее. Рядом с ним возбужденно размахивал руками Причард, сообщая дяде хорошие новости. Эри не позаботилась посмотреть, как отреагирует на сообщение Хестер. Ее не беспокоило, как отнесется к новостям тетка Причарда. Для Эри имел значение только мужчина, стоящий у ворот. Даже со своего места она видела, как побелели у него костяшки пальцев на руках, когда он стиснул деревянные штакетины. Те самые нежные руки, которые играли на ее теле до тех пор, пока оно не запело в невероятном экстазе, теперь яростно сжались в кулаки. Она хотела подойти к нему, сказать, что отвергает притязания Причарда, и что она не будет принадлежать никому, кроме него. Но она никогда не станет его: Бартоломью Нун уже был женат.

Бартоломью отвел глаза. Голова его поникла; он отпустил забор, повернулся и нетвердыми шагами направился к амбару. Эри сделала глубокий вдох и судорожно выдохнула воздух, чувствуя себя так, как будто ее обрекли на пребывание в аду.

Причард помахал рукой и крикнул, чтобы она шла к нему. И она пошла, с трудом передвигая ноги, как будто тащила за собой пудовые гири, а не вела на поводу послушную кобылу.

Хестер поедала глазами девушку, стоявшую на пороге кухни, и размышляла, сколько времени понадобится, чтобы прядь за прядью вырвать золотистую копну волос, собранную в прическу у Эри на голове. Кожа девушки была безупречной, но она неизбежно состарится, как это случилось с Хестер. Хестер надеялась дожить до этого. Нет, не так. Она хотела, чтобы Эрия Скотт исчезла из ее жизни гораздо быстрее. Завтра. Вчера.

– Я могу помочь вам приготовить завтрак, миссис Нун? Я бы хотела быть полезной, – сказала Эри.

– Как насчет того, чтобы подоить коров? Захваченная врасплох, Эри уставилась на Хестер:

– Подоить коров?

– Вы ведь знаете, как это сделать, не так ли?

– Нет, боюсь, что не знаю.

– Вы знаете, как сбивать масло? Готовить студень? Сажать бобы?

– Нет, я…

– Тогда какой, к черту, пользы можно от вас ожидать?

– Я ведь могу научиться этим вещам, разве нет?

– Да, можете, – произнес Бартоломью, стоявший в дверях, выходящих на заднее крыльцо. – И особой спешки здесь нет. Или есть, Хестер?

Его жена уловила угрожающую нотку в его голосе и бросила на него яростный взгляд. Будь он проклят, он снова вмешивается.

– Завтра я покажу вам, как доить коров, после того как вы оправитесь от плавания, – сказал Бартоломью Эри. Он отодвинул стул от стола, приглашая ее сесть.

– В этом нет необходимости, – вмешалась Хестер, твердо решившая больше не позволять им быть вместе. Пока Бартоломью обеспечивал ей достойные условия существования и не мешал в достижении того положения в общине, к которому она стремилась, ей было все равно, чем он занимается. Зная, как он носится со своей драгоценной честью, она не беспокоилась относительно других женщин. Но с приездом этой маленькой потаскухи, которая сидела сейчас за ее столом, все изменилось.

– Она может покормить кур и пособирать яйца, – сказала Хестер.

Бартоломью удовлетворенно улыбнулся жене, не обращая внимания на неправильно употребленное слово.

– Отлично. Ну, что у нас сегодня на завтрак?

– Есть каша, – ответила она, наливая ему чашку кофе. – Или я могу поджарить для тебя яичницу-болтунью.

– Было бы замечательно. Эри вскочила на ноги:

– Могу я вам их принести?

Нахмурив брови, Хестер мотнула головой в сторону кладовой для продуктов, находившейся между кухней и столовой:

– Они там. Хотите, чтобы я и вам поджарила несколько штук?

Эри уже открыла рот, чтобы сказать «да», как вдруг взгляд ее переместился с рассерженной женщины на кастрюлю с густой кашей из кукурузной муки, стоявшую на плите.

– Нет, спасибо, мне достаточно каши.

Эри пошла за яйцами. Хестер следила, как ее муж провожает эту девчонку взглядом, и кипела от злости. Никогда Бартоломью не смотрел на нее с таким трепетом и желанием. Даже до их женитьбы, когда он так изголодался по ее телу, что она просто ощущала его вожделение.

С той самой минуты, когда Бартоломью вернулся из Портленда, она знала, что он неравнодушен к этой жалкой уличной девке. Он же женатый мужчина! Хестер размышляла над тем, как далеко они зашли, когда несколько дней отсиживались в доме Апхема.

Если эта мисс Нахалка Скотт рассчитывала заполучить одновременно и Причарда, и Бартоломью, ей придется изменить свои планы, поскольку на этот счет у Хестер имелись собственные соображения. Девка уже получила то, что ей причитается, от Хестер Нун. Бартоломью мог сколько угодно требовать, чтобы она не вмешивалась в отношения Причарда и его невесты, но существовало много способов войти в реку, не замочив ног, и Хестер, еще когда жила дома, в горах Джорджии, освоила их все.

Днем Эри наткнулась на странное сооружение, установленное между деревьями возле амбара. Оно представляло собой крытую конструкцию из мелкой металлической сетки, в которой росли необычные растения. Пока она рассматривала свою находку, из кустов, растущих внутри, с пронзительным криком вылетела птица размером с курицу, с длинным волочащимся хвостом. Испугавшись, Эри отпрянула от клетки.

Взбудораженные суматохой, в траве засуетились другие птицы. По большей части это были коричневые, ничем не примечательные курочки, но самцы выглядели просто великолепно. Они были почти три фута в длину – от клюва до самого кончика остроконечного, с поперечными полосами хвоста, цвет их оперения был рыжевато-коричневый, бока испещрены золотистыми крапинками, а брюшко казалось иссиня-черным. Их черные головки отливали то изумрудно-зеленым, то темно-синим цветом, в зависимости от того, под каким углом на них падали солнечные лучи. Вокруг глаз располагались сверкающие красные пятна, а шею украшало ожерелье из белых перьев. Это были фазаны Бартоломью. Экзотические, как их родной Китай, изысканные, как цветные витражи в кафедральном соборе, они были поистине великолепны.

– Вам нравятся мои фазаны?

Эри снова вздрогнула от неожиданности:

– Бартоломью!

Он стоял в нескольких шагах позади нее, лениво привалившись плечом к ольхе, и на его губах играла теплая и дружественная улыбка, чем-то напоминающая ей освещенные солнцем фиалки, растущие у его ног.

– Они прекрасны, – сказала она. – Самые поразительные птицы, которых я когда-либо видела.

На плече у него восседала еще одна птица, почти такая же диковинная и колоритная, как фазаны.

Проследив за направлением ее восхищенного взгляда, он сказал:

– Это Арлекин, рогатый топорик. Они зимуют на скалах у побережья вместе с хохолковыми топориками. Я. думаю, этот приятель налетел на прожектор маяка. И с тех пор как я вылечил ему сломанное крыло, он повсюду следует за мной, как будто я его мать.

– Сломанное крыло? О бедная маленькая птичка! Арлекин опасливо покосился на нее, когда она протянула руку, чтобы погладить его.

– Собственно, крыло зажило нормально, – сказал Бартоломью. – Не сегодня-завтра, он улетит, чтобы присоединиться к весенней миграции его родичей.

Топорик уклонился от ее прикосновения, пододвинувшись ближе к голове Бартоломью и слегка клюнув его в воротник.

– Но он же ваш любимец. Разве вы не можете оставить его?

– Он – дитя дикой природы, Эри, рожденный, чтобы летать, где хочет.

Эри смотрела, как птица любовно пощипывала мочку уха Бартоломью.

– Но он же выглядит таким довольным с вами!

– Да, и это меня беспокоит. Я слишком уж нянчился с ним. Если он не улетит во время перелета и останется здесь, то превратится в калеку – уже не нормальный топорик, но еще и не человек. Ему лучше умереть в таком случае.

Он нежно погладил шелковистые сине-черные перья, и в этом жесте сквозила такая любовь к птице, что она захотела коснуться снежно-белой грудки сама. Но, потянувшись к Арлекину, она вместо перьев наткнулась на руку Бартоломью. Его пальцы сомкнулись вокруг ее ладони, нежно поглаживая ее пальчики, он смотрел на нее, и глаза говорили им обоим то, что они не осмеливались высказать вслух.

– Я собирался покормить фазанов, – он показал на ведро с зерном у его ног. – Хотите помочь?

– Да. Буду только рада.

Бартоломью посадил топорика на крышу сооружения, откинул защелку на двери и подождал, пока Эри войдет внутрь. Их руки встретились, когда они одновременно наклонились взять зерен из ведра. Восхитительное возбуждение зазвенело в жилах Эри, а сердце запело от радости. Когда ведро опустело, они вышли из загончика, и он тщательно запер калитку, чтобы та не открылась под порывами суровых ветров, частенько свирепствовавших на мысе. Они молча смотрели, как птицы дерутся за корм, рассыпанный на покрытой мхом земле. Спустя некоторое время Эри почувствовала на себе взгляд Бартоломью и подняла глаза.

– Все в порядке? – спросил он.

Она знала, что он имеет в виду ее небольшую стычку с Хестер сегодня утром.

– Да, не волнуйтесь за меня. Пожалуйста! Бартоломью прижал свою большую ладонь к ее щеке и пристально посмотрел ей в глаза. Выражение его лица ясно говорило, что он сгорает от желания столь сильного, что ей захотелось крепко-крепко обнять его и покрыть поцелуями. Ее тело потянулось к нему, и она почувствовала его тепло, которое зажгло пожар в ее сердце. Но враждебное отношение к ней Хестер и так делало его жизнь нелегкой, и Эри не собиралась осложнять ее еще больше. Чтобы отвлечься, она попросила:

– Расскажите мне что-нибудь еще о ваших фазанах. У моей матери была старая книга о птицах Греции, и в ней рассказывалось о петухе, которого называли, фазианова птица, но я полагаю, это был другой вид.

Он провел пальцем по ее губам и улыбнулся ей своей горькой и милой улыбкой, которая сказала ей, что он все понял и что он и сам хотел бы, чтобы все было по-другому. Затем он отвел руку и заговорил деловым тоном.

– В Малой Азии, у города Колчин на реке Фазис, сотни лет назад действительно жили фазиановы птицы, – сказал он. – Вы правы относительно того, что это разные виды. Там, на востоке, они импортировали черношеих фазанов из Англии в течение многих лет, делая все, чтобы те прижились в дикой природе, но из этого ничего не вышло.

Он кивнул в сторону птиц в загоне:

– Это фазаны монгольские ожерельчатые – первые, которые успешно прижились в Америке. Я начал разводить их с помощью одного парня из округа Ямхилл, который спас их в 1884 году, после того как судья Денни привез их и выпустил в дикую природу. Тогда рано выпал снег, он грозил погубить всех птиц еще до того, как они успеют акклиматизироваться.

– Монгольские ожерельчатые? – Эри наклонилась ниже, чтобы лучше разглядеть горделивых птиц. – Но это не Phasianuscolchicusmongolicus. Это как разPhasianuscolchicustorquatus.

Бартоломью присел рядом с ней на корточки и уставился в загон:

– О чем это вы говорите?

– Ожерелье у монгольских фазанов достаточно узкое и не такое белое, как у породы torquatus. Видите, какие широкие и снежно-белые воротники у этих птиц? Кроме того, их расцветка темнее, и у ваших взрослых петухов на плечах голубые пятна. У монгольских фазанов пятна на плечах белого цвета.

– Вы правы насчет расцветки, но…

– Никаких «но», Бартоломъю. Пойдемте, у меня есть экземпляр книги «Классификация живой природы» 1789 года. Сами увидите.

Эри взяла его за руку и заставила подняться на ноги. Вместе они пошли к дому.

– Я сейчас вернусь, – сказала она, оставив его в коридоре внизу лестницы.

–Я жду, – ответил Бартоломью. Улыбаясь, как влюбленный мальчишка, он прислонился к стене, наблюдая, как Эри взошла по трем ступенькам на площадку между этажами, а затем дальше, на второй этаж.

Услышав позади какой-то звук, он повернулся и увидел Хестер, которая вошла в коридор. Она появилась не из кухни, где, по его расчетам, ей следовало находиться в это время, а снаружи. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что она видела, как он пришел из загона для фазанов вместе с Эри. Чему еще она была свидетелем? Тому, как он пожирал Эри глазами, как будто она была шоколадной конфетой? Тому, как переплелись их пальцы над ведром с зерном? Тому горькому и сладостному мгновению, когда он положил ладонь на ее щеку и боролся с желанием поцеловать ее? Он пообещал себе впредь вести себя намного осторожнее, ведь он не хочет сделать свою жизнь еще более неприятной, чем она была сейчас!

– Мисс Скотт утверждает, что мои фазаны другой породы, они отличаются от той, к каковой их причисляют здесь, в Орегоне, – сказал он, не собираясь признавать свою вину под грозным взором Хестер.

– Даже так? – Хестер выглядела так, как будто жевала незрелую, зеленую хурму. – Не понимаю, почему это тебя удивляет. Маленькая дрянь воображает, что она королева Лир.

– Король Лир, Хестер. И на тот случай, если ты строишь планы сбросить мисс Скотт с ее трона, помни, что я сказал тебе о том, что я сделаю, если ты будешь создавать проблемы для нее и Причарда.

Бартоломью прошел мимо нее в гостиную и сел на софу, стоящую перед камином. Мгновение спустя в комнату вошла Хестер и принялась полировать свою этажерку палисандрового дерева, которую он купил ей в Портленде. В камине весело горел огонь. Хотя уже наступил март. и фактически пришла весна, ветры на побережье были по-зимнему холодными. Бартоломью уперся локтями в колени и протянул руки к теплу. Наверху скрипнули половицы; значит, скоро Эри сбежит вниз по ступенькам.

Без сомнения, Хестер останется в комнате, делая вид, что протирает уродливые безделушки, которые уже загромождали ее новое приобретение. Бартоломью предпочитал простые, удобные полки таким вычурным и бесполезным изделиям, но он знал, что французское название приведет ее в восторг. Вещи, в понимании Хестер, имели только одну ценность – производить впечатление на гостей. Единственным исключением был коллекционный чайный сервиз китайского фарфора, который она хранила в буфете в столовой, никогда не используя его по назначению.

– Вот она, Бартоломью, – в гостиной появилась Эри. Не заметив Хестер, она с размаху уселась на софу и с фамильярностью, выдававшей близкое общение, разложила раскрытую книгу у него на коленях. Тоненьким пальчиком она ткнула в страницу, а улыбка, которую она ему послала, могла бы сэкономить не один литр керосина, если бы Бартоломью придумал, как передать энергию этой улыбки на большое оптическое стекло в башне маяка.

– Смотрите, – сказала она. – Phasianustorquatus, более известный как китайский ожерельчатый фазан.

Она придвинулась ближе, чтобы поднять его руку и перевернуть страницу.

– А вот и Phasianuscolchicusmongolicus, монгольский фазан. Видите разницу?

– Черт возьми, мне придется написать моим покупателям и сообщить им правильное название, – он рассмеялся, забыв о присутствии своей жены. – Знаете, меня высекут за это. Предполагается, что я хорош» разбираюсь в фазанах.

– Но так оно и есть, – Эри положила свою руку поверх его, – Не ваша вина, что вас ввело в заблуждение…

Звук разбившегося вдребезги фарфора заставил их поднять головы и оглянуться. Хестер опустилась на колени, подбирая остатки фарфоровой статуэтки, с которой она стирала пыль. На ее лице была написана ярость, и Бартоломью понял, что это чувство не имело ничего общего с потерей статуэтки.

– О… Хестер, – Эри поднялась и отошла от чужого мужа. – Какая жалость! Похоже, что у вас разбилась коллекционная фигурка мейссенского фарфора.

Хестер издала нечленораздельный звук, но ничего не сказала.

– Я показывала мистеру Нуну атлас птиц, – продолжала Эри. – Давайте смотреть вместе, картинки просто замечательные. Художественным оформлением атласа занимался герцог Стансберри. Я читала, что это весьма уважаемый в Британии орнитолог и художник.

– Нет, благодарю вас, – произнесла Хестер своим самым высокомерным тоном. – У меня есть более конструктивные методы времяпровождения, чем следовать иллюстрации птиц.

Эри скорчила гримаску, услышав, как неправильно Хестер употребляет слова. Та положила осколки фарфора на стол, стоящий в простенке между окнами, и засуетилась вокруг папоротника, как будто потеряв интерес к находящимся в комнате людям. Эри подошла к ней, прижимая книгу к груди, явно подыскивая способ сделать женщине приятное.

– Вы прекрасно умеете обращаться с цветами, Хестер. Какой замечательный папоротник! Моя мама непременно попросила бы у вас дать ей отросток.

– Не тратьте мое время на такую ерунду. Это Бартоломью поставил его здесь, – Хестер хлопнула ладонью по листьям, с которыми возилась минутой раньше. – Снаружи целый лес забит зеленью, и я считаю, что этот папоротник даром не нужен.

Эри подумала, какими жалкими выглядят попытки этой женщины казаться человеком, каким она не была. Пo-видимому, у Хестер были на то свои причины; они есть у каждого.

– Это чудесное растение украшает вашу гостиную и оттеняет всю эту изящную мебель, Хестер. Оно подчеркивает ваш хороший вкус, – Эри надеялась, что Хестер будет приятно услышать, что у нее есть свои несомненные достоинства.

– Ха! Вы такая же… непросвещенная, как и он. Это никакая не гостиная, хотя вам никогда не удастся предоставить его признать это. Это жилая комната. Что касается моей изящной обстановки, то в этой комнате нет даже двух предметов, которые подходят друг другу по стилю. Диван в стиле рококо, из красного дерева. Этот дамский стул принадлежит эпохе Ренессанса Луи XV, а вот эти боковые стулья из Истлейка сделаны из орехового дерева, – она метнула на мужа презрительный взгляд. – На жалованье смотрителя комнату достойно не обставишь.

Бартоломью поднялся на ноги.

– Хестер, «предоставить» – значит, отдать что-либо в чье-то распоряжение. А сейчас, прошу прощения, меня в кабинете ждет работа. Спасибо, что показали мне книгу, Эри.

Эри с удовольствием поколотила бы его за недостаток понимания и предупредительности, но вместо этого протянула ему том со словами:

– Вот, почитайте на досуге, мистер Нун. У меня есть карманный путеводитель, которым я пользуюсь большую часть времени, так что этот мне не понадобится.

Чувствуя неодобрение Эри, Бартоломью кивнул и взял книгу. Если бы мог, он бы взял свои грубоватые слова назад! То, что он поддразнивал жену и издевался над нею, не способствовало уменьшению напряженности в отношениях между ними, и ему стало стыдно.

У себя в кабинете он опустился в кресло за столом и прижал к лицу книгу. Кожаный переплет излучал тепло тела Эри там, где она прижимала его к груди. Запах ландыша заполнил его существо.

То, что Эри до свадьбы будет жить в его доме, превратило существование Бартоломью в рай и ад одновременно. Он ежеминутно ощущал ее присутствие везде, даже когда шел в ванную, ощущал запах ландыша и живую непосредственность молодости, которая составляла сущность этой девушки. Иногда, вот как сейчас, он закрывал глаза и представлял себе, что не существует больше никого, кроме них с Эри, и они живут в одном доме, разговаривают, смеются, едят вместе. Если бы он только мог взять ее к себе в постель, как он проделывал это в своем воображении каждый раз, залезая под простыни, то жизнь действительно превратилась бы в рай.

Но каким бы прекрасным мечтам он ни предавался, в них всегда умудрялась вмешаться Хестер, своим резким, сварливым голосом и постоянными жалобами она возвращала его к действительности.

Рай и ад. И он совсем не был уверен, что, когда Эри выйдет замуж и станет жить в своем собственном доме, его существование станет легче. Как вообще он сможет привыкнуть к мысли, что она спит в постели другого мужчины? Смириться с тем, что это будет Причард, а не он, кто мог бы каждую ночь наслаждаться ее телом, а потом просыпаться рядом с ней утром и знать, что до конца дней своих он будет все так же счастлив!

Платон утверждал, что душевное здоровье важнее физического, что зло и порок хуже смерти и что совершить несправедливость – хуже, чем пострадать от нее. Бартоломью готов был признать правоту последнего утверждения, но в том, что касается состояния его здоровья, он начинал верить, что и на душе у него было бы намного лучше, если бы только он мог погрузиться в священные глубины тела Эри.

Несомненно, что если бы Господь Бог хотел, чтобы мужчина обходился без плотских утех, он сделал бы так, чтобы человек не желал их так сильно, что рисковал сойти с ума, не удовлетворив свои желания. Что даже смерть становилась предпочтительнее жизни без радости, без любви.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

По настоянию Хестер в последние несколько дней большую часть времени Эри проводила за приведением своего будущего дома в божеский вид. И хотя само здание было построено всего год назад, домашние труды двух живших в нем холостяков явно оставляли желать лучшего. Главной целью Хестер, конечно, было стремление держать на расстоянии ее мужа и их молодую гостью. Бартоломью понимал, что так будет лучше для всех, и все-таки чувство одиночества и ощущение утраты просто захлестывали его. Жизнь для него потеряла всякий смысл.

Наступила пятница. Завтра Эри и Причард станут мужем и женой. Эта мысль причинила ему такую боль, что Бартоломью показалось, что он умирает. По правде говоря, он хотел, чтобы это случилось на самом деле. Только самообладание, приобретенное за долгие годы, когда он научился стоически переживать самые невыносимые ситуации, и привычка скрывать свои эмоции за стеной апатии и равнодушия дали ему возможность подняться в башню маяка и приветствовать своего племянника.

Причард ждал его. В этом не было ничего необычного; парень всегда с нетерпением ждал смены, но с приездом Эри он стал еще более нетерпеливым. Бартоломью не мог винить его за это. И тем не менее, это его раздражало.

Сегодня юноша возился с канатом, ругаясь сквозь зубы и пытаясь развязать морской узел. Явно работа Сима. Старый морской волк постоянно хотел сделать из Причарда стоящего моряка – по мнению Сима, лучшее, что может получиться из мужчины. «Напрасная трата времени», – подумал Бартоломью. Если Сим был старой рабочей лошадкой, то Причард скорее походил на молодую морскую выдру, всегда стремящуюся плыть по течению и кувыркаться в волнах, он абсолютно не заботился о том, откуда берется хлеб на его столе. Причард поднял голову, когда его дядя вошел в башню.

– Привет, дядя Бартоломью.

Бартоломью кивнул и осторожно покосился на юношу. Последний раз племянник именовал его полным именем, когда просил забрать Эри па железнодорожной станции.

– Возникли какие-то проблемы с прожектором? – спросил Бартоломью в надежде избежать душевных излияний Причарда.

– Нет. Похоже, надвигается шторм, – Причард бросил заниматься канатом и швырнул его на потрепанный морской рундук.

– Ничего удивительного для марта месяца, – Бартоломью направился к винтовой металлической лесенке, которая вела к прожектору, надеясь, что он неправильно истолковал задумчивость своего племянника. Он успел дойти до третьей ступеньки.

– Дядя Бартоломью, могу я тебя спросить кое о чем? Выругавшись про себя, Бартоломью остановился.

– В чем дело?

– Я просто подумал, что, если… – он отвернулся, чтобы поднять кусочек отвалившейся краски, чувствуя себя явно не в своей тарелке. – Тетя Хестер считает, что я должен покопаться в прошлом Эри. Она говорит, что такая молодая и красивая девушка, как Эри, вряд ли бы согласилась выйти замуж за незнакомого человека, если бы у нее не было… отягчающих обстоятельств.

Бартоломью стиснул зубы, чтобы сдержать нецензурные выражения, которые пришли ему на ум, когда он понял, что именно его жена стоит за грядущими неприятностями.

– Мне не хотелось бы прямо спрашивать Эри об этом. Это было бы грубо, как ты думаешь? – Причард щелчком стряхнул с ногтей хлопья краски и уселся за стол, в котором смотрители хранили журналы записи вахт. – Но в чем-то тетя Хестер права, как мне кажется, поэтому я подумал, может быть.

Эри рассказывала тебе что-нибудь… во время вашей поездки из Портленда… что может объяснить, почему она согласилась выйти за меня замуж.

Бартоломью остановился прямо напротив юноши, буравя его проницательным взглядом, пока Причард не заерзал на стуле.

– Причард, я знаю, что ты не хотел бы плохо думать о своей тетке, но в данном случае, – Причард открыл было рот, но Бартоломью заставил его промолчать, подняв руку, – даю тебе слово, что в Хестер говорит ревность. Мисс Скотт недавно потеряла отца и осталась одна во всем мире. Что еще делать в таких обстоятельствах молодой женщине, как не выйти замуж? Ей всего восемнадцать; ей нужен кто-нибудь, кто заботился бы о ней.

Причард согласно кивнул, но Бартоломью видел, что он по-прежнему обеспокоен. Если бы парень был умнее, то он бы понял, что Эри Скотт слишком независима для того, чтобы выйти замуж из боязни одиночества. Бартоломью не осмеливался сказать Причарду правду. Если Хестер узнает о тех неприятностях, которые может причинить дядя Эри, то она воспользуется ими, чтобы запугать своего племянника и заставить его отослать Эри обратно. Бартоломью не мог допустить этой возможности. Видеть ее живущей по соседству, с другим мужчиной, – адское испытание для него, но потерять ее навсегда было бы еще хуже.

– Ты не считаешь, что она могла впутаться… в историю? – спросил Причард.

– Совершенно исключено. Поговори с ней, дай ей шанс объясниться. Я бы назвал это честным, а не грубым поступком. И я уверен, что ты пойме1пь, говорит ли она правду или нет.

Это была ложь; Бартоломью не дал бы и гроша ломаного за способность юноши распознать правду. Во всяком случае, недомолвки и увертки своей тетки Причард не распознавал никогда. Но стоило сыграть на самолюбии юноши, чтобы предотвратить эту последнюю попытку Хестер помешать завтрашней свадьбе.

Причард ухмыльнулся.

– Ты прав, дядя Барт. Я поговорю с Эри сегодня вечером, – он уставился в пол, щеки его залила краска. – А ведь она красивая, правда? Большего я не мог и желать, честное слово! В ней есть какая-то свежесть, которая не позволяет предположить, что она может сделать что-либо недостойное.

В другое время мысль об Эри как о чопорной, благопристойной деве вызвала бы у Бартоломью, улыбку, но интимный, собственнический тон Причарда заставил его сжать кулаки. Он повернулся спиной к лестнице и начал медленно спускаться, стиснув зубы, чтобы не взорваться. Но так просто уйти ему не удалось.

– Подожди, – позвал его Причард. – Я хочу поговорить с тобой еще кое о чем.

Бартоломью закрыл глаза и потер затылок, где начинала пульсировать боль.

– О чем?

Причард снова был на ногах, он взволнованно расхаживал по узкому пространству между столом и дверью. Бартоломью охватила паника, когда шестое чувство подсказало ему, что юноша собирается спросить его о чем-то очень личном.

– Я не знаю, как сказать, но… – Причард беспомощно поднял руку и выпалил остальное – я никогда еще не был с женщиной, поэтому мне нужны какие-нибудь подсказки или…

Черт возьми!

– Ты хочешь сказать, что не знаешь, как…

– Святой Гектор! Дядя Барт, я провел достаточно времени с животными и не раз слышал, как говорят об этом мужчины, так что знаю, как это делается. Но как мне к ней подойти? Я имею в виду, знает ли она, что от нее требуется, или я сначала должен ей все объяснить? Должен ли я надеть ночную рубашку или…

У Бартоломью заныло сердце при мысли о том, что в брачную ночь его нимфу будет неумело лапать мужчина, который, благодаря Бартоломью, был более невинным, чем она сама. Ради нее он должен дать юноше несколько советов, но это будет самой тягостной обязанностью, с которой когда-либо сталкивался Бартоломью.

Причард грыз ноготь и разговаривал сам с собой, уставясь в пол.

– Я думаю, что если свет не будет гореть, я могу лечь в постель голым. Она, конечно, наденет ночную сорочку, – подняв голову, он добавил:

– Следует ли мне снять с нее сорочку, или мы должны проделать это одетыми? Правильно ли будет, если я дотронусь до нее? – на юном лице Причарда отражались смущение и страдание. – Я не хочу испугать ее, дядя Барт, но я никогда еще не видел женщины. Обнаженной, то есть. И я хочу ее увидеть. И еще я хочу потрогать ее.

Каждое слово, как нож, вонзалось в сердце Бартоломью. Он старался держаться в тени, зная, что вся кровь отхлынула у него от лица и оно по цвету могло сравниться с выбеленными стенами вокруг него. На него нахлынули воспоминания: мягкость полных грудей Эри, вкус ее розовых сосков, запах ландыша, сладкое благословенное тепло между ее бедер. Тело его отреагировало незамедлительно, вызвав прилив крови в паху. Затем перед ним возник образ Причарда, ласкающего ее неуклюжими, невежественными лапами, влезающего на нее…

Бартоломью тряхнул головой, чтобы отогнать кошмарные видения, и глубоко втянул воздух, пытаясь овладеть собой.

– Она будет знать, чего ожидать, Причард. Просто не торопи ее и не торопись сам; убедись, что она готова и возбуждена, —прежде чем…

– Убедиться, что она возбуждена? Но я так понимаю, что приличные женщины не ощущают ничего, кроме отвращения, когда мужчина берет их.

Бартоломью вздохнул/

– Не думаешь ли ты, что они не способны чувствовать? Они могут получать такое же удовольствие от секса, как и мы. Просто им надо уделить больше внимания и подготовить их.

Причард нахмурился в явном затруднении.

– Но как я узнаю, что она готова?

Внутри у Бартоломью все кипело от необходимости вести такой интимный разговор с мужчиной, которому суждено стать мужем Эри. Если бы у Бартоломью был сын, однажды ему пришлось бы завести подобный разговор, но тогда все было бы по-другому. И, поскольку у него никогда не будет своих детей, – еще одно обстоятельство, о котором он так сильно сожалел, – у него не было нужды практиковаться.

– Ты потрогаешь ее пальцами, – сказал он холодным тихим тоном, который показал бы более дальновидному человеку, что он почти потерял терпение.

У Причарда глаза полезли на лоб:

– Вы имеете в виду… пощупать ее? Там, внизу?

– Да, Причард, именно это я и имею в виду.

– Ощутить что?

– Естественную увлажняющую жидкость, которую выделяет ее тело во время подготовки к акту. Если ее не будет, целуй ее, ласкай ее, шепчи ей, какая она красивая. Делай то, что кажется естественным. И в будущем избавь меня от этих расспросов.

С этими словами Бартоломью затопал вверх по ступенькам, не дожидаясь новых вопросов. Его шаги на металлической лесенке гулко звучали в восьмиугольной башне, и лишь когда дверь за ним захлопнулась, Бартоломью остановился и, крепко ухватившись за перила, закрыл глаза и стал молиться, чтобы Господь дал ему силы.

Когда Эри вышла на заднее крыльцо, Причард подбрасывал в воздух и ловил бейсбольный мяч. Как только юноша увидел ее, то поспешил к ней, бросив мяч, который ударился о землю и откатился в сторону.

– Эри! Я надеялся, что вы выйдете. Она с удивлением поглядела на него.

– Разумеется, я вышла. Вы просили меня об этом, помните?

– Да, но… – он оборвал предложение на полуслове и откровенно залюбовался ее нежным лицом. Вдруг он схватил ее за руку и потащил с собой за дом. Прижав ее к стене дровяного сарая, он с силой прижал свои губы к ее рту. Эри уперлась руками ему в грудь и отвернулась.

– Причард!

– Эри, не сердитесь. Я должен был сделать это. Да вы и сами поцеловали меня в самый первый день, так что это должно вам нравиться.

– Я возражаю не против того, что вы поцеловали меня, а против того, что вы сделали мне больно.

– Простите меня, я постараюсь быть нежнее.

Он наклонил голову, собираясь поцеловать ее снова, и она отвернулась, по-прежнему упираясь руками ему в грудь.

– Причард, что подумают ваша тетя или Бартоломью, если увидят нас?

– Но мы уже почти женаты. Завтра в это время мы уже будем мужем и женой.

– Даже супруги не целуются, на людях.

Он недовольно скривился:

– Мы не на людях; мы за домом. Тетя Хестер занимается штопкой, дядя Барт несет вахту на маяке, а старый Сим спит. Нас никто не видит.

– Дело не в этом.

– А в чем?

Эри оказалась в затруднительном положении. Дело было в том, что ей не нравились его тяжелые, мокрые поцелуи, но она не хотела обидеть его, прямо сказав об этом.

– Как вы сказали, завтра мы поженимся. Уж столько-то вы наверняка можете подождать.

– Святой Гектор, Эри! Я и так ждал целую жизнь. Один раз я ведь могу вас поцеловать?

Эри тихонько вздохнула.

– Да, я думаю, да. Очень хорошо, но только я вас поцелую сама, чтобы показать вам, что мне это нравится.

Он с готовностью кивнул и наклонил голову ниже, вытянув губы и закрыв глаза. Эри положила руки ему на плечи и позволила взять себя за талию.

Чуть-чуть приоткройте рот, пусть ваши губы будут мягкими.

Он повиновался. Эри прижалась губами к его губам. На одну секунду ей показалось, что она целует Бартоломью. Пульс ее участился, и нервы зазвенели. Он задышал часто-часто, когда ее язык проник к нему в рот, чтобы ощутить его вкус, он застонал и так крепко прижал ее к себе, что она почувствовала его возбуждение даже сквозь одежду.

Вкус был совсем другой. Тело было совсем другим. Затем рука пробралась между их телами и больно вцепилась в ее грудь. Мечты Эри о Бартоломью быстро исчезли. Эри отвернула голову в сторону. Он напряженно смотрел на нее, учащенно дыша.

– Вы чертовски хорошо целуетесь. Где вы этому научились?

Ошеломленная, она ответила:

– Я просто хотела почувствовать вкус вашего поцелуя.

– Ну и как? – он придвинулся ближе, улыбаясь во весь рот. – Мне тоже понравилось пробовать вас на вкус.

Он крепко прижал ее к себе, и она позволила ему еще один поцелуй, надеясь, что он забудет о своем вопросе относительно ее опытности. Пронзительный, раздраженный голос Хестер, выкрикивающий ее имя, оторвал их друг от друга. Он неохотно отпустил ее.

– Должно быть, тете Хестер нужна помощь. Знаете, вам нужно быть немножко поэнергичнее. Она говорит, что с появлением еще одного человека работы значительно прибавилось, и я не думаю, что она чувствует себя так хорошо, как старается казаться.

Эри открыла от удивления рот и, ошеломленная, уставилась на него.

– Вы имеете виду, что того, что я дою коров, сбиваю масло, стираю и помогаю готовить, недостаточно?

– Вы делали все это?

– Да, я делала все это, и сегодня утром, и каждое утро с тех пор, как я приехала сюда. Я также убираю свою комнату, мою посуду и помогаю стирать пыль и мыть полы. И, наконец, я подготавливала наши комнаты к свадьбе.

Причард пожал плечами:

– Тогда я ничего не понимаю. Почему же тетя Хестер жалуется, если вы все время ей помогаете?

– Может быть, на самом деле она хочет, чтобы я выполняла всю работу по дому за себя и за нее, – ответила Эри.

– Перестаньте, Эри. Вы понимаете, тетя Хестер уже старая и, как я уже говорил, она плохо себя чувствует.

Услышав новые визгливые крики Хестер, Эри проглотила едкий ответ, который вертелся у нее на языке.

– Я должна идти. Спокойной ночи, Причард.

– Мы не могли бы прогуляться после того, как вы сделаете то, что она от вас хочет? – спросил он, когда Эри поспешно удалялась.

Она не ответила. Без сомнения, он хотел остаться с ней наедине, чтобы снова терзать ее. Эри покачала головой и выбранила себя за такие мысли. Меньше чем через двадцать четыре часа он станет ее мужем. Если ей не нравились его мелкие приставания сейчас, то что же она будет делать, когда ляжет с ним в постель?

Ею овладело тягостное ощущение – такое с ней было только раз, когда дядя Лу сказал ей, что ее отец скончался, и она не посмела вернуться домой, боясь, что дядя Ксенос может найти ее. Тогда она отогнала от себя эти мысли, предвкушая предстоящее приключение, путешествие через всю страну, знакомство с новыми людьми и жизнь на новом месте. Теперь приключение закончилось. По крайней мере здесь она будет находиться рядом с Бартоломью. Она не сможет обнять его, испытать удивительное магическое чувство, когда его руки касаются ее тела, но она сможет говорить с ним, видеть его. И со временем она, конечно, научится наслаждаться поцелуями Причарда и тем, как его руки будут дотрагиваться до нее.

Почему-то последняя мысль вызвала у нее непреодолимое желание расплакаться.

– Еще до рассвета пойдет дождь, – сказал старый Сим, войдя в башню маяка. Он повесил свой плащ, вынул их кармана трубку и приготовился зажечь ее. – Ветер повернулся к югу.

Бартоломью не было нужды слушать окончание поговорки. «Когда ветер поворачивает к югу, дождь идет за ним по кругу». И спорить он тоже не собирался. Сим был прав; завтрашний день будет холодным и сырым. Не лучшее предзнаменование в день свадьбы Эри.

– Думаешь, сильно задует? – спросил он, закончив делать записи в вахтенном журнале.

Сим подошел к висящему на стене барометру:

– Когда он падает вот так, готовься к свистопляске. А когда поднимается, можешь запускать воздушного змея, – он вынул изо рта трубку, сделанную из кукурузного початка, и постучал черенком по стеклу барометра. – Барометр говорит, что на завтра можно готовить змея к запуску.

Бартоломью улыбнулся.

– Если бы не дождь, ты хотел сказать?

Ссутулившийся старик ответил ему неразборчивым ворчанием. Сладкий аромат табака наполнил воздух. Бартоломью положил ручку рядом с чернильницей, промокнул страницу, на которой делал записи, и закрыл журнал. Сим начинал свою смену с обычного ежедневного ритуала: повесить плащ, раскурить трубку и проверить барометр. Но если и существовал кто-либо, кому не нужны были приборы для предсказания погоды, то это и был этот старый, согнутый старик в мешковатых брюках и с трубкой из початка кукурузы, торчащей из-под густых, небрежно подстриженных усов.

– Ну, – сказал Бартоломью, вставая со стула, – пока что это была тихая ночь.

Старый Сим снова проворчал что-то, шаркая вверх по лестнице, – он шел проверить уровень керосина и отрегулировать вес, хотя прекрасно знал, что Бартоломью обязательно проделывал эти операции непосредственно перед сдачей вахты, так что ему самому не было необходимости повторять их. Бартоломью не обижался; он сам начинал собственную вахту с того же самого.

Влажный ветерок ласково коснулся щек Бартоломью, когда он вышел из башни маяка и остановился, глядя на залитое лунным светом море. В небе кое-где виднелись редкие звезды, которые прятались, как непослушные дети, и были почти невидимыми в темном небе за облаками. Он глубоко вдохнул соленый воздух и постоял, слушая рокот волн, разбивающихся о скалы в двухстах футах внизу, наслаждаясь вечным очарованием моря. Потом он повернулся и по отполированным деревянным ступенькам поднялся на самую вершину утеса.

Он прошел почти половину тысячефутового расстояния между башней маяка и домиком смотрителей, когда заметил неясные очертания какой-то фигуры, приближавшейся к нему в темноте. Ему показалось, что он расслышал шорох ткани. Остановившись, он замер, затаив дыхание. Сердце в его груди сбилось с ритма, а по венам быстро побежал адреналин. Он боялся надеяться на то, что могло оказаться правдой; он слишком сильно желал этого. Мимо прошел луч прожектора, и в его сиянии он увидел ее бледное лицо, обрамленное темным капюшоном накидки. Душа его воспарила к небесам.

Эри приблизилась к нему на расстояние вытянутой руки; слегка приоткрыв свой чувственный рот, она пристально смотрела на него. Он ждал, чтобы она заговорила, но она молчала, и только выражение ее прекрасных голубых глаз сказало ему, что она ждала его здесь.

– Завтра… – начала она и замолчала на полуслове. Недосказанность повисла между ними, как петля палача, зловещая и неумолимая – Я должна была увидеть тебя.

Здравый смысл и желание боролись в нем. Если он хотя бы дотронется до нее, он пропал. Впрочем, разве это уже не случилось? Разве он не потерял голову в тот самый момент, когда впервые увидел ее?

– Подойди ко мне, – произнес он низким чувственным голосом.

Она бросилась к нему в объятия. Минута шла за минутой, а они стояли обнявшись, счастливые уже от того, что могли наслаждаться теплом и близостью друг к другу, их сердца слились в одно, а души обуревали одни и те же пламенные чувства, которые мужчина и женщина испытывали и разделяли с незапамятных времен.

Наконец Эри подняла голову и взглянула на него. Капюшон свалился с ее головы, и в лунном свете ее волосы отливали серебром и золотом. Она была так красива, что у Бартоломью защемило сердце.

И внезапно он понял, что ему уже мало просто сжимать ее в объятиях.

Он повел ее к зарослям кустарника, которые укроют их от луча прожектора маяка, когда он будет светить в их сторону. Он расстелил ее накидку на сырой траве и лег рядом с нею.

Их первый поцелуй был легким и нежным, а второй – долгим и жадным. Ее руки начали расстегивать на нем одежду, а он ласкал ее грудь через тонкий муслин ее ночного халата и целовал впадинку на шее под горлом, как будто в ее небольшой глубине был сосредоточен весь эликсир жизни.

Она расстегнула его куртку и сняла ее. За курткой последовала его рубашка. Пока он возился с крохотными пуговками на лифе ее халата, она зарылась лицом в волнистые волосы у него на груди. Языком она лизнула его кожу. Затем она прикусила маленький сосок у него на груди своими белыми зубами.

Бартоломью оставил попытки расстегнуть ее халат и просто стащил его с нее через голову. От прикосновения холодного ночного воздуха к ее обнаженной груди соски ее увяли. Он согревал их свои теплым дыханием до тех пор, пока они не стали твердыми и набухшими, как и некая часть его собственного тела, которую Эри в этот самый момент пыталась освободить своими маленькими неопытными руками.

Ощущение его горячего, как печка, тела, прижавшегося к ней, плоть к плоти, вырвало у Эри стон, который буквально опалил его.

В голове у него набатным звоном отдавалось требование остановиться. Мозг пытался управлять им. Но тело требовало вознаграждения.

Эри не могла прижаться к нему еще теснее. Она хотела проникнуть в него и оставаться там в тепле и безопасности, где ее никто и никогда не сможет достать. Однажды он обожал и боготворил ее своими руками, своими губами. Теперь она испытывала непреодолимое желание сделать то же самое для него.

Бартоломью застонал. Все его тело сотрясала дрожь. Удовольствие от ее невинных прикосновений было таким непереносимым, что он боялся, что потеряет контроль над собой здесь и сейчас. Когда он больше уже не мог сдерживаться, он взял ее руки в свои, поцеловал ее ладошки, а потом перевернул ее на спину. Она лежала перед ним, раскинув руки, открывая ему полный доступ ко всем ее сокровенным тайнам, и он еще раз отдал дань ее красоте, той страсти, которую она в нем пробуждала.

Мгновение спустя оба они уже парили в раю, забывшись в экстазе чувств, на которые они друг друга вдохновляли.

– Пожалуйста, – охрипшим голосом прошептала она. – Я хочу почувствовать все до конца. Я хочу, чтобы ты был внутри меня.

Господи, он тоже хотел этого! Она было готова: горячая, влажная, нетерпеливая. Ничто в его жизни не могло подготовить его к той страсти, с какой он желал ее и любил ее. Его любовь была слишком сильной, чтобы он мог позволить себе сломать ее жизнь, обесчестить ее в первую брачную ночь. Он знал, что и так взял уже слишком много.

«Давай, сломай ее. Тогда она станет твоей. И только твоей; потому что больше никто не захочет ее».

Разум противостоял желанию плоти. Он мог получить то, что хотел, что они оба хотели, а затем позволить Причарду жениться на ней. Юноша был таким невинным, что ни за что не догадался бы о том, что случилось, но Бартоломью бы знал, что именно он сделал. Его замучила бы совесть. Хуже того, как только он сделал бы ее своей, он не позволил бы другому мужчине прикоснуться к ней.

– О, Бартоломью!

Напряжение в ее голосе заставило его вернуться к реальности и ощутить первую дрожь ее извержения. В неистовом стремлении слиться с ним воедино она раздвинула ноги и впилась ногтями ему в ягодицы, пытаясь протолкнуть его внутрь себя. Щеки ее блестели от слез, а голос дрожал от сдерживаемых всхлипов.

– Пожалуйста, Бартоломью. Покажи мне, как это делается, помоги мне.

– Нет, моя любимая нимфа. Так не годится. Доверься мне. Он нежно сомкнул зубы на набухшем соске и втянул его в рот. Эри начала извиваться, и в то время как он ласкал губами ее грудь, ее руки скользили по сильным мышцам его плеч, а ее губы снова и снова хрипло нашептывали его имя. Вихрь наслаждения подхватил и понес ее, такой же необузданный и могучий, как и в первый раз, когда он довел ее до экстаза. Бартоломью исследовал, ласкал, пробовал и гладил ее тело до тех пор, пока ее не захлестнул неуправляемый поток чудесных ощущений.

Когда он почувствовал, как она замерла, а затем отдалась сладким спазмам финального экстаза, он застонал, скрипя зубами от бешеного желания погрузиться в ее влажное тепло и обрести самому столь долгожданное освобождение. И как только ее тело обмякло у него в руках, он ощутил, как ее руки начали ласкать его возбужденную плоть. Он оцепенел на мгновение, а потом с громким свистом втянул в себя воздух.

– Ради Бога, нимфа, не надо, – он накрыл ее руку своей.

– Позволь мне, Бартоломью, Я хочу доставить тебе такое же удовольствие, какое ты подарил мне.

Он застонал; искушение было слишком велико. Хотя он и не позволил ей ласкать себя, он все-таки был слишком возбужден, ощущая, как ее маленькие, мягкие руки обнимают его естество. Хриплым голосом, тяжело дыша, он произнес:

– Еще немного, и я разряжусь прямо тебе в руки, маленькая нереида.

– Разве это плохо?

Он попытался засмеяться, но из этого ничего не вышло.

– Не для меня, а вот тебе это может показаться грязным и неприятным.

– Не может оказаться неприятным свидетельство твоей любви ко мне. Разреши мне любить тебя так, как ты любил меня.

Несмотря на все его усилия противостоять ей, она оттолкнула его руку и нежно погладила его напряженную плоть. Рай. И ад. Только ощущение ее жаркого, мягкого, влажного тела, обнимающего его, прижимающегося к нему, все глубже и глубже затягивающего его внутрь нее, могло сравниться с экстатическим восторгом, который доставляли ему ее прикосновения. Он настолько погрузился в доставляемое ему наслаждение, что не заметил, как она переменила позу. Когда ее влажный язычок медленно и ласково коснулся его напряженной плоти, он едва не потерял контроль над собой.

Он вырвался из ее объятий и перевернулся на спину, благословляя прохладный воздух, который помог ему вновь обрести самообладание, которое он едва не утратил.

– Бартоломью? – Эри положила руку на его покрытую испариной грудь. – Я сделала тебе больно?

– Нет, – он издал полузадушенный смешок. Взяв ее руку в свою, он поднес ее к губам. – Совсем наоборот, должен признаться.

– Ты имеешь в виду, что тебе понравилось?

– Конечно. Да и кому бы это не понравилось? Но я говорил тебе, каковы будут последствия.

– А я ответила тебе, что меня это не волнует.

Прежде чем он успел остановить ее, она склонилась над ним и взяла его естество в рот, облизывая и посасывая его так, как он ласкал ее груди. Его охватила восхитительная дрожь приближающегося оргазма. Если он не оторвется от нее, он пропал. Но он не мог этого сделать. У него оставался только один выход.

Взяв ее за руки, он притянул ее к себе. Затем повернулся к ней, так что теперь они лежали на боку, лицом друг к другу. Едва он протянул руку и коснулся ее, как ее ноги раздвинулись, и он очутился в горячей, влажной ложбинке между ее ног. Он почти вошел в нее.

Она крепко обхватила его ногами. Возросшее давление на его налившийся кровью орган усилило восхитительное ощущение, которое охватило его, когда он вонзился в эту скользкую, влажную пещерку. Он чувственно оскалился, сжав зубы от невероятного усилия сдержаться и не продвинуться вглубь на тот самый пресловутый лишний дюйм и не войти в нее полностью. В своем воображении он был внутри нее. Этого было достаточно.

Он замер, когда внутри него вспыхнула радуга невероятных ощущений. Господи Боже, он никогда не испытывал ничего подобного! Довольствие оказалось настолько сильным, что ему показалось, что он не выдержит. Но он выдержал.

Они долго лежали обнявшись, счастливые и душой, и телом. Бартоломью сумел еще укрыть их накидкой от холодного ветра. Легкий вздох Эри взъерошил волосы у него на груди, когда она плотнее прижалась к нему.

– Что мы будем делать? – спросила она наконец. – Я не могу выйти замуж за Причарда. Это будет несправедливо по отношению к нему, учитывая те чувства, которые я испытываю к тебе.

Он был в достаточной мере человеком, чтобы почувствовать радость и восхищение от ее слов, но одновременно достаточно реально оценивал окружающее.

– Ну и что, ты теперь уедешь отсюда? Будешь убегать, как твои родители, с континента на континент, до тех пор, пока наконец твой дядя не поймает тебя и не выдаст за какого-нибудь богача?

Эти слова были правдой, а потому прозвучали жестоко.

– У тебя с Причардом мог бы быть шанс найти свое счастье где-нибудь в другом месте, – безжизненно промолвил Бартоломью. – Но ты должна выйти за него замуж – у тебя нет другого выхода.

Он не мог сказать, что не вынесет, если она выйдет замуж за кого-то другого. Мужчина, лучший, чем Причард Монтир, мог когда-нибудь завоевать ее любовь и украсть ее у Бартоломью, а этого он бы не пережил. И хотя он не мог заставить себя произнести это вслух, сам он не обманывался на этот счет.

– То, что случилось сегодня ночью, не должно повториться, – сказал он. – Начиная с этого момента, я буду дядя Бартоломью, не больше…

– И не меньше, – закончила за него Эри.

Говорить больше было не о чем. Он осторожно удалил носовым платком все следы своей страсти, а затем помог ей одеться. Они молча подошли к дому. У заднего крыльца он шепотом сказал ей, чтобы она вошла одна; он подождет немного снаружи, просто на всякий случай. Она начала было подниматься по ступенькам крыльца, а затем бегом вернулась, чтобы поцеловать его – вероятно, это был последний поцелуй, который он мог ей подарить.

Когда наконец дверь закрылась за нею, Эри утомленно повернулась к лестнице. Там, на ступеньках, стояла Хестер.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

– Поздновато для прогулки, а?

Хестер выпрямилась во весь рост. Возвышаясь над Эри, она казалась перепуганной девушке неправдоподобно огромной.

– Мне… мне показалось, что я слышу, как плачет топорик мистера Нуна, и я вышла посмотреть, не случилось ли с ним чего-нибудь, – Эри молила Бога, чтобы Хестер не видела их с Бартоломью вместе и чтобы он не пострадал из-за ее импульсивного поступка, из-за того, что она отправилась к нему нынешней ночью.

– Ну и как, случилось? – Хестер спустилась к ней на одну ступеньку ниже. – И поэтому вы вернулись вместе с моим мужем? Я полагаю, что вы ходили к нему, чтобы рассказать о его драгоценной птичке?

Лицо Хестер походило на злобную маску. Эри напомнила себе, что только из-за испытываемого ею чувства вины ей кажется, что она видит смерть в холодных карих глазах женщины. И все-таки ей было страшно.

– Да, я… – Эри остановилась. В любую минуту Бартоломью мог войти через заднюю дверь, не подозревая о ее затруднительном положении и о той лжи, которой она пыталась объяснить свою полуночную прогулку. Должен быть способ предупредить его. – Я думаю, он ищет птицу. – Она наклонила голову, как будто прислушиваясь. – Нет, я слышу, как он возвращается.

Эри распахнула дверь.

– Мистер Нун? Вы нашли Арлекина?

Бартоломью появился на крыльце, удивленно приподняв брови и как будто спрашивая Эри, что это она здесь делает. Увидев его замешательство, она сказала:

– Я рассказывала Хестер, как услышала, что птица плачет и как вы пошли ее разыскивать, чтобы убедиться, что с Арлекином все в порядке. Вы нашли его?

Он перевел взгляд с нее в тускло освещенный коридор. Глаза его подозрительно сузились, и он снова напомнил Эри орла, с которым она его когда-то сравнивала.

– С Арлекином все в порядке. Вероятно, вы слышали чайку. Их крики всегда звучат очень одиноко и несчастно.

– Да. Вероятно, это была чайка, – Эри отступила в сторону, когда он вошел внутрь и захлопнул дверь за собой.

Тонкие губы Хестер сложились в гримасу недовольства, когда она кивком приветствовала своего мужа. Он уже знал, что утром ему не дождаться завтрака. Хестер будет жаловаться на переутомление и проведет в постели весь день, стеная и требуя к себе внимания в качестве искупления его грехов. Бартоломью это не волновало; он привык к ее фокусам. Его единственной заботой была Эри. Хестер всегда мстила тем, кто, по ее мнению, дурно обходился с нею.

– Благодарю вас за заботу, мисс Скотт, – он вежливо кивнул Эри, постаравшись ради Хестер, чтобы губы его были сложены в прямую линию, а на лице нельзя было прочесть никаких эмоций. – Не позволяйте нам надолго отрывать вас от постели. Это было очень любезно с вашей стороны, что вы беспокоились из-за моего любимца, но завтра у вас бракосочетание, и вы должны хорошо отдохнуть перед предстоящим праздничным весельем.

Гримаса на лице Хестер превратилась в карикатурную улыбку, адресованную Бартоломью, хотя ее слова были обращены к Эри.

– Да, вы должны набраться хоть немного энергии. Мой племянник молод, и он находится в самом расцвете сил. Вероятно, завтрашняя ночь покажется вам более утомительной, чем сегодняшнее… приключение.

Бартоломью выругался про себя, увидев, как побледнела Эри. Смешавшись и невнятно пожелав всем спокойной ночи, она поспешила в свою комнату в мансарде. Бартоломью повесил свой плащ и фуражку, погасил огонь в камине и прикрутил лампы, направляясь к своей собственной постели.

Он ожидал, что Хестер набросится на него с упреками и издевательскими намеками, но она не произнесла ни слова, а просто проводила его ледяным взором, скрестив руки на своей плоской груди, сжимая оборки, которые украшали застежки ее халата. Он вел себя так, как будто ничего не произошло, но сердце у него стучало так. так стучат гвозди, забиваемые в крышку гроба. Видела ли она, как они с Эри скрылись в кустах? Не ждала ли она, пока они появятся снова, прекрасно понимая, чем они там занимались?

Эти мгновения среди зарослей кустарника были самыми прекрасными в его жизни. Время замерло, пока окружающий мир вращался вокруг своей оси. Теперь все изменилось. И в первую очередь, изменился он, Бартоломью.

Он поднялся по ступеням, мимо комнаты Хестер, и вошел в помещение, которое она называла гостиной и которое находилось между его комнатой и комнатой Эри. Шарканье шлепанцев Хестер по деревянному полу позади него подсказало ему, что она ^поднимается вслед за ним вверх по лестнице. Даже зная, что она здесь, он не смог удержаться, чтобы не посмотреть на закрытую дверь в комнату Эри. Из-под двери не было видно света – без сомнения, Эри уже лежала в постели.

Что бы сделала Хестер, если бы он вошел в комнату Эри вместо своей собственной? Если бы замок на ее двери мог удержать Хестер и остальной мир снаружи, он бы, наверное, поддался искушению поступить именно так.

Стряхнув с себя неожиданно навалившуюся тяжесть, он вошел в свою комнату и закрыл за собой дверь. По крайней мере, в уединении этой-комнаты он мог не опасаться враждебности Хестер и предаться мечтам об Эри. Завтра она выйдет замуж, но, откровенно говоря, увидеть ее и поговорить будет не труднее, чем сейчас. Так он, во всяком случае, убеждал себя, пытаясь заснуть в предрассветные утренние часы того дня, когда Эри Скотт станет замужней женщиной.

Несмотря на то, что Бартоломью уснул поздно, встал он рано, всю ночь его мучили кошмары – ему снилась Эри в объятиях Причарда, снилось, как юноша неуклюже ласкает ее и лишает ее невинности, которую Бартоломью так тщательно и болезненно оберегал и сберег.

Предсказания старого Сима сбылись; пошел настоящий ливень, который промочил Бартоломью насквозь, пока он пробирался к клетке с фазанами, чтобы покормить их. Он обогнул угол амбара и увидел сквозь туман темную фигурку в плаще, съежившуюся возле двери в загон. Знакомую фигурку, при виде которой у него подскочило давление и сердце забилось тяжело, как паровой молот.

Эри подняла на него глаза, когда он остановился рядом. Ее лицо было влажным, но не только дождь был тому причиной. В ее глазах отражались ужас, неверие, боль. И тут он увидел источник этих чувств. На земле лежало обмякшее, промокшее тельце его топорика. Крошечные глазки-бусинки с миниатюрными рожками над ними были тусклыми и безжизненными, красные перепончатые лапки бессильно вытянуты. Перья, за которыми Арлекин так тщательно ухаживал, теперь выглядели спутанными и забрызганными грязью. Бартоломью опустился на корточки рядом с Эри и нежно взял птицу в руки. Ее головка бессильно повисла – шея была сломана.

Перед глазами Бартоломью промелькнуло и исчезло видение яркой морской птички, внезапно его сменил образ упитанного домашнего гуся; его белоснежные перья были заляпаны кровью, а тонкая стройная шейка безжизненно повисла – это был Мидас, любимец его детских лет. Гусак ходил за ним по пятам, как верный пес, очищая карманы Бартоломью от зерен, защищая его ото всех, даже от собственного отца, когда тот был в настроении отлупить его. Джейкоб Нун пристрелил гуся, чтобы тот не путался под ногами. Мидас, единственное живое существо, любовь которого Бартоломью никогда не приходилось делить ни с кем, как это происходило с любовью его матери.

Теперь Арлекин. Почему все, что он любит, должно погибнуть? Глаза его встретились с глазами Эри, и он вспомнил свое небрежное замечание, что топорику лучше умереть, чем стать домашней птицей. Судьба – или кто-то еще – подслушала его.

Помимо Бартоломью, Эри была единственной, кто когда-либо посещал загородку для фазанов. Он понимал значение этого факта. Посторонний человек решил бы, что это она убила птицу, но на самом деле в свершившемся содержался тонкий намек держаться от Эри подальше. Как бы ни боялась Хестер своего мужа, она сумела отомстить. И следующей ее жертвой станет Эри.

К тому времени, когда преподобный Кетчем и приглашенные на свадьбу гости прибыли oт залива к маяку, проливной дождь превратился в шквальный ураган. Наверху, сидя в своей комнате, сквозь вой ветра и стук капель по крыше мансарды Эри услышала, как кто-то подъехал к дому. Четверо товарищей Причарда по бейсбольной команде начали орать, призывая жениха, едва только кони выехали из леса. Ответные вопли Причарды были не менее неистовыми и веселыми.

Внутри у Эри все сжалось. Ни один из ее друзей и подруг, ни ее отец, ни ее мать – никто из тех, кто любил Эри и кого любила она, не будет присутствовать на церемонии и не услышит, как она дает обет супружеской верности.

Когда она была маленькой, ее мать часто рассказывала ей, как будет проходить ее свадьба, если следовать традициям греческой деревушки, где родилась и выросла Деметрия. Это будет такая свадьба, которая должна была бы состояться и у самой Деметрии вместо той поспешной гражданской церемонии, которую отказалась признать церковь.

Угощение начали бы готовить за неделю до свадьбы, испекли бы шесть огромных свадебных тортов, украшенных глазированными крестиками, узелками, бутонами диких роз и изображениями голубок и усыпанных миндалем в знак изобилия. В потайном кармашке платья Эри лежали бы ножницы, висячий замочек и расческа для защиты от сглаза. Поверх платья на ней была бы надета длинная черная туника, с красной полосой, с черным атласным передником, отделанным золотой вышивкой, а на голове у нее был бы свадебный платок, украшенный цветами и пришитыми по углам монетками. Вся деревня сопровождала бы свадебную процессию в церковь, распевая свадебные песни. На головы жениха и невесты водрузили бы венки из цветов апельсиновых деревьев. Жених наступил бы ей на ногу, чтобы показать, кому теперь принадлежит главенство, и она провела бы свою первую ночь в качестве замужней женщины не со своим новым супругом, а со свекровью, что свидетельствовало бы, чьей собственностью она на самом деле стала.

Эри слабо улыбнулась. Она была рада, что никто не будет наступать ей на ноги, но она не отказалась бы провести ночь вместе с матерью Причарда, а не с ним.

У двери в ее комнату появился Бартоломью. Она бросила на него взгляд через комнату, почти такая же бледная в свете единственной лампы, как ее атласное кружевное платье цвета небеленого полотна, которое она привезла из Цинциннати.

– Поскольку у тебя нет родственников мужского пола, которые могли бы сопроводить тебя вниз и передать жениху, Хестер настояла, чтобы это сделал я, – сказал он.

Эри побледнела еще сильнее. Бартоломью мрачно улыбнулся ей.

– Да-да, Хестер осознаёт всю горькую иронию того, что именно я должен вручить тебя Причарду. Она считает это исключительно удачной мыслью, – он сделал к ней несколько шагов и остановился, как будто не решаясь подойти ближе. – Ты красивая маленькая нимфа.

Эри попыталась улыбнуться, но у нее вовсе не возникло ощущения счастья.

«Забери меня отсюда, Бартоломью. Увези меня куда-нибудь, где мы можем укрыться и забыть об остальном мире».

Бартоломью закрыл глаза, увидев, с какой мольбой она смотрит на него. Она не могла знать, каково ему было сейчас. Как отчаянно он хотел того же. Еще мгновение, и он бы рухнул к ее ногам, уничтоженный так же безвозвратно, как и топорик, который лежал теперь в земле.

– Нам лучше спуститься вниз, – сказала Эри, взяв Бартоломью за руку.

Он вздрогнул от ее прикосновения и от звука ее голоса, так как не слышал, как она пересекла комнату. Он послал ей молчаливую, любящую улыбку в знак благодарности за то, что она все поняла. Потом он взял ее под руку, и они вышли из погруженной в полумрак комнаты. Пока они шли к небольшой группе гостей, ожидавших их в гостиной, дрожь прошла по ее телу. Он подумал, чувствует ли она, как его колотит при мысли о том, что им можно убежать сейчас. Чтобы хоть как-то успокоить ее, он накрыл ее маленькую ладошку своей большой рукой в том месте, где она вцепилась в сгиб его локтя так, как будто это был спасательный круг.

Стоя рядом со священником, напустившим на себя строгий и неприступный вид, Причард улыбался во весь рот; глаза его горели. По другую сторону преподобного отца стояла Хестер, похожая на неподвижный, жесткий флагшток, трепещущий оборками и кружевами. Бартоломью собравшиеся напомнили скорее ликующую расстрельную команду, чем гостей на свадьбе. Подходящее воплощение для смерти, которую он ощущал в сердце.

Бартоломью понадобилось все его мужество, чтобы заставить себя вручить дрожащую руку Эри Причарду. Не успел он сделать шаг в сторону и встать рядом с Хестер, как Эри послала ему робкую улыбку, больше похожую на прощание, и пробормотала что-то по-гречески. Преподобный отец начал службу, и Бартоломью так и не успел спросить, что она сказала.

Ее голос был едва слышен сквозь бушующий ураган, когда она повторила слова своей клятвы. Голос Причарда доносился громко, самоуверенно и самодовольно. Бессчетное количество раз Бартоломью облизывал губы, готовясь прервать церемонию. Бессчетное количество раз его сердце и совесть восставали против того, через что ей пришлось бы пройти в этом случае.

«Это я должен жениться на ней, а не Причард».

Но ты уже женат.

Не на той женщине. Хестер не любит меня.

Она нуждается в тебе.

Я нужен Эри. И она нужна мне.

Ты несешь ответственность за Хестер.

– К черту мою ответственность. Разве я ничего не должен Эри? Женщине, которую я люблю?

«Ты заключил брак, ты официально связан с Хестер, а теперь и Эри официально принадлежит Причарду».

Последние слова вырвали его из паутины спора с самим собой как раз вовремя, чтобы услышать, как преподобный Кетчем объявил Эри и Причарда мужем и женой. Слова пронзили Бартоломью насквозь, и он почувствовал, что ослаб и весь дрожит. Когда Причард запечатлел мокрый, шумный поцелуй на бледных губах невесты, Бартоломью пришлось изо всех сил стиснуть руки за спиной, чтобы сдержаться и не отшвырнуть парня от Эри. Ему показалось, что сейчас его стошнит.

Гости обступили жениха и невесту, поздравляя их. Причард пожал руку его преподобию и удостоился объятия от своей тетки, а миссис Кетчем поздравила Эри. Потом Причард повернулся к Бартоломью и протянул ему руку.

– Поздравь меня, дядя Барт. Теперь я – женатый мужчина. Бартоломью посмотрел на протянутую руку. Непроизвольно глаза его встретились со взглядом Эри поверх пухлого плеча миссис Кетчем. Девственно невинный цвет платья Эри только подчеркивал голубизну ее восхитительных глаз. Глаза цвета незабудок, которым больше не стать фиолетовыми в приливе страсти. По крайней мере, для него. Душа его ныла и страдала. Перед его глазами прошла отнюдь не вся его жизнь, а только те неповторимые десять дней, проведенных в домике на дороге у Траск-Ривер, но он внезапно почувствовал себя умершим, ощутил уверенность в том, что ничто не сможет снова разбудить его для радостей жизни.

– Ты что, не собираешься пожать руку Причарду, Бартоломью?

В голосе Хестер слышалось изумление, и Бартоломью выругал себя, что позволил себе слабость проявить свои чувства и этим потешил стоящую рядом женщину. С вымученной улыбкой он пожал руку Причарда.

– Конечно, – злорадно добавила Хестер, – ты также не откажешься поцеловать невесту.

Он не мог этого сделать. Одно прикосновение, и он схватит ее и умчится с нею.

Как будто поняв, что он чувствует, и горя желанием помочь, а может быть, сама испытывая тот же трепет, Эри направилась в объятия одного из закадычных приятелей Причарда по бейсбольной команде. Теперь и остальные ждали своей очереди, и Бартоломью был спасен.

Кто-то открыл бутылку вина, стаканы были наполнены, и прозвучал первый тост. Причарда, который буквально прилип к Эри, немилосердно поддразнивали.

– Не позволяйте ему подавать вам крученые мячики, мэм, – сказал Эри один из его друзей, непристойно подмигнув при этом. – Эй, Прич, ты уверен, что найдешь дорогу к своей базе?

Бартоломью наклонился, чтобы понюхать букет цветов, который принесла Анна Кетчем, пряча свою бешенство и отчаяние в благоухающих лепестках. Причард попытался отправить своих приятелей восвояси, чтобы они «не пропустили прилив». Они понимали, что он старается избавиться от них, чтобы приступить к таинству первой брачной ночи, и их шутки стали еще более непристойными.

– Пробы начинаются через пару дней, Прич, так что позаботься о своей бите.

– Теперь это дело миссис Причард.

– Да, обращайтесь с ней понежнее, мэм.

Вся эта сцена разъедала душу Бартоломью, как дубильная кислота. Его так и подмывало стереть это нетерпеливое ожидание с лица своего племянника и отшвырнуть его руку, положенную собственническим жестом на талию Эри, когда он поймал самодовольный, понимающий взгляд Хестер.

– Теперь тебе до нее не добраться, – прошипела его жена так тихо, что никто больше не услышал ее. – Она не так далеко, как я бы хотела, но я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы быть уверенной, что теперь ты будешь держаться от нее подальше, ведь она замужем.

Бартоломью послал ей убийственную улыбку.

– И ты испытываешь огромное облегчение, не правда ли, Хестер? Ты теперь можешь не бояться, что я договорюсь со своей совестью и разведусь с тобой, чтобы получить Эри. Но, – добавил он, не подозревая, каким пророческими окажутся его слова, – никто не знает, что готовит нам будущее, не так ли, дорогая женушка?

Исполнившись мужества и силы, которые дала ему его ненависть к Хестер, он подошел к Эри и, бросив быстрый взгляд на жену и убедившись, что она смотрит на него, поцеловал новоиспеченную жену Причарда.

– Будь счастлива, – прошептал он Эри прямо в ее полные сладкие губы, впитывая ее запах и наслаждаясь в последний раз вкусом ее поцелуя.

Подчиняясь внезапному порыву, одному из тех, которые Бартоломью так любил в ней, она забросила руки ему на шею и крепко обняла его.

– Буду, – прошептала она в ответ, – если хотя бы время от времени я буду видеть тебя.

Эри не собиралась лгать Бартоломью, но, пока ее муж тащил ее сквозь дождь в уединение их собственного дома, она не была уверена, что когда-нибудь сможет разделить с ним счастье. Причард напевал вульгарную песенку, явно пребывая в изрядном подпитии. Если боги не оставят ее, может быть, он уснет, едва залезет в постель, и оставит ее в покое.

Но боги были не на ее стороне. Оказавшись в укрытии у заднего крыльца, он с силой прижал ее к себе и одарил еще одним мокрым поцелуем, скользя руками по ее спине и ягодицам и плотнее прижимая ее к своему мужскому достоинству.

– Моя собственная жена, – пьяно хихикнул он. – Пойдем, жена, и ляжем в кровать.

Эри вспыхнула до корней волос и попыталась высвободиться. Мысль о том, что все до единого человека знают о том, что произойдет в самое ближайшее время, угнетала ее. По крайней мере, Хестер воздержалась от своих грубых двусмысленных намеков и шуточек, но Эри понимала, что завтра все будет по-другому. Причард отворил заднюю дверь, подхватил ее на руки и внес в прихожую. Он чуть не уронил ее, когда опускал на пол.

– Кажется, наверх я тебя не донесу.

Она едва успела обрести равновесие, как он поволок ее наверх, в спальню. Два дома смотрителей были совершенно одинаковыми, за одним исключением: комнату рядом с передней, которую Бартоломью использовал в качестве кабинета, в этом доме занимал второй помощник смотрителя. Ему принадлежала и спальня, находившаяся прямо над спальней наверху, и попасть в нее можно было из комнаты первого этажа по внутренней лестнице. Остальные помещения второго этажа являлись вотчиной первого помощника смотрителя. Но, поскольку старый Сим не нуждался в таких просторных апартаментах, он любезно согласился занять меньшие комнаты. Кухней, столовой и гостиной внизу оба помощника пользовались вместе.

Едва они оказались внутри своей спальни, как ее новый муж сбросил пиджак, жилет и галстук и швырнул их на пол. Чувствуя себя неуверенно и не зная, чего он от нее ожидает, Эри осталась у дверей.

– Раздевайся, – сказал Причард, ухмыляясь во весь рот, и добавил, – ладно, я сам это сделаю.

Возясь, с пуговицами на спине ее платья, он поцеловал ее так сильно и так прижал ее нежные губы к своим зубам, что она почувствовала привкус крови. Застежки сопротивлялись его непослушным пальцам, и она услышала треск разрываемой ткани – он потерял терпение. На пол посыпались пуговицы.

– Подожди, Причард, позволь, я сама…

– Не хочу ждать, я об этом только и думал с той самой минуты, когда увидел тебя.

Он дышал часто и неровно, и пальцы его становились все более требовательными. Разорванное ее платье полетело на пол. У нее не осталось другого выхода, кроме как поспешно расстегнуть последние застежки на лифе ее сорочки, и Причард, присев на корточки, стащил с нее нижнее белье. Эри содрогнулась, когда его руки скользнули по ее обнаженным икрам, забрались под кружевной подол ее сорочки и выше, к подвязкам, поддерживавшим ее чулки.

– Боже, как хорошо ты пахнешь, – он прижался лицом к ее животу, а его пальцы вцепились в верхнюю часть ее чулок и потащили их вниз. – Подними ноги.

Держась одной рукой за его плечо, чтобы не упасть, она сделала, как он просил. Он освободил ее ноги от тонких вязаных чулок и запустил руки под сорочку. Она остановила его, когда он добрался до середины бедер.

– Сначала мне нужно сходить в туалет.

– Тебе и вправду это нужно? – захныкал он.

Не обращая внимание на то, что она держала его за руки, он сделал попытку подняться выше, и она вынуждена была отпрянуть.

– Да, мне нужно. Я сейчас вернусь.

– Поторопись. Я буду ждать в постели.

Эри сбежала вниз по ступенькам, одетая в полурасстегнутую сорочку, она молилась про себя, чтобы старый Сим подольше задержался у Бартоломью. Старик дежурил вместо Причарда во время свадебной церемонии, но потом его сменил Бартоломью, и теперь он был свободен до начала своей ночной вахты.

При этих мыслях у нее перед глазами встал образ Бартоломью, и она вспомнила, как он выглядел, когда вручал ее Причарду. «Почему, Господи? Почему я не могу выйти замуж за человека, которого так сильно люблю? Почему он должен быть уже женат?»

Не совершила ли она ошибки, выйдя замуж за Причарда? Не лучше ли ей было уехать куда-нибудь еще? Может быть, судьба была бы к ней милосердна и дала бы ей шанс встретить другого мужчину, с которым она была бы счастлива… пока ее не настиг бы дядя Ксенос.

Смущенная и жалкая, Эри заперлась в холодном, продуваемом насквозь туалете в дровяном сарае за кухней. Упершись руками в дверь, словно отражая нападение, она опустила голову на скрещенные руки и расплакалась; она плакала до тех пор, пока сверху не спустился Причард и не начал барабанить в дверь.

– Немедленно ступай наверх, Причард, ты только задерживаешь меня, – как только его шаги затихли вдали и дверь в кухню закрылась, она встряхнулась, закончила туалет и отправилась наверх.

Как Причард и обещал, он был в кровати. Лампа еле-еле светила, но она все-таки рассмотрела, что он был обнажен до пояса; остальное скрывали простыни.

– Ты не мог бы погасить свет? – сказала она.

– Зачем? – спросил он хнычущим, мальчишеским голосом.

– Пожалуйста! Я не привыкла раздеваться перед мужчинами.

– Я надеюсь, что это так и есть.

Неохотно он сделал так, как она просила. В темноте она выскользнула из своей сорочки и надела ночную рубашку, висевшую на спинке стула – вчера она передала Причарду некоторые из своих вещей. Затем, глубоко вздохнув, она подошла к краю кровати и скользнула под простыни, оказавшись рядом со своим мужем. Он немедленно потянулся к ней и выругался, наткнувшись на ткань рубашки, закрывавшую ее от подбородка до пяток.

– Ты не могла бы снять ее? – спросил он.

Она едва не нагрубила ему в ответ, но сдержалась. Какое это имеет значение, обнажена она или нет? То, что должно произойти, от этого не изменится, и его нежеланное вторжение в ее тело не станет более приятным. Поэтому она сняла рубашку и постаралась стерпеть, когда его руки грубо начали шарить по ее телу, как старалась вынести запах у него изо рта – перегар от выпитого вина. Она затаила дыхание и мысленно перебирала различные семейства птиц.

« Accipitridae, хищники, ястребы, луни».

Причард стиснул ее грудь, и она судорожно вздохнула от боли.

« Alaudidac, жаворонки».

Он стукнулся носом о ее нос, пытаясь поцеловать ее. Ее губы уже ныли от его болезненных укусов, внутренняя поверхность губы кровоточила, но она подавила желание отвернуться. Он елозил языком по ее губам, и она почувствовала, как ее выворачивает наизнанку.

Почему прикосновения Причарда были так отвратительны, тогда как Бартоломью вызывал у нее восхитительные ощущения? Была ли в этом повинна только грубость Причарда? Не следует ли ей попросить его вести себя нежнее? Но она промолчала, чувствуя себя виноватой оттого, что хотела видеть на его месте Бартоломью.

А он уже раздвигал ей ноги и карабкался на нее.

« Caprimulgidae, козодои. Cathartidae, хищники нового мира. Certhiidae, chamaddae, diomedeidae». Латинские названия стучали у нее в висках, все быстрее и быстрее, но она по-прежнему не могла отрешиться от страха и отвращения.

Рука, шарившая у нее между ногами, не ведала нежности. У нее было такое ощущение, как будто хищник рвал когтями ее плоть.

– Ты сухая, – выдохнул ей в ухо Причард, и в его устах это прозвучало как обвинение. – Дядя Барт говорил, что ты должна быть влажной.

Узнать о том, что Бартоломью обсуждал с Причардом ее интимные тайны, было еще больнее, чем терпеть неопытные руки своего мужа. Она подавила готовые вырваться рыдания.

– Дядя Барт сказал «не спеши», но я не могу, – произнес он каким-то скрежещущим голосом, тяжело дыша. Его пальцы впились в нее в отчаянных поисках увлажняющей смазки, необходимой для того, чтобы он вошел в нее, и она закричала от боли.

– Прости меня, – судорожно выдохнул он. – Я должен… – Его напряженная плоть искала вход. Он мычал и стонал, пытаясь ворваться внутрь ее, толкаясь в неподдающуюся преграду ее девственности.

Эри прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться. Боль была сильнее, чем она ожидала. Смущение и унижение только усилили ее страдания, и ей захотелось закричать. Причард застыл. Громкий, пронзительный стон вырвался у него из горла. По ней потекла вязкая жидкость. Обессиленный, он навалился на нее и замер. В тишине по ее щекам потекли слезы, и Эри возблагодарила Господа.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Полночь. Небо было таким черным, что невозможно было разобрать, где оно кончается и начинается вода, а также где кончается вода и начинается суша.

Бартоломью покинул башню маяка, вверив ее попечению Сима, и начал подниматься по лестнице на вершину утеса. Ветер вцепился в его дождевик, хлопая полами тяжелой, промасленной ткани по ногам. Подобно фокуснику, порыв ветра раздул его капюшон. Он почувствовал, что капли холодного дождя бьют его в лицо, но продолжал идти.

Ничто не имело значения: ни дождь, ни ветер, ни, в первую очередь, он сам. Он был ничем, даже меньше, чем ничем. Он больше не хотел родиться заново, он хотел перестать существовать.

Он поскользнулся на мокрой деревянной ступеньке и начал падать. Инстинктивно схватился руками за поручни и сумел удержаться, но при этом больно ударился коленом о ступеньку. Он приветствовал боль. Она позволила отвлечься от видений и образов, преследовавших его.

Видения Эри – и Причарда.

Ветер дул так яростно, что ему пришлось изо всех сил держаться за канат, натянутый вдоль вымощенной деревом дороги к домам. Он сморгнул капли дождя с ресниц и провел ладонью по мокрому лицу. Далеко впереди, по меньшей мере за тысячу миль, возникло крошечное пятнышко света. Его дом? Или дом Эри? Может, это горел свет в окне ее спальни? Ее и Причарда?

Резкий порыв ветра свалил его на колени. Он подался назад и несколько секунд балансировал на краю деревянного помоста, прежде чем ему удалось выпрямиться, держась за канат. Старый Сим предупреждал его, что снаружи – ад кромешный. Старый морской волк сказал: «Тебя легко унесет ветром с утеса, и ты утонешь в бушующей черной бездне». Край обрыва был в двадцати пяти футах от него. Каким искушением было просто сделать несколько шагов, и шторм навеки заглушит его боль!

Не помня себя, Бартоломью дошел до ограды. Калитка тихонько скрипнула, когда он открыл ее. Луч света, который и помог ему дойти до дому, исходил от его собственного порога. Соседний дом помощника смотрителя был погружен во тьму. Бартоломью обошел дом и подошел к его северной стороне, откуда он мог видеть окна спальни. Они тоже были темны. Он долго стоял там, глядя в темные окна и от всего сердца желая, чтобы ветер в эту ночь был еще сильнее.

Несколько часов спустя Хестер вошла в кабинет и с удивлением посмотрела на Бартоломью, который сидел за столом. Его черные волосы, кучерявые, но обычно аккуратно постриженные, выглядели так, как будто один из его фазанов свил в них гнездо. Красные глаза, заострившиеся черты лица. Его дождевик валялся в луже на полу. На столе стояла пустая бутылка из-под виски.

– Чего ты хочешь, Хестер?

Уныние и усталость прозвучали в его словах.

– Ты был здесь всю ночь, не так ли? – спросила она, – с этой… этой…

Его карие глаза стали ледяными, обещая ответ, такой же смертельный, как укус кобры, если она произнесет свое излюбленное оскорбление в адрес Эри Скотт. Нет, теперь это была Эри Монтир. Губы Хестер искривила улыбка, более похожая на гримасу. То, что Бартоломью так страдает из-за того, что Причард залез под юбку этой девчонке вместо него, почти стоило того, чтобы эта стерва стала частью ее семьи.

–Теперь она принадлежит Причарду, – язвительно сказала Хестер. – И я уверена – ты ее никогда не получишь. – В воздухе повисло напряжение. Он внимательно посмотрел на свою жену. Ее серое длинное платье висело на ее теле, как плохо установленный парус.

– Тебе нужно сходить к доктору Уиллсу, Хестер, – сказал он безразлично. – Ты похудела. И выглядишь как старая карга.

– Ничего со мной такого не происходит, все это можно вылечить, стоит только уехать из этого проклятого места!

Бартоломью улыбнулся – ему нравилось наблюдать, как Хестер выходит из себя. Возможно, после хорошего скандала он почувствует себя лучше.

– Ты уверена? Кстати, я могу поспорить, что ноги у тебя болят все сильнее, судя по твоей походке.

Услышав это, Хестер выпучила глаза.

Улыбка Бартоломью превратилась в самодовольную гримасу.

– Ты думала, что я не знаю о том, что у тебя проблемы с ногами, не так ли? Что и бедра тебя тоже беспокоят? Или что ты пьешь столько воды, что в ней может утонуть пароход, не говоря уже о том пойле, которое ты называешь тоником. Ты полночи проводишь, глядя на мир сквозь бутылку, а потом три четверти дня проводишь в туалете. Что с тобой, Хестер? Какие грехи ты замаливаешь, разрушая свое здоровье?

Белая от гнева, она оскалилась:

– Нет, грешишь здесь только ты. Не пропускаешь ни одной юбки. Ты всегда был таким, не так ли? Похоть! Она точит тебя, как ржавчина железо. Ты женился на мне, чтобы пользоваться моим телом каждую ночь. Но я не позволила тебе так поступать со мной, – ее смех звучал как истерика. – И ты никогда не смог простить мне это. Потому что похоть – вот для чего ты живешь. – Театральным жестом она подняла руку вверх, поднеся вторую руку к груди. – Вожделенные плотью не попадут в царство Божие.

– Плодом Духа есть любовь, – ответил он голосом настолько же спокойным, насколько фальшиво пафосным был ее голос. – Это что-то такое, чего ты никогда не могла понять, правда, Хестер? Любовь. Может быть, я смог бы полюбить тебя, если бы ты не закрыла дверь для меня. Но дух твой был отягощен ненавистью ко всему миру. А все, что осталось от тебя сейчас, – это ракушка, подобная тем, что валяются на пляжах, все еще в слизи от улитки, которая покинула их. Твой стыд перед самой собой напугал тебя настолько, что ты не позволяешь никому любить тебя. Поэтому тебя никто и не полюбит. Можешь быть в этом уверена.

– Будь ты проклят, Бартоломью Нун. Будь проклят твой… – она попыталась найти слово, достаточно оскорбительное для того, чтобы выразить свою мысль, и достаточно умное, чтобы не унизить ее гордость. – Отвратительный придаток. Я надеюсь, этот поганый кусок плоти, который висит у тебя между ног, сморщится и отпадет из-за того, что ты перестанешь им пользоваться.

Он засмеялся, громко и раскатисто. Бледное лицо Хестер вспыхнуло, и она выбежала из комнаты, оставив дверь открытой. Смех Бартоломью прервался так же неожиданно, как и начался. Он откинулся в кресле, поглощенный чем-то более важным, чем эта неприятная встреча. Хестер была права, он мало спал этой длинной и одинокой ночью. Каждый раз, когда он закрывал глаза, сцены Эри в постели с Причардом вспыхивали у него перед глазами в трехмерном цветном изображении, как в стереоскопической трубе, которую Хестер купила в Тилламуке. Он и не собирался отрицать, что любит Эри, и его мучила мысль о том, что какой-то неуклюжий медведь Причард спит с ней. Эти сцены в его голове были даже хуже того, что описала Хестер. С глубоким выдохом он поднялся с кресла и выглянул в окно. День был прекрасным. Шторм уже закончился, и небо прояснилось. Вдалеке/в море, подгоняемая легким бризом, виднелась грациозная черная яхта на фоне лазурного неба. Он увидел то место у берега, где всего три ночи назад ласкал нежное тело Эри своим языком, своими руками. Забыла ли она то, что они испытывали вместе, когда вышла замуж?

Снедаемый этими мыслями, он перешел в гостиную, чтобы посмотреть на дом, который теперь стал ее пристанищем. В это утро Эри не занималась своей обычной работой по хозяйству. Все ли у нее в порядке? Не обидел ли ее Причард?

Он не услышал, как Хестер подошла к двери.

– Если тебе так больно видеть эту девочку женой моего несчастного племянника, то почему бы тебе не отказаться от своего поста? – спросила она. – Мы могли бы вернуться в город, и ты принял бы участие в выборах мэра. Старый Дункан уже сказал, что он не будет участвовать в следующих выборах.

Не поворачиваясь к ней, он сказал:

– Я же тебе уже говорил, я не собираюсь возвращаться в город. Я счастлив здесь. Я без ума от моря и от моих птичек.

– И от этой суки в постели Причарда, – эхом ответила она. – А как же я? Разве мое, счастье не имеет для тебя значения? Мне здесь все опостылело, Бартоломью. Это и есть моя единственная болезнь. Если ты действительно беспокоишься о моем здоровье, отвези меня обратно в город, и ты посмотришь, какой цветущей я могу быть.

– Ты утратила право на мою заботу о тебе в тот день, когда закрыла передо мной двери своей комнаты, Хестер. Я всю свою жизнь только и делал, что заботился о других. А теперь я буду заботиться о себе сам, делать то, что сам посчитаю нужным.

– Вместе с этой шлюхой? Ты будешь гореть в аду! – фыркнула Хестер.

Бартоломью повернулся и пронзительно посмотрел на нее.

– В течение семи лет ты делала все, чтобы моя жизнь была адом. И у тебя это хорошо получалось. Но больше у тебя ничего не выйдет. Мне теперь все равно, что ты будешь делать.

Его внимание переключилось на дом в сорока футах от его собственного, он не обращал больше внимания на Хестер, как будто она была какой-то букашкой. Хестер всегда знала, что он не любит ее – он не любил ее даже тогда, когда они поженились, – несмотря на то, что она стирала пальцы до крови, готовя и убирая, заботясь о его парализованном отце и о нем. Она была недостаточно хороша для Бартоломью Нуна. Она же простушка, которой безразлична даже собственная жизнь, потому что ей не повезло от рождения, ведь она родилась в семье белого южанина-бедняка!

Если бы Хестер могла быть честной с собой, то ей пришлось бы признать, что именно то, что Бартоломью не любил ее, и толкнуло ее в его постель в ту ночь, тогда умер его отец. Именно это и необходимость позаботиться о своем будущем. Он хотел ее тело так же сильно, как Ленни Джой, это было давно, когда ей было шестнадцать лет. Ленни Джой сбежал, чтобы не платить за то, что она ему отдала. А Бартоломью не сбежал. Она позаботилась, чтобы он не сбежал. И она заставила его заплатить за то, что он грязно использовал ее тело. Он заплатил так, как она всегда мечтала заставить заплатить Ленни Джоя.

Эри закрыла книгу доктора Чейза и пошла на кухню проверить, как там ростбиф, который она готовила на ужин. Ей уже порядком надоела эта книга «Советы по домоводству». «Делайте все вовремя. Храните все в надлежащем месте. Кладите все на свои места». Даже чтение этих слов производило гнетущее впечатление. Наверняка, добрый доктор Чейз не знал, что значит просто радоваться жизни. Она представила, как доктора мучит бессонница, и для него единственным спасением от нее было придумать для других новое правило жизни.

Эри перевернула ростбиф и придирчиво оглядела кухню. Требовалось добавить что-то яркое, чтобы сделать ее более жизнерадостной. Она было решила перенести сюда мамин сервиз, который она поставила в столовой, но потом передумала. Каждая комната в доме требовала какого-то украшения. Она попросит Причарда приобрести новые желтые шторы для кухни и скатерть в тон шторам.

Когда Хестер уговорила ее приступить к смене обстановки в доме, который отныне станет ее новым жилищем, Эри испугалась при виде того, что она тут обнаружила. Мойка и кухонный стол были завалены грязной посудой вперемешку с пустыми ящиками, остатками еды, консервными банками, которые Сим приспособил под пепельницы, и старыми номерами газеты «Хэдлацн Херальд». На полу около плиты валялись горы пепла и стружек. Требовалась только искра, чтобы из всего этого вспыхнул настоящий пожар. По всему столу были разбросаны засохшие продукты, а стены были испачканы отпечатками грязных рук.

Мебель давно не мыли и не полировали. Мышиная семья, которую она обнаружила в кладовой, похоже, и не собиралась покидать свое жилище, а запахи табака, прогорклого масла и жженой древесины упрямо не хотели уходить, несмотря на все ее усилия и старания. Эри была уверена, что в этом доме ничего не мыли, не чистили и не подметали с того момента, когда он был построен, слава Богу, что это произошло всего лишь в прошлом году. Ее уже просто тошнило при виде грязных окон и слоя пыли повсюду.

В течение двух часов после того, как утром Причард ушел сменить Сима, Эри лежала в постели, обдумывая сложившуюся ситуацию. От ее обычного оптимизма не осталось и следа. С какой бы стороны она не смотрела на ситуацию, она не могла найти подходящего решения. Похоже, ответа просто не было. Она любит одного человека, а вышла замуж за другого. Для Причарда вторым, после бейсбола, объектом поклонения был он сам. Он никогда не слышал о Платоне, называл Шекспира щеголем и считал, что внимания стоят только те птицы, из которых получаются вкусные блюда, например, утка, гусь, малиновка или фазаны, которых выращивал Бартоломью. Его руки были все время холодны, как море зимой. Она чувствовала это каждый раз, когда он к ней прикасался. Его поцелуи напоминали ей желто-зеленого лесного слизняка, которого она когда-то видела.

Такие ли чувства испытывала Хестер к Бартоломью? Это ли было причиной того, что она не впустила его в свою комнату на следующий день после свадьбы? Нет. Это было просто невозможно представить. Нежность и чувственность были второй натурой Бартоломью. Он, наверняка, был таким же нежным с Хестер, как с ней самой.

Бартоломью. Эри закрыла глаза, на них навернулись слезы. Она не отдаст его этой женщине! Как она могла вновь смотреть ему в глаза после случившегося, она увидит в них лишь боль, ведь он и все остальные посчитали, что вчера Причард сделал с ней в постели нечто большее, чем она могла вынести.

У нее вылилось немного крови после того, что они делали с Причардом, но только чуть-чуть. И когда она исследовала себя, точнее эту интимную, чувствительную часть своего тела, которая могла заводить мужчин до такой степени, что они становились просто зверьми, и которая под нежными и заботливыми руками Бартоломью вознесла Эри до небес, она обнаружила, что драгоценная мембрана все еще находится на своем месте. И если она и дальше будет поступать так же, то ничего с ней не произойдет. По крайней мере, пока она и ее муж не смогут прийти к взаимопониманию и найти какое-нибудь взаимоприемлемое решение.

С улицы доносилось чистое и высокое пение птиц. Из окна она увидела желтенькую птичку, которая сидела на перилах. Птичка была просто прекрасна, но пока Эри пыталась разглядеть получше, что же это за птичка, та улетела в сторону леса, на который смотрела северная сторона дома.

С момента своего приезда она чувствовала острую необходимость выйти на улицу и исследовать эту манящую живую зеленую стену, в которой таилось какое-то непонятное ей обещание. Сейчас это чувство снова волной захлестнуло Эри. Если она выйдет из дома так, чтобы дом находился между ней и кем-то, кто, возможно, наблюдает за ней, то она сможет достичь деревьев незамеченной – она не хотела, чтобы ее заметили. Хестер будет злиться на нее за то, что она не занимается домашними делами, а Бартоломью…

В жажде свободы Эри сняла свою шаль с крючка и через заднюю дверь вышла из дома.

Что-то розовое и яркое, как цветок рододендрона, привлекло внимание Бартоломью. Он отдернул штору и присмотрелся внимательнее. За оградой кто-то, одетый в розовое, бежал к лесу, едва касаясь ногами земли. Эри.

Его сердце сжалось, когда он смотрел, как ее стройная, манящая фигурка побежала по старой индейской тропинке, которая ведет к пляжу со стороны Барнагата, и пропала в лесу.

Если он побежит через лес со стороны амбара, то, возможно, он сможет ее догнать, а Хестер никогда этого не узнает.

Он опустил штору и заставил себя пойти к двери медленней, чем он хотел на самом деле, – спокойствие лишь чуть прикрывало ту бурю чувств, которая бушевала в нем.

Нежные, как руки матери, деревья приняли Эри в свой мягкий, неброский мир, и безмятежность волной захлестнула ее. Как мягкая губка, слой мха и вечнозеленая хвоя поглотили звуки ее шагов по узкой индейской тропинке, такой же древней, как ель над ее головой.

Вся земля была густо покрыта различными оттенками зеленого цвета. Деревья, бревна, даже болота были покрыты мхом и лишайниками, это делало опасным любой шаг в сторону от тропинки. За исключением тропинки, вся земля была покрыта зеленью. Папоротники, высотой достающие ей до пояса, поднимали свои листья навстречу тому небольшому количеству солнечного света, который попадал сюда и скудно освещал пространство под огромными деревьями. Земля была выстлана ковром лепестков белого и розового цвета вперемежку с ягодами. Широкие листья и прячущиеся под ними белые цветы наполняли воздух ароматом ванили. Куда бы ни глянула Эри, ей казалось, что это место оставалось неизменным с тех пор, как Бог создал землю. Огромный, сильный и в тоже время мягкий, как бархат, лес укутывал ее, как объятия Бартоломью. До нее донеслось громкое карканье. Она подняла голову и увидела большую иссиня-черную птицу. Нигде не было видно той маленькой желтой птички, которую она видела на пороге. Она пошла в сторону тропинки, рассматривая заросли конского щавеля, среди которого виднелись розовые цветы точно такого же оттенка, как платье Эри. Она почувствовала прикосновение чего-то, как будто кто-то обнял ее невидимыми руками, поднялась и обернулась. Он стоял в футах тридцати от нее, солнце играло в его темных волосах. Он смотрелся здесь, в этом лесу, среди дикой ароматной растительности и богатой плодоносной земли, как дома. Как первобытный человек, Эри испустила дикий крик и побежала ему навстречу, но он поднял руки.

– Не пытайся подойти ко мне поближе, – Бартоломью жестом показал на пространство между ними, покрытое лужицами воды и яркими большими цветами, похожее на отрез желтого сатина, расшитого золотыми узорами. – Здесь болото, – сказал Бартоломью, и они молча смотрели друг на друга, стоя по разные стороны топи. Жужжали насекомые, с кочки на кочку прыгали земляные лягушки.

– У тебя все в порядке? – спросил он наконец. Эри утвердительно качнула головой, отчаянно желая броситься ему в объятья и рассказать, какой ужасной была прошедшая ночь. Но она знала, что он почувствует себя только хуже. Она боялась, что расплачется, и будет выглядеть просто глупо.

Эри, окруженная лесной растительностью, показалась Бартоломью гораздо соблазнительнее, чем когда бы то ни было. Его лесная нимфа. Он глядел на ее волосы, ниспадающие на плечи, и чувствовал, что все бы отдал, чтобы прикоснуться к ним.

– Я видела сойку, – мягко сказала Эри. Бартоломью улыбнулся.

– Правда?

Эри пожала плечами:

– У нас нет таких птиц на востоке. А как называются вот эти странные цветы?

– Скунсова капуста. Она называется так из-за запаха, – установилась долгая пауза. Им хотелось столько рассказать друг другу, но они не находили нужных слов. Самое важное читалось в глазах: тоска, любовь, печаль…

Наконец он поднял руку, но потом безжизненно уронил ее.

– Мне пора возвращаться, скоро мне нужно будет сменять Причарда.

Эри закусила губы, чтобы не начать умолять его остаться. Бартоломью отступил на шаг, потом еще, а она стояла и молчала, борясь с желанием заплакать.

Бартоломью заставил себя повернуться. Он прошел с полдюжины шагов, затем оглянулся и увидел, что она стоит на прежнем месте.

– Что ты мне сказала по-гречески, когда я подвел тебя к Причарду, перед тем как священник объявил вас мужем и женой?

Эри отвечала медленно, мягко и с чувством.

– Я сказала, что мы отведали вместе хлеб и соль. Это означает, что мы ели одну пищу, вместе переносили тяготы и вместе радовались, и что ничто не может разрушить чувства, связывающего нас, – понизив голос, она добавила: – Даже смерть.

Эри вернулась домой немного погодя. Дом был полон дыма, а Хестер махала фартуком над сгоревшим ростбифом.

– В твоей голове есть мозги? – закричала Хестер. – Ты могла сжечь весь дом, бросив мясо на огне!

Эри подбежала к чугунку, в котором она поставила готовиться ростбиф. Мясо было черным с одной стороны и сырым с другой. Хестер поставила сковородку с ростбифом на стол и открыла окно, чтобы проветрить комнату.

– Извините, я… – сказала Эри.

– Оставь свои бесполезные извинения себе. Я всегда знала, что ты ничтожное существо – с того момента, как впервые увидела тебя. Но Причард захотел на тебе жениться. Я тебе вот что скажу, мисс Крутая, – Хестер склонилась настолько близко, что Эри почувствовала запах тоника, который та постоянно пила. – Будет лучше, если ты сделаешь его счастливым. Или…

– Хестер! – Бартоломью стоял возле двери. Его темные глаза были как куски обсидиана[10], холодные и опасные. Хестер сразу начала защищаться.

– Она ушла и оставила ростбиф на плите. Она…

– Хестер! – Бартоломью подошел к столу и посмотрел на ростбиф. – Только одна сторона сгорела. Отрежь эту часть, а остальное будет в порядке. – Сырая сторона была покрыта красновато-коричневым веществом. Он взял ее на палец, понюхал и попробовал кончиком языка.

– Ты добавляла красный перец? – спросил он Эри.

– Красный перец? – повторила она. – Что это такое?

На столе стояла перечница. Бартоломью взял ее и показал:

– Разве ты не сыпала это на ростбиф?

– Что здесь делает эта мерзкая тварь? – закричала Хестер, указывая на кошку, которая спокойно вылизывала свой хвост.

– Это Туте. Я закрыла ее в кладовке, чтобы она ловила там мышей. – Эри вышла в коридор между кладовкой и кухней. – Я не понимаю, как она оттуда выбралась.

– Я думаю, что я понимаю, – ответил Бартоломью, подбросив перечницу одной рукой и поймав ее другой. Он внимательно посмотрел на Хестер.

– Почему ты так на меня смотришь? – перепугалась Хестер. – Эта тупица не может отличить красный перец от обычного. Ей нельзя доверять даже такие мелочи, как поджарить ростбиф.

– Но я не клала перец, – сказала Эри.

– Неважно, – ответил Бартоломью. – Просто смой его. – Он повернулся к жене. – Пойдем, Хестер. Теперь ты можешь заняться своими делами.

– Кстати, о занятии своими делами, что ты здесь делаешь? – проговорила Хестер.

– Я шел к маяку и увидел дым. Пойдем, я проведу тебя домой.

Когда она открыла рот, чтобы возразить, он мягко сказал:

– Может, ты хочешь отменить ту маленькую сделку, которую мы заключили?

С несвойственной для нее покорностью Хестер вышла через заднюю дверь. Повернувшись к Эри, Бартоломью кивнул в сторону кошки:

– Ты назвала ее Туте?

Эри выдавила из себя улыбку.

– Она вечно голодная, и поэтому хорошо ловит… мышей.

Его глаза потеплели. Он засмеялся и вышел, оставив ее озабоченной. Какая же сделка заключена между Бартоломью и Хестер? Ей показалось, что эта сделка имеет отношение и к ней.

Бартоломью оставил Хестер на пороге их дома и пошел к маяку. Ужаснувшись при виде опрятного, довольного лица Причарда, он тихонько закрыл дверь за собой.

– Добрый вечер, Причард.

Молодой человек бросился навстречу.

– О, дядя Барт!

Затем Причард уселся за стол и вернулся к просмотру вахтенного журнала, который лежал перед ним.

Бартоломью нахмурился. Что-то беспокоило его племянника, но у Бартоломью не было желания спрашивать об этом. Он начал подниматься по ступенькам, ступая сразу через две, когда услышал голос Причарда. Скрипнув зубами, он посмотрел на юношу сквозь металлическую ограду.

– Что такое, Причард?

– Можно поговорить с тобой? – ответил тот. Нервная дрожь в голосе парня была плохим знаком. Чувствуя себя, как в ловушке, Бартоломью вернулся. Причард не смотрел в глаза дяди, а делал вид, что интересуется барометром на стене. Еще один плохой знак.

– Я хотел спросить ну… те женщины, которые… ну, ты понимаешь… которые раньше никогда… Всегда ли… им тяжело в первый раз?

Бартоломью опустил плечи. Он не хотел слышать этого, не хотел знать, насколько унизительной была для Эри первая брачная ночь с неопытным, бесчувственным медвежонком, таким, как Причард.

– Боюсь, у меня мало опыта с девственницами, Причард.

– Вы имеете в виду, что кроме тети Хестер, ..

Пауза, которую сделал Бартоломью, могла бы быть ответом для более чувствительного человека, но Причард только посмотрел на своего дядю в ожидании.

– Да, – сказал Бартоломью, – кроме твоей тети. Если ты говоришь о первоначальных трудностях…

– Первоначальных трудностях? – смех Причарда таил в себе и облегчение, и страх. – Да, потом легче будет, не так ли? В голове у Бартоломью возник вопрос, который он не хотел задавать. Он знал человека, который однажды рассказал о том, что не мог жить супружеской жизнью, пока его супруге хирургическим путем не удалили плеву. Бартоломью не хотел и думать о том, что Эри придется пережить такую боль и унижение.

– Нужно научиться быть терпеливым? – добавил Причард с надеждой. – Каждый раз будет все легче?

– Просто нужно уметь себя контролировать, – сказал Бартоломью.

Причард попытался опять засмеяться, но смех получился неестественным.

– Да, без этого парень будет обделывать простыни, как тринадцатилетний, вместо того, чтобы делать это туда, куда положено. Хорошо, что мне не нужно беспокоиться об этом. Это было бы, – он тяжело сглотнул, – унизительно.

Бартоломью про себя выругался. С одной стороны, его возбуждала мысль о том, что его племянник не смог взять то, что ему положено, а с другой стороны, страх Причарда потерять контроль над собой мог добавить ему проблем. Бартоломью боролся с чувством вины и желанием усилить страх Причарда – вместо того, чтобы облегчить его.

Причард резко швырнул вахтенный журнал в ящик.

– Мне пора домой, – сказал он и попытался улыбнуться, но вместо улыбки получилась гримаса. – Дома меня ждет жена.

До того, как Бартоломью успел вымолвить хоть слово, молодой человек уже был за дверью.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Пальцы ее ног были черны. Хестер заметила это, когда сбросила обувь.

Она выплеснула остатки горячей воды в таз и поставила кастрюлю обратно на огонь. Затем локтем попробовала температуру воды. Ее ладони уже не могли отличить кипяток от теплой воды. Она взяла мыло, полотенце и новую ночную рубашку. Щелкнули замки – она закрыла все три кухонные двери. Ее одежда с легким шелестом упала на пол. Слегка подумав, она сняла с себя нижнее белье. В ее движениях скользила неуверенность в себе – чувство, с которым она постоянно жила последнее время.

Только после того, как она повесила всю свою одежду на спинку стула и осталась обнаженной, такой, какой Творец и создал ее, она позволила себе посмотреть на свои стопы. Она увидела то, что так боялась увидеть, – они были еще чернее, чем обычно. Пятка, подошва, пальцы, черные, как ночь. И холодные, как лед. Они выглядели мертвыми. Она содрогнулась от ужаса.

С тех пор, когда Бартоломью вернулся из Портленда, она носила новые светло-коричневые французские туфли с пряжкой, которые он купил ей. Снова и снова она терла стопы до крови, пытаясь отмыть их от черноты, но они оставались черными. Она уже не могла списывать это на краску ее старых туфель.

На это нельзя было закрыть глаза. За что Господь наказывал ее? Как он может быть таким несправедливым? Разве она недостаточно пострадала за свой грех? Она была такая юная, когда Ленни Джой взял ее, что она с трудом понимала, что же он делает с ней. С того момента она никому не позволяла притрагиваться к своему телу. Конечно, была одна ночь, которую она провела в постели с Бартоломью, но это было не в счет – на следующий день они поженились. Лишь прелюбодеяние и секс до замужества считаются грехами.

Наверное, то, что было причиной почернения ее стоп, было и причиной судорог в бедрах, холода и боли в щиколотках. Может, поэтому же ее мучили неутолимая жажда, тошнота и понос, головокружение и незаживающие язвы, а также потеря веса, независимо от того, как хорошо она питалась?

Хестер поставила стопу на колено, чтобы лучше видеть. На пятке был красный волдырь, который напух и болел. Она наклонилась ниже и увидела, что он лопнул. «Наверное, от новых туфель», – решила она. Взгляд на ранку причинял больше боли, чем сама ранка, но затем она подумала, что в последнее время ее стопы, как и ее ладони, утрачивали чувствительность.

Она осторожно влезла в таз и погрузилась в теплую воду. Был ли Бартоломью прав? Не есть ли это наказание за то, что она не пустила его к себе в постель? Она обещала любить, чтить и слушаться его, но разве, черт возьми, это означает, что она обязана позволять ему пользоваться своим телом всякий раз, когда он того пожелает? С другой стороны, если бы она пускала его в свою постель, то, может быть, он прекратил бы бегать за Эри.

Он убежал в лес тогда, и Хестер была уверена, что туда же побежала и Эри, вместо того чтобы готовить ростбиф. На следующий день после свадьбы уже встречается в лесу с чужим мужем! Хестер знала, что ее болван племянник не сможет положить этому конец – он был слишком увлечен своей молодой женой, чтобы понять, кто же она на самом деле хитрая стерва, бегающая за чужими мужьями. Хестер, как обычно, придется опять все делать самой.

В соседней комнате Причард уже в сотый раз посмотрел на часы. Двадцать минут десятого. Давно пора ложиться спать. Он отложил в сторону свою новую жесткую перчатку, которую он смазывал норковым маслом. Такие жесткие перчатки поступили в продажу всего год назад, и большинство игроков все еще пользовались старыми, в которых рука защищалась обычным куском кожи. Как только он насобирает достаточно денег, он закажет себе пару новых кроссовок, в которых ногам намного удобнее, чем в тех, которые у него сейчас. Он поднялся, громко зевнул и театрально потянулся, показывая, насколько он устал.

– Ты идешь спать? – спросил он Эри.

Она сидела в гостиной и зашивала юбку, которую она умудрилась порвать в лесу, во время той памятной прогулки. Ее муж был необычно тих весь вечер. Она уже начала надеяться, что он слишком устал, чтобы заниматься любовью. Но, подняв на него глаза, она с замиранием сердца увидела, как топорщились его брюки. Она быстро отвела взгляд в сторону.

– Ложись. Я хочу закончить шитье. Я приду через минутку.

Причард скривился и прохрипел:

– Разве ты не можешь сделать этого завтра?! Я хочу, чтобы ты тоже ложилась спать. Сейчас.

Эри тревожно глянула в сторону закрытой двери первого помощника смотрителя.

– Тише. Сим может услышать. Он же совсем рядом, в соседней комнате.

Причард прислушался и услышал, как старик пел низким баритоном одну из своих морских песен:

Вокруг мыс Горна мы пойдем,

Эгей, Эгей, Эгей.

Вокруг мыс Горна мы пойдем,

Эгей, Эгей, Эгей.

– Он поет. Нас он не слышит, – Причард попытался схватить ее за руку и стащить с софы. – Кроме того, что плохого в том, что я хочу, чтобы моя жена пошла в постель вместе со мной?

Эри вспыхнула и одернула руку.

– В этом нет ничего плохого. Я просто прошу тебя говорить потише о таких вещах, чтобы другие не слышали.

– Я же сказал, что Сим нас не слышит. Пойдем.

Эри так хотела избежать сцены, которая произойдет, как только они подымятся наверх, но она боялась ослушаться его. Почему Причард не мог просто подняться наверх и уснуть, как она надеялась? Она вздохнула. Какая польза откладывать неизбежное? Лучше уж однажды пережить это.

– Хорошо, – сказала она, воткнула иголку в кусок ткани и спрятала все в ящик для швейных принадлежностей. – Я приготовлю Симу поесть и сразу же поднимусь.

Причард улыбнулся и поднял ее с места, не дожидаясь, пока она придумает следующую отговорку:

– Он сам приготовит себе поесть. Пойдем со мной. Сейчас же!

Причард чуть ли не волоком тащил Эри вверх по ступенькам. Вдруг в голове у него всплыл сегодняшний разговор с Бартоломью, и он замедлил шаги. Он хотел Эри настолько сильно! Ему хотелось наконец-то узнать, что же чувствует мужчина, когда он входит в женщину. Но его пугало то, что вчера он так быстро кончил. Если он опять опозорится, не станет ли Эри прилюдно насмехаться над ним, как это делала жена Джими Кейна? После такого позора бедняга стал совсем импотентом. Даже портлендские шлюхи не смогли его возбудить. Эта мысль слегка поубавила напряжение у него в брюках.

Когда они вошли в спальню, Причард выпустил руку Эри. Она закрыла дверь и прижалась к ней спиной, потупив взгляд, как бы стесняясь. Он снял пиджак и повесил его на спинку стула, затем отпустил подтяжки и снял рубашку. Она стояла все так же неподвижно, прижавшись к двери. Думая, что Эри боится боли, которую ей придется пережить, когда он будет входить в нее, он подошел к ней и обнял ее за плечи. Причард вздохнул с облегчением, когда смог поцеловаться с Эри, не зацепившись носами.

– Сегодня я постараюсь быть более терпеливым. Ты такая маленькая! Я не хочу сделать тебе больно.

При этих словах она подняла взгляд:

– Мне уже больно.

– Правда?

– После вчерашнего.

– А-а.

– Ты не будешь возражать, если мы подождем?

Ее просьба очень огорчила его, но вместе с тем в ней было что-то успокаивающее. Он не сможет опозориться, если не будет пробовать сделать это.

– Сколько же мне ждать?

– Мы знаем друг друга так мало, Причард! Ты все еще кажешься мне чужим. Ты должен понять, что это значит, быть женщиной. Всю нашу жизнь нам внушают, что нам нужно хранить свою невинность, что плохо позволять мужчине прикасаться к тебе. Затем внезапно ты выходишь замуж, и нужно отдаться человеку, которого даже не знаешь. Непросто сказать своему телу: «Все, теперь уже можно. Теперь все в порядке». В душе я чувствую смущение и страх. Мне нужно время.

Причард отпустил ее и сделал шаг назад.

– Но я не незнакомец! Я твой муж.

– Я знаю, Причард, – она попыталась сохранить спокойствие, зная, что если она позволит эмоциям взять верх, все пропало. – И я хочу быть тебе хорошей женой, Причард. Я хочу сделать тебя счастливым. Но разве не можем мы начать не спеша? Так, как это было бы, если бы мы встретились в городе и ты бы ухаживал за мной должное время.

– Значит ли это, что я больше не могу целовать тебя? – он поднял руки вверх в жесте отчаяния. – И ты вернешься к тете Хестер?

– Нет, – чувствуя себя виноватой и пытаясь успокоить его, она положила руки на его оголенную грудь. – Мы женаты. И мы будем жить вместе. Хотя нам будет легче, если я пока буду спать в другой комнате.

Причард уставился на нее, пытаясь собраться с мыслями. Она была совсем рядом и нежно прикасалась к нему – О Господи, ее рука лежит на его оголенной груди, еще минута, и он взорвется! Он не мог больше ни о чем думать! Он никогда не сможет лежать с ней рядом в одной постели и не сходить с ума.

– Так нам будет лучше обоим, Причард. Ты сам увидишь. А когда мы будем готовы жить настоящей супружеской жизнью, я обещаю, все пройдет намного легче, чем это было прошлой ночью.

Права ли она? Будет ли легче, если действительно пройдет некоторое время? Если они получше узнают друг друга и будут чувствовать себя более комфортно в присутствии друг друга? В ее словах был здравый смысл. Если он привыкнет к тому, что она всегда рядом с ним, к тому, что он может поцеловать и прикоснуться к ней тогда, когда захочет, то он наверняка сможет лучше себя контролировать, когда она будет готова вернуться к нему в постель.

– Хорошо, – сказал он, усевшись на матрац. – Но сколько мне ждать?

С прирожденным инстинктом истинного коммерсанта она сложила губки бантиком, изобразив раздумье:

– А сколько обычно ухаживает мужчина за женщиной до замужества?

Причард рывком вскочил на ноги:

– Господи Иисусе, ты хочешь, чтобы я ждал целый год? Эри, я не…

Она успокаивающе подняла руки.

– Нет. Я думала всего о двух месяцах, Причард.

Два месяца – это звучит намного лучше, чем целый год. Два месяца он сможет пережить. И, может быть, если он будет с ней ласков, позже он сможет уговорить ее сократить этот срок до месяца. Или еще меньше.

– Хорошо, два месяца.

Она улыбнулась и поцеловала его в шею.

– Пойду переносить свои вещи в другую комнату.

– Я не хочу, чтобы об этом кто-нибудь знал, – сказал Причард, когда Эри открыла ящик комода и достала оттуда кружевное белье.

– Все, что мы делаем вдвоем, останется нашим секретом, и это никого больше не касается, Причард.

– Хорошо.

Причард почувствовал, как с его плеч свалилась гора, давившая его весь день. В таком настроении, с надеждой думая о будущем, он наблюдал, как она переносила свои вещи в спальню, находившуюся по ту сторону холла. Теперь ему надо подумать о том, как получить место в бейсбольной команде «Цинциннати Ред Стокингз». Новичку обычно не дают играть в стартовом составе, пока он не проявит себя. Но если этой мечте суждено когда-либо сбыться, он хотел бы получить место в основном составе еще до того, как закончится первый круг чемпионата. Так же точно он постудит и с Эри. Черт возьми, он будет с ней настолько ласков, что через неделю Эри будет сама умолять его, чтобы он разрешил ей вернуться в их постель!

– Эй, Эри, – тихо сказал он, следуя за ней в другую комнату, – ты же из Цинциннати? Ты когда-либо видела, как играют «Ред Стокингз»?

Она на секунду прервала развешивание своих вещей в шкафу и непонимающе посмотрела на него.

– Играют «Ред Стокингз» ?

– Да. Это первая профессиональная бейсбольная команда. Однажды у них была победная серия из ста тридцати матчей. По-моему, они и сейчас лучшая команда в лиге.

– К сожалению, я никогда не была на бейсболе. Вы играете здесь в бейсбол?

Он отошел с дороги, чтобы она смогла пройти. Перемена темы разговора помогла ему преодолеть боль в паху.

– С кем здесь можно играть? С теми пятью людьми, которые здесь работают? Нужно хотя бы девять человек только в одну команду. Похоже, ты ничего не знаешь о бейсболе, не так ли?

Не обращая внимания на презрительные нотки в его голосе, Эри перенесла мамину вязаную салфетку для трюмо в другую комнату и бережно положила ее перед зеркалом. Затем на эту салфетку она положила свою расчески, зеркальце и фотографию своих родителей в серебряной резной рамке.

– Да, ты прав.

– Тогда я должен тебя научить. Если мы собираемся создать свою собственную команду, то тебе тоже нужно научиться понимать игру.

Эри развернулась и в изумлении уставилась на него.

– Создать свою команду? Ты что, хочешь, чтобы я родила девять детей?

– Конечно! А ты разве не хочешь? – с улыбкой ответил Причард.

– По правде говоря, я никогда даже не задумывалась об этом.

– А пора бы и задуматься. И чем быстрее, тем лучше. Тем более, что мы немало времени потратим понапрасну. И если ты будешь рожать девочек, то потребуется немного больше время для создания команды из девяти мальчиков.

Она стояла с широко открытым ртом, пытаясь осознать его слова. Для того чтобы было девять мальчиков, ей нужно будет родить по крайней мере дюжину детишек! И когда же у нее будет время читать и изучать орнитологию?

Причард вернулся в свою комнату, будучи в намного более бодром расположении духа, чем тогда, когда он тащил Эри наверх. Завтра он поговорит с дядей Бартом о том, чтобы взять пару выходных и съездить с Эри в Портленд или Асторию на матч хороших бейсбольных команд. Команда, в которой он летом играл в Тилламуке, казалась Причарду слишком любительской. Ему пришло в голову, что на его жену произведет впечатление не что-нибудь, а только самое лучшее. И очень важно, чтобы его жена разделяла его увлечение игрой. Намного более важно, чем те книги, которые она читала, или ее глупые птицы.

Он подумал о том, что неплохо было бы попробовать взять ее, когда они будут в Портленде. У него не было ни малейшего желания провести всю свою жизнь смотрителем маяка. Это лишь временная работа, пока он получит место в профессиональной команде. Главное в его жизни – бейсбол, он будет лучшим игроком за всю историю Национальной Лиги. Все, что ему нужно, – это возможность показать себя.

Одновременно он подумал, что неплохо бы съездить в Тилламук и заплатить Нетти Тиббс, которая живет на дальнем конце Хоквартонской топи. Он слышал, что за полдоллара Нетти научит мужчину всему, что он захочет узнать о сексе. К тому же мужчине не стоит беспокоиться о том, чтобы удовлетворить женщину подобного рода. Он может кончать настолько быстро, насколько он сам захочет, и ему не нужно будет сначала идти под душ. Однажды попробовав и поняв суть, он будет чувствовать себя с Эри намного уверенней.

Все, что ему было нужно, – только найти повод поехать в город без своей новой жены.

Бартоломью эта ночь на маяке показалась необычайно длинной. Он натирал бронзовую оснастку, пока его пальцы не онемели. Потом он попробовал отжиматься на одной руке. Когда было еще достаточно светло, чтобы обходиться без фонаря, он бегал вверх и вниз по ступенькам, да так, что эхо от ударов его каблуков по железным ступеням звучало по всему маяку. Когда стемнело, он принялся читать «Божественную комедию» Данте. Он бросил чтение, когда слова стали расплываться у него перед глазами. К тому времени, когда старый Сим сменил его, Бартоломью был настолько измотан, что мечтал обнять только свою подушку, а не Эри Скотт Монтир.

Или он надеялся, что это так. Но когда он наконец-то добрался до своей узкой кровати, почувствовал, что его глаза не закрываются, а все тело напряжено. Он не мог уснуть. Его мысли были лишь об Эри. Получилось ли у Причарда лишить ее девственности? Было ли ей больно? Или, что еще хуже, ей это понравилось?

Легкий стук в дверь был для Бартоломью большой неожиданностью. Только серьезные проблемы с маяком могли привести кого-то к его двери в столь позднее время. Но какие проблемы? Шторма не было. Кроме того, перед тем как уйти, он все проверил несколько раз. Маяк был в идеальном порядке. Может, что-то случилось с Симом? А может, это Эри? Быть может, она убежала от Причарда и пришла к нему за защитой и утешением?

Он спрыгнул с кровати и натянул брюки. От удивления он не смог произнести ни слова, когда открыл дверь и увидел на пороге Хестер, на которой была лишь ночная сорочка, казавшаяся снежно-белой в свете фонаря.

– Могу я войти? – спросила она с улыбкой, которую можно было бы назвать соблазнительной, если бы Хестер могла выразить в ней достаточно страсти.

Бартоломью осторожно посмотрел на нее.

– В чем дело? Тебе нездоровится?

Улыбка пропала с лица Хестер, и она поджала губы – верный знак недовольства. Но ее тон остался мягким:

– Нет… Просто одиноко.

Еще один сюрприз. До этого Хестер не нуждалась ни в ком, кроме себя самой. Его мозг был настолько перегружен подозрением и удивлением, что он даже не догадался стать в сторону и впустить ее в комнату. Он просто стоял, вытаращив глаза на жену.

– Женитьба Причарда навеяла на меня кое-какие размышления, – Хестер протиснулась мимо него в комнату, в которую она входила лишь для того, чтобы убрать ее. Ее тон, тембр голоса! Бартоломью подумал о том, что она пришла по какому-то необычному поводу. Что-то у нее было на уме!

– Я все время была тебе хорошей женой. Даже ты не сможешь отрицать этого, – она провела кончиками пальцев по комоду, как бы показывая его чистоту. Затем она подняла его рубашку, лежавшую около кровати, и аккуратно сложила ее. – Я содержала дом в чистоте, готовила тебе хорошие горячие обеды, помогала тебе в работах по хозяйству. – Она положила рубашку на комод, повернулась и пристально посмотрела на него. – Я уверена, что ты считаешь несколько необычным то, как я трачу твои деньги, но большинство хозяек на маяках тратят на мебель и одежду намного больше, чем я.

В ее неподвижных карих глазах читался упрек, которого она почему-то не произносила вслух. Бартоломью постарался скрыть улыбку. Чего бы она ни хотела, она отчаянно пыталась получить это. Настолько отчаянно, что пожертвовала ради этого своей ханжеской гордостью. Любопытство взяло верх над его недоумением по поводу столь необычного для Хестер поступка, но он не стал помогать ей вопросами, а просто стоял и молчал.

Как будто почувствовав его удивление, Хестер опять недовольно сжала губы. Затем она указала на пустую кровать.

– Единственное, в чем ты можешь меня упрекнуть, так только в этом, – ее голос зазвучал неуверенно. – Я решила исправить эту допущение прямо сейчас.

– Мне кажется, ты хотела сказать «упущение», Хестер.

– Какая разница?

Она повернулась, и он увидел, что она расстегнула пуговицы на комбинации. Легкое движение плечами и комбинация упала к ногам, обнажив ее худое, свечкообразное тело. Как будто она вся была из не застывшего парафина! Он отвел взгляд от ее худых, непривлекательных форм и вдруг услышал, что она залазит в постель. Изумленный, он несколько мгновений стоял неподвижно, лишившись возможности воспринимать окружающее. Из всех фокусов, которые он ожидал от нее, этот был самый невероятный. Он никогда не верил в то, что она вообще способна на такое! Его шок постепенно проходил, а вместе с этим к нему возвращалась способность мыслить. Он начал понимать происходящее. Неожиданно его наполнил гнев.

Что бы с Хестер ни происходило, она была настолько сильно испугана, что решила, что она будет наказана за неисполнение своих супружеских обязанностей. Вдруг Бартоломью ощутил, сколько удовольствия доставляет ему ее страх. Ему захотелось стать таким же злобным, какой была она.

– Вставай, Хестер. Это все равно не вылечит тебя.

Она взглянула на него, но Бартоломью смотрел вниз. Он не хотел смотреть ей в глаза. Будь он проклят! Он трахал эту свою маленькую стерву в лесу. Теперь, когда она вышла замуж за этого идиота Причарда, Бартоломью считает, что с ней можно делать это каждый раз, когда он захочет. Хестер знала, что Бартоломью считает ее ничтожеством. А теперь он еще и выставляет ее за дверь! Ему было плевать, что Бог так ужасно наказывал ее. Но ничего, она отомстит. Она найдет способ избавиться от Эрии Скотт Монтир.

Со всем достоинством, которое Хестер только могла изобразить, она поднялась с кровати и надела комбинацию. Затем она остановилась рядом с мужем, которому отдала семь лет своей жизни.

– Ты, неблагодарный ублюдок! После всего того, что я сделала для твоего мерзкого отца, а потом для тебя, ты беспокоишься только об этом своем отростке между ног. Только такой шлюхе, как она, понравится, что ты всаживаешь в нее эту штуку. Ей тоже нравится брать его в рот, как и другим шлюхам?

Бартоломью сделал вид, что не понимает. Так было безопаснее. Иначе он просто убьет ее.

– Я не ходил к шлюхам, Хестер.

– Твоя драгоценная Эри – шлюха, что бы ты сам ни думал.

Его рука сползла с дверной ручки и сжалась в кулак.

– Заткнись, Хестер, пока ты не пожалела о своих грязных словах.

Дрожь возбуждения пробежала по ней, когда она услышала металл в его голосе. Его глаза потемнели. Такими они были тогда, в саду, когда он взял ее. Она улыбнулась. Наконец-то она смогла вызвать в нем хоть немного страсти, после стольких лет безразличия.

– Никогда я не буду жалеть о том, что говорю о твоей возлюбленной шлюхе, – он задыхался от ярости, а она продолжала:

– Нет на земле таких грязных слов, чтобы полностью описать ее. Ты заметил, какой на кухне стоит запах? Она принесла букет лесных цветов. Чтобы отблагодарить меня за спасенный ростбиф. Тупая маленькая сука сунула в центр своего букета скунсову капусту! У нее даже хватило ума принести в дом кошку, как будто в насмешку надо мной. Ну, ничего, посмотрим, кто будет смеяться последним…

– Закрой рот, Хестер, а не то я…

– Оставь свои угрозы для других! Для тех, кто тебя боится. Скажи хоть слово о моем городском прошлом, и я всем расскажу, что ты заставил своего племянника жениться на ней, чтобы она жила рядом с тобой. Она просит тебя лапать ее, Бартоломью? Она бегает за тобой, как сука во время течки?

Бартоломью почти физически ощущал острое желание убрать злобный взгляд у нее с лица и еще больше – мерзость из ее души. Но однажды он уже попробовал поступить так, это оказалось слишком тяжело для него. Он смотрел на жену. Внезапно ему показалось, что в ее глазах светится такой же странный блеск страсти, какой он видел тогда, когда впервые взял ее. Он вдруг успокоился и улыбнулся.

– Ты больна, Хестер, и не только телом. Ты же знаешь, что если дойдет до развешивания грязного белья, то ты будешь выглядеть похуже, чем Эри. Даже Причард откажется поддержать тебя. У него нет претензий к своей молодой жене, – он устало облокотился на дверь. – Завтра я повезу тебя к доктору Уиллсу. Мне кажется, у тебя лихорадка. Ты вся вспотела, хотя воздух сегодня прохладный, и от тебя пахнет, как от протухших яблок.

Ее щеки вспыхнули ярким румянцем.

– Если я и больна, то только из-за тебя, из-за твоего желания покрыть каждую женщину, которую ты видишь.

– Это неправда, Хестер, у меня, например, нет ни малейшего желания проделывать это с тобой, – он взял ее за руки и вывел из комнаты. – Я проведу тебя в твою комнату. Завтра на рассвете будет прилив. Будь готова выехать за час до него.

– Я уже сказала тебе, мне не нужен доктор, потому что причина моей болезни – это ты, Бартоломью Нун. И я не позволю доктору прикасаться ко мне. Он такой же развратник, как и ты, он пользуется своими докторскими словечками лишь для того, чтобы поглазеть на раздетую женщину.

– Может, ты хочешь сходить в церковь? Завтра ведь воскресенье.

Когда Хестер услышала о церкви, она вся напряглась, и в ее глазах промелькнул страх.

– Да, да мне нужно сходить в церковь. Господь достаточно меня наказал. Хуже уже не будет.

Бартоломью открыл дверь в ее комнату и проводил жену до кровати.

– Не туши лампу, – сказала она, заползая под одеяло, – я не выношу темноты… там прячется дьявол, он охотится на нас. И посмотри, чтобы здесь не было котов. Если хочешь разозлить меня, поступи, как эта стерва и пусти в мою комнату какого-нибудь вонючего кота.

– Здесь нет котов, Хестер. Ложись спать.

Она повернулась спиной к стене и свернулась клубочком. Глазами она шарила в отдаленном темном углу. В воздухе витал запах мочи и еще какой-то сладковатый запах. Сначала Бартоломью не обратил на это внимания, но теперь он отчетливо это различал. Бартоломью показалось, что она больна намного сильнее, чем он подозревал. Ее упрямое нежелание лечиться убьет ее, если только он не сделает что-нибудь, чтобы предотвратить это. Неожиданно к нему в голову пришла новая мысль: это его шанс избавиться от Хестер. Все, что нужно делать, – просто не обращать внимания на ее состояние и ждать.

Он на какой-то миг поддался этому искушению, но затем выбросил эту мысль из головы. Чувствуя себя еще более уставшим, чем после изматывающей вахты на маяке, он закрыл дверь комнаты Хестер и вернулся к себе. Завтра рано рассветет, а с рассветом наступит прилив, до которого надо успеть. Прошла уже большая половина ночи, и он хотел забыться в этом коротком сне.

«Прошу тебя, Господи, дай мне сон и не мучай меня во сне видом Эри в одной постели с Причардом».

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Эта хижина стояла среди зарослей берез и ягодных кустарников в тени одного-единственного клена. Тонкая струйка дыма из трубы тянулась вверх, как«бы подсказывая Причарду, что в доме кто-то есть. Он попытался собрать в кулак всю свою храбрость, подойти к ветхой двери и постучать в нее, но внезапно дверь открылась и на пороге показалась молодая девушка с корзиной белья в руках.

Причард прикинул, что ей, должно быть, лет пятнадцать, хотя в ее движениях уже чувствовались чисто женские особенности.

Ее бледные волосы, почти белые, казалось, переливались бы даже в пасмурную погоду. Девушка повернулась к Причарду, и у него сперло дыхание от знойной красоты ее лица.

– Привет, – сказала она, увидев его на тропинке, ведущей к дому. Ее губы были такими красными, как будто она только что, ела клюкву. Она улыбнулась, и Причард почувствовал, как у него замерло сердце и кровь горячей, огненной струей прилила к паху.

Девушка поставила корзину мокрого белья на траву возле натянутой веревки. Положив руки на бедра, она кивнула ему:

– Меня ищешь?

Причард был изумлен:

– Да. То есть нет. Я ищу Нетти Тиббс.

Она по-дружески смотрела на него своими янтарными глазками:

– Я и есть Нетти. А тебя я знаю?

Теперь, стоя ближе к ней, он понял, что она немного старше, чем он вначале решил, – по крайней мере, ей было лет семнадцать. Но воображая себе женщину, многоопытную в плотских утехах, он представлял ее намного старше. Ее слова о том, что она и есть Нетти Тиббс, очень удивили Причарда. Его глаза сузились. На секунду ему показалось, что она просто дразнит его.

– Ты уверена, что ты и есть Нетти?

Она от души рассмеялась.

– А что, ты видишь еще кого-то, кто бы отзывался на это имя? – она стояла совсем близко к нему. Причард чувствовал запах, исходивший от нее. Ее потертое платье плотно облегало ее фигуру. Ему было тяжело отвести глаза от соблазнительных округлостей ее больших грудей. Он весь напрягся, и его тело начало болеть.

Девушка опять засмеялась и сделала несколько шагов к нему. Ее бедра плавно двигались, а взгляд ее был устремлен на него, на его пах.

– Так ты расскажешь мне то, что ты хотел рассказать Нетти, или мне придется самой догадываться?

Причард вспыхнул до корней своих каштановых волос.

– Ну… я слышал…

– А ты симпатяга. Знаешь об этом? – перебила она его невнятное бормотание. – Хочешь, зайди на кофе? Или чего-нибудь еще, чтобы слегка успокоить твои нервы? В домике у меня есть немного вина.

Он неуклюже качнул головой:

– Было бы… неплохо.

Внутри этой однокомнатной хижины был только один стул, который стоял рядом со старым обшарпанным столом на качающихся ножках. Кроме того, в комнате стояла кровать, накрытая стареньким покрывалом, таз рядом с рукомойником и комод. Причард занервничал от одного вида кровати. Он хотел сесть на стул, но девушка опередила его.

– Садись сюда, – сказала она, похлопав по краю кровати. – Я пойду принесу вина. Вино, конечно, не французское, но настроение поднимает здорово.

Она подошла к ряду полок на стене и достала высокую зеленую бутылку. Причард смотрел, как она откупоривает бутылку и наливает вино в стаканы. Она принесла вино и села на кровать, рядом с ним.

– Как тебя зовут?

– Причард.

Нетти глотнула вина, не отрывая от него взгляд.

– Кажется, я тебя уже где-то видела, но не помню где. – Я приехал сюда из Миссури прошлым летом. Я смотритель маяка на Кейп-Мирс.

– Смотритель! Это вы огоньки зажигаете? – ее золотые глаза вспыхнули, и она улыбнулась. – Какая красота – сидишь в своей здоровенной башне и смотришь, как мимо проплывают здоровые корабли, киты и всякое такое…

Он пожал плечами и попробовал вино. Вино было терпким и не слишком крепким.

– Я бы не назвал это красотой.

Нетти прислонилась к нему, одним пальчиком играя воротом его рубашки:

– А что ты называешь красотой? Ездить в город к малышкам вроде меня?

– Нет, я никогда… ну, в смысле… я не…

Она прыснула, а он покраснел, как мак.

– Не смущайся, я рада, что ты пришел.

– Правда?

– Конечно.

Ее рука скользнула у него по груди, вниз под пальто. Причард чувствовал ее прикосновение через рубашку. Поскольку он редко выбирался в город, у него не было ни жилетки, ни галстука.

Нетти играла его пуговицей и улыбалась. Ее лицо было так близко! Чтобы поцеловать ее, ему нужно было всего лишь наклониться. Но она не стала продолжать игру на его нервах.

– Ты и вправду симпатяга, – она прикоснулась губами к его губам.

Он чуть не задохнулся, когда ее грудь уперлась ему в плечо. Она развернула языком его губы и уже искала его язык. У него мелькнула мысль, что он растает, что от него останется на этой кровати только мокрое место и пара косточек. Ее тело было таким зажигательно горячим, что он едва сдерживал себя. Нетти отпустила его, и сердце Причарда разочарованно екнуло. Нет, она всего лишь поставила свой стакан на пол, потом ее рука опять легла к нему на грудь.

– А ты, похоже, уже завелся! – сказала Нетти, снимая с него пальто. – Я покажу тебе, что такое настоящее наслаждение, потому что я не хочу, чтобы ты ушел сразу.

– Правда? – его собственный голос прозвучал как будто издалека. Настолько хрипло, что он с трудом понял, что это его собственные слова.

– Я же сказала, что ты мне нравишься, – она положила его на кровать, отпустила подтяжки и расстегнула пуговки на рубашке.

– Если мне кто-то нравится, то я бываю с ним очень нежна. Потом он обычно часто ко мне приходит.

Она стянула с Причарда рубашку. Он подумал: «Хорошо, что я надел чистое белье!» Все двигалось настолько быстро, что у него просто не было времени беспокоиться о том, как именно все произойдет. Все, что он мог делать – это радоваться, что все это происходит наяву и ему не снится эта девушка, эти горячие умелые руки, которые двигались по его телу с поражающей откровенностью. Когда ее пальчики прикоснулись к поднявшейся в его брюках плоти, все его тело дернулось, и он застонал.

Нетти улыбнулась:

– О-о, ты хочешь меня, Причард? Это хорошо, потому что я тоже хочу тебя. Хочешь увидеть, как я тебя хочу?

Не ожидая ответа, она взяла его руку и положила себе на грудь. Через тонкую ткань ее платья он почувствовал, как затвердели ее соски.

– Они хотят, чтобы ты касался их по-настоящему, а не через платье. Они хотят почувствовать на себе твои губы.

Причард застонал. Он выгнулся от удовольствия, когда она запустила руки к нему в брюки. Затем неожиданно он с ужасом понял, что сейчас произойдет то, чего он больше всего боялся.

– О, нет, – хрипло прошептал он, – опять брызнет. – Со стоном удовольствия и отчаяния он излил семя на свое нижнее белье.

Содрогаясь от унижения, Причард перевернулся на живот и попытался сдержать слезы, которые заполнили его глаза.

– Эй, Прич, – рука Нетти скользнула по его спине. – Не переживай. Ты не первый, кто не может удержаться.

– Правда? – Причард оторвал голову от кровати.

– О Господи, ну, конечно, не первый, – она перевернула его на спину и пальчиком вытерла подвернувшиеся слезы. – Не понимаю, почему мужики так долго не могут найти себе девушку, с которой им легко. Не ошибается тот, кто не пробует. Иногда простые вещи требуют очень много времени.

Причарда взял ее лицо в ладони. Его сердце наполнилось благодарностью и облегчением.

– Ты самое прекрасное создание, которое я когда-либо встречал.

Нетти улыбнулась.

– Нет, ты врешь. Ты просто рад, что я не рассердилась на тебя за то, что ты не подождал меня.

– Нетти, я бы никогда так не поступил, если бы я мог это контролировать.

– Я знаю. Не переживай, Прич, – она прильнула к нему и начала соблазнительно тереться своим телом об него. —Могу поспорить, что скоро ты опять будешь готов. И тогда ты и мне доставишь удовольствие.

Не успела она это сказать, как он почувствовал, что сила к нему вернулась. Его глаза расширились, и он опять улыбнулся во весь рот.

– Знаешь, что? Ты не только самая прекрасная девушка, которую я встречал. Ты возбуждаешь больше, чем хоумран по всем базам, когда весь народ глазеет на тебя.

– Эй, похоже, ты говоришь о бейсболе. А я так обожаю бейсбол, Прич.

– Правда?

– Конечно. Когда все эти мужики бегают по полю в форме… – ее глаза сузились, и она сказала:

– Ты один из «Тилламук Кингз», да? Вот где я тебя видела. Я на все их игры хожу.

– Правда? – Причард расправил грудь. Я их новый линейный отбивающий.

– Да ну? А Нетти Тиббс увлекла тебя в свою маленькую постельку. Ну и повезло же мне, Прич. Она страстно поцеловала его.

– Тебе я покажу пару таких штучек, что ты никогда меня на забудешь. И еще денег с тебя не возьму.

Причард поцеловал ее и принялся за ее пышную грудь.

– Я и так тебя не забуду, Нетти. Ее рука потянулась к его брюкам.

– Это хорошо, Прич, потому что мне кажется, что ты уже опять готов.

Позже Причард не мог вспомнить, как они остались без одежды. Все, что он помнил, – только то, как они кружились на постели, оба совершенно голые, переплетя ноги, жадно целуясь и лаская каждый сантиметр тела друг друга.

Нетти не стеснялась ни говорить ему, что и как делать, чтобы ей было приятно, ни порывисто и бешено ласкать его.

Влажное и жаркое ощущение сомкнувшейся вокруг него плоти, когда он проскользнул в нее, был настолько божественным, что он даже не мог себе такого представить.

Чувство, переполнявшее его, было настолько чудесным, что он уже не сравнивал его с хоумраном по всем базам. Такого блаженства, как сейчас, с Нетти Тиббс, он еще не испытывал.

В то время, когда Нетти учила Причарда некоторым нюансам пробежки по базам, Бартоломью входил в дом доктора Абрахама Уиллса на третьей улице.

– С чем пожаловали, Бартоломью? – доктор Уилле жестом пригласил гостя сесть в кресло рядом со своим рабочим столом. – Надеюсь, вы не больны. По крайней мере, выглядите вы вполне здоровым.

– Я здоров. Благодарю вас, что не отказались принять меня в воскресенье. – Бартоломью сел в удобное кресло с мягким покрытием и положил свою смотрительскую фуражку на колени. – Я насчет Хестер. Похоже, что она больна.

– Вы привезли ее с собой?

– Нет, боюсь, что у Хестер появилось какое-то странное представление о болезни. Она считает, что причиной болезни является грех. Она твердит, что она не грешила и поэтому не может заболеть.

Доктор улыбнулся. Его тройной подбородок затрясся, как студень, и рыжая борода зашевелилась.

– Она уникальна в своем роде, если она не грешит. Коль уж она отказалась приехать, я сам займусь ею.

– Она отказалась наотрез, несмотря на все мои попытки уговорить ее, – Бартоломью покачал головой со смешанным чувством отвращения и удивления. – Она очень упрямая. Но меня беспокоит ее состояние, Абрахам. Она теряет вес. Я подозреваю, что у нее ухудшается зрение. И похоже, у нее постоянно болят ноги.

– Она ест что-нибудь?

– Как корова – вечно что-то жует. И постоянно пьет. В основном, воду, хотя, боюсь, что она еще пьет так называемый тоник, который она покупает у этого аптекаря-шарлатана. По его представлениям, этот тоник – панацея от всех болезней, начиная от обычной простуды и заканчивая подагрой. – В голосе Бартоломью явственно слышалось отвращение.

– Понятно, она пьет преимущественно алкоголь, – доктор Уилле левой рукой взял перо, обмакнул его в чернильницу и сделал несколько записей на листе бумаги, лежащем перед ним.

– Проклятые кровососы! Наживаются на невинных людях. Половина из этих неудачников даже читать толком не умеют! – доктор Уилле швырнул ручку на стол. Темное пятно расплылось по блокноту, как эпидемия по штату. Я бы все отдал, чтобы увидеть пару таких шарлатанов вздернутыми а высоченном столбе. Это из-за них происходит столько совершенно необязательных смертей! Они просто отговаривают людей обратиться за нормальной медицинской помощью.

– Вы думаете, именно тоник является причиной болезни Хестер?

Уиллс покачал головой.

– В данном случае, похоже, нет. Скажите, а она часто мочится?

– Да. И каждый раз после посещения туалета она выглядит очень усталой.

– Хм. Рвота? Понос? – Доктор Уилле поднял ручку и сделал еще несколько записей. Он писал левой рукой, и поэтому его буквы слегка наклонялись назад.

– Этого я не знаю точно, но, скорее всего, так оно и есть, принимая во внимание то, сколько времени она проводит в туалете. Абрахам, вы подозреваете, что с ней что-то серьезное?

Уилле ничего не ответил, продолжая писать. Когда он наконец закончил, он поднялся с кресла и взял книгу с полки над столом.

– Недавно я прочел в журнале статью о заболевании, которое называется диабет. Причины этого заболевания еще до конца не выяснены, но в статье указывалось достаточно много симптомов, которые вы упомянули в своем рассказе. Я подозреваю, что у вашей жены именно диабет. И вот вам рецепт, – доктор взял со стола клочок бумаги, на котором он делал записи, что-то переписал с него на чистый лист и передал этот лист Бартоломью.

«Смешать три капли квасцов[11] и четыре пинты молока. Пить одну пинту раствора три-четыре раза в день в течение восьми – десяти дней», – было написано в рецепте. Бартоломью свернул листок и положил его в карман.

– Это вылечит ее?

– Обычно полностью излечивает в течение дней десяти. Так написано в статье. Только там еще говорится, что существует два типа диабета. Один из них практически всегда ведет к смерти. В этом случае болезнь развивается довольно быстро. И очень сложно определить эту болезнь, пока пациенту еще можно помочь. Звучит невесело, но боюсь, что так оно и есть на самом деле.

Даже не пытаясь скрыть своего огорчения, Бартоломью поднялся с кресла и протянул доктору руку.

– Благодарю вас, Абрахам. Спасибо за вашу заботу и внимание. Я приведу Хестер к вам, как только смогу.

– Постарайтесь. Я, конечно, все понимаю, на днях ваш племянник женился, – говорил Уилле, провожая посетителя до двери. – Могу поспорить, его жена – настоящая красавица. Она не здешняя, не так ли?

– Вы правы. Она из Цинциннати.

– Хестер, наверное, рада, что в доме появилась еще одна женщина. Теперь у нее есть с кем поговорить, когда вы уходите на маяк.

Через открытую дверь Бартоломью видел широкие зеленые долины, окружающие Тилламук. Упоминание об Эри вызвало у него смешанное чувство радости и страдания. А чем стало появление Эри для Хестер?

– Да, конечно, – сказал Бартоломью, чувствуя себя виноватым, – спасибо вам, доктор.

Хестер наотрез отказалась пить квасцы с молоком, впрочем, как и ехать к доктору. Она перекладывала все больше и больше работы по дому на Эри и все свое время проводила в чтении Библии и молитвах.

Эри удвоила свои старания – она постоянно помогала Хестер и пыталась наладить с ней дружеские отношения. Она все время напоминала себе, что Хестер больна и ей требуется забота и внимание, а не враждебность. Но она не могла преодолеть в себе презрение, ведь все, что она делала, лишь критиковалось, от Хестер она слышала только брань.

В то утро, думая, что Хестер это будет приятно, Эри приготовила чай и налила его в чудесную чашку на блюдце из сервиза, который стоял в дубовом серванте на кухне.

В тот момент, когда Хестер увидела на подносе чашку из китайского сервиза, она разразилась потоком самой грязной ругани, которая только могла прийти ей в голову. Бедная Эри настолько испугалась, что поднос выпал из ее дрожащих рук. Чашка и блюдце с ручной росписью упали на пол и разлетелись на куски. Когда Хестер крикнула, чтобы она убиралась, Эри с радостью вышла из комнаты.

Чтобы поднять настроение, она приготовила Причарду обед и понесла его на маяк, помня о его привычке, которая уже начала ей нравиться. Причард любил показывать ей маяк. В первый же день, когда она пришла к нему на маяк, он провел ее вверх по спиральной лестнице и показал огромную отшлифованную вручную хрустальную линзу, сделанную Анри Лапотом в Париже в 1887 году.

– В Америке есть еще только одна подобная восьмиугольная линза, – рассказывал он с гордостью. – Она весит почти целую тонну. Сюда ее привезли на корабле. Чтобы доставить ее на маяк, кораблю пришлось обогнуть мыс Горн. Затем ее подняли сюда, на башню, прямо с корабля.

Линза была настолько большая, что они могли ходить внутри нее, – туда шел специальный лаз. В обязанности Причарда как помощника смотрителя маяка входила чистка и полировка толстых призм, составляющих линзу, чтобы капельки морской воды, испаряясь, не оставляли следов на драгоценном хрустале. Эри с ужасом смотрела, как он чистит верхние призмы, держась за металлическую ручку, а ветер пытается оторвать его и бросить в море. Вместе они привели в порядок все пять фитилей керосиновой горелки. Затем Причард научил ее, как, используя сложную систему рычагов и противовесов, управлять механизмом, который заставляет линзу вращаться в ночное время.

С того момента, когда он последний раз поцеловал ее, прошло несколько дней, и Эри была рада этому. Это значило, что он уважает ее и их дружба крепнет.

Единственное, что ей нравилось больше, чем стоять на открытой площадке маяка, чувствовать, как ветер играет волосами, наблюдать за морскими птицами и слушать рев волн, были прогулки по пляжу или по пышному спокойному лесу. Часто в лесу у нее появлялось странное чувство, что за ней кто-то следит. Каждый раз она ждала, что покажется Бартоломью. Она так хотела быть с ним! Но никто не выходил из чащи.

Он чудился Эри повсюду – в буйстве папоротников, в буреломе из поваленных штормами и молниями стволов деревьев, в мягкости мха, одеялом покрывающего землю и растущего как на земле, так и на стволах деревьев, в смехе ветра, гуляющего в верхушках деревьев. Находясь в зарослях леса, она чувствовала себя, как в его объятиях, успокаивающих и возбуждающих одновременно.

В своем дневнике, рядом с прочими записями, она делала наброски птиц, животных и цветов, которые она видела каждый день:

«23-е марта – один из редких ясных солнечных дней. Видела западную танагру[12], головка желто-красная, крылья черные, чудесное зрелище.

24-е марта. Слишком вымокла, чтобы долго гулять. Принесла Хестер книгу стихов. Я думала, что ей понравится. Она бросила книгу в меня, и я подумала, что, возможно, она и читать не умеет. Какая же она несчастная, если она действительно не умеет. Мне так грустно, я не знаю, что делать.

25-е марта. Пасмурно, но тепло. Нашла огромную ель Ситки[13].

Бартоломью рассказывал, что это было церемониальное дерево индейцев Тилламука. Здесь они хоронили вождей, уложив их в каноэ и подвешивая каноэ в его ветвях. Основание ствола у моей ели было ярда три в диаметре. Ветви, толщиной около ярда, отходят от ствола где-то в вышине и тоже тянутся вверх. Все дерево похоже на огромный старинный канделябр. Тропинка ведет отсюда к скалам, где когда-то рыбачили индейцы и где сейчас рыбачит Бартоломью. Я внимательно всматривалась вниз с самого края, но увидела лишь краснобокого самца овсянки[14]».

Теплые дни напомнили Эри о приближающейся Пасхе. Ее мама начиная с Вербного воскресенья отмечала каждый день недели как праздник. Эри подумала, что следует продолжить эту традицию. Почему бы и нет? Что с того, что она вышла замуж и живет в тысячах миль от родного города?

Планируя меню на пасхальную субботу и разглядывая пышную растительность вдоль тропинки, она спокойно шла, пока не услышала первое глубокое гортанное рычание. Она вскинула голову, но ничего не заметила, кроме ярко-зеленой листвы и темной тени в редких лучах солнечного света. Затем тень двинулась, и Эри неожиданно поняла, что смотрит в маленькие желтые глаза медведя.

Зверь сделал несколько шагов навстречу ей, массивная голова поднялась. Ноздри животного расширились, вдыхая ее запах. Медведь открыл пасть и снова издал гортанное рычание, обнажив два ряда острых зубов. Страх схватил Эри в объятия. Ее сердце остановилось, кровь отхлынула от лица, а тело одеревенело. Из ее горла вырвался крик, но он утонул в огромном лесу. Потом боковым зрением она увидела какое-то неясное движение, и нечто выскочило на тропу между ней и медведем.

Волк!

На секунду, разрываемая напряжением и страхом, Эри подумала, что волк набросится на нее. Ее ужас удвоился.

Потом она поняла, что волк набросится не на нее, а на медведя.

Волк прыгнул на медведя и зарычал. Медведь тоже зарычал. Эри подумала, что на маяке слышат все это, но никто не шел ей на помощь.

Медведь клацнул зубами. Волк увернулся и впился в медвежий бок, глубоко загнав зубы в огромную медвежью тушу.

Медведь закружился на месте. Он освободился, вырвался и с недовольным рычанием убежал в чащу. Волк подождал, пока враг удалится, сложил губы и завыл, повернувшись к Эри. Она сделала шаг назад, готовясь бежать. К ее удивлению, волк просто сел на задние лапы. Его язык вывалился из пасти в сторону: он почти улыбался. Эри была в изумлении. Волк заскулил, затем развернулся и исчез в густом лесу.

Эри дрожала. Ужас понемногу отпускал ее, медленно приходило понимание, что теперь она в безопасности. Она упала на землю, вытирая пот с лица и шеи. Затем она поднялась и побежала домой так быстро, как только могли нести ее все еще ватные от пережитого ужаса ноги.

Бартоломью на большом огороде сажал горох, он увидел, что Эри несется из лесу, как будто за ней гонится стая адских гончих. Он выпрямился, чувствуя недоброе. Когда Эри упала, он бросил мешок с семенами и побежал, задыхаясь от волнения. Она поднялась и снова упала.

– Эри, что случилось? Что с тобой? – крикнул он на бегу.

Когда она увидела его, то издала слабый стон ужаса и облегчения. Ноги не послушались ее, когда она попыталась опять подняться, но в это раз она упала в его распростертые объятия.

– В лесу… медведь… – задыхаясь, проговорила она, – его волк отогнал.

– Волк? Ты уверена? – он сел на колени и посадил ее на траву, Эри прислонилась спиной к его коленям. – Он на тебя напал? Ты ранена?

Он не стал дожидаться ее ответа – его руки летали по всему ее телу, ощупывая, проверяя, ища раны. Убедившись, что она цела, Бартоломью обнял ее и прижал к своей груди. – Что случилось? – теперь его голос звучал спокойнее. – Ты говоришь, что волк прогнал медведя?

Эри утвердительно качнула головой, все еще задыхаясь после безумного бега. Бартоломью взял ее лицо в ладони и поцеловал с такой нежностью, что у нее на глаза навернулись слезы.

– О Господи, – бормотал он, – я мог лишиться тебя. – Он целовал ее в мокрые щеки, не обращая внимания на то, что они сидели на открытом месте и их мог видеть кто угодно.

– Волк, – сказала Эри, глядя ему в глаза. – Он давно не ел. Можно было ребра посчитать через его шкуру. – Плечом она чувствовала, как быстро стучит его сердце. Ее сердце стучало в том же ритме.

– Ты уверена, что это был волк? Я не видел здесь волков много лет.

Страх Бартоломью прошел, но он не испытывал ни малейшего желания отпускать ее. Эри чувствовала себя слишком хорошо в его объятиях. Слишком спокойно. Она провела пальцем по его чувствительному рту.

– Он был белый с черной отметиной и пушистым хвостом, торчащим вверх. Как ты смог вернуться сюда так быстро? Я чувствовала, что ты там, в лесу, за несколько минут до того, как увидела медведя.

Он удивленно посмотрел на нее.

– Я не был в лесу уже несколько дней.

– Но кто-то наблюдал за мной. Я спиной чувствовала это. Я думала, что это был ты, но… – ее голос затих. Если это был не Бартоломью, то кто же это был? Эри вздрогнула и почувствовала, что покрылась гусиной кожей.

Бартоломью ощутил, как она вздрогнула, и еще сильнее прижал ее. Он попытался придумать объявление. Если кто-то действительно ходит по лесу, Бартоломью найдет его и изобьет до смерти за то, что он напугал Эри. Но кто? Первым на ум ему пришел ее дядя, но ведь она замужем, и этот человек больше не представляет угрозу. Внезапно он все понял. Он бы рассмеялся, если бы не знал, что Эри все еще слишком напугана, чтобы разделить его облечение.

– Это был не я, маленькая нимфа. Я подозреваю, что это была собака.

– Собака?

– Незадолго до того, как я уехал в Портленд, здесь произошло кораблекрушение. У одного из спасшихся была собака, похожая на волка. Ее хвост торчал вверх. Эта собака – помесь волка, чау-чау и лайки. Эта порода специально выведена, чтобы тянуть сани. Я совсем забыл о ней. Я думал, что она утонула.

– И ты думаешь, что эта собака и прогнала медведя?

– Она, наверное, все это время жила в лесу. И похоже дела у нее не очень, судя по тому, как ты ее описала.

– В лесу полно кроликов и мышей. Ты думаешь, собака не найдет себе пропитание?

– Может и не найти. Если она росла в городе и ее не учили самой добывать себе обед.

– Но почему она все время ходила за мной? Почему она просто не пошла к кому-нибудь домой?

Бартоломью пожал плечами.

– Может, она была ранена. А может, после всего, что с ней случилось – кораблекрушения и всего остального, – она немного побаивается людей. Она живет в лесу уже около месяца.

Эри наклонилась к нему, обдумывая то, что он сказал.

– Собака. Домашняя собака, – пробормотала она и встала. – Я должна найти ее. Она спасла мне жизнь. Я не позволю, чтобы она и дальше страдала.

Бартоломью нежно улыбнулся.

– Я думаю, что с этим проблем не будет. Если это действительно она, ходила за тобой, то все, что тебе нужно, – это позволить ей подойти к тебе.

– Я возьму с собой немного мяса… – Эри сделала шаг по направлению к дому.

– А ты ничего не забыла?

Эри остановилась и озабоченно посмотрела на него:

– О чем ты?

Бартоломью широко улыбнулся:

– Ты же боишься собак!

Она слегка нахмурилась.

– Да, но эта спасла мне жизнь. Она могла напасть на меня сегодня, если бы захотела, и не только сегодня, – если то, что ты мне рассказал, правда, и она действительно наблюдала за мной все это время. Так стоит ли мне ее бояться?

– Наверное, нет. Может, тебе нужно бояться меня, а не собак, – голос Бартоломью становился все более хриплым, а в глазах засветился дьявольский огонек. Он подошел к Эри. Она улыбнулась – она знала и любила этот его взгляд.

– Почему я должна бояться тебя?

– Потому, что во мне просыпается сумасшедшее желание повалить тебя на землю прямо здесь и любить тебя так, как я хотел с того момента, когда я впервые увидел тебя.

Эри оглянулась, и ее улыбка пропала.

– О, Бартоломью, о чем мы думали, когда обнимались здесь, на открытом месте. А что если Хестер увидит нас? Или Сим?

– Мне плевать, даже если нас кто-то и увидит, особенно Хестер. Только честь имеет значение, – прошептал он, нежно касаясь ее лица. – Вот что управляет моей жизнью. Именно она привязала меня к Хестер, а я ведь мог просто отвернутся и пройти мимо. И из-за этого я не взял женщину, которую я люблю, и не убежал с ней, хотя такая возможность у меня была.

Эри просто стояла и смотрела на него. Его слова были произнесены очень тихо. Настолько тихо, что она не знала, предназначены ли они ей или он говорит все это для себя самого. Честь. Какая ирония – именно честь погубила ее отца. Честь, в лице дяди Ксеноса, угрожала ее жизни и заставила бежать в Орегон. Теперь Бартоломью говорит, что эта честь отнимала у нее любимого.

Он посмотрел на нее измученным взглядом и отстранил от себя.

– Иди, возьми немного мяса, маленькая нимфа, пока у меня еще осталось немного чести. Посмотрим, найдешь ли ты своего волка.

Секунду она стояла, не зная что ей делать. Она хотела умолять его отбросить в сторону эту проклятую честь и убежать с ней прямо сейчас. Но это было бы неправильно. Он никогда не сможет жить, если отбросит те принципы, на которых он построил свою жизнь. Они составляли его душу. Он сможет прожить без нее, но ни один мужчина не сможет прожить без чести.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

—Опять она идет туда. Так же, как и вчера, – вот маленькая шлюха! – Хестер поморщилась и прильнула к соседнему окну, из которого было лучше видно пространство за домом помощника смотрителя. Вдали Эри, одетая в светло-голубое платье, входила в лес. По крайней мере, Бартоломью не бежит за ней, как кобель за сукой во время течки. Хестер была в этом уверена. Она настояла, чтобы он наловил окуньков на ужин. Причард был на маяке, а этот старый дурак Сим спал. Хестер была одна в доме. Это был шанс, которого она так ждала.

Хестер вышла за дверь и посмотрела вокруг. Никого не было. Ее стопы и бедра наполнились.болью, когда она поспешила через лужайку к соседнему дому, используя поломанную ручку метлы как трость. Волдырь на пятке загноился. Она промыла его виски, но толку было мало. Больше она не будет попусту тратить ценный продукт. Волдырь все равно в конце концов заживет. Она выздоровеет. Когда никто не ответил Хестер на стук, она открыла заднюю дверь и проскользнула внутрь. На этот раз она точно избавится от этой шлюхи.

Лес был темным и тенистым. После ночного дождя мыс был окутан таким густым туманом, что не был виден даже огонь маяка. Все, что Эри видела из окна в это утро, были легкие хлопья серого цвета. Она почувствовала себя как в странном незнакомом мире, живущем по другим законам. Даже обычные крики морских птиц звучали странно и необычно, мягким эхом озвучивая все вокруг. Часам к десяти утра туман рассеялся, открыв взору низкие серые облака и мрачный стальной океан, гневно обрушивающий свои волны на неподвижные утесы. В прошлый раз Бартоломью, вооруженный ружьем, ходил с ней в лес, но вчера Хестер устроила такой скандал по этому поводу, что сегодня Эри ушла на час раньше, чем обычно, чтобы не создавать себе лишних проблем.

Она положила еду на тропу и уселась в нескольких ярдах поодаль. Неожиданно она поняла, что она не одна. Не было никакого предупреждения, собака просто появилась из ниоткуда, как будто она материализовалась из тумана.

Собака посмотрела на еду голодным взглядом, боясь посмотреть в сторону из страха, что еда пропадет. Эри замерла – волна пережитого когда-то ужаса опять накрыла ее. Она едва удержала себя, чтобы не убежать. Целую вечность они смотрели друг на друга – полуголодная собака и девушка. И вдруг страх Эри куда-то пропал. Собака нуждается в ней, а она нуждается в собаке. Несмотря на постоянную занятость, она чувствует себя так одиноко! Только тогда, когда она рядом с Бартоломью, она чувствует себя веселой и счастливой, но эти тайные встречи так редки!

Собака схватила кусочек хлеба с подливой, так и не отводя пронзительного взгляда с Эри.

– Хорошая собачка, – прошептала Эри. – Ешь. Все ешь. Я тебя не обижу.

Как бы ловя ее на слове, собака легла перед едой и начала жадно есть. Когда она все съела, то сразу же поднялась. Эри медленно протянула руку, надеясь, что она правильно выбрала момент.

– Иди сюда, малыш. Я тебя не обижу. Дай-ка я поглажу твой мех. Я хочу подружиться с тобой.

Собака подняла голову, прислушиваясь к ее словам, но не делая ни шага. Эри увидела, что ее собственное жгучее одиночество смотрит на нее этими большими черными глазами, мягко поблескивающими на царственной черной с белыми пятнами морде. Затем собака покрутила ушами и перевела взгляд на тропинку, мимо Эри. Эри оглянулась, чтобы увидеть, что же там такое. Когда она обернулась, собаки уже не было.

– Эри? Где ты, девчушка? – прозвучал знакомый голос.

Из-за поворота тропинки показался старый Сим. Его пошатывающаяся походка наводила на мысль, что он еще не привык ходить по земле после долгих месяцев морских путешествий.

Из его усов торчала трубка, просоленная ветрами всех морей, его широкие брюки, видавшие лучшие дни и лучшую стирку, поддерживали подтяжки.

– Ты собиралась сжечь дом? – спросил он без вступления. Он всегда говорил так, напрямик. – Или огонь на плите вспыхнул случайно?

Глаза у Эри расширились от ужаса.

– Бобы! Но как могла вода так быстро выкипеть, что вспыхнул огонь?

– Воды там не было ни капельки. Огонь был таким жарким, что расплавил штукатурку на потолке.

– Но я оставляла бобы на медленном огне, и они стояли на крайней конфорке.

Сим выпустил клуб дыма из трубки:

– Нет, я нашел их в другом месте. И ты оставила книгу советов, которую ты читаешь, как раз рядом с огнем. От нее мало что теперь осталось.

– Этого не может быть! Я оставила книгу на столе, – она поспешила домой, а Сим поплелся за ней, бормоча себе под нос:

– Говорил я Бартоломью, что эта чертова курица с утра сегодня распиналась. А это недобрый знак. Он никогда не слушает. А все из-за этих проклятых новшеств. Зачем они наводят электричество, телефоны, запудривают людям мозги? Чушь это все. От них ничего доброго не будет. Вот увидите, я точно говорю.

– Вы сделали все, что надо? – спросила Эри, думая о пожаре.

– Нет, хотя эта упрямая старая курица заслужила того, чтобы ее как следует проучили, – с негодованием произнес Сим. – Если бы это была моя курица, то я бы ей задал, но Бартоломью и слушать ничего не хочет.

Ничего не понимая, Эри посмотрела на моряка. Он вечно говорил о всяких приметах и по сто раз пересказывал эти свои сказки об удаче и неудаче.

– Я про пожар. Вы потушили пожар, Сим?

– Конечно, потушил, девчушка! – раздраженно проговорил он. – Или ты думаешь, что я совсем из ума выжил?

Эри улыбнулась. Несмотря на все свои недостатки, старик ей нравился.

Они уже почти подошли к дому, когда Бартоломью подошел к ним с целой связкой рыбы.

– Принес тебе окуньков, Эри. Рыба сегодня отлично ловилась. Я наполнил целую банку, в которой я держу приманку для рыбы, всего за полчаса. – Он кивнул головой Симу, который зажигал спичку, чиркая серой о край своего поломанного ногтя на большом пальце.

– На обратном пути я заметил, что петухи-фазаны начали ухаживать за курочками, – Бартоломью повернулся к Эри. – Я подумал, что тебе будет интересно посмотреть на это.

Эри прошла мимо него и поднялась на порог.

– Сейчас я не могу. Я опять спалила ужин. Это уже третий раз за неделю. Причард будет сердиться весь вечер, если я не приготовлю ему чего-нибудь, а Хестер…

Ее голос сорвался, и она выругала себя за то, что произнесла это имя. Бартоломью всегда сердился, когда слышал, что его жена постоянно ругает Эри. Не зная, извиняться ли ей или объяснять дальше, Эри замолчала и решила не делать ни того ни другого.

Эри вошла в дом и услышала бормотание Сима: «Я же говорил тебе, Бартоломью, если уж эта курица завелась, жди неприятностей. Если бы я не проснулся раньше обычного и не учуял бы дым, то от дома остались бы одни головешки».

– Курица устроила в доме пожар? – съязвил Бартоломью.

– Конечно, нет, черт возьми! Я говорю о твоей бабе. Провалиться мне на этом месте, если это не она все это устроила.

Бартоломью смотрел на следы огня в тишине, плотно сжав губы.

– Проклятье! На этот раз она зашла слишком далеко, – сказал он и направился к двери. Эри схватил его за плечо, сразу же поняв, что он собирается делать.

– Пожалуйста, не надо. Она не хотела сделать ничего плохого.

– Ничего плохого? Посмотри на это! – прорычал он, показывая на беспорядок на плите и почерневшие стены. – А что, если бы Сим не проснулся, вовремя? Он бы сгорел заживо!

Эри упрямо продолжала:

– Она не хотела. Никто бы не посмел такое задумать. Я уверена, она знала, что я вернусь домой до того, как что-то произойдет. Именно так она все и рассчитывала.

Бартоломью с удивлением посмотрел на нее и покачал головой.

– Она не заслуживает твоего доброго отношения, Эри. Я уже говорил тебе когда-то, никогда не доверяй ей. В ней есть какая-то болезнь, которую тебе не понять. Черт, даже мне, этого не понять! Я имею в виду не ее физическое состояние, – он охватил руками свою голову, и руки утонули в черных взъерошенных волосах.

– Может быть, это моя вина. Я не знаю. Может, нужно было попробовать еще, – Бартоломью так и не смог закончить свою мысль. Глубоко внутри он сам не верил, что был бы какой-нибудь результат, сколько бы он ни пробовал смягчить Хестер. Даже если бы он смог полюбить эту женщину, которая обманом заставила его жениться на себе. Тогда бы она просто считала его любовь слабостью. И использовала бы эту слабость, чтобы сделать его жизнь еще ужаснее. Он тихонько сел за стол. Сим сказал, прочистив горло:

– То, что пожирает эту женщину, уже было в ней намного раньше, чем ты встретил ее, парень. Не бери на себя чужой грех.

– Я не могу позволить, чтобы все это сошло ей с рук, – ответил Бартоломью, жестом указав на следы пожара. – Все то, что Хестер сделала, чтобы насолить Эри и выставить ее дурой в глазах остальных: красный перец, песок в кровати, протухшее мясо, которое она бросила в рагу, чтобы потом обвинить Эри в том, что она хотела накормить нас тухлятиной. И Арлекин, – мягко добавил он. – Я до хрипоты объяснял этой женщине, что так нельзя поступать, я угрожал ей… – он опять покачал головой. – Она считает, что поступает правильно, пытаясь разрушить брак собственного племянника. Кто знает, что она придумает в следующий раз? Я должен что-то сделать, чтобы остановить ее. И для этого я сделаю все возможное.

С мрачным и неподвижным лицом Бартоломью хлопнул дверью и вышел. Эри хотела догнать его, но старый Сим остановил ее.

– Он хороший человек, милая. Пусть поступает, как считает нужным. Он не обидит эту женщину, которая, видит Бог, давно этого заслужила.

Эри едва сдерживала слезы.

– Это все моя вина. Если бы я не приехала сюда, всего этого не случилось бы.

– Ты зря винишь себя. Единственная разница между тем, что происходит сейчас, и тем, что было до того, как ты приехала, заключается в том, на кого она направляла свой яд. Раньше все доставалось ему. Все эти хитрые грязные штучки, которые она устраивала тайком.

Слезы брызнули у Эри из глаз. Но она думала не о себе. Она думала о Бартоломью и обо всем том, что ему пришлось пережить. Он не заслужил всей этой боли. Как она хотела бы исправить все, утешить и поддержать его своей любовью! Любовью, которую она, похоже, не испытывала к своему мужу.

Причард пришел домой чуть позже четырех. Эри была на кухне и пыталась на скорую руку приготовить ужин. Ее глаза были красными от слез.

– Через час будет прилив, – сказал он и побежал наверх, не обращая внимания на почерневшие стены кухни и на стойкий запах дыма и горелых бобов. – Ребята решили поиграть сегодня в покер, так что я поехал в город.

Сим, сидевший за столом, удивленно пробормотал что-то. Эри вытерла руки о фартук и пошла вслед за мужем. Когда она зашла в его спальню, он правой рукой заливал воду в рукомойник, а левой расстегивал рубашку.

– Я не знала, что ты играешь в покер, – сказала Эри неуверенно. На этой неделе он уже третий раз собирается поехать в город. Домой он сможет вернуться только со следующим приливом, который будет лишь завтра утром. Эри будет сидеть одна весь вечер, и ей не придется терпеть его пылких, щенячьих взглядов. Она подумала об этом с облегчением, но потом чувство одиночества навалилось на нее с новой силой.

Причард бегло взглянул на нее. Он был слишком занят переодеванием.

– Я не часто играю, но если я не приду сегодня, то меня могут выгнать из команды.

– Какой команды?

– Ты же знаешь, «Тилламук Кингз», – он разделся до пояса и начал мыть плечи. – Наша бейсбольная команда. Стаффи Симз дал ей такое имя. Он рыбак, а самая лучшая рыба здесь – королевский лосось.

Эри никак не могла сообразить, что он собирается делать.

– А ты разве не голоден?

– Если я буду есть, то не успею и не смогу провести время с… ну, в городе с ребятами. Жена Стаффи обычно готовит нам сэндвичи, пока мы играем.

Он закончил мыться, вытерся и начал искать чистую рубашку в комоде. С тяжелым чувством Эри вернулась вниз, на кухню. За столом сидел старый Сим, он пил черный кофе и читал допотопный номер «Хэдлайн Хералъд». Эри никак не могла понять, откуда у нее взялось это неприятное чувство. Несколько минут позже Причард сбежал вниз по ступенькам. Он сорвал с вешалки свою куртку и шапку и выскочил в дверь, попрощавшись на ходу.

Сим поднялся, положил газету на стол и пошел в свою комнату. Последнее, что Эри услышала до того, как в доме установилась абсолютная тишина, были его слова «проклятая курица».

На следующий день, когда Эри принесла Причарду обед, он сидел на стуле и дремал, опершись спиной на стену. Рот его был открыт, а голова наклонена на одну сторону.

– Причард?

Стул, стоявший лишь на задних ножках, опустился на все четыре, и Причард открыл глаза. Эри явственно увидела в его взгляде чувство вины, потом карие глаза ее мужа вновь приняли обычное беззаботное выражение.

– Уже обед? – он кулаками протер глаза. Нетти не дала ему уснуть до самого утра, показывая любовные положения и способы возбуждения, некоторых он и представить себе не мог. Под ее руководством он обрел уверенность в себе не только в постели – до сегодняшнего дня он никогда не осмеливался уснуть на дежурстве. Эри поставила поднос на стол и сняла салфетку. Острый запах горчицы и аромат свежеиспеченного хлеба заполнили комнату.

– Похоже, что покер затянулся на всю ночь, – сказала она, заметив его сонное состояние.

– Да, почти, – Причард отправил себе в рот порцию жареного картофеля и принялся жевать, не останавливая разговор ни на минуту:

– Но зато меня назначили первым отбивающим. Так что оно того стоило.

Эри отвернулась, чтобы не смотреть на еду у него во рту, и постаралась вспомнить, кто такой страйкер.

– Это значит, что ты первый будешь бить этот маленький мячик?

– Самое важное, что из этого следует – в этом году я не просижу на скамейке запасных гол сезона, – он самодовольно улыбнулся. Остальные игроки команды относились к нему совсем по-другому, после того как он потребовал дать ему шанс показать, на что он способен. – Я также буду подавать. На стартовой базе. Я рассказывал тебе. Бросать мяч стайкеру другой команды. – Это чудесно, Причард.

За окном волны тяжело бились об огромную базальтовую скалу, напоминавшую по форме шляпу, Причард называл ее Хэт-Рок. Взяв бинокль, Эри могла разглядеть, что на ее крутых склонах гнездятся гагары.

– Я, наверное, поднимусь наверх и понаблюдаю за птицами, пока ты будешь есть, – сказала она. – Когда закончишь, приходи ко мне.

«Странно, – подумал Причард, уплетая сочный бутерброд с ветчиной, – что мысль провести время с молодой женой уже не вызывает во мне той радостной дрожи». Она была красива и она нравилась ему, но с Нетти он чувствовал себя как дома. В тихие предрассветные часы, когда он лежал в объятиях Нетти, она рассказывала ему, как, лишь бы избежать ежедневных побоев отца, убежала с первым же подвернувшимся мужчиной – лудильщиком, который был почти вдвое старше ее. Лудильщик научил ее, как нужно ублажать мужчину, каждый раз повторяя, как он любит ее и как будет о ней заботиться. А однажды ночью он привел с собой еще одного мужчину и приказал ей на практике продемонстрировать, как она научилась делать мужчинам приятное.

Причарду тут же захотелось убить этого лудильщика, но Нетти заверила его, что этот человек ушел из ее жизни. Побои, которыми лудильщик пытался заставить Нетти выполнять его волю, оставляли много следов, а клиентам такое не нравилось, и бизнес заглох. Однажды он привел домой более молодую девушку, а Нетти выгнал на улицу. Обстоятельства вынудили ее продавать себя, пока старый больной человек не спас ее. В благодарность за доброту старого Саула Нетти присматривала за ним до самого дня его смерти. А он оставил ей хижину, в которой она сейчас и жила. Она бедна, но теперь у нее есть крыша над головой, которую никто не может отнять, и овощи с собственного огорода. «Мне не нужны твои деньги, Причард, – сказала она. – Как и деньги любого другого мужчины».

Узнать, что Нетти вовсе не проститутка, как молва окрестила ее, значило для Причарда очень много. Он рассказал ей о своем новом амплуа в команде, почему-то это особенно заводило ее. Постепенно Причард понял, что ничего ему не хочется так сильно, как поспешить туда, к Нетти, в ее нежные объятия.

Услышав призывный крик Эри, он соскочил со стула, бросив остатки сэндвича. Когда он поднялся к ней в смотровую башню, она дала ему бинокль и указала в сторону Хэт-Рока.

– Это кит. Я уверена, – возбужденно сказала Эри, – Я видела фонтан воды, как ты и описывал. Затем на поверхности появилось что-то темное.

– Да, я вижу, – закричал Причард. – Вот опять фонтан. Смотри, видишь его спину? Теперь там! Видела, как его хвост высится над водой?

– Как чудесно! А они ближе подходят?

Причард отдал ей бинокль.

– Нечасто.

Эри наблюдала за китом еще некоторое время, потом он уплыл на север. Она повернулась:

– Мне пора идти. Хестер сегодня плохо себя чувствует, поэтому я делаю всю домашнюю работу.

Причард пошел следом за ней.

– Дядя Барт боится за нее. Он говорит, что, по мнению доктора Уиллса, у нее какой-то диабет.

– У него действительно есть причины переживать за нее. Она сильно сдала за последние несколько дней. Мне кажется, тебе следует уделять ей больше времени, Причард. Неизвестно, сколько она еще проживет.

Намек Эри на приближающуюся смерть его тетки вызвал у него неприятный холодок по спине. Он не хотел думать о смерти. Это было слишком страшно. Пытаясь отвлечься от грустного и сменить тему на более приятную, он сказал:

– Первая пробная игра будет в следующее воскресенье. Не хочешь прийти и посмотреть?

– Боюсь, что нам придется остаться дома и смотреть за тетей. Может понадобиться наша помощь.

Причард почувствовал себя ребенком, у которого забрали конфетку.

– Я должен быть на этой игре, Эри. Если я пропущу ее, меня могут заменить на другого.

Сдержав гневные слова, уже готовые сорваться у нее с губ, Эри подошла к столу и собрала тарелки на поднос.

– Поговорим об этом позже. Сейчас мне нужно все убрать. Он прислонился спиной к дверному косяку и смотрел, как она взбиралась по деревянным ступенькам, держа поднос и стараясь не наступить себе на юбку. Ее лодыжки, обутые в модные ботинки на пуговках, казались такими стройными, а икры такими круглыми!

У Нетти ноги были длинные и гибкие. А когда она обвивала ими Причарда, то кровь у него закипала. Может быть, будет даже лучше, если Эри останется дома ухаживать за тетей Хестер. Тогда у него будет время сходить к Нетти после игры. Он закрыл глаза и представил ее обнаженные груди у себя в ладонях, и его тело напряглось. С улыбкой Причард отошел чуть вглубь комнаты и закрыл дверь. Он опять представил себе нежные округлости грудей Нетти, и пальцы его начали расстегивать пуговки на брюках. Кроме всего остального, Нетти научила его еще кое-чему – как заниматься этим самому.

Бартоломью хлестнул коня, удивляясь, как ему хочется попасть домой. Он уезжал на три дня в Тилламук по делам. Кроме того, он навестил своего брата Кельвина на старой молочной ферме Нунов. Его поразило, насколько сильно можно скучать по женщине. Но ведь Эри не просто женщина! Наконец он проехал мимо последних деревьев и направил к амбару. Даже старая кобыла под ним теперь сама торопилась домой, к овсу, который, как она знала, ждет ее там. Из трубы дома помощника смотрителя тянулся дымок, наполняя сердце Бартоломью теплом. Он знал, что Эри там, она готовит еду своим мужчинам. Как он хотел быть в этом доме! Просто находиться в этом доме и держать ее в своих объятиях. Из трубы его дома дыма не было. Но он и не ждал хлебосольного приема.

Он слез с лошади. Перебросив мешок через плечо и взяв ящик под мышку, он подошел к крыльцу. Дверь на кухню была заперта. Странно. Зачем закрывать эту дверь? Он поставил вещи на порог, а сам пошел к двери, ведущей в зал. Она тоже была заперта.

– Что за черт?

Эри была на кухне и слышала, как он несколько раз выкрикнул имя Хестер и стучал в дверь. Она подбежала к окну, и ее сердце наполнилось радостью. Оставаться без Бартоломью было настоящей пыткой для нее. Она ведь так одинока! А теперь, когда он вернулся, ей казалось, что и выглядит он намного красивее обычного.

Вытирая руки о фартук, Эри выбежала на улицу и побежала вдоль стены дома, желая предупредить его о том, как странно вела себя его жена во время его отсутствия. Она внезапно остановилась, когда со стороны задней двери послышался удар ботинком в дверь. Послышался громкий треск ломающегося дерева.

– Хестер? Черт побери, где ты?

Он засунул руку в проделанную щель, открыл дверь и пролез вовнутрь. Даже туда, где стояла Эри доходил ужасный запах, выходящий из сломанной двери. По ее спине пробежал холодок ужаса. Медленно, закрыв лицо руками, она вернулась к своей кухне.

Дом показался Бартоломью до странности беззвучным. Запах был настолько отвратительным, что он закрыл лицо носовым платком. Он попытался отбросить тяжелое чувство, гнетущее его с самого утра, но оно еще сильнее подступило к горлу, душа его.

Предупреждение доктора Уиллса о том, как быстро может прогрессировать болезнь Хестер, еще больше усилило это тяжелое предчувствие. Он вспомнил, что когда уезжал, то заметил на коже жены нездоровый пот. На шее у нее была хорошо заметна пульсирующая вена – ее сердце явно билось слишком быстро. А эта внезапная потеря аппетита…

– Хестер? Где ты, жена?

Господи, в доме стояло такое зловоние, как будто кто-то умер еще несколько дней назад! В ужасе от того, что он может обнаружить, Бартоломью побежал к комнате Хестер. Там запах был еще хуже, как от кита, которого выбросило на берег, и он протух. Похожий, но только не такой сильный, запах стоял в комнате еще до того, как он уехал в Тилламук. Хестер говорила, что это из-за дохлой мыши в стене.

– Хестер? – он постучал в дверь. – Хестер, открой.

Не услышав ответа, он толкнул дверь. К его удивлению, она была не заперта. Дверь беззвучно открылась. Все петли в доме он лично регулярно смазывал, и они никогда не скрипели. Тяжелые шторы на окне не пропускали в комнату свет.

Пытаясь не вдыхать кошмарный запах, он зажег лампу рядом со столом. Хестер лежала, свернувшись калачиком под одеялом на своей узкой кровати, уставившись в потолок потухшими, ничего не выражающими глазами. Ее изможденное лицо было белым, как носовой платок, которым Бартоломью прикрывал себе лицо. Она была покрыта потом, хотя в комнате было прохладно. Он боялся произнести хоть звук из-за страха убедиться в том, что это все действительно происходит. Из-за страха того, что он уже знал.

– Господи, Хестер, что случилось? Ты выглядишь, как будто ты в двух шагах от смерти. Я как можно скорее приведу к тебе доктора Уиллса.

Он ожидал, что она начнет спорить, но ответа не последовало. Металлические кольца на шторах скрипнули, когда он потянул их в разные стороны. Хотя день был пасмурный и приближался шторм, Хестер прищурилась от света. Бартоломью открыл окно, впуская в комнату свежий воздух.

– Сейчас комната немного проветрится и тебе станет лучше, – сказал он, укрывая ее еще одним покрывалом, чтобы она не простудилась. – Я уберу горшок и принесу тебе чего-нибудь поесть.

Ночной горшок был полон. Хотя Бартоломью надеялся обнаружить там только мочу, там была не только она.

Несколько секунд он смотрел в горшок. Ужас пробежал у него по спине. Затем он повернулся и посмотрел на жену. Она повернулась лицом к стене.

– Что с тобой, Хестер? От тебя пахнет как…

Резко прервав свои слова, он взял крышку и аккуратно накрыл горшок.

Некоторое время он стоял, глядя на жену. Его тошнило, он старался сдержать рвоту, а холодные пальцы ужаса сжимали его тело.

На него смотрела сама Смерть.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Дернувшись от ужасного рева Бартоломью, Эри поцарапала костяшки руки о стиральную доску. Она выронила платье, которое она стирала, в таз с горячей водой. Туда же упало и мыло. Она пригладила волосы обратной стороной мокрой, мыльной ладони и выбежала на улицу. Бартоломью с белым, как морская пена, лицом стоял между двумя домами.

– Хестер смертельно больна. Скажи Симу, чтобы он сменил Причарда, и отправь парня в город за доктором. Потом поднимайся в комнату Хестер. Ты мне понадобишься.

Эри не задавала вопросов. Ужас был для нее так же осязаем, как и бумажный фартук, о который она вытирала все еще мокрые руки. Через пять минут после того как она разбудила Сима и передала ему слова Бартоломью, Эри вошла в дом смотрителя. Она прижала свой носовой платок, смоченный духами, к носу и быстро поднялась по ступенькам. Перед открытой, дверью комнаты Хестер она внезапно остановилась. Бартоломью стоял, нагнувшись к жене, которая лежала на кровати. Одеяла были отброшены, а ее халат задрался вверх, обнажая ноги, которые были настолько разными, что казалось, они принадлежат двум разным людям. Первая стопа была черной, бедро опухло и стало вдвое больше левого. Над чернотой по всей лодыжке до колена тело было покрыто красными полосами. Стопа была покрыта язвами, как после ожогов. Водянистые выделения просачивались из открытых язв и издавали такой ужасный запах, что Эри стало плохо.

– О Господи, – прошептала она. Бартоломью повернулся к ней и увидел, как ее лицо побелело. Она тяжело сглотнула, прикрыла рот рукой и шагнула к двери.

Он рывком подскочил к ней.

– Не падай в обморок, черт возьми, ты мне еще нужна! – его голос прозвучал грубо, но в нем слышалось отчаяние. Эри глотнула воздуха. Когда тошнота прошла, она выпрямилась.

– Со мной все в порядке. Давай поменяем ей постель и переоденем ее в чистый халат.

Они работали молча, зная, что сейчас не время задавать вопросы или искать на них ответы. Когда он поднял Хестер, чтобы Эри могла сдернуть с кровати мокрые простыни, Хестер открыла глаза и произнесла треснутым, надломленным голосом:

– Выгони ее отсюда. Шлюха… Ты… не получишь его… так скоро. Так скоро.

Хестер более походила на труп, чем на живого человека. Ее карие глаза глубоко запали, взгляд был мутным. Черты лица заострились, а кожа, покрытая сетью тонких, как трещина на старинной вазе, линий, висела на костях, как сухая тонкая бумага.

– Убирайся… – повторила она полушепотом. Эри продолжала свое дело. Она была рада, что они успели переодеть Хестер в свежий халат до того, как она проснулась.

– Она останется, Хестер, – Бартоломью стал так, чтобы его жена не видела Эри. – Мне нужен помощник, раз уж я ухаживаю за тобой.

– Нет, нет. Я…

– Побереги силы! Они могут понадобиться тебе, если доктор решит, что нужно из-за твоего упрямства ампутировать ногу.

Глаза Хестер округлились и расширились до размеров монеты в доллар. Ее белки были болезненно желтыми.

– Мою ногу? – она вытаращилась на мужа. – Ампутировать мою ногу? Никогда! Нет!

Она в отчаянии принялась молотить мужа по рукам. Эри жестом показала, что ее можно опустить в кровать.

– Тише, Хестер, – Эри наклонилась, чтобы расправить белье на кровати. – Он имел в виду совсем не то, что сказал.

– Нет, если я что-то говорю, именно это я и имею в виду. Она сама во всем виновата. У этой идиотки гангрена.

Эри отчетливо слышала гнев и раздражение в его словах, видела их в его темных глазах и сжатых губах, и все понимала. Мужичины всегда плохо справляются с ситуацией, когда кто-то находится в опасности и они бессильны помочь. Она хорошо помнила, как злился отец, когда мама смертельно заболела, а потом умерла. Принимая во внимание то, через что Хестер заставила пройти своего мужа за семь лет их брака без любви, можно было ожидать, что Бартоломью будет рад избавиться от нее, но с Бартоломью все было совсем не так. Эри слишком хорошо знала его, чтобы теперь удивляться его поведению. Его честь никогда не позволит ему стоять в стороне, когда человек – любой человек – страдает. Хестер снова и снова бормотала: «Моя нога, не отрезайте мне ногу».

– Это водянка, – в голосе Бартоломью явственно чувствовалось отвращение. От возбуждения он ходил по комнате взад-вперед. – Какая-то вшивая водянка на пятке, которую она как следует не обработала из-за своего дурацкого представления, что болезнь – это наказание за грехи.

– Я пыталась, – простонала Хестер, – но она не заживала.

– Пожалуйста, Бартоломью, не надо, ты пугаешь ее.

Эри вытерла пот со лба больной и стала говорить первое попавшееся, что только приходило ей на ум, – сколько горошин она нашла в саду, какая па улице погода, что небо серое с просинью, что приближается шторм, что ночью у одной из коз Сима родился козленок – все, лишь бы отвлечь внимание женщины от больной ноги.

Когда Хестер успокоилась и уснула, Эри подошла к Бартоломью, который стоял у окна.

– Я не понимаю, – сказала она тихо, чтобы Хестер не слышала. – Водянка и сама заживает. У нас у всех бывают водянки. Как же из этого получилось заражение?

– Не знаю. Может, это связано с диабетом, которым, как считает доктор Уилле, она больна. Все, что я знаю, – если начинается гангрена и ее не начать лечить сразу же, то… – его голос оборвался – уж слишком тяжелы были эти слова.

Хестер застонала во сне: «Я не умру! Я не знала! Не знала! Я не хочу умирать».

Эри села на край кровати и взяла хрупкие дрожащие руки Хестер в свои:

– Все хорошо. Все будет хорошо!

– Будь проклят Ленни Джой. Это он во всем виноват, – бормотала Хестер. – Это он поступил так со мной. Это он виноват!

Эри посмотрела на Бартоломью.

– Она бормочет что-то бессвязное. Она бредит!

Он упал в кресло, не говоря ничего.

– Будь он проклят! Будь он проклят! – Хестер билась на кровати среди подушек. – Не хочу ребенка. Будь все проклято, и Ленни Джой вместе со всеми.

Эри, прикрыв рот рукой, посмотрела на женщину, потом на мужчину в кресле.

– Господи милостивый, – прошептала она, – у нее был ребенок?

– Нет, папа, нет! Я избавлюсь от него. Я обо всем позабочусь. Будь проклят Ленни Джой. Гори он в аду!

Бартоломью поднялся с кресла и жестом показал Эри следовать за ним в зал. Он закрыл дверь, но Эри все равно слышала, как Хестер стонала, причитала, покрикивала. Ее сердце наполнилось жалостью.

– О Господи, бедная Хестер. Неудивительно, почему она такая злая. Ты знал, Бартоломью? Ты знал об этом ребенке?

Он нежно прижал ее к себе. Как нужно ему сейчас ее понимание! Эри взглянула на него. Увидев его виноватый взгляд, она поняла то, чего он не произносил вслух.

– Это была твоя угроза?! Это тот Дамоклов меч, который ты держал над ней? Ты угрожал открыть ее секрет, не так ли?

– Да, – ответил он подавленно, – но ты знаешь, как мало это мне помогало.

Эри отступила на шаг. Ее глаза выражали ужас.

– Как ты мог?! Ты же знал, что бедная женщина страдает? Она наверняка была молода и невинна, когда это произошло.

– Ей было шестнадцать, – сказал Бартоломью со вздохом. – Ее семья отказалась от нее. Она ходила от дома к дому, пытаясь наняться на работу и заработать себе на хлеб. А потом моя мама наняла ее помогать по дому. Тогда ей было двадцать пять.

Бартоломью потер затылок, как будто тот причинял ему боль. На его лице застыло выражение тревоги.

– Но это все уже в прошлом. Сейчас я только хотел бы знать, что мне делать, пока не приедет доктор Уилле. Нельзя терять время. Если ничего не делать с ее ногой, она умрет.

– Ты уверен, что все действительно так плохо?

Он отвел Эри обратно в спальню и заставил посмотреть на распухшую побелевшую ногу:

– Видишь эти красные полосы? Это последняя стадия гангрены. Из того, что я знаю, ясно, что уже может быть слишком поздно спасать ее.

Как только они заговорили громче, Хестер зашевелилась. Она заметалась, как будто сражалась с невидимыми врагами, и забормотала что-то невнятное. Эри чувствовала весь ужас женщины — ужас, от которого мороз пробегает по коже и кровь стынет в жилах. Послышались шаги на лестнице, и в комнату, закрыв нос, вбежал Причард.

– Тетя Хестер? – он остановился посреди комнаты и увидел обезображенную распухшую и бледную ногу его тети.

– Господи Иисусе! Что случилось?

– А ты что здесь делаешь, черт тебя возьми? – прорычал Бартоломью сквозь зубы. – Разве Сим не сказал тебе, чтобы ты шел за доктором? Что от этого зависит ее жизнь?

– Да, но…

– Нельзя терять ни секунды, черт возьми! Это гангрена. Если ты не приведешь доктора немедленно, она умрет.

– О Господи, но сейчас отлив…

Схватив парня за грудки, Бартоломью потянул его к двери. Он разрешил себе перекрыть свой страх и чувство вины гневом – с этим чувством ему легче справиться.

– Если нужно, ты будешь тянуть эту чертову лодку по грязи! Ползи, но приведи сюда доктора Уиллса! Если ты не приведешь его через несколько часов, то мне самому придется ампутировать ей ногу.

Причард открыл рот, взглянув в эти холодные черные глаза.

– Ампутировать ногу? – качнув головой, он еще раз взглянул на дрожащее тело тетки и рванул вниз по ступенькам.

После это начался период ожидания, который грозил свести Бартоломью с ума. Вдруг Эри вспомнила о книге доктора Чейза, побежала в свой дом и вернулась с томиком в руках. Низким, спокойным голосом она вслух прочитала описание гангрены и ее симптомы и перешла к разделу «Лечение».

– Бартоломью, здесь говорится, что для того чтобы лечение было эффективным, его нужно начинать до появления язв.

Он качнул в знак согласия. Похоже, это не удивило его.

– Какое именно лечение?

– Здесь говорится: чтобы поднять температуру кожи, сначала нужно поочередно прикладывать горячие припарки и бутылки с горячей водой, затем нужно использовать стимуляторы: вино, хинин и опий, чтобы восстановить циркуляцию крови.

Бартоломью тяжело выдохнул и покачал головой:

– Уже слишком поздно беспокоиться об улучшении кровообращения.

– Может, стоит все же попробовать? И уж наверняка это будет лучше, чем просто ходить по комнате и ждать.

– Хорошо, можем попробовать примочки. Что для этого нужно?

– Камфорная вода, сладкий ароматизатор, карбонат аммония, настойка опия, ароматическая настойка, настойка хины. Спирт на серном эфире.

– Сладкий ароматизатор? Что это еще такое?

– Мне кажется, что это просто что-то сладкое. Но может, это какой-то определенный медикамент с примесью сахара.

– Я принесу сахар и мед, – сказал он направляясь к двери. – Это все, что у нас есть. Я надеюсь, они заменят эту смесь. Все остальное есть в аптечке Хестер.

Бартоломью ушел. Эри села рядом с Хестер, чтобы успокаивать ее, когда та начинала волноваться.

На улице дождь лил как из ведра. Порывы ветра завывали в трубах домов и в деревьях, напоминая Эри день ее свадьбы. Какая ирония – Хестер может умереть сегодня! Теперь, когда Эри уже была замужем за другим. Казалось, судьба решила поиграть в маленькие грязные игры. Интересно, что еще она им готовит?

Причард вскочил на первую попавшуюся лошадь, даже не оседлав ее. Паника гнала его вперед, а он сам гнал вперед взмыленную лошадь, вгоняя в ее бока каблуки своих подбитых железом ботинок. Когда петляющая мокрая тропинка пошла под гору, спускаясь к Барганату, лошадь почти плыла в грязи.

Причард подскакал к пристани, вскочил в лодку и схватился за весла. Маленький ялик раскачивался на волнах, и временами казалось, что он вообще исчезает с поверхности моря.

Пока он выгребал на глубину, залив обмелел настолько, что весла каждый раз цеплялись за грязное дно. Но Причард не сдавался. Трудности удвоили его энергию. Вскоре он понял, что сколько бы он ни старался, он все равно не успеет до полного отлива, и вода уйдет из залива, оставив только грязь на дне.

Он выругался, понимая, что дорога домой будет долгой и тяжелой, возможно, эта задержка станет смертельной для его тети.

К часу дня, три часа спустя после отъезда Причарда, стало ясно, что советы доктора Чейза бесполезны. Бартоломью спустился вниз, оставив Эри менять примочки и поить Хестер горячей смесью чая, опия и хинина.

Эри решила, что Бартоломью пошел за кофе, она надеялась, что он принесет и ей чашечку. Благодаря опию Хестер уснула. Эри поднялась со стула, который она придвинула к кровати, и подошла к окну. Она раздвинула шторы, чтобы посмотреть на надвигающийся шторм.

Лишь одна чайка плавала в ураганном ветре – белое пятно на фоне сине-серого неба. Она пыталась долететь до скалы. Завывание ветра звучало как мольба заблудших душ прекратить их вечные муки и дать им покой. А может, они звали к себе Хестер. Эри вздрогнула от сцен, возникших в ее воображении. От сильных порывов ветра крыша в доме поскрипывала, как бы напоминая о том, что от гнева Господнего не укроется ничто.

– Я перенесу Хестер вниз.

Эри вздрогнула, услышав голос Бартоломью. Она была так поглощена своими мыслями, что не слышала, как он поднялся и вошел в комнату.

– Вниз? Зачем?

Он подошел к кровати, сдернул покрывало с измученного тела жены и поднял ее на руки.

– Даже если доктор Уилле приедет сюда в течение часа, ему все равно придется ампутировать ей ногу, – сказал он спускаясь по ступеням. – Для этого ему нужно будет уложить ее на твердую поверхность в теплом и светлом помещении. На кухне ему будет гораздо удобнее, чем здесь. Мы должны подготовить ее.

Эри спустилась за ним в кухню и заметила аккуратно сложенные вещи для операции: чистая тряпка, антисептики, бинт, полоски кожи, три ножа с наточенными, как бритва, лезвиями и ручная пила. Из чайника на плите шел пар. Рядом с плитой стоял еще один чайник. Бартоломью положил Хестер на стол и укрыл ее одеялом.

– Это все действительно необходимо? – Эри жестом указала на приготовленные инструменты. – Разве доктор Уилле не принесет своих инструментов?

– Он, конечно, принесет. Но если он не прибудет в ближайшее время, то я сам сделаю операцию. Эти красные полосы – видишь, они доходят почти до паха, – если они подымятся выше, будет слишком поздно.

– Бартоломью, а сможешь ли ты сделать это? Это же так ужасно…

– А что, мне просто смотреть, как она умирает? – огрызнулся он.

– Нет, конечно же, нет.

Она прикрыла рот руками. Мог ли он поверить в то, что она хочет, чтобы Хестер умерла? Ее недавний брак с Причардом можно было бы аннулировать по причине отсутствия брачных отношений. А тогда, если Хестер не будет мешать, она и Бартоломью могли бы быть вместе. Но она никогда не захотела бы получить Бартоломью ценой чьей-то жизни. Даже ценой жизни Хестер.

– Что происходит? – послышался слабый голос со стола.

Оба повернулись к Хестер. Она смотрела на все происходящее глазами, затуманенными болью и опием. Эри взглянула на Бартоломью. Она хотела, чтобы Хестер от него услышала ответ на свой вопрос. Бартоломью посмотрел на жену взглядом, полным страха, вины и боли.

– Доктор еще не приехал, Хестер. Но мы не можем больше ждать, может быть слишком поздно.

Хестер вздрогнула:

– Слишком поздно для чего?

Он взял в ладони ее руку. Она была ледяная. Он потер ее, пытаясь согреть. Как он хотел, чтобы можно было предпринять что-нибудь другое, а не то, что он должен был сделать!

– Мы не можем спасти твою ногу, Хестер. Мы должны ее ампутировать. Если мы не сделаем этого, ты умрешь.

Ужас отразился на лице Хестер.

– Ампутировать ногу? Нет. Лучше дайте мне умереть. Не…

– Я не могу так поступить, Хестер. Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты будешь страдать, наблюдать, как яд расходится по твоему телу, чтобы закончить твои страдания смертью.

– Я не заслуживаю жизни. Грех! Господь наказывает меня за грех! – лицо Хестер вспыхнуло. Она попыталась подняться, но тут же упала, не в силах бороться со слабостью.

Никогда раньше Бартоломью не видел, как его жена плачет. Она была женщиной до бесчувствия строгой как с собой, так и с окружающими, хотя никто, кроме него, не знал ее секрета, ее прошлого, которое не давало ей покоя. Теперь в его глазах она была уже не бесчувственной стервой, а человеком, убитым жестокой прозой жизни. Какую часть этой жестокости и боли принес ей он? И сможет ли он простить себя, если… если она умрет?

Эри губкой вытерла лицо Хестер и попыталась успокоить ее. Пальцы Хестер судорожно вцепились в одеяло, а голова металась по подушке. На секунду Бартоломью застыл, пытаясь заглянуть в свою душу и найти там мужество сделать то, что он должен сделать. Затем он опустил ножи и пилу в кипяток.

– Приведи Сима, – одну за одной Бартоломью зажег все лампы, которые он принес в комнату. – Он может нам понадобиться, чтобы держать ее, пока мы будем ее привязывать.

Когда Эри повернулась, чтобы уйти, он нежно положил ей руку на плечо и посмотрел на нее долгим взглядом. Его лицо смягчилось, и он почти улыбнулся.

– На улице сильный ветер. Будь осторожна и держись за ограждения.

Эри увидела в его измученных глазах мольбу, не высказанную словами: «Береги себя. Я не хочу потерять и тебя». По руке, нежно ласкавшей ее лицо, она почувствовала, как дрожит его тело.

– Бартоломью, ты уверен, что мы правильно поступаем?

– Да, я уверен, – но дрожь в его теле говорила об обратном. Он был напуган. Его пугала как попытка путем такой ужасной хирургии попытаться спасти жизнь Хестер, так и бездействие. Эри стало жаль его, но она ничем не могла помочь ему, лишь четко выполнять то, что Бартоломью просил ее сделать. У двери она остановилась.

– Бартоломью, а что случилось с ребенком Хестер?

– Вот это действительно был грех, – сказал он. – Она родила в лесу, затем она отнесла ее на городскую свалку и бросила там. Это была девочка.

Эри с усилием вздохнула:

– Но разве никто не нашел и не подобрал ее? Разве никто не искал ее? Все же знали, что у Хестер будет ребенок.

– Жизнь слишком тяжела в этой части Джорджии, – это было все, что он сказал. Боясь спросить еще о чем-то, Эри вышла из дома, мягко закрыв за собой дверь.

Когда все было готово, они привязали Хестер к столу кожаными ремнями – один через плечи, другой через бедра. Она слабо пыталась сопротивляться, все время что-то бормоча о грехе, любви и Ленни Джое. Бартоломью открыл Хестер рот и плеснул ей бренди с раствором опия, затем слегка сдавил горло, чтобы она сделала глоток. Это всего лишь притупит боль. Эри промыла водой пораженную, ногу, затем для дезинфекции протерла ее влажной тряпкой, смоченной в горячей воде с карболкой. Бартоломью положил стерилизованные инструменты, ветошь и бинт на маленький стол рядом, чтобы все было под рукой. Неожиданно Хестер застыла. Она увидела пилу, ее глаза-стали дикими от ужаса и буквально выкатились из орбит. Затем она открыла рот и закричала во всю силу своих легких. Пена появилась у нее изо рта и покатилась по щекам.

– Нет, нет, нет!!! – казалось, от ее крика затряслись стены комнаты.

Бартоломью посмотрел на часы. Даже если учитывать плохую погоду, Причард должен был уже вернуться. Дождь барабанил по стеклу, в щелях между стеклом и рамой завывал ветер. На улице было темно, как ночью, хотя было только около четырёх. Шторм разошелся не на шутку. Бартоломью помахал руками, предварительно вымытыми в горячей воде со спиртом. Рядом застыла в ожидании Эри, а Сим поправлял ремни, которыми была привязана Хестер.

Бартоломью закрыл глаза, беззвучно читая молитву. Его кадык дернулся, затем он тяжело вздохнул и открыл глаза. Мельком взглянул на Эри и на Сима, который стоял рядом со здоровой ногой Хестер, готовый использовать всю свою старческую силу, чтобы удержать эту ногу, если понадобится. Все было готово. Бартоломью взял нож.

С Хестер ручьями стекал пот, мышца на ее челюсти нервно подергивалась. Она бормотала что-то бессвязное, уставившись на потолок, как будто видела там чудовище. Тонкий свист вырвался у нее из горла. Она то открывала, то закрывала рот. Слюна вперемешку с кровью стекала ей на подбородок. Вдруг ее тело забилось в судорогах. Эри в ужасе прикрыла рот рукой.

– О Господи, что это?

– У нее корчи, – Сим быстро подошел к Хестер и освободил ее плечо. – Нужно перевернуть ее, иначе она задохнется собственной рвотой.

Бартоломью положил нож и начал развязывать ремень вокруг талии. Удары сердца гулом отдавались у него в ушах.

– Черт, – бормотал он, – о Хестер, черт, черт.

– Поверните ее голову в сторону, – закричала Эри и сама принялась поворачивать ее голову. Лицо Хестер было желтым. Ремни были чуть отпущены. Внезапно ее тело выгнулось дугой, а конечности опять забились в судороге. Вдруг она затихла. На мгновение ее глаза оставались открытыми, а потом веки медленно сомкнулись. В воздухе витал запах мочи и кала. Все трое начали неистово работать, пытаясь привести ее в сознание.

– Хестер? – Бартоломью тряс ее за плечо. Ответа не было. Он нашел пульс на шее.

– Померла? – спросил Сим.

– Нет, – с облегчением ответил Бартоломью. – Дышит.

– Приступ прошел, слава Богу.

В комнате повисла тишина. Казалось, что даже шторм затих. Они стояли и смотрели на женщину на столе. Эри первая услышала стук копыт, затем звук открывающейся калитки. Она не успела открыть заднюю дверь, как Причард уже ворвался в комнату через дверь, ведущую в зал. Он взбежал вверх по ступенькам. Доктор бежал за ним.

– Сюда, Причард, – позвал его Бартоломью. Звуки шагов стали слышны в ином направлении, затем оба мужчины появились в двери, мокрые с ног до головы. Причард увидел неподвижное тело на столе и побледнел.

– Мы… опоздали? – его грудь вздымалась от всего пережитого за последние несколько часов, а ноги дрожали.

Доктор Уилле подошел к столу и посмотрел на ногу Хестер:

– О Господи, как она могла так себя запустить? Ответа не было. Да никто и не пытался найти его. Уилле повернулся к Бартоломью:

– Почему вы не привели ее ко мне?

Бартоломью в отчаянии покачал головой:

– Она не слушала меня. Я ничего не знал о ее ноге до сегодняшнего утра. Я… – на его лице были написаны боль и вина. Он сам готов был умереть за жену.

– Все в порядке. Не переживайте, вы сделали все, что могли, – доктор Уилле положил руку на плечо Бартоломью.

Но Бартоломью не успокоился. Он хотел выговориться, избавиться от давившего его груза.

– Она ничего не говорила о ноге. Ни одного слова, черт возьми! – он глубоко вздохнул и отвернулся, чтобы спрятать от всех слезы, которые срывались с глаз.

– Вы можете ей помочь, доктор? – спросила Эри. Уилле пощупал пульс, проверил зрачки, затем медленно развязал кожаные ремни, которыми Хестер привязали к столу.

– Она в коме. И я сомневаюсь, что она сможет из нее выйти. У нее были судороги перед тем, как она впала в кому? – он посмотрел сначала на Эри, а потом на Бартоломью, который стоял у окна. Где-то сзади сопел Причард.

– У нее были корчи, если вы об этом, – сказал Сим.

– Да, я как раз об этом, – Уилле выпрямился и тяжело вздохнул. – Это диабет. В ответе на мой запрос мой друг, доктор с Востока, написал мне, чего следует ждать от этой болезни. По-моему, ее болезнь уже зашла слишком далеко еще тогда, когда вы приезжали ко мне, Бартоломью. Жизненно важные органы поражаются первыми. Затем пациент впадает в кому и умирает. По правде, говоря, кома для таких больных – благословение. Особенно в таких случаях, как у нее. Она просто мирно уснет, и страдания ее закончатся.

Бартоломью отвернулся от окна. Он состарился лет на пять с тех пор, как Уилле видел его в прошлый раз. Чувство вины оставило на его лице след, такой же заметный, как зерно среди уже смолотой муки. Уилле поджал губы.

– Я вижу, вы готовились ампутировать ей ногу, – сказал он, рассматривая инструменты, разложенные на боковом столе. – Должен сказать вам, Бартоломью, немногие мужчины могли даже помыслить о том, что вы собирались сделать. Доктор прикрыл распухшую ногу одеялом.

– Но это было бы бесполезной тратой времени. Дело в том, что эта женщина сама решила свою судьбу, скрывая свое состояние. Гангрена не возникает внезапно. Если бы вы привели ее ко мне, я, может быть, и смог бы спасти ей жизнь, ампутировав ногу, то есть сделав то, что вы собирались сделать сегодня. Даже если бы так и произошло, это бы только отдалило ее кончину. Диабет все равно доконал бы ее, разве что немного попозже.

– Но всего несколько дней назад она хорошо себя чувствовала, – возразил Причард. – Я имею в виду, она болела, но…

– Как только происходит заражение, оно распространяется пугающе быстро, – объяснил Уилле. – В данном случае я бы сказал, что она протянула на удивление долго. Похоже, заражение началось пять-шесть дней назад. Я много видел, как пациенты погибали от гангрены в течение трех дней.

– Как долго она проживет? – спросил Бартоломью.

– Несколько минут или часов, максимум день.

За секунду, до того как Бартоломью опустил взгляд, Эри встретилась с ним глазами. Его взгляд был полон чувства вины. Она знала, что он не винил бы себя так, если бы ее не было рядом. Что-то внутри нее подсказало ей, что не скоро он сможет простить себя… и ее. Действительность была к ней слишком сурова.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Стадо коров начало лениво разбредаться в разные стороны, когда экипаж повернул в их сторону. Сойка едва успела выскочить из-под копыт лошадей, сделав вид, что у нее перебито крыло, отвлекая таким образом непрошеных гостей подальше от гнезда. Жалостливые крики птицы не очень то поднимали настроение пассажиров экипажа.

Со своего места между Бартоломью и его вдовцом-братом Кельвином Эри вдыхала сладкий аромат лесной травы, не обращая внимания на примесь в нем едкого запаха навоза. Эти запахи перемешались с обычным для этих мест запахом моря и с каким-то земляным запахом приближающего шторма. Небо над головой казалось беспросветной пеленой серого цвета, на его фоне не было видно ни одной птицы – все они в ожидании шторма уже затаились в своих укрытиях. Несколько капель дождя упало на крышу экипажа, когда Кельвин повернул, коней на узкую грязную дорогу. Вдалеке, над невысокими холмами, показалась красная крыша амбара. Выскочила собака – она решила поприветствовать экипаж громким лаем. Кельвин остановил коней, когда они подъехали к белому амбару. За ним стоял двухэтажный дом, покрашенный белой краской, его красная крыша гармонировала со строениями по соседству. На пороге ждала полная женщина, одетая во все черное. «Как ворона», – подумала Эри. Пока помощник Кельвина спускался по ступенькам, она затараторила бодрым мелодичным голосом, одновременно приветствуя пассажиров экипажа.

– Бартоломью, бедняга Бартоломью! Как ужасно потерять такую молодую жену! Как это трагично! Прости, что не была на похоронах, но я не осмелилась надолго бросить свой очаг.

– Благодарю тебя, Гуди, – ответил Бартоломью, использовав прозвище, которое дал ей Кельвин, затем нагнулся и поцеловал ее персиковую щеку.

– Ничего страшного, что ты не была на похоронах. Как мило с твоей стороны, что ты взяла на себя труд помочь приготовить нам еду. Зная твою кухню, я уверен, что нас поджидают настоящие деликатесы.

– А что мне теперь остается, как не готовить вам еду? Похороны или не похороны, вам все равно нужно есть, чтобы не терять силы. Я даже испекла твой любимый яблочный пирог. И, я надеюсь, ты воздашь ему должное. Извинения на отсутствие аппетита не принимаются. Как и телу, душе тоже нужна пища, ты же знаешь.

– Если все так просто, – Кельвин подмигнул Бартоломью, – то у тебя самая здоровая душа во всей округе, Гуди.

Миссис Гудман одернула его руку, когда он мягко ущипнул ее руку:

– Хватит, молодой человек! Кельвин засмеялся:

– Молодой человек! Черт, Гуди, ты говоришь, как будто ты лет на двадцать старше меня или как будто ты моя мать, а ты старше меня всего-то на пять лет!

– Иногда я чувствую себя твоей мамой, – Гуди вздохнула. – Господь свидетель, она тебе все еще нужна.

С таким видом, как будто бы миссис Гудман до этого не замечала присутствия Эри, она воскликнула:

– Невеста! О, наша маленькая невеста тоже здесь! Здравствуй, здравствуй. Я – Эми Гудман, но ты зови меня просто Эми.

Эри почувствовала себя в теплых, материнских объятиях, пахнущих мукой, жиром и ванилином. Чувство, Которое она не испытывала лет с тринадцати, пробежало по ее жилам, и в ее глазах неожиданно заблестели слезы. От смущения щеки ее покраснели, но Эми Гудман слишком торопилась в дом, чтобы посмотреть, что там на плите, и ничего не заметила. Эри украдкой зашла в коридор и вытерла глаза обратной стороной ладони. В коридоре пахло узамбарской фиалкой[15], само растение с багровыми цветами стояло на трюмо. Из кухни доносились звуки стульев, передвигаемых по деревянному полу – миссис Гудман рассаживала мужчин, Кельвина и двух его сыновей – подростков. Мужские голоса звучали как успокаивающая музыка, в нее врывалось сопрано хозяйки и звяканье посуды – ужин разливали в тарелки.

В одиночестве, чувствуя себя всеми забытой, Эри стояла в переднем коридоре. Ее одолевало ощущение собственной ненужности – в другой комнате сидела за ужином семья. Семья, которая все еще не приняла ее в свои члены. На секунду она пожалела о том, что отказалась поехать с Причардом к его друзьям. Она чувствовала, что совсем одинока. Она чужая и в семье Бартоломью, и своему мужу и его друзьям-бейсболистам, и даже на маяке, который все же был ее домом.

Она в который раз подумала, что, возможно, ей нужно поискать свое место под солнцем где-нибудь еще. В Греции, например. Откуда она знает, может, там ей понравится? Но ей достаточно было вспомнить, как ее отец исходил кровью, лежа в кровати, чтобы понять, что она никогда не сможет быть счастливой среди людей, которые считают своих женщин разменной монетой в достижении почета и богатства. Среди людей, которых не очень-то волнует любовь молодых женщин.

А если дядя Ксенос найдет ее, то ей уже будет все равно, потому что она умрет.

Если бы Бартоломью знал, насколько опасен дядя Ксенос и насколько непрочным по этой причине является ее брак, забрал бы он ее к себе? Женился бы он на ней? Стал бы он защищать ее, даже ценой собственной жизни? Наверное, он защищал бы ее не так долго, как он наказывал себя за то, что не смог спасти Хестер, и за то, что любил чужую женщину, а не свою жену.

Со вчерашнего дня, когда доктор Уилле объявил, что Хестер не переживет ночь, Бартоломью говорил только по необходимости, а с Эри не говорил вообще. Он в одиночестве сидел рядом с постелью Хестер, держа ее измученную, худую руку, пока наконец ее душа не покинула бренного тела, прекратив ее земные страдания.

Этим утром, до того как ее тело не разложилось окончательно, Хестер была похоронена в гробу, который Бартоломью сделал сам. Он так захотел. На крышке гроба, под ее именем, он написал: «Все люди ошибаются, но только Бог умеет прощать». Да, он не простит себя. Эри боялась, что он не сможет простить и ее.

– Эри?

Голос прозвучал так близко, что вырвал ее из плена собственных мыслей. Ее сердце екнуло. Она обернулась, чтобы взглянуть ему в лицо. Но это был не Бартоломью, а его брат.

– С тобой все в порядке?

– Да, Кельвин, спасибо. Я просто смотрела на эти прекрасные фиалки.

– Это Гуди выращивает их. Не забудь сказать ей, что цветы тебе понравились, она будет счастлива. С тех пор как пару лет назад умер ее муж, выращивать цветы и хвастаться перед моей семьей стало делом ее жизни. А теперь пойдем перекусим. Мы все переживаем, куда же ты делась.

Разочарованная, что это был не Бартоломью, она пошла за Кельвином в кухню. А ведь он когда-то так скучал по ней, что искал в лесу ее следы!

Эри посадили между миссис Гудман и Кельвином, который сидел во главе стола. Бартоломью сидел напротив, все остальные располагались по сторонам. Его взгляд, когда она посмотрела на него, был направлен в пустую тарелку. Она подумала, что он не хочет смотреть ей в глаза.

Эми Гудман передала ей дымящееся блюдо с толченой картошкой.

– Вот, дорогая, насыпай себе, а то что-то ты слишком худая. Да и вообще, что-то ты устало выглядишь. Надеюсь, ты еще не беременна? Молодоженам нужно немного времени, чтобы сначала привыкнуть друг к другу до того, как взять на себя ответственность родить ребенка.

Бартоломью поднял голову. Эри бросило в жар.

– А где этот молодец, за которого ты вышла замуж? – спросила миссис Гудман, не обращая внимания на смущение Эри. – В такой день он должен быть здесь рядом с тобой и Бартоломью.

– Ему нужно было о чем-то поговорить со своим другом Стаффи до того, когда мы отправимся домой.

– Стаффи Симзом? Я видела его жену вчера в аптеке, и она мне сказала, что они с мужем уезжают к родителям в Бэй-Сити сегодня, – миссис Гудман пожала плечами. – Наверное, планы изменились.

Эри что-то пробормотала в ответ, но ее мысли и взгляд были сосредоточены на Бартоломью, который был похож на ястреба, ужин которого только что ускользнул в свою норку.

Причард катался по смятой постели, прижимая Нетти к себе. Перевернувшись на спину, он поднял ее так, чтобы ее груди свисали над ним, как спелые персики с дерева. Его язык нежно обнял одну розовую вершинку, затем другую. Нетти застонала и начала крутить бедрами.

– Господи, как я по тебе скучал! – прошептал Причард.

– Правда?

– А ты разве не видишь? – он потянул ее грудь чуть назад, и его возбужденная плоть вошла во влажное тепло между ее ног. Его голос становился все более хриплым.

– Чувствуешь, как я скучал?

Нетти улыбнулась:

– Конечно, Аса.

– Нетти, не называй меня так. Мне еще далеко до великого питчера Асы Брейнарда. Ты же знаешь.

– Да, но в прошлой игре ты безупречно подавал.

– Но до Асы мне все еще далеко, дорогая.

Улыбаясь, она чуть-чуть пригнулась так, чтобы ее груди касались его тела.

– Для меня ты Аса. У тебя великолепная бита, и ты никогда не промахиваешься, – одним движением она до конца села на его ожидающую в нетерпении плоть. – К тому же твоя бита самая большая и лучшая во всей лиге.

Причард не стал спорить с ней. Он был слишком возбужден, слишком хотел показать ей, насколько хорошо он усвоил ее уроки в частной школе любви.

Ее руки охватили его бедра. Она возносила его к вершинам блаженства, двигаясь так быстро, как не подавал даже сам Аса Брейнард. Нетти провел рукой по его еще безволосой груди и, склонившись к его плечу, поцеловала его.

– Господи, Причард, как мне не хочется, чтобы ты уходил!

– Мне тоже, дорогая.

После секундной паузы она сказала:

– Ты уже спишь с ней?

Он не стал спрашивать, кого она имела в виду.

– Я не прикасался к ней с тех пор, как встретил тебя, Нетти. У меня даже желания не было!

– Хорошо, – она поцеловала его в подбородок. – Я бы выгнала тебя, если бы ты спал с ней.

Угрожающий тон ее голоса сменил беззащитный:

– Я никогда ни к кому не относилась так, как отношусь к тебе, Прич. Я бы не пережила, если бы знала, что ты идешь домой и спишь там с другой.

Причард еще сильнее прижал ее к себе.

– О, Нетти, я тебя люблю, а не ее, – для него самого эти слова были такой же неожиданностью, как и для нее.

Вспыхнув от удовольствия и волнения, Нетти чуть приподнялась на локтях. Ее тело почти прикрывало его.

– Ты действительно любишь меня, Причард? – спросила она, смотря ему в глаза.

– Да, конечно, – он улыбнулся, чувствуя, что он и впрямь ее любит.

– Тогда попроси ее уйти. Я не хотела тебе ничего говорить, пока ты сам не сказал, что ты чувствуешь ко мне, но, может быть, ты станешь отцом, Прич. Еще слишком рано говорить наверняка, но однажды я уже была беременна. У меня был выкидыш, но я чувствовала себя так же. Ты рад? Пожалуйста, скажи, что ты рад. Я не вынесу, если ты решишь, что мы тебе не нужны.

– Господи, Нетти, я… я не ожидал, что все так случится. Я думал, ты знаешь… – он хотел продолжить, но замолчал – на лице Нетти появилась такое выражение, что стало ясно, что она сейчас разразится потоком слез.

– Но это все неважно. Конечно, я рад, дорогая. Я же говорил тебе, что хочу свою собственную бейсбольную команду, помнишь?

– Да, но это совсем не значило, что ты хочешь, чтобы именно я родила их.

– Кто же еще должен быть матерью моих детей, если не женщина, которую я люблю больше всего на свете!? – он поцеловал ее и вытер влагу, собравшуюся в краешках ее глаз.

«Господи, что же я делаю?!»

Отпустит ли его Эри, когда обо всем узнает? Она умная девушка. Он хорошо узнал ее за последние несколько недель и убедился в этом. Похоже, что она не станет слишком цепляться за него. Но все равно, она его жена, а он изменяет ей. Как он найдет мужество рассказать ей об этом?

В первый раз с того момента, когда он узнал, что тетя Хестер умрет, он был рад, что ее не было. Она бы хорошенько надрала ему уши за то, что он сделал. Тетя Хестер была самой благочестивой женщиной, которую он видел в своей жизни. Временами она могла вспылить, но не было женщины более богобоязненной, чем она. Он поблагодарил Господа, что ему не придется смотреть ей в глаза и рассказывать, что он отец внебрачного ребенка.

– Нетти, я должен у тебя кое-что спросить.

– Спрашивай, Причард, дорогой.

Она расположилась рядом с ним. Ее руки лениво рисовали круги вокруг его пупка. Хотя мысли его были заняты другим, его тело уже начало реагировать на ее прикосновения. Ее рука спустилась ниже, нежно прикоснулась к члену. Страсть огнем ударила ему в голову. Чувствуя, что он должен решить хотя бы одну проблему в их отношениях до того, как он позволит себе отдаться в ее нежный плен, Причард взял ее руку и сказал:

– Я должен знать, ты была еще с кем-то после нашего последнего раза?

– О Прич, я же обещала тебе, что я ни с кем не буду. Ты был так нежен со мной! Кроме того, теперь, когда у меня есть ты, мне не нужен никто другой, – она повернулась к нему и нежно поцеловала его губы. – Я люблю тебя, Прич. Ты веришь мне?

Он поцеловал ее в ответ, теряя голову в ее особенном аромате. Аромат, который он страстно желал каждый день, так же страстно, как желал ее тела.

– Да, я верю тебе.

Он отпустил ее руку и сладко застонал, когда она обвила пальцами его возбудившуюся плоть.

Сегодня, когда он вернется домой, он расскажет Эри, что хочет снова стать свободным. Он расторгнет брак, женится на Нетти и переведет ее на маяк. Тогда она будет в его постели каждую ночь, все ночи. Он будет знать, что она принадлежит только ему.

Эри уже залезла в постель, когда в дверь постучали.

– Можно мне войти, Эри? Пожалуйста! – позвал Причард.

Она закрыла глаза, пытаясь скрыться от страха и боли, которые неожиданно вспыхнули в ее голове. Это не тот ли момент, которого она боялась с самой свадьбы? Причард устал ждать и теперь хочет сделать ее своей женой не только на бумаге? Ей вдруг захотелось подпереть дверь чем-то тяжелым, спрятать голову под подушку и притвориться, что она ничего не слышит. Или крикнуть ему, чтобы он оставил ее в покое. Но было бы нечестно просто не открыть дверь и не поговорить с ним. Кроме того, в последнее время уж слишком часто она стала убегать от проблем.

– Входи.

Дверь открылась, и ее муж вошел в комнату. Длинная ночная пижама, в которую он был одет, делала его похожим на маленького мальчика, потерявшегося в ночном доме. Он остановился. Эри зажгла лампу.

Вспыхнувший фитиль создал тени в дальнем углу комнаты. Причард осмотрелся. Комната была похожа на саму Эри – утонченная, женственная. Гораздо более аккуратная, чем хижина Нетти.

– А ты неплохо устроилась, – сказал он. – Уютно.

Эри наблюдала, как он подошел к трюмо и взял фотографию ее родителей. Она чувствовала, что он не торопится рассказать, зачем пришел, и надеялась, что если она не поможет ему, то он вернется в свою постель. Один.

– Ты счастлива здесь? – спросил Причард.

Здесь – это в Орегоне? Или в этой спальне? – Эри попыталась понять, что он имеет в виду. Она колебалась, не зная, говорить ей правду или нет. Если она скажет, что счастлива, это может подвинуть его к мысли потребовать, чтобы она исполнила супружеский долг. А если нет, не потребует ли он расторгнуть брак?

– Мне нравятся лес и океан, – начала она уклончиво. – Я никогда не видела такой прекрасной природы. Люди здесь тоже очень добрые – Кельвин и его мальчики, доктор Уилле, преподобный Кетчем и его жена. – Она специально не упоминала имени Бартоломью, боясь, что он заметит дрожь в ее голосе. – Миссис Гудман так по-матерински меня приветствовала! Ты видел фиалки, которые она мне подарила? Я поставила их в гостиной на окно. Там им будет достаточно света.

Ее рассказ прервался. Причард так и ни разу не взглянул на нее. Сегодня он похоронил свою тетю, единственного кровного родственника на всем Западе. Может быть, он чувствует печаль и одиночество? А она думает только о себе! Обругав свое бесчувствие, она поднялась и подошла к нему, ступая по холодному полу.

– Причард, мне очень жаль, что тетя Хестер умерла. Я знаю, ты любил ее и…

– Да, нет, не очень.

Он повернулся и улыбнулся ей, застенчиво и многозначительно одновременно.

– Я использовал поездку к тете Хестер как предлог убраться из Миссури, – он прислонился к трюмо, пальцами перебирая зубья ее расчески, и продолжил:

– Видишь ли, когда я был мальчиком, каждый раз, когда произносилось имя тети Хестер, меня выгоняли из комнаты и все начинали разговаривать шепотом. Я хотел узнать, какой такой большой и страшный секрет связан с ней. Однажды мама получила от нее письмо из Орегона. Мама выбросила письмо, даже не читая его. А я вытащил его из мусорного ведра и уволок к себе в комнату. В нем тетя Хестер писала своей семье, что она вышла замуж за Бартоломью. Я думаю, что она надеялась на то, что такой удачный брак позволит ей получить прощение за что-то ужасное, что она сделала. Она много писала в своем письме о том, как прекрасно в Орегоне. В Миссури тоже много деревьев. Но, судя по письму, орегонские деревья казались ей особенно высокими и толстыми.

Причард положил на место расческу и экспрессивным жестом показал, какими толстыми бывают деревья.

– Родники здесь чище, горы выше, а небо синее. Здесь больше оленей, медведей. Здесь все лучше. Можно было подумать, что это и есть земной рай, – он сел на кровать Эри, не прерывая свой рассказ. Эри тоже села. Она прислонилась к балкам кровати и спрятала свои босые ноги под одеялом. А Причард продолжил:

– А дядя Барт, она так писала о нем! Он такой сильный. Он делал на ферме всю работу сам, а еще и ухаживал за родителями. Тетя Хестер считала его самым добрым и душевным человеком из тех, кого она встречала в своей жизни, – он пожал плечами. – По крайней мере, она хотела, чтобы семья представляла его таким. Меня она точно в этом убедила. Ты знаешь, что когда он был моложе, а мама его еще была здорова, они вдвоем с зятем целое лето валили лес в Бенде?

Эри покачала головой и наклонилась вперед, ловя каждое слово. Причард тоже подвинулся к ней. В комнате было прохладно, и она автоматически набросила покрывало и на его ноги.

– Лесорубы проводили соревнования, чтобы посмотреть, кто быстрее срубит дерево, залезет быстрее всех по стволу на самый верх, дальше всех метнет топор, ну и так далее, – Причард улыбнулся. – Дяде Барту было всего четырнадцать, когда он посрамил взрослых лесорубов. Они все работали с лесом годами, а он побеждал их раз за разом.

– Причард, – засмеялась Эри, – а тебе не кажется, что тетя Хестер слегка преувеличивала?

– Может быть, но тогда мне казалось, что он лучше самого Пола Баньена[16]. Мне кажется, что я приехал сюда лишь для того, чтобы познакомиться с дядей Бартом, в надежде когда-нибудь стать хоть немного похожим на него. Искренность в его голосе тронула Эри. Даже не размышляя, она положила руку ему на плечо.

– Тебе не нужно быть похожим на дядю Барта. У тебя есть свои собственные достоинства.

– Ты правда так считаешь? – Причард взял ее руку, глядя ей в глаза. Его взгляд был полон тоски.

– Конечно. Да ты… – она отчаянно пыталась сказать ему какой-то искренний комплемент. – Ты был таким добрым и чутким со мной. Ты тоже сильный и, я уверена, лучше него играешь в стикбол.

– Бейсбол, – мрачно поправил он.

Видя Причарда таким грустным, она вдруг почувствовала себя ужасно виноватой. Это она не захотела стать его настоящей женой. Он женился на ней, рассчитывая получить все, что ему положено, а она…

Ужасная мысль вдруг мелькнула у нее в мозгу – она, может, и не так грубо и безжалостно, сделала с Причардом то же, что Хестер сделала с Бартоломью. Она отказалась пустить мужа в постель на следующий день после свадьбы.

Стыд захлестнул ее, как океан захлестывает лодку.

Причард сжал ее руку, пытаясь привлечь внимание.

– Что с тобой? Тебе плохо?

Очень плохо. Очень, очень плохо. Как она могла так поступить с ним? Его единственной виной было то, что он не Бартоломью. Она даже не дала ему возможности показать, какой же он, каким он может быть. Глядя на него, глаза в глаза, она почувствовала что вина, печаль, ужас волной захлестнули ее.

– О Причард, я…

Они сидели так близко, их плечи почти касались друг друга. Она смотрела на него снизу вверх своими прекрасными глазами, полными понимания, и, как ему показалось, страсти. Внезапно тело Причарда напряглось. Ее аромат, сладкий и чистый, щекотал его ноздри. Темные пятна – ее соски – просвечивались через тонкую ткань комбинации. Соски, которые он не видел, к которым не прикасался, которые не пробовал на вкус. Соски его жены.

Страха и неопытности, сыгравших с ним злую шутку в свадебную ночь, уже не было. Теперь он знал, как нужно целоваться, чтобы достичь высшей степени возбуждения. Он знал, как нужно раздвигать ее губы языком, и знал, что нужно делать дальше. Ему вдруг захотелось проделать это все с ней. Отчаянно захотелось. С Эри. Со своей женой. Наклонив голову, Причард губами нашел губы Эри, удивленной его действиями и нежностью. Она даже не пыталась отстраниться. Он еще сильнее целовал ее. Его язык нежно ласкал ее рот и губы. Так, как Бартоломью делал это столько раз.

Эри закрыла глаза, позволив себе утонуть в прекрасных воспоминаниях, спрятанных в глубинах сердца, но не забытых. Желание вспыхнуло в ней. Язык опять скользнул между ее губ. В тот же момент она почувствовала его руку на груди. Он застонал. Аромат был другой. Тон мужского стона был другой. Прикосновение к груди было другое. Эри открыла глаза и отдернула голову. На мгновение они просто смотрели друг на друга, а их тела требовали продолжения.

Затем Причард соскочил с кровати и прыгнул к двери.

– Я… я не знаю, что нашло на меня, Эри… Пожалуйста, я не хотел нарушать нашего договора. Прости меня.

Он выскочил в зал, не закрыв за собой дверь. Оставшись одна в кровати, Эри слышала, как щелкнула его дверь. Затем наступила тишина. Ее сердце все еще учащенно стучало. Она знала, что должна пойти к нему, сказать, что не нужно чувствовать себя виноватым за то, что случилось. Она должна влезть к нему в постель и показать ему на деле, что значат те клятвы, которые они давали у алтаря. Но она ничего не могла с собой сделать.

Упав на подушки и закрыв голову руками, Эри проклинала свою упрямую любовь к Бартоломью. Если бы только Причард сказал, что не хочет ее! Если бы только она могла попросить его согласия расторгнуть их брак! Господь свидетель, она никогда не наберется смелости сама попросить его об этом, хотя знает, что так было бы честнее.

В своей комнате Причард прижался лбом к холодному стеклу окна, вглядываясь в черноту ночи и мечтая о том, чтобы Нетти была рядом и помогла ему избавиться от боли в паху.

Что произошло в комнате Эри? Он входил, чтобы попросить аннулировать брак, чтобы он смог жениться на Нетти, а его сын был законнорожденным. Он что, с ума сошел? Разве он хочет кого-то еще, кроме Нетти?

Нетти, с ее нежным, дарящим радость телом, с ее детским почитанием его. Нетти, первая женщина, которая дала ему чувство того, что он мужчина. Конечно же, он хотел только ее.

Но Эри – его жена. Эри – образованная, культурная – настоящий соблазн для парня из лесов Миссури, парня, который только и умел, что читать да считать. Парня, который…

Он не был честен с Эри сегодня. Основная причина, по которой он сбежал из Миссури, – он был трусом. Ни один мужчина там не убежал бы от простой драки, где только и нужно, что действовать кулаками. В его родном городе драки были обычным явлением, частью образа жизни мужчины. Но мысль получить удар, мучаться от боли из-за разбитого носа или выбитого зуба приводила Причарда в ужас. Он знал, что это глупость. Ведь когда он все это испытывал, играя в бейсбол, ему было наплевать на ушибы.

Здесь не знали о трусости Причарда только потому, что тетя Хестер не общалась с его семьей. Он сказал Эри правду о том, зачем он приехал сюда, – в надежде научиться у дяди Бартоломью быть настоящим мужчиной.

Но этого не произошло.

Однако Нетти любила его, несмотря ни на что. С тех пор как Причард встретил ее, он убеждал себя, что он больше не хочет Эри. С Эри он чувствовал себя неповоротливым и глупым, а с Нетти он чувствовал себя как дома. Но теперь он знал, как доставить удовольствие женщине. А сегодня у него появился шанс сделать это с Эри. Он уже не опозорится, как это было в брачную ночь.

Возможно, Нетти беременна от него. Но значит ли это, что он не может быть и с ней, и с Эри одновременно?

Все, что нужно будет сделать, – просто убедить Нетти, что Эри не хочет расторгать брак. Он может сказать, что Эри настояла, чтобы он исполнил супружеский долг, и у него не было выбора, ему пришлось уступить. Он пообещает, что будет приходить к Нетти и помогать ребенку. Чего еще она может хотеть? Нетти была шлюхой. Она не могла рассчитывать, что порядочный человек, вроде него, женится на ней.

Бартоломью избегал ее, как кролик избегает ястреба. Эри была в этом уверена. Чтобы не столкнуться с Эри, он специально ухаживал за домашними животными в то время, когда она кормила коров или цыплят. Она иногда видела его издали – он ходил рядом с домами или работал в саду.

Со дня похорон он сказал ей не больше дюжины слов, давая ей понять, что не нуждается в ее внимании. Он сам себе готовил, сам стирал, сам убирал в доме. Даже ее приглашение на пасхальный обед, переданное через Причарда, вернулось с вежливым отказом. Отказ от ее дружбы сильно ранил Эри, но она заглушала боль в суете предпраздничных приготовлений.

Эри вытащила из своего сундука драгоценную мамину иконку, позолоченную Деву Марию, и повесила ее в восточном углу спальни. Этот пасхальный обряд она проделала сама – уж слишком он был личным, особенно сейчас, когда ей было так одиноко.

Эри не крестилась перед иконами каждое утро и вечер, как делала ее мама. Но она аккуратно распаковала каждую вещь, которую мама хранила в маленьком застекленном деревянном ящичке, и расставила их точно так, как ей показывала Деметрия. Каждое пасхальное яйцо, расписанное Деметрией собственноручно, лежало перед иконкой Девы Марии, рядом с хрупкой засохшей веточкой маслины, которую когда-то давно Деметрия освятила во время обедни в Вербное воскресенье. Маленькая бутылочка с водой, когда-то освященной отцом Епифанием, уже была пуста, но Эри все равно поставила ее на почетное место.

Причард и Сим копали яму, в которой собирались завтра зажарить на углях ягненка. Она настояла, чтобы яму выкопали между двумя домами. Бартоломью отказался прийти на ее особый ужин, а так он, по крайней мере, услышит запахи блюд и их смех. В Портленде и у ее старых знакомых в Цинциннати были заказаны специальные ингредиенты: греческий ликер узо, который ее отец так и не полюбил, особый сыр, виноградные листья, макароны, похожие на рис, густой греческий кофе, орехи, миндаль, фисташки, оливки, инжир и финики. Приготовление праздничного ужина началось задолго до Святой Субботы и потребовало от Эри огромной концентрации внимания.

Целый день был потрачен, чтобы приготовить специальные кремы, используемые в приготовлении пахлавы, эклеров, фруктовых сладостей и других деликатесов. Раскатать тесто нужно было очень тонко. Работа тяжелая для любого, не говоря уже о таком неопытном поваре, каким была Эри. Несколько раз все приходилось делать заново, пока наконец не получилось так, как она хотела.

– Ты решила весь город пригласить? – спросил Эри Сим, глядя, как она кропотливо накладывает сыр и шпинат на специально приготовленное тесто и тщательно, как шеренгу солдат, выравнивает линии. Ее запачканные мукой руки на секунду остановились, она сначала посмотрела на Сима, а потом обвела взглядом горку ее любимого печенья с маслом, остывающего на окне, поднос с пахлавой, ожидающий своей очереди отправиться в печь, яйца, которые она добавит в тесто для торта, гору уже сваренных вкрутую яиц, покрашенных в рубиновый цвет, – они символизировали кровь Христову. Да, этого, наверное, хватит на весь город.

В теплую натопленную кухню ворвался Причард. Он сразу же схватил одно пирожное. Эри сначала хотела шлепнуть его по руке, но потом улыбнулась.

– Причард, ты собираешься в город сегодня вечером?

Он не планировал поездку, откладывая трудный разговор с Нетти на потом. Но пока он еще не завоевал себе место в постели Эри, он чувствовал, что не прочь съездить.

– Ребята сказали, что хотят потренироваться, но я им напомнил, что я – молодожен и мне надо хоть иногда бывать дома. А что?

Она начала заворачивать в тесто очередную порцию шпината и сыра.

– Я думаю, что если ты поедешь в город, то нужно будет зайти к Кельвину и пригласить его на пасхальный ужин. Уже давно пора бы, ведь Пасха через пару дней, а миссис Гудман уедет на Пасху к сыну. Так что, может, Кельвин и его сыновья захотят поужинать с нами? – она посмотрела вверх и добавила:

– Надеюсь, и Бартоломью к нам присоединится. Он уже достаточно долго казнит себя за то, что не смог раньше понять, в каком состоянии была Хестер.

Сим прикурил трубку:

– Хорошая мысль.

– Дядя Барт слегка взбодрится, если семья будет рядом, – добавил Причард.

– Хорошо. Пригласи еще доктора Уиллса и, наверное, преподобного Кетчема с женой.

Причард, слизав сахар и остатки пирожного с пальцев, нахмурился.

– Я думаю, что если придет преподобный, то это напомнит дяде Барту о похоронах. Может, лучше Макса Хеннифи из «Соленого глаза»? Они с дядей Бартом всегда были дружны, и Максу не к кому пойти на Пасху.

Эри удивилась:

– «Соленый глаз?»

– Салун рядом с пристанью, – объяснил Сим в своей лаконичной манере.

– Хорошо, пригласи его. Для здорового мужского аппетита я немало вкусненького приготовила. Еще кого-нибудь пригласить?

Раздумывая, Причард съел еще одно пирожное. Он мог бы пригласить Стаффи Симса, но тогда Эри может узнать о том, что некоторых тренировок не было вовсе.

– Нет, я думаю, что все остальные будут праздновать со своими семьями.

– Хорошо, ты не хочешь чего-нибудь перекусить перед отъездом? Кроме пирожных, – крикнула Эри вдогонку Причарду. Уже на ступеньках он отозвался:

– Нет, спасибо, я поем у Стаффи.

Сим крякнул и открыл заднюю дверь:

– «Поем у Стаффи», хоть бы что получше придумал! – пробормотал он и вышел посмотреть, как там козы.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В Святую Субботу Эри была занята весь день, пока часы наконец не просигналили, что наступил волшебный час полночи. Весь вечер она представляла, что ее мама работает рядом с ней, рассказывая пасхальные истории и предания.

Сейчас, наверное, вся деревня, в которой жила Деметрия, собралась в церкви Святой Троицы с зажженными свечами в руках и ожиданием в сердце. Скоро потушат свет. Затем с ударами часов, оповещающими о наступлении полночи, главные ворота церкви распахнутся. Ладан будет кружиться вокруг одетого в белое священника, когда он появится из темной церкви, держа в руках зажженную свечу.

– Приди и получи свет, – произнесет он, а колокольный перезвон оповестит мир о новости – Христос воскрес. Засверкают огни, и все засветится в море искорок. Зазвучат веселые голоса.

– Христос воскрес! – будет провозглашать священник, а все новые искорки будут загораться и загораться. – Христос воскрес! – А люди будут вторить ему: «Воистину воскрес». Они, руками прикрывая огонь от ветра, понесут его домой, чтобы там дымом от этой свечи вывести крест на потолке в честь Его, победившего смерть.

У Эри не было святого огня, но она зажгла свечку и поставила ее рядом с иконостасом Деметрии, шепча сама себе: «Христос воскрес». Наконец наступила Пасха.

Яма была готова. Кухня наполнилась приятным ароматом, и Эри впервые после своего отъезда из Цинциннати почувствовала себя хорошо. Только присутствие Бартоломью на празднике могло сделать день еще прекраснее.

После того, как Причард сменил Сима на маяке рано утром, тот поехал в Тилламук, чтобы выполнить заказ Эри: кое-что купить на рыбном рынке и забрать у Кельвина освежеванного ягненка. Когда он ушел, Эри спустилась в огород, чтобы нарвать свежего чеснока, сельдерея, лука, помидоров и петрушки для блюд, которые она все еще готовила. В это время из амбара вышел Бартоломью. Затаив дыхание, Эри молилась, чтобы он посмотрел в ее сторону. Но он глянул на нее лишь на секунду, а потом пропал за углом амбара. Ее плечи опустились. Она глубоко вздохнула и попыталась заглушить в себе боль, вызванную этим непонятным поведением ее любимого.

Уже прошло две недели после смерти Хестер, но похоже, Бартоломью еще переживал чувство вины. Вначале у Эри тоже возникало это чувство, но, когда она узнала, что их брак развалился задолго до ее появления, она успокоилась. Даже если бы она никогда не приехала в Орегон, отношения между Хестер и Бартоломью были бы такими же. Все равно Хестер была бы сейчас мертва, а Бартоломью обвинял бы себя в том, что недостаточно ее любил.

Разочарование немного отпустило Эри. Она хотела, отчаянно хотела помочь Бартоломью. То, что он делал с собой, было неправильно. Он не заслуживал этого. Не заслуживали этого и те, кто находился рядом с ним на маяке. Это было несправедливо и по отношению к Эри, хотя она и понимала, что ее вина в его измене своей жене несомненна. Она осознавала горе Бартоломью, но знала, что самоистязание лишь только ухудшит ситуацию. И она не позволит ему испортить Пасху. Оставив свои травы и овощи на грядке, она подобрала фартук и юбку и побежала к амбару. Она нашла его там, где и ожидала найти – в клетке с фазанами. Ни секунды не колеблясь, она подошла к двери и вошла вовнутрь.

– Бартоломью? – казалось, он не обратил на нее внимания, только его тело чуть вздрогнуло.

– Ты меня так ненавидишь? Ты обвиняешь меня в смерти Хестер или это так выражается твое чувство вины?

– Я никого не виню в ее смерти, кроме себя.

– Какая чепуха! Если кто и виноват в смерти Хестер, так это только она сама! Тебе не надоело еще дурака валять?

Он не ответил. Тогда Эри схватила его за плечи и повернула к себе. Он смотрел на нее впавшими, как будто после долгого запоя, глазами. Его лицо осунулось, черты заострились. Он выглядел таким беззащитным! Таким Эри еще никогда не видела его.

Она провела руками по любимому лицу, голос ее зазвучал нежнее.

– Бартоломью, как бы Хестер смеялась, если бы знала, как ты убиваешься из-за нее!

Он рванулся из ее объятий и отвернулся.

– Она бы не умерла, если бы не я. Черт возьми, я был ее мужем… Я видел, как она хромает, передвигаясь по дому. Я знал, что она страдает. Но я даже не поинтересовался, что с ней. Я был слишком занят, гоняясь за…

Он не договорил. Но она знала, что он не сказал.

– Если ты и гонялся за мной, то только Хестер виновата в этом, – сказала Эри спокойно.

Он развернулся к ней. Его глаза горели.

– О чем ты говоришь? Это была моя жена. У меня не было права поднимать глаза на других женщин.

Еще немножко, и он загнал бы ее в угол, но она не сдавалась. Ее лицо было спокойно. Она не обращала внимания на его ярость, ее голос звучал нежно и уверенно.

– Она хитростью заставила тебя жениться на себе, Бартоломью. Один раз она пустила тебя к себе в постель. Но только для того, чтобы потом ты не смог расторгнуть брак. А затем она выставила тебя из своей комнаты. Разве есть право у такой женщины жаловаться, что ее муж смотрит на других? Ты был к ней намного добрее, чем были бы большинство мужчин, будь они на твоем месте. И она знала это, несмотря на свое вечное брюзжание и мелкие пакости. Согласно американскому законодательству, если будет доказано, что у супругов не было интимных отношений, это может служить причиной для расторжения брака.

Бартоломью стоял как громом пораженный.

– Откуда ты все это знаешь? Я тебе никогда не говорил об этом.

– Она сама хвасталась этим передо мной.

Не обращая внимание на шок, в котором он находился, Эри подняла длинное фазанье перо и погладила его:

– И после всего этого какая же любящая женщина не захотела бы компенсировать то, через что провела тебя Хестер? Как могла Хестер отказать себе в удовольствии довести мужа до греха, чтобы она могла унижать его имя и при этом возвыситься до небес, став терпеливой мученицей! Конечно, после того, как шлюха, соблазнившая его, будет достойно наказана.

Бартоломью развернулся. Каким наивным он был! Хестер всегда любила манипулировать людьми, но он никогда не думал, что она может пасть настолько низко! В то же время он не сомневался в правоте Эри. Хестер действительно хотела, чтобы он изменил ей. Где-то внутри ее извращенного мозга она верила, что если он согрешит, то это смоет ее собственный грех. Может, это он довел ее до этой мысли, укоряя и пугая ее прошлым?

Вопрос, который мучил его последние две недели, снова всплыл у него в мозгу: «Если бы семь лет назад я помог жене, а не отвернулся от нее, был бы наш брак таким ужасным? Если бы я предложил ей любовь вместо ненависти, смогла бы она полюбить меня, в свою очередь?» Мужчины плохо обращались с Хестер до того, как она попала в Тилламук, да и он не стал исключением. Он должен был обращаться с ней с пониманием и сочувствием, а не с нетерпимостью и враждебностью.

Эри все еще была здесь, у него за спиной. Он чувствовал ее запах, ее тепло, чувствовал ее дыхание, чувствовал, что она хочет его. Пытаясь сдержать в себе ответное желание и вызвать злость на себя, он произнес не своим голосом:

– Все равно, она не заслуживала такой ужасной смерти!

– Да, ты прав. Но она сама хранила в тайне свое состояние. Она сама отказывалась показаться доктору Уиллсу, Бартоломью, – голос Эри зазвучал твердо, с ударением на каждом слове. – Ты не виноват в смерти Хестер.

Его ответом было молчание. Эри продолжала:

– Разве ты не веришь тому, что сказал доктор Уилле? У нее была смертельная болезнь. Она была неизлечима. Даже если бы ее нога и не загноилась, она все равно не дожила бы до лета. Ее смерть нельзя было предотвратить.

Бартоломью ничего не сказал, как бы не слыша ее. Эри тяжело вздохнула. Затем она повернулась и пошла к двери, не обращая внимания на ярких птиц, кружившихся в загородке, и на их менее ярких самок, сидящих на гнездах. После того как она вышла и закрыла за собой дверь, она еще раз взглянула на мужчину внутри. Он стоял спиной к ней, положив руки на бедра, его голова поникла.

– Я пригласила Кельвина с детьми на ужин, – сказала Эри. – Я думаю, тебе будет приятно об этом узнать.

Затем она вернулась на огород с таким тяжелым сердцем, что даже мысль о празднике, которого она ждала с нетерпением, больше не воодушевляла ее.

Гости приехали с Симом сразу после полудня. Эри поприветствовала всех улыбкой, широкой, как сам океан, – она обрадовалась их компании. На руках она несла поднос, на котором стояли стаканы с водой и налитое в ложки черничное варенье с миндалем.

– Это называется глюко, что означает сладость, – воскликнула Эри и начала раздавать ложки. – В греческих домах есть традиция – угощать гостей напитками и сладостями. Если кто-то хочет есть, то я с удовольствием приготовлю что-нибудь посерьезнее. А пока воспринимайте глюко как официальное приглашение на праздник Пасхи по-гречески.

Сим только глянул на угощение и предпочел трубку.

– Не надо мне этого кишмиша, девчушка. Все, что мне нужно, это немного грога, которого принес Макс.

Джейкоб проглотил свой глюко за один раз.

– Свой я уже съел, но эта штука такая вкусная! Я возьму порцию Сима.

Кельвин схватил мальчика за руку, все засмеялись.

Затем высокий мужчина предложил Эри французского вина. Он был на пару дюймов выше, чем Бартоломью, и возвышался над ней, как башня.

– Я – Макс, мэм. Спасибо за приглашение, – концы его ухоженных усов дрожали, когда он шевелил губами, такими же красными, как вино, которое он предлагал. Его большие запястья выступали намного дальше рукавов потертого мешковатого плаща.

– Рада с вами познакомиться, мистер Хениифи, я также рада, что вы присоединились к нашему празднику.

Хозяин салуна покраснел до корней волос.

– Не обижайтесь, мэм, но никто не называет меня иначе, кроме как Макс. Мне всего-то тридцать лет. Мне тяжело отзываться на «мистер».

– Тогда вы должны звать меня Эри.

Макс качнул головой:

– С радостью, мэм.

Эри повернулась к Симу и передала ему вино.

– Если это грог, который вы искали, то пора бы открыть его и выпить с теми, кто тоже не против сделать это.

– Это не грог, – скривился Сим, – это питье для женщин и зеленых юнцов, вроде тех, что привел Кельвин.

– А, вот оно что, – вставил Макс. – Мэм, он хочет рома.

– Если у нас он есть, то Сим лучше всех знает, где его найти. Можно будет выпить его, как только барашек зажарится.

– Ах, – проворчал Сим, – сейчас она нас заставит хлеб резать.

Эри усмехнулась:

– А как же, но помните: тот, кто помогает повару, получает первый кусок мяса.

– Ах, – повторил Макс, передразнивая старого моряка. – Только проводите меня на галеру.

После того как Эри рассказала мужчинам, как нужно готовить ягненка к жарке, она взяла вино Макса и пакеты, которые Сим привез для нее, и вернулась в кухню. Глядя на мужчин через окно, она услышала, как Кельвин спросил, где его брат.

– Наверное, где-то стоит и причитает, как баба, – ответил Сим.

– Дядя Барт на маяке, если вы о нем говорите, – сказал невесть откуда взявшийся Причард. – Он предложил подменить меня, чтобы я не пропустил праздник. Он, похоже, не очень-то хотел с нами веселиться.

Кельвин нахмурился:

– Он принял смерть Хестер так близко к сердцу! Удивительно близко.

– Да, баба она была еще та. Это точно. Так же точно, как и то, что я не одну милю прошел в море, – Сим поплевал на левую руку. Эри знала – это для удачи, как будто даже упоминание имени Хестер могло принести неудачу.

Бартоломью был на маяке. А сколько сил Эри потратила, чтобы устроить праздник под его окнами и вытащить его хотя бы ароматом кушаний!

– Ей-то уж точно не нежиться в райских кущах, – продолжал старый моряк.

Кельвин рассмеялся:

– Тебя самого-то долго придется искать в каком-нибудь раю для моряков, старый болтун!

Ветер относил звуки голосов к морю, и она даже плохо слышала то, о чем говорили мужчины, занявшиеся подготовкой ягненка. Эри занялась приготовлением оставшихся блюд, радуясь, что Бартоломью не слышит сомнительных комплиментов Сима. Шансов на то, что Бартоломью присоединится к празднику, становилось все меньше, и это сделало Эри еще печальнее.

У нее болело сердце за Бартоломью и за себя. Человек, которого она любила, теперь свободен. Но теперь он не хотел больше иметь с ней дело. Она понимала его чувства, разделяла его чувство вины и боли, но, все равно, она не хотела позволить Хестер победить. А Хестер победит, если ее смерть будет разлучать их так же, как сама Хестер разлучала их при жизни.

Поглядев на расписание, которое она выписала, чтобы приготовить все блюда вовремя, Эри насыпала муку в две большие чашки, замесила в одной тесто для яблочного печенья, а в другой – хлеб. Горе и разочарование она оставила на потом. Сегодня для нее день надежд и перемен, и она не хотела поддаваться печальным эмоциям, одолевавшим ее. Пока тесто подходило, она положила рис и ягненка на стол, затем слила рассол с маринованных виноградных листьев. Обрезки Эри отложила для пса-волка, которого она назвала Аполлон, в честь греческого бога красоты и щедрости, покровителя муз. В последние несколько дней у нее совсем не было времени сходить в лес, и она беспокоилась, что собака будет голодать.

Когда все было почти готово, Эри вышла и попросила мужчин вынести из столовой большой стол и стулья. Утренний ветерок стих, день был тихим и теплым. Слишком хороший день, чтобы сидеть в помещении. Вскоре стол был установлен, укрыт белой скатертью, уставлен салфетками и посудой. Джейкоб и Роберт помогали ей выносить блюда с кушаньями, а остальные мужчины сняли ягненка с вертела и принялись за его порционную разделку.

После того как блюда были расставлены на столе, Эри отвела Кельвина в сторону.

– Кельвин, не мог бы ты попробовать привести Бартоломью на наш праздник? Я приглашала его, но… – она не закончила фразу, не зная, как продолжить ее, не выдав своих чувств к его брату.

– Никто лучше меня не знает, каким упрямцем он может быть, – Кельвин положил ей руку на плечо, заговорщицки подмигивая ей. – Но я посмотрю, что можно сделать.

Кельвин нашел Бартоломью за столом смотрителя с вахтенной книгой в руках.

– Привет, младший братец! Эри организовала маленький симпатичный семейный ужин, – сказал он, жестом показывая в сторону утеса. Бартоломью угрюмо посмотрел на человека, который опирался на дверной косяк и улыбался, как будто все в мире было хорошо, и Бартоломью был обязан ни о чем плохом не думать, хорошо поесть и весело провести время с друзьями и родственниками. Ему это показалось обидным, но он не хотел грубить брату. Господь свидетель, они так редко виделись! Бартоломью не хотел ссориться, зная, что Кельвин просто не может понять, что он сейчас переживает, хотя у самого Кельвина шесть лет назад умерла жена.

Как будто прочитав мысли брата, Кельвин сказал:

– Ты знаешь, после смерти Элен я долго ненавидел себя. Ведь это из-за меня она умерла.

– О чем ты? Она умерла вовсе не из-за тебя…

Кельвин поднял руку.

– Она умерла во время родов. Но ведь это я зачал этого ребенка, Барт! И поэтому я ходил как в воду опущенный, пока однажды Элен не пришла ко мне во сне. «Ты остолоп, Кельвин Нун», – сказала она мне.

Кельвин улыбнулся, вспомнив, что Элен частенько называла его остолопом.

– Она напомнила, что хотела ребенка еще больше, чем я. «Никто лучше женщины не знает, насколько рискованно рожать детей», – сказала она. Она пошла на этот риск добровольно. А я-то, самонадеянный олух, всегда считал, что мое слово главное! И она была права. После этого я стал больше думать о любви, в которой мы жили, и благодарить небеса за то, что мы прожили с ней так долго.

Кельвин отошел от двери. Он положил обе руки на стол перед Бартоломью и посмотрел брату прямо в глаза:

– Мы знаем, как ты страдал, но проходит время – и горе должно уйти. Мне кажется, что сегодня подходящий день для этого. Как, по-твоему? – Кельвин выпрямился и протянул брату руку.

Строки из Библии поплыли перед глазами Бартоломью: «Всему свое время и всему есть время под солнцем: время рождаться и время умирать; время рыдать и время смеяться; время скорбеть и время веселиться…»

Наверное, Эри и Кельвин правы: он уже достаточно долго издевался над собой. Он взял протянутую руку, и Кельвин рывком поднял его со стула. Но на этом он не остановился, а схватил Бартоломью в свои объятья, не стесняясь проявления чувств.

– Иногда, братец, нужно задать себе вопрос, действительно ли мы горюем или просто жалеем себя.

Бартоломью тихонько толкнул его в ребра:

– Ты на меня не сильно дави, – пробормотал он, но словам его явно не хватало уверенности.

Кельвин засмеялся и вытянул его из комнаты. Эри даже не посмотрела на Бартоломью, когда братья подошли к столу. Она боялась увидеть в его глазах проснувшееся с новой силой желание наказывать себя. Когда Кельвин предложил Бартоломью прочитать молитву, ее обуяла досада.

Бартоломью обвел всех долгим, внимательным взглядом, потом кивнул головой в знак согласия. Молитва была краткой и лаконичной. Он просил Господа благословить пищу и всех собравшихся за столом. Затем он добавил:

– Помоги нам, Господи, всегда исполнять Твою волю, помнить Твои заповеди и находить силы им повиноваться. Аминь.

Эри почувствовала себя счастливой и несчастной одновременно. Его слова показывали, что он иногда поступал ошибочно, но одновременно они сказали ей – за этим, наверное, он и произносил их, – что все, что было между ними, больше не повторится и он отвергает ее яблоко соблазна. Пытаясь не дать волю эмоциям, захлестнувшим ее, она поднялась. Ее голос только немного дрожал, когда она произнесла:

– Поскольку это почти во всем греческий национальный праздник, я думаю, уместно будет произнести греческий тост, – она подняла бокал и чокнулась со всеми гостями. – Пусть Господь благословит вас и пошлет вам много сыновей и коз.

Как она и надеялась, напряженность, возникшая после тоста Бартоломью., растворилась в веселом смехе.

Сев на свое место, Эри положила себе картофеля, жаренного в оливковом масле, сдобренного лимонным соком и орегано, и передала блюдо дальше. Чувствуя на себе пристальный взгляд, она подняла глаза. Бартоломью смотрел на нее с другого конца стола. Слегка приподняв бокал, он нежно произнес слова, предназначенные только для нее: «Кали орекси».

Это нежное напоминание о греческих блюдах, которые когда-то они вместе пробовали в домике на Траск-Ривер, и ночи, которая последовала за этим, удивило и обрадовало ее так, как ничто не радовало ее уже очень давно. Он простил ее за то, что он считал их общей виной! На глазах Эри заблестели слезы. Она уже не боялась, что окружающие могут прочесть ее настоящие чувства в улыбке, и тихо прошептала: «Кали орекси, приятного аппетита».

Над столом воцарилась тишина, изредка нарушаемая звоном серебряных приборов о фарфоровую посуду и звуками одобрения еды.

– Как вкусно! – воскликнул Причард, откусывая золотистую хрустящую румяную корочку. – Это точно ты готовила, Эри? Я никогда не думал, что ты можешь так вкусно готовить.

Бартоломью хотелось сказать Причарду что-то приятное:

– Видишь, как тебе повезло с женой, Причард.

– Спасибо, дядя Барт. Я сейчас передам тебе вот это блюдо.

– И мне дай немного, – вставил Джейкоб, – я не знаю, что это, но как было бы хорошо, если бы Эри научила миссис Гудман так готовить!

Эри подождала, пока они распробуют это новое блюдо:

– Я рада, что вам понравился этот кальмар.

Причард прекратил жевать. Его лицо позеленело:

– Это кто?

– Жареный кальмар, – улыбнулась она, – а что, не нравится?

Он замотал головой, пробормотал «простите» и выбежал из-за стола.

Все, кроме Джейкоба, засмеялись. Мальчик прожевал, проглотил и облизнул губы.

– Кальмар, говорите? Звучит ужасно, но такая вкуснятина!

– Тогда попробуй-ка вот это, – Эри передала ему блюдо с маленькими тоненькими кусочками мяса, приготовленными с помидорами, вином, луком и сельдереем.

Джейкоб игриво бросил один кусочек себе в рот:

– Хмм, это даже лучше, чем кальмар. Похоже, что это осьминог или морской лев какой-нибудь.

– Ты прав, это осьминог.

– Черт меня подери!

Кельвин строго отругал парня за его выражения, но в этот момент закричал Роберт. Смех после слов Джейкоба затих. Вскакивая на ноги, Роберт показал в сторону леса.

– Это собака. Разве тетя Хестер разрешила вам держать собаку, дядя Барт? Она же ненавидела собак.

Эри повернулась. Рядом с изгородью, в ярдах ста от них стоял Аполлон.

Причард вернулся, держась за живот. Его лицо все еще было бледным, хотя уже без зеленоватого оттенка. Увидев, что все смотрят в сторону леса, он повернулся, пожелав узнать, что же привлекло всеобщее внимание.

– Это пес с разбившегося корабля, – сказал он.

– С того корабля, который разбился здесь пару месяцев назад? – спросил Роберт. – Господи, он наверняка очень голоден!

Несмотря на все еще не прошедшую тошноту, Причард улыбнулся:

– Эри оставляла ему еду в лесу. Она хотела с ним подружиться.

– Можно его погладить? – не дожидаясь ответа, оба сына Кельвина выскочили из-за стола и бросились к калитке.

– Подождите! – Эри тоже вскочила. – Он все еще полудикий и опасается людей. Пожалуйста, оставайтесь здесь. Я отнесу ему поесть.

Разгоряченные дети поплелись обратно к своим местам. Семь пар глаз смотрели, как Эри вернулась в дом. Через минуту она вышла, держа в руках пакетик, завернутый в газету. Когда она подошла к калитке, Аполлон начал вилять хвостом. Эри стала ступать медленнее, боясь спугнуть его. Пес своими хитрыми и осторожными шоколадными глазами следил за каждым ее движением.

– Привет, Аполлон. Ты так проголодался, что сам пришел в гости?

За пару шагов до него она остановилась в надежде, что собака сама подойдет к ней.

– Смотри, я тебе что-то вкусненькое принесла, – Эри развернула сверток и показала собаке обрезки мяса, которые были внутри. Ноздри у собаки расширились, а хвост замер. Рот у него раскрылся, а серый язык болтался между зубов. Эри положила сверток на землю и склонилась рядом. Пес повернул свою косматую голову в сторону еды и втянул носом манящий запах. Он нервно прыгнул вперед, потом попятился назад.

– Все хорошо, – Эри немного отступила, оставив ему больше места. – Ну, давай же, я тебя не обижу.

Шоколадные глаза вопросительно смотрели в голубые. Он то прыгал вперед, то отскакивал назад.

Эри ждала, чуть дыша.

Аполлон пожирал пищу глазами. Еще два шага. Он смотрел то на еду, то на нее. Наконец, похоже, решившись, он схватил кусок мяса и отскочил. Когда он увидел, что Эри не вырывает у него добычу, он лег на землю и мгновенно проглотил кусок. Теперь он шел к свертку уже не с такой опаской. Его хвост болтался из стороны в сторону. Он схватил еще кусок и съел его, не отходя от свертка.

Эри подождала, пока он съест половину всего, что она принесла, и начала мягким спокойным голосом произносить ободряющие слова. Когда он съел почти все, она приблизила к нему руку. Он вздрогнул от ее первого прикосновения. Еда была забыта, и он с опаской смотрел, как Эри приближалась к нему.

– Все хорошо, Аполлон, – продолжала она. – Теперь и у тебя есть дом. Ты больше не будешь голодать. И я буду любить тебя, как и следует любить такого красавца.

Ее руки утонули в его густой шерсти, почти такой же длинной, как ее пальцы. Она погладила его по голове с черными метками вокруг глаз. Ее прикосновения были легкими и ласковыми.

– Я так же одинока, как и ты, Аполлон, но теперь мы нашли друг друга.

Собака посмотрела на последний кусок, оставшийся в свертке, и заскулила.

– Ну же, давай. Я не обижу тебя.

Он наклонил голову и стал есть.

Опустившись на колени, Эри продолжала гладить его густую грязную шерсть. Она хотела потянуть его за шкуру, но боялась испугать его.

Неожиданно она почувствовала на щеках что-то влажное и шершавое. Удивленная, она слегка отпрянула. Аполлон завилял хвостом в два раза чаще. Он негромко чавкнул и опять принялся ее лизать.

Сердце Эри екнуло, глаза затуманились. Забыв об осторожности, она двумя руками обхватила его за шею. Он не сопротивлялся, продолжая лизать ее лицо и шею.

Сзади послышались вопли восторга. Она оглянулась и увидела, что все мужчины встали из-за стола и подошли ближе, чтобы лучше видеть происходящее. Все улыбались, но самой главной и желанной для нее была улыбка Бартоломью. Внезапно она вспомнила, что Аполлон – не только бог добра и красоты, он еще и избавляет людей от чувства вины и греха, а также является богом примирения.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В тот же вечер, когда Эри отложила шитье и потушила лампу, Причард сложил газету на софу и пошел за ней по ступенькам.

– Ты знаешь, что Абрахам Линкольн играл в бейсбол, когда он получил сообщение, что его выбрали президентом? —спросил он, когда они завернули за поворот лестницы.

Эри тяжело вздохнула. Так продолжалось каждый вечер с той ночи, когда безобидный разговор закончился не таким уж безобидным поцелуем. Каждый вечер после этого он заводил какой-то разговор, чтобы под его предлогом зайти с ней в ее комнату. Сначала, когда она давала ему понять, что собирается переодеваться в комбинацию, он целовал ее в щеку и выходил, закрыв за собой дверь, – настоящий джентльмен! Но через неделю поцелуй в щеку стал объятием с настоящим поцелуем в губы. Это было его право. Она его жена. Но, несмотря на то, что; она внушала себе, что пора становиться настоящей женой Причарду, она с ужасом думала о том, как ей придется лечь с ним в постель.

– Нет, я не знала, что Линкольн играл в бейсбол.

– Он был большой поклонник этой игры.

– Как интересно.

Он вошел за Эри в ее комнату:

– Я прочитал в «Хэдлайн Херальд», что по новым правилам можно будет производить замену игроков в любой момент игры.

– Это прекрасно, Причард.

Он сел на край ее кровати и смотрел, как она наливает воду в рукомойник. Эри чувствовала его взгляд на себе, и по ее телу пробежали мурашки. Она плеснула холодной воды в лицо и мысленно попросила у Господа терпения. Причард Монтир ее муж, и он хороший человек, несмотря на его мальчишество и бесчувственность. И в день свадьбы она поклялась повиноваться ему. И даже более: любить, чтить и повиноваться.

Если чтить Причарда значило хранить ему верность, то это у нее кое-как получилось – телом, если не душой, она оставалась ему верна. Любовь, она надеялась, придет со временем. Даже если Эри не будет любить его так, как она любит его дядю, она все равно должна соблюдать свадебную клятву, в том числе и тот пункт клятвы, который давал ему право наслаждаться ее телом.

Принуждая себя сделать то, что она должна, Эри вытерла лицо и повернулась к нему.

– Причард…

– Эри…

Они оба начали говорить одновременно, поэтому они нервно засмеялись.

– Эри, – начал Причард снова. Его юношеский голос звучал надеждой и трепетом. – Я терпеть не могу спать один. Позволь мне оставаться с тобой сегодня ночью. Я обещаю, что ничего с тобой не сделаю. Просто обниму тебя. Пожалуйста.

Она попыталась сказать ему, что она будет только рада этому и что в постели он может не только обнимать ее, но слова сами застряли в горле.

– Хорошо, – только и смогла она из себя выдавить. Затем, чувствуя себя глупо и неловко, она подошла к комоду и достала свою ночную сорочку. – Я сейчас переоденусь, а ты… тоже переоденься… в своей комнате.

– Хорошо. Я через минуту вернусь.

Когда он вышел, Эри упала на кровать, сжав халат руками. А что она будет делать, если он нарушит свое слово и захочет заняться с ней любовью? Она позволит ему, конечно. Это же его право.

Причард вернулся так быстро, что она едва успела набросить комбинацию, дверь распахнулась – и он вошел в комнату. Его босые ноги, торчавшие из-под широкой ночной рубашки, были маленькими и узкими. Он ее муж уже более шести недель, тем не менее, Эри только сейчас увидела, какие у него маленькие стопы. Он переминался с ноги на ногу, как будто пол был ледяной.

– Мне подойдет любая половина, а тебе?

Она недоуменно моргнула. Причард жестом показал на кровать.

– Ах, ты про это. Мне тоже все равно.

Он залез в постель, оставив для нее свободной половину ближе к двери, и погасил лампу. Она стояла рядом с кроватью, одной рукой держась за халат.

– Обычно я на ночь долго расчесываю волосы.

Причард поднялся на локтях:

– Конечно. Я не буду мешать тебе заниматься своими обычными делами.

Перед трюмо Эри вытащила шпильки из волос, и они каскадом золотых волн упали ей на плечи. Затем она взяла расческу и принялась за дело. В зеркале она видела, что Причард пристально наблюдает за ней из постели. Точно так же, как и Бартоломью наблюдал за ней в доме Апхемов. Эри отложила воспоминания до лучших времен и сконцентрировалась на своих волосах. Она была уверена, всем телом чувствовала, с каким нетерпением ждет ее муж. Когда вместо обычных ста раз она провела расческой сто двадцать и не стало предлога, чтобы еще оттянуть неизбежное, она положила расческу на трюмо и пошла в постель. Эри села на край и потушила лампу, затем скользнула под одеяло и напряженно легла рядом с мужем, повернувшись к нему спиной. Она услышала его голос из темноты, хриплый от желания и неуверенный от страха.

– Можно тебя обнять?

– Да.

Сразу же его руки обвились вокруг ее тела, одна ниже шеи, а другая вокруг талии. Его рука легла в опасной близости от ее груди. Всей спиной она чувствовала его тепло.

– Спокойной ночи, Эри.

– Спокойной ночи.

Целую вечность она лежала, недвижимая, как бревно. Хотя Причард старался не прикасаться к ней бедрами, от этой части его тела исходило тепло, а то, что он не мог уснуть, говорило ей, что он хочет не только обнять ее. Только когда его рука, обнимающая ее талию, потяжелела, а его дыхание стало реже, равномернее и глубже, она расслабилась и уснула.

Когда утром Эри проснулась, ее мужа уже не было в постели. Все еще не веря в свою удачу, она быстро встала, чтобы одеться до его прихода.

Когда днем Причард вернулся домой, он сразу же пошел к плите и потянул руку к крышке кастрюли.

– Я действительно чувствую этот запах или мне только кажется?

– Осторожно!

– Ай! – он бросил горячую крышку и засунул пальцы в рот.

– Дай я посмотрю, – Эри вытащила его руку изо рта и посмотрела на ожог, не обращая внимание на его хныканье. Кожа была красной, но рана была не настолько сильной, как она боялась.

– Жить будешь! – заверила она. – Подставь руку под холодную воду, чтобы не так болело, а в следующий раз перед тем как хватать горячую крышку, возьми в руки полотенце.

Он пустил воду себе на руку и опять спросил об аромате, заполнившем весь дом.

– Ты правильно угадал, – сказала она. – Это один из твоих любимых рецептов мамы – цыпленок в сметане с коньяком и бобы.

Причарду всегда особенно нравилось, когда Эри готовила греческие блюда. Это значило, что еда будет вкусной, – она всегда очень вкусно готовила греческие кушанья. Эри взяла три тарелки и поставила их на стол:

– Я позову Сима, и можно будет есть.

– Он не ест так рано.

– Кстати, он хочет поехать с тобой в город.

– Зачем? – Причард закрыл кран и посмотрел на обожженный палец.

– Мне было неудобно спросить. А что, ты не хочешь ехать с Симом?

– Да нет… – он не собирался сегодня ехать в город. Сегодня он собирался соблазнить жену.

– Я хочу, чтобы ты купил мне хозяйственные перчатки, – сказала она через плечо, направляясь в комнату к старому моряку, чтобы пригласить его на обед, – и семена цветов.

– Семена цветов? Но тетя Хестер…

– Я знаю, тетя Хестер считала разведение цветов пустой тратой времени, – Эри вернулась в кухню. – Но она умерла, а я еще нет. Ты купишь семена или нет?

– Извини. Конечно, куплю. Все никак не могу свыкнуться с мыслью, что ее нет с нами.

«А я могу», – подумала про себя Эри, не в состоянии скрыть от себя того, что она чувствует себя намного лучше без постоянных придирок этой сварливой женщины, которая только и делала, что пыталась ее в чем-то обвинить.

Причарду не понравилось, что старик поедет с ним. Хотя Сим, похоже, не будет все время хвостом ходить за ним по городу, сам факт его присутствия будет означать, что визит Причарда к Нетти будет совсем коротким. Им придется возвращаться вместе, в прилив, чтобы Сим смог сменить Бартоломью в полночь. Нетти разозлилась, услышав, что Эри не хочет расторгать брак. Только обещания Причарда, что он будет и дальше добиваться развода, немного ее успокоили. Он и вправду собирался и дальше добиваться, но отнюдь не развода.

Проснуться утром рядом с Эри, одной рукой сжимая ее грудь, было так же приятно, как то, когда он в первый раз вошел в нежное возбужденное тело Нетти. Спросонья ему показалось, что это Нетти в его объятиях. Он не стал исследовать тело Эри более детально. Он боялся, что если она проснется, ей это не понравится. Причард помнил, скольких трудов ему стоило попасть к ней в постель. Поэтому он вылез, не дожидаясь, пока искушение станет настолько велико, что он не сможет себя сдерживать. В то же время он хотел, чтобы сейчас вместо Эри в постели была Нетти. В этот момент он так хотел получить удовольствие!

Иногда Причард спрашивал себя, скучает ли он по Нетти или только по ее податливому телу?

В полночь Сим поднялся на маяк и разложил на столе завтрак, который ему приготовила Эри.

– Добрый вечер, Сим, – Бартоломью закрыл вахтенный журнал, в котором он делал записи, и поднялся из-за стола. – Ты что-нибудь выяснил в городе?

Сим ответил не сразу. Он достал свою столетнюю трубку из кармана, набил люльку и зажег табак. Затем он выдохнул, и ровные круги дыма пошли по комнате. Бартоломью спокойно смотрел, как эти круги поднимаются к потолку и исчезают. Он знал, что не стоит торопить старика. Любимая фраза Сима из Экклезиаста звучала так: «…время молчать и время говорить…»

Наконец, Сим произнес:

– Похоже, мы были правы, когда подозревали парня. Правду сказал Хеннифи, когда говорил, что парень хочет завести гарем. Девушка живет на дальнем конце топи. Зовут ее Нетти.

Бартоломью смотрел на пенящееся светло-зеленое море на фоне яркого солнечного утра. Он пытался не думать об Эри. Невозможно. Сможет ли он когда-нибудь освободиться от ее чар? Вырвать ее из сердца? Из души? Часть его молкла даже и не пытаться, потому что пока в нем жила любовь к ней, жил и он сам. Ему было больно быть с пей рядом и в то же время так далеко. Его нимфа. Она наложила на него заклятие, опоила его приворотным зельем, не подливая его в вино, а просто вложив его своими губами. Как может быть улыбка такой привораживающей, такой возвращающей к жизни? Она превратила его жизнь, которая, казалось, не стоит даже попыток продолжать ее, в вечный праздник, полный счастья, экстаза и обещания. Как будто его мечта родиться заново исполнилась.

Она была песней в его душе, которая звучала и звучала вновь, становясь все прекраснее. Во сне и наяву, на работе и дома ее любовь звучала в его сердце. Как шепот моря в ракушке, извлеченной из глубины моря, но так и не забывшей, как оно звучит. Как эхо флейты влюбленного на продуваемом всеми ветрами утесе, лишенное слез печали и горя. Как сама Надежда.

Ветер приподнял тяжелую прядь его черных волос со лба, а разноцветная морская пена прохладой ласкала его босые ноги. У него мелькнула мысль, что, если он сбросит с себя чары своей нимфы-колдуньи, он будет похож на ракушку на пляже, выброшенную волной из родной стихии, высушенную солнцем, бессильную и забытую. Он почувствовал себя беззащитным и одиноким.

Над его головой парила чайка, разворачиваясь то в одну, то вдруг в сторону и ловя ветер, который как будто играл на невидимой флейте, извлекая песнь ленивой грации и солнечного света. Ветер изменил направление. На какую-то секунду чайка стала камнем падать вниз.

Несколько хлопков крыльев, и падение прекратилось. Спустя еще секунду, поймав восходящий поток воздуха, она уже устремилась вверх, не прилагая для этого особых усилий. Бартоломью и самому захотелось так же беззаботно взмыть вверх над морем, оставив на земле свою утомленную душу. Как бы говоря ему, что и в небе есть печаль, чайка издала резкий печальный крик. В ту же Секунду Бартоломью почувствовал, что она где-то рядом. Надежда разлилась по телу сладкой истомой. Он повернулся и на возвышении за спиной увидел направляющееся к нему воплощение его мечты.

Эри.

Их глаза встретились – расстояние не помеха любви – и его душа пробудилась.

Эри в нерешительности стояла на краю невысокого утеса, глядя на его фигуру на ровной поверхности пляжа внизу. Его волосы казались длиннее, чем обычно. Он обычно зачесывал их назад, но ветер растрепал его черные кудри. Вниз по животу Эри скользнуло возбуждение.

Если бы она знала, что он хочет побыть здесь один, она бы не стала ему мешать. К счастью, то, что он был здесь, стало для нее такой же неожиданностью, как найти жемчужину и обычном коралловом моллюске, и она не хотела уходить.

Их разделяло тридцать ярдов. А воздух между ними просто заискрился эмоциями, которые вызвала их неожиданная встреча. Удивление. Радость. Тяга друг к другу.

Страсть.

Внутреннее тепло наполнило Эри, когда ноги несли ее вниз по склону к мужчине на пляже. Она хотела броситься к нему в объятия, прижаться к нему и умолять, чтобы он не выпускал ее из своих рук, но какое-то незнакомое стеснение удерживало ее. Так много всего изменилось с того момента, когда он привез ее сюда несколько месяцев назад. Теперь она была миссис Причард Монтир, а Бартоломью был вдовцом. Он тяжело пережил смерть Хестер. Он сделался затворником на маяке, и Эри вдруг испугалась, что он не будет рад встрече с ней.

Неожиданная, необычная дрожь пробежала по телу Бартоломью, когда он увидел, что она спускается вниз по узкой тропинке. Казалось, весь мир замер вместе с ним в ожидании. Даже его сердце остановилось.

Как прекрасна она была, его нимфа! Ее волосы поднимались и ниспадали вокруг ее нежного лица – ветер и солнце играли в них. Ее юбка доходила до лодыжек. Он смотрел на ее великолепную фигуру. Сегодня она не надела плащ, и ничто не мешало ему наслаждаться видом плавных линий ее тела.

Она остановилась в нескольких шагах от него. Ее глаза блестели, как море в солнечном свете. Она смотрела на него, медленно ее пухлые губки растянулись в улыбку. Не в ту удивительную улыбку, пораженную в самое сердце и излучающую свет, в которую он влюбился, а в другую, более покорную.

– Я хотела увидеть море, – просто сказала она.

При звуке ее голоса он словно пробудился, и мир звуков вернулся к нему: шум волн, бьющихся о берег, крики чайки над головой, карканье ворон в деревьях на утесе – звуки казались слитком громкими после тишины, дарившей в его сердце. Кровь забилась у пего в жилах, а сердце замерло. Она ждала его ответа, а он не мог вымолвить ни слова. Казалось, что воздух стал слишком тяжел, сжался и сгустился. Он только и мог думать о том, насколько отчаянно он любит ее. Он лишь смотрел па нее, как будто боялся, что она растворится в утреннем тумане, если он сделает одно неосторожное движение.

Бартоломью увидел, как из-за «деревьев к ним выбежал Аполлон. Собака со всех ног бежала к ним по склону. Подбежав, Аполлон стал прыгать на Эри, Эри сделала шаг вперед, сердито грозя ему, и Бартоломью засмеялся. Казалось, собака толкала Эри к нему в объятья. Он был совсем не против. Он давно уже хотел обнять ее.

– Сидеть, хулиган, – скомандовала Эри, смеясь. Аполлон прыгнул на Бартоломью и начал лизать его в щеку своим шершавым языком, а затем залаял па альбатроса, разбивающего клювом улитку на берегу.

Этот эпизод разрядил напряженность между мужчиной и женщиной. Вместе они смотрели, как собака едва успела отскочить от накатившейся волны, когда птица взлетела. Когда Бартоломью взглянул на Эри? она уже смотрела на него. Ее голубые, как незабудки, глаза наполнились желанием. Она моргнула своими длинными ресницами и отвела взгляд.

– Ты хочешь побыть один? – спросила Эри.

– Нет!

Его тон был таким резким, что она снова подняла на него глаза.

– Ты хотела увидеть море сегодня, – мягко сказал он. – А я хочу тебя.

Ее прежняя улыбка заиграла на лице, как летнее солнце:

– Я здесь, рядом.

За этими словами последовала какая-то неловкость. Они оба боялись произнести вслух то, что давно хотели сказать друг другу, но не находили слов. Аполлон оставил следы лап на рубашке Бартоломью, и Эри хотела стряхнуть их. Но хотя он и сказал, что она ему нужна, он не делал и шага к ней. Эри чувствовала себя так же неуверенно, как раньше.

Она перевела взгляд с Бартоломью на пустынный пляж.

– Я хочу пособирать ракушки, – сказала она.

– А ты агаты уже находила? – он повернулся и пошел в сторону мыса, где пляж был покрыт камешками. Эри пошла рядом с ним.

– Что такое агаты?

Он остановился и посмотрел на нее. Его черты лица оставались спокойными, а глаза – глубокими и темными, как море.

– Агаты – это камни, такие же прозрачные, как твоя кожа, и почти такие же прекрасные, как твои глаза.

– У меня прерывается дыхание, когда ты говоришь такие слова.

Конечно, был и другой, еще лучший способ отнять у нее дыхание, но он не сказал ей об этом.

– Каждое мое слово – правда.

– О Бартоломью! – она сделала движение к нему, словно желая прикоснуться к его телу, но потом остановилась. – От твоих слов у меня голова кружится. Помоги мне найти красивую ракушку. Или один из твоих агатов.

Он меньше всего хотел собирать с ней ракушки. И хотя он напоминал себе, что она жена Причарда, эти напоминания не слишком помогали, особенно в свете того, что он недавно узнал про парня. Тем не менее, он продолжал идти по пляжу рядом с ней.

– Подожди… – она села на песок, сняла обувь и чулки, затем встала и зарыла босые ножки в песок. Ее ноги были маленькие и тонкие, как и она сама. – Песок не такой теплый, как я думала, но все равно приятно.

Оставив обувь лежать там, где она сняла ее, Эри побежала к воде. Легкая волна накрыла ее стопы, оставив на них морскую пену. Засмеявшись, она легко, как бы танцуя, ушла от волны. Аполлон подбежал к ней и стал прыгать рядом. Когда волна откатилась, Эри побежала ее догонять. Слегка приподняв юбку, она позволила следующей волне обнять ее щиколотки.

Бартоломью наблюдал за ней, улыбаясь. Она казалась ему легкой морской нимфой. По-детски непосредственная в игре и обворожительная, как прекрасная, сказочная фея.

– Иди к нам, – пригласила она Бартоломью.

Как школьник, который хочет отбросить в сторону каждодневные заботы, он закатал брюки до колен и сбросил на песок рубашку и обувь. В одних только брюках он побежал к Эри. Она убежала от него, подхватив юбку, на нее полетели брызги. Испуганные чайки взвились в небо, с недоумением глядя, как Бартоломью бежит за Эри, а Аполлон бежит за Бартоломью.

Неожиданно она остановилась, глядя в сторону утеса. Бартоломью наткнулся на нее и поймал в свои объятия.

– Смотри, водопад, – она показывала на поток воды, срывающийся с отвесной скалы. Поток ниспадал прямо в океан.

– Здесь есть еще пара таких, если можно назвать эти струйки водопадами.

– Это вода. И она падает, – ее взгляд устремился к линии горизонта, где скалы сливались с небом и морем. – О, там и пещеры есть.

– Это подводные пещеры, – сказал он, когда они шли, взявшись за руки. – Прилив еще не начался, и мы можем попробовать посмотреть их. Но нужно будет поторопиться, прилив начинается уже скоро. Может, посмотрим пещеры лучше в следующий раз, если ты, конечно, хочешь.

– Хорошо. Как они выглядят внутри.

– Темные, влажные и загадочные. Она засмеялась:

– Как ты?

– Ты считаешь меня загадочным?

– Иногда.

Он остановился, и что-то вытащил из песка:

– Вот твой первый агат.

– О, он так прекрасен!

На ее ладони лежал влажный камень размером с яйцо дрозда. Его цвет менялся в диапазоне от молочно-белого до почти прозрачного. Эри развернула его, рассматривая под разными углами, затем она посмотрела сквозь него на солнце, и камень заискрился.

– Я никогда не видела ничего подобного. Это самый прекрасный камень, который я видела. Он как бриллиант.

– Мм тысячи лет. Они появились на Земле еще до ледового периода и были похоронены в толщах базальта. Лишь потом море освободило их из базальтового плена и бросило нам под ноги.

Она зажала камень в руке и поднесла его к сердцу.

– Спасибо. Я буду хранить его, как самую большую ценность.

Его чувственные губы искривились в дразнящей улыбке:

– А как ты наградишь меня, если я найду еще один такой?

– Не знаю. У меня нет с собой денег, – ответила она, нарочно делая вид, что не понимает его игривого тона.

Улыбка осталась на его лице, а взгляд стал более возбужденным:

– Ты можешь поцеловать меня…

Улыбка на лице Эри потускнела – его слова слишком точно описывали то, чего она сама хотела больше всего на свете. Она заставила себя отбросить эти мысли в сторону и тоже игриво улыбнулась.

– Но ты еще не нашел второй агат. А он должен быть особенным!

– А этот пройдет?

Он с гордостью достал из кармана огромный камень и положил его ей на ладонь. Он был темно-серый, с голубизной, ровный и гладкий, как стекло, расколотое на две части. По центру находился «глазок», округлая пустота, в разные стороны от которой расходились ровные линии более светлого оттенка.

– О, – воскликнула Эри, – ты заслужил два поцелуя вместо одного.

– Я приму их… с удовольствием.

Она посмотрела на него бледно-лиловыми глазами, полными страсти и любви. Она уже не прятала своих истинных чувств:

– О Бартоломью!

Потеряв голову, Бартоломью заключил ее в свои объятия и охватил ее губы своими в диком и страстном поцелуе, таком же страстном, как и его чувства к ней. Она не уклонилась, а сама страстно поцеловала его губы. Ее руки обвились вокруг его шеи, губы раздвинулись, и их языки встретились в неистовом, отчаянном порыве.

После первых долгих секунд их поцелуи стали более нежными. Постепенно уходил страх, что кто-то может их разлучить, и только громкий лай Аполлона немного привел их в чувство.

Бартоломью чуть-чуть повернул ее и взглянул на пляж, пытаясь понять, что же увидел пес. Ярдах в пятидесяти от них Аполлон бегал то туда то сюда по самому берегу. В нескольких шагах от берега сидел морской котик и спокойно наблюдал за собакой, как будто не обращая внимание на суету. Больше на пляже никого не было, за исключением чаек и альбатросов.

Бартоломью успокоился. Повернувшись к Эри, он обнял ее еще крепче. Он не был так счастлив уже давно!

– Господи, как я скучал по тебе, моя нимфа! – они остановились, и он заглянул ей в глаза. – Ты даже не представляешь как!

– Представляю.

То, что он увидел в глубине ее выразительных глаз, обрадовало его. Желание, страсть – такая же отчаянная, как и его собственная. Но более того, там была любовь. Его сердце бешено стучало.

– Может, и представляешь, – он взял Эри за руку. – Пойдем со мной.

– Куда? – спросила она.

– В лес. Я знаю там одно укромное местечко, – настоящий ответ, так и не произнесенный словами, звучал в хриплом, чувственном тоне его голоса. Предвкушение добавило ей возбуждения. Ее сердце гнало по венам кровь, как кузнечные меха. Она страстно прошептала:

– Сейчас?

– Да, сейчас. Мне кажется, что я всю свою жизнь ждал этого момента.

– И я… тоже.

Бартоломью повел ее тропинками вдоль берега вверх, к утесу, по дороге собрав с песка свои вещи.

– Смотри, – сказал он, показывая в небо, когда они были почти у вершины утеса. – Белоголовый орлан.

Эри смотрела, как птица кружит над ними, в ее перьях играло солнце.

– У него рыба в когтях.

– Он несет ее в свое гнездо на краю мыса. Я уже видел его там. Смотри!

Как и говорил Бартоломью, огромный хищник приземлился на сухом дереве на дальнем краю утеса.

– Он великолепен, – сказала она, – он похож на тебя.

– Похож на меня? – улыбнулся Бартоломью. Довольная тем, что он отвлек ее от мыслей о том, куда они идут и что они будут делать, когда придут туда, она маняще улыбнулась и сказала:

– Я с самого начала думала о тебе, как об орле. Такой же гордый, прекрасный и… редкий.

Его глаза потемнели от страсти. Он взял ее за руку и потянул за собой.

– Пойдем, мы еще понаблюдаем за моим братом-орлом в следующий раз. Я хочу тебя больше, чем что-либо на свете. И я хочу тебя сейчас.

У Эри перехватило дыхание от его слов и от страсти в его глазах. У них обоих возникло чувство, что бурная река влечет их по течению и им остается лишь отдаться ее воле, забыв о морали и прочих предрассудках. Эри только волновало, как все это подействует на Бартоломью позже, когда волна страсти пройдет, а реальность вернется. Честь всегда значила для него слишком много.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Укромным местом Бартоломью была полянка посреди густого, поросшего мхом леса. Вокруг высились огромные деревья, у которых давно уже не было низких веток. Простые отметины инструментов, украшавшие стволы деревьев, были похожи на тотемные знаки, которые Эри видела когда-то в книгах по истории индейцев. По периметру поляны высились заросли кустарника, папоротника, конского щавеля и желтых фиалок. Ели и сосны тихо поскрипывали, качаясь на ветру, но внутри этого круга царила тишина. Эри почувствовала себя стоящей возле алтаря в священном храме. Солнце с трудом пробивалось сквозь крышу из листьев, его лучи образовывали золотые полосы, освещая вековые деревья и азалии у их подножья. Земля была выстлана ковром из ландышей и толстого, мягкого, как губка, мха.

Хотя воздух был неподвижным, Эри показалось, что вокруг кто-то движется. Еще немножко, и она услышит древние голоса, шепчущие бесконечную, вечную молитву. Но она не испытывала страха – здесь все дышало покоем. Чувство благоговения и восторга вознесло ее, и сердце ее защемило от неведомых раньше чувств. Она медленно повернулась к Бартоломью. Несмотря на то, что она улыбалась, к ней на ресницу скатилась слезинка. Кончиком пальца он поймал эту слезинку и слизнул.

– Ты тоже чувствуешь это? – спросил он мягким, тихим голосом, почти шепотом.

– Это как сказка, – ответила Эри. – Мне кажется, что вокруг оживают древние легенды.

– Это особенное место. Здесь проходили древние обряды. Эри нервно оглянулась через плечо:

– А мы не разгневаем здешних духов? Бартоломью взял ее лицо в свои мозолистые ладони.

– Мне кажется, то, что я чувствую к тебе, так же священно, как и эта поляна, Эри. Это самое лучшее место, чтобы выразить свои чувства.

– О Бартоломью, я так тебя люблю! – она обняла его и поцеловала теплые впадинки на его ладонях. Эмоции переполнили его – благоговейный страх и неверие, что он здесь, с ней, и что она сказала эти слова, что они не приснились ему. Мечта, которая становилась реальностью. Чувство вины было моментально отброшено. Возбуждение лихорадочной волной пробежало по его телу, оно становилось все сильнее и сильнее.

– Мой орел, – сказала она и поцеловала его в другую ладонь.

– А ты, что ты за птичка?

– Крапивница.

Он вспомнил, что после встречи с ней он постоянно задумывался и не мог понять, что же так сильно привлекает его в ней. Он так и не смог понять этого до сих пор. Внутри она была такой же грациозной, как лебедь, непосредственной, как синичка, и такой же легкой и воздушной, как колибри. Она была как сама жизнь.

– Ты не крапивница, – хрипло сказал он. – Ты – нимфа, которую я боготворю.

Она подняла голову и посмотрела на него:

– Как орел может боготворить нимфу?

– Точно так же, как лебедь боготворил Леду. Показать тебе?

Ее взгляд опустился ниже его пояса.

– Но лебедь – птица водоплавающая, и наверняка у нее есть все необходимое… все, что есть у мужчины. А у орла нет… необходимого оборудования.

Бартоломью опустил взгляд и увидел, что его возбуждение было хорошо видно через плотно облегающую его тело ткань брюк. Когда он поднял глаза, то увидел, что Эри смотрит на него глазами фиолетового цвета. Она хочет его так же, как он хочет ее! С низким рычанием он схватил ее и начал яростно целовать. Слабый стон, который сорвался с ее губ, зажег его так, как фитиль зажигает порох, грозя разорвать его тело на куски.

Он неистово, дико хотел ее. Это чувство не было новым для него, но настолько сильно он ощущал его впервые. Всю свою жизнь он не давал волю чувствам, прятал свою страсть, отказываясь от себя самого. С тех пор как он увидел Эри, жить по-старому стало невозможно. Теперь он был близок к тому, чтобы порвать все цепи, сковывающие его, и полностью отдаться нахлынувшим чувствам. В такой момент, как этот, не нужно торопиться – это мгновенье нужно растягивать, лелеять, превозносить. Но Эри не хотела ему в этом помогать, она опять и опять осыпала его лицо градом поцелуев.

– Люби меня, Бартоломью, я хочу тебя! Я хочу твоих волшебных прикосновений. Я хочу чувствовать тебя в себе. Да, только тебя!

Ее рули расстегивали пуговицы на рубашке, а ее губы были такими же жаркими, как солнце августа. Когда он поддался и отбросил рубашку, она руками ласкала его крепкую грудь, целовала татуировку на шее, рядом с которой бешено стучал пульс. Ее губы усыпали поцелуями все его тело: ключицы, плечи, грудь. Бартоломью вздрогнул от удовольствия, когда она поцеловала, его сосок, а затем нежно зажала его между зубов.

– Ты выворачиваешь меня наизнанку! Если ты и дальше будешь так продолжать, я упаду к твоим ногам бездыханным.

– Лучше тоже выверни меня наизнанку.

– С удовольствием.

Бартоломью целовал ее шею, уши, виски, глаза, руками высвобождая ее волосы, шелковым дождем они ниспали ей на плечи. Ее платье из плотной материи не давало ему ласкать ее тело так, как он хотел. Одну за другой он расстегнул все пуговицы и потащил ткань вниз, прижимаясь губами к обнажавшейся коже. Спустя секунду платье упало к ее ногам. Туда же упала и ее сорочка. Он воздал Богу хвалу, что она не носит корсет. Когда она предстала перед ним обнаженная, такая, какой Бог создал ее, он отступил на шаг, чтобы полюбоваться ее прекрасным телом. Она стояла молча, и только бешеное биение жилки у основания шеи выдавало те эмоции, которые она переживала.

Он удивился – он думал, что она будет выглядеть не так, как раньше, когда он в последний раз видел ее обнаженной. Не такой невинной, что ли? Но это понравилось ему сильнее, чем он мог выразить. Что бы там ни было, но она была еще более прекрасна, чем казалась ему в его воспоминаниях. Уже несколько месяцев он хранил в памяти образ ее, обнаженной и лежащей перед ним. Но то, что он увидел сейчас, показалось ему намного прекраснее даже этого образа.

Его руки дрожали, когда он снимал брюки. Он хотел подойти к ней, но она остановила его.

– Сейчас моя очередь.

Бартоломью никогда не стоял под пристальным взглядом женщины. Это было новое, чертовски возбуждающее чувство. Его терпение растворилось под ее горячим, страстным взглядом.

– Хватит, нимфа, если ты только хочешь, чтобы я остался мужчиной.

Он подошел к ней, и они упали на постель из одежды. Их губы слились в страстном поцелуе. Он целовал ее так жарко, как медведь, который наконец-то дорвался до меда. Рука Бартоломью нашла ее грудь. Он услышал ее мягкий стон, когда он пальцами прикоснулся к ее соску. Он прошептал ей прямо в губы:

– Я голодал все эти годы, о праздник все же наступил. И я, дрожа, как от мороза, вино познания отпил.

Затем он заменил пальцы ртом. Эри задохнулась и дугой выгнулась в его руках. Когда она опять смогла дышать, она спросила:

– Ты читал Эмили Дикинсон?

– Это приближало меня к тебе.

Она взяла его лицо в ладони и поцеловала:

– Я так скучала по тебе!

– По мне? – он дразнил ее. – Или по этому? – он взял ее грудь и нежно зажал сосок зубами.

– По тебе, по этому, по всему, – ее пальцы утонули в его волосах, она задыхалась от возбуждения, но голос звучал твердо. – Больше всего по тебе. Не дразни меня, Бартоломью, я слишком хочу тебя.

Он поднял голову и посмотрел на нее темными, ясными глазами.

– Ты – душа моя, разве ты не знаешь это? Ты – кровь, которая течет во мне, вены, по которым она течет, мое сердце. Жить без тебя, без возможности выразить свою любовь к тебе было бы все равно, что брести в тумане, бесконечном, бессмысленном, слепом аду.

– О Бартоломью, если бы я только знала, что Хестер… я бы никогда не вышла замуж…

– Тс-с. Здесь не существует никого, кроме меня и тебя, – он схватил ее за руку н поцеловал кончики ее пальцев, затем провел языком по ладони. Она вздрогнула. – Согрей меня, – сказал он, – мне было без тебя так холодно и так пусто!

Эри слегка зажала губами его нижнюю губу и пососала ее, ее рука ласкала его грудь, а другая тонула в черных зарослях его груди. Он вздрогнул, когда ее ногти слегка зацепили его маленький сосок. Эри улыбнулась, радуясь возможности вернуть ему часть тех сладких мук, через которые он проводил ее сейчас и которым он подвергал ее до этого. Его руки не оставались на месте, стараясь исторгнуть у нее крики наслаждения, гуляя по ее обнаженному телу. Его язык занимался тем же делом, лаская ее грудь. Но Эри знала, как выиграть в этой игре, и она таки победила.

– «Я отдалась ему, и он достался мне, – процитировала она, и ее рука коснулась самой чувствительной части его плоти. – Так жизненный закон вершится на земле».

Бартоломью застонал. Его тело замерло и остановилось – он смаковал ее ласки.

– Не говори о законах, нимфа. Это напоминает мне один из них, согласно которому ты никогда не будешь моей.

– Я и так твоя, Бартоломью. Мое сердце принадлежит тебе с тех пор, как мы встретились. А после сегодняшнего дня и мое тело будет принадлежать тебе. Никто больше не будет ко мне так прикасаться.

Ее слова звучали, как музыка. Хотя он знал, что она не вправе давать такие обещания, он так сильно хотел ее, что надеялся, что она их сдержит. Он отбросил в сторону печальные мысли и наполнил разум мыслями об удовольствии, которое она ему доставляла. Внутри него бушевал огонь, «Господи, помоги мне, ибо не могу я устоять перед соблазном взять ее». В этот момент ему показалось, что он готов даже на убийство, только бы получить ее. Мысль ужаснула его, но не потушила бушевавшее в нем пламя.

– Как ты можешь быть таким твердым и таким мягким одновременно? – шептала она, исследуя то, что составляло его мужскую силу.

Бартоломью не смог ответить – его уносил поток. Сладость их ароматного ложа, смешанная с ароматом ее тела – горячим, страстным, женским, – обрушивалась на него дождем. Держась на грани самоконтроля, он уткнулся лицом в ложбинку на ее шее и позволил аромату и ощущению от ее шелковой кожи с головой накрыть его. Его прерывистое дыхание вторило столь же резким вдохам, исходящим из ее груди.

Рука Эри гуляла по сокровенным частям его тела, и хотя она ласкала его слегка неловко от неопытности, но все равно ей удалось поднять его на вершины сладострастия. Рай был совсем рядом. Бартоломью отвел ее руку в сторону и зашептал ей на ушко:

– Я молюсь Богу, чтобы ты так же хотела меня, как я хочу тебя, маленькая нимфа, потому что я не могу уже больше сдерживаться.

– О да, Бартоломью! Я хочу, я очень хочу тебя!

Он губами припал к ее груди, а пальцами скользнул по животу к бедрам. Жаркая нежность, которая ждала его там, вызвала у него стон восхищения. Она была более чем готова. Лишь одно его нежное прикосновение едва не довело ее до оргазма.

– Ты, как теплое море, прекрасное и иллюзорное, сладкое и соленое, – хрипло шептал он, подняв голову, – ты – как солнечный луч: горячая, чувственная, сладострастная.

Ее усмешка была хриплой от страсти:

– А ты, как сама жизнь: напряженный, загадочный и скупой.

– Скупой?

– Да, как долго ты собираешься меня мучить?

– А я тебя мучаю? – спросил он, продолжая пальцами ласкать ее горячую женственность.

– Да. Сейчас я чувствую, что еще немножко, и я умру от боли и удовольствия, которые ты мне доставляешь.

У Бартоломью в ушах застучала кровь, он почти терял контроль над собой. На его лице появилась гримаса напряжения. Осознав, что он не может больше выносить это, он надвинулся на нее. Ее жар чуть не обжег его плоть. Преграда, с которой столкнулась его ищущая мужская сила, обескуражила и ранила его.

– Откройся мне, нимфа, и мы умрем вместе.

– Но я не знаю как.

Бартоломью испугался, что он может взорваться до того, как достигнет цели. По красному лицу Причарда на следующий день после свадьбы Бартоломью понял, что у парня так и не получилось начать семейную жизнь из-за раннего извержения. Бартоломью был мастер контролировать свое тело, тем не менее он был на волосок от того, чтобы самому не повторить участи своего племянника.

Его смутил тот резкий, судорожный выдох, что слетел с ее губ, когда он нежно пытался ввести в нее свою плоть. Ее неопытность, инстинктивные движения очаровывали его так же сильно, как и ее не остывающий огонь. По крайней мере, неопытные потуги Причарда не убили в ней страсти. Но, может быть, Причард удовлетворял только себя, совсем забыв об Эри? При этой мысли Бартоломью стиснул зубы и захотел, чтобы хоть с ним она испытала настоящий экстаз. Немного отодвинувшись назад и расслабившись, он пальцами начал ласкать ее, пока она не задрожала и не выгнулась, находясь на краю высшего наслаждения.

– Нет! – Эри схватила его за руку. – Нет. Сначала войди в меня. Я не могу лишать тебя этого удовольствия, как это было в прошлый раз.

– Я только хочу убедиться, что ты готова к тому, чтобы я вошел в тебя.

– Я давно готова. Давай, Бартоломью.

Он поднял ее ноги, и она обвила его бедра. Он глубоко вдохнул и резко вошел в нее.

Эри задохнулась от боли, но постаралась спрятать эту боль в поцелуе. Все равно, он заметил это. Бартоломью почувствовал ее боль, давление и разрыв преграды, которую он не ожидал обнаружить. Он застыл в ужасе.

– Господи, Эри, почему ты мне ничего не сказала?!

Он попытался выйти из нее, но она крепче охватила его ногами. Ее руки охватили его за плечи, отказываясь выпускать.

– Уже все хорошо, – шептала она, – боль уже прошла.

– Как?.. Что произошло? Как оказалось, что ты все еще девственница?

– Я попросила Причарда дать мне немного времени.

Ее нежные руки обвили его шею. Она еще сильнее прижала его к себе, покрывая его лицо неистовыми поцелуями.

– Пожалуйста, пусть тебя это не беспокоит. Я сама так хотела. Именно так, чтобы мы были с тобой вдвоем, только с тобой. Я не позволила Причарду прикоснуться ко мне и не позволю впредь.

– Это неправильно, – бормотал он, прижавшись к ней.

– Нет. Это правильно. Это самое правильное из всего, что могло случиться, – она приподняла бедра и пятками еще сильнее прижала его к себе.

Бартоломью застонал. Даже шок от того, что он обнаружил, не уменьшил его желания. Напротив, это еще сильнее распалило его страсть. Ей было так приятно! Он осознал, насколько приятно просто лежать на ней, навсегда погрузившись в ее приятную окутывающую теплоту. Но его тело может захотеть чего-то еще. Да, его тело уже требовало продолжения!

– Бартоломью! Пожалуйста, не останавливайся.

Его совесть говорила ему, что он должен сейчас же подняться и уйти. Преступлению, которое он совершил, не было прощения. Но уж слишком далеко зашел он в своей страсти, чтобы думать об осторожности. Единственное, о чем он мог думать в этом маленьком мирке, созданном только для них, в этом укромном лесном уголке, – она принадлежала ему, теперь только ему.

Эри прижалась к нему. Запах ее тела говорил ему, что она так же хочет его, как и он ее. Ее тело плотно обвивало его, а ее ноготки нежно впивались ему в спину, требуя продолжения. Он был в ней. Наконец-то, благодаря какому-то чуду, какой-то улыбке судьбы, он был в ней. Нельзя было найти слова, чтобы описать чувство, охватившее ее. Это было что-то большее, чем просто физическое ощущение, большее, чем может понять разум. Это была горячая расплавленная поэзия. Это была песня. Дрожь флейты, управляемой губами страсти, на фоне шума волн, накатывающихся на берег.

Эри застонала.

– Терпение, нимфа, – он провел языком по ее соблазнительным губкам, не забыв прикоснуться к маленькой родинке, которая так его возбуждала. Затем он нежно поцеловал ее в губы. Они открылись – и он просунул язык в нежную теплую расщелину между ними, чувствуя небесную нежность ее ротика. Их языки встретились. На этот раз она уже не сдерживалась, а дико, неистово целовала его.

Их языки плясали в ритме движения их тел. Бартоломью попытался немного отстраниться, но Эри застонала и еще сильнее прижала его к себе. Он чувствовал, как ее агонизирующая страсть входит в резонанс с его собственной страстью. К его удивленью, это еще сильнее возбудило его. В этот момент он почувствовал, что терпение его на исходе. Он еще сильнее погрузился в ее сладостную узкую плоть и услышал свой собственный стон, преисполненный удовольствием, которое во много раз превосходило все, что было до этого. Его охватил поток страсти, и он был не в силах сдерживать этот поток. Все остальное уже ничего не значило. Он только хотел, чтобы и Эри разделила с ним этот восхитительный итог радуги их чувств.

И она разделила эти чувства.

Вместе они воспарили как орлы, поднимающиеся к солнцу в брачном ритуале, намного более древнем, чем Адам и Ева, окунаясь и скользя в потоках чувств и экстаза.

Эри сжималась при каждом погружении Бартоломью, вознося его к новым вершинам блаженства. В тот момент, когда он почувствовал себя на вершине блаженства, произнося ее имя в гортанных стонах полумолитвы, полувосхваления, когда его коснулся уголком страх, что он опередил ее, она напряглась. Ее плоть стала пульсировала вокруг него в удивительном, мерцающем танце. Что может быть прекраснее этого!

Это была его последняя мысль. Он услышал ее высокий пронзительный крик, и ее оргазм унес его за край реальности. Мысли померкли, задохнувшись в мерцающем море чувств и океане страсти.

Прошло немало времени, когда Бартоломью почувствовал, что прохладный ветерок пробегает у него по спине, нежно целуя и оставляя за собой гусиную кожу. В вышине стонали и кряхтели деревья. Запах вечнозеленых сосен, лесных цветов и страсти щекотал его ноздри. Реальность возвращалась на эту маленькую поляну.

Он приподнялся на локтях и посмотрел на женщину, которая лежала частью под ним, почувствовав страх, что он раздавит ее своим весом. Глаза ее были закрыты, губы – слегка приоткрыты. На ярд вокруг разбросались ее волосы, обрамляя нежные черты ее лица золотистым оттенком. Веснушки подмигивали ему с ее маленького задиристого носика. Чувства застыли у него в горле – она была так прекрасна! И теперь она принадлежала ему. Она будет целиком принадлежать ему, он поговорит с Причардом о расторжении брака. Его сердце наполнялось радостью и надеждой, такой же хрупкой, как и солнечные зайчики в морских пещерах.

Полумесяцы ее ресничек вздрогнули, и она открыла глаза. Она смотрела на него. В ее улыбке отражалось солнце. Как он любил ее улыбку!

– Я спала? – спросила она, зевнув.

– Я думаю, мы оба спали.

– Мы оба?

Он загадочно заулыбался.

– Мне снилось, что наконец-то ты стала моей. В полном смысле этого слова.

Ее озорная улыбка стала шире, когда она провела рукой по волосам у него на груди, привлекая его взор к пышности груди на которой он лежал.

– Ты уверен, что это был только сон? Бартоломью поцеловал ее:

– Это было слишком прекрасно, чтобы случиться на самом деле.

Она обняла его за шею и прижала к себе, чтобы он поцеловал ее еще.

– Тогда, наверное, мне следует еще раз заняться любовью с тобой, чтобы ты научился отличать сон от реальности, – одна эта мысль вернула ему силу, как во времена, когда он был подростком. Эри почувствовала напряжение на своем бедре и потянулась к Бартоломью. Он закрыл глаза, сдаваясь ее ласкам. Пока она гладила и ласкала его, он нашел ее грудь и начал ее так интенсивно ласкать, что Эри начала извиваться, пытаясь втолкнуть его в себя.

– Расслабься, нимфа, есть более легкий способ.

Он перевернулся на спину, увлекая ее за собой. Он приподнял ее руками, чтобы она могла шире расставить ноги.

– Сейчас, – хрипло прошептал он.

Эри застонала и задохнулась, когда скользнула на его возбужденную плоть. Ей было немного больно, но это было ничто по сравнению с последующим экстазом. Она вытянула ноги вдоль его тела и полностью села на него.

Плотная, влажная теплота окутала Бартоломью. Чтобы усилить наслаждение, он взял ее твердые груди в свои большие ладони и потянул ее к себе, покрыв их ливнем поцелуев. Когда он поцеловал ее возбужденный сосок, она вздохнула.

– Как мне нравится это! – она улыбнулась, продолжая двигаться на нем. Он застонал от удовольствия. – Мне нравится иметь над тобой такую власть, – она опять улыбнулась.

Она слегка приподнялась. Бартоломью начал ласкать ее грудь с удвоенной силой. Немного подождав, она опустилась. Нежность, окутавшая его плоть, пульсировала в таком же бешеном ритме, в каком стучало его сердце. Жар его тела и сила страсти удивляли его самого. Как будто всего час назад они не занимались любовью! Все опять было как будто впервые. Когда он, наконец, смог говорить, он произнес:

– Я нахожусь в твоей власти с того самого момента, когда я впервые увидел тебя, нимфа. И боюсь, что мне никогда не избавиться от твоих чар.

– А я думала, что сама оказалась в плену твоих чар. Но немного других – не душевных, а физических.

Как бы подтверждая свои слова, она опять поднялась так, что их тела едва не разъединились. Не успел он сделать отчаянное движение вверх, чтобы не выскользнуть из нее, как она сама скользнула вниз. Волна удовольствия окутала его, доводя до исступления. Он закрыл глаза. Сквозь его сжатые зубы прозвучал гортанный стон.

Как сквозь сон, до него донесся хриплый от возбуждения голос Эри:

– Как мне это нравится! Я могу продолжать это столько, сколько мне самой захочется. Я буду мучить тебя, пока ты не станешь молить о пощаде.

Бартоломью открыл глаза. Он уже сейчас готов был молить о пощаде, но с улыбкой спросил:

– Правда?

В этот момент он был похож на хищника: полузакрытые глаза, дикий оскал улыбки. Эри почувствовала, как его накрывает волна возбуждения. Его руки охватили ее за талию, и он начал двигаться под ней. В ней. Она не могла ни остановить его, ни замедлить скорость его движений. Да она и не хотела – чувства, захлестнувшие ее, были такими яркими, а удовольствие таким огромным! Ее руки упали к нему на плечи, когда она почувствовала, что ее охватывает дрожь, возносящая ее к небесам.

Руки Бартоломью охватили ее ребра, сильнее сжимая груди. Ритм, в котором двигались их тела, не прерывался. Ее глаза были закрыты, лицо напряжено и сосредоточено. Когда он начал пальцами закручивать ее соски, она застонала. Звук ее стона, как огненной волной, окатил его тело. Сейчас она казалась ему особенно прекрасной. Ее неподдельное удовольствие от слияния их тел радовало его выше всякой меры. Как она было прекрасна в этот миг – слегка отброшенная назад голова, немного выгнутая спина, возбужденные соски ее упругих грудей, едва видимый между приоткрытых зубов кончик ее розового язычка – нимфа, полностью поглощенная страстью, купающаяся в волнах захлестывающего ее сладострастья.

Когда он подтянул ее к себе и начал целовать ее соски, она протяжно застонала. Ее бедра сжали его как тиски. Эти тиски то сжимались, то слегка разжимались в унисон с дрожью ее оргазма. Он уже и сам не мог больше сдерживать себя. Белый горячий экстаз пронесся через него потоком. Эри обмякла, излив на него жидкое пламя.

Ее дикие движения прекратились. Подбородок упал к нему на грудь, а ее ногти утонули в мышцах его широких плечей. Эхо разнесло по лесу ее крик восторга. Крик, который прошел через его сердце и заполнил пустоту, которая так давно жила там.

Затем мир закружился в его глазах, и наслаждение переполнило его. Ее имя слетело с его губ, и Бартоломью утонул в море, омывающем волшебный Эдемский сад.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Бартоломью остановился перед маяком. Его немного страшил предстоящий разговор с Причардом. Он подумал о длинном дне, который он провел с Эри, гуляя по пляжу и занимаясь с ней любовью. Он улыбнулся. Каким бы неприятным ни был его разговор с Причардом, он того стоит. Ведь тогда Эри будет его женой до конца жизни. Когда Бартоломью зашел, Причард складывал в шкаф свои принадлежности для полировки медных вещей на маяке.

– Здравствуй, дядя Барт. Почему-то старый Сим целый день проклинает работу – похоже, что опять будет шторм, – Причард положил вахтенный журнал в ящик стола и выглянул в окно. Море было спокойным, а небо синим. – Непонятно. Сегодня, наверное, просто исключение – солнечно и тепло.

В глазах у Бартоломью блеснула затаенная радость.

– Да, сегодня действительно исключительный день.

– Тогда я пойду. На маяке все в полном порядке.

– А ты торопишься?

– Я собирался поехать в город. А ты хотел со мной о чем-то поговорить?

Бартоломью отставил в сторону свой судок с обедом, затем не спеша достал свой собственный вахтенный журнал. Он размышлял, как бы получше начать этот деликатный разговор.

– В последнее время ты стал ездить в город намного чаще, чем обычно, – наконец сказал он. – Тяжело, наверное, всю ночь сидеть вдали от молодой жены. Удивительно, что Эри ничего не имеет против этого.

Тянулись секунды. Бартоломью с нетерпением ждал, что скажет Причард.

– Она что-то говорила тебе на эту тему? – тон Причарда был встревоженный и озабоченный. – Она жаловалась, что я?..

– Нет, Эри ничего не говорила, – перебил его Бартоломью, желая повернуть разговор в нужное для него русло. Вдруг в нем промелькнуло сомнение. Может быть, он должен был предоставить Эри возможность самой решить, что делать в этой ситуации до того как они поговорят с Причардом как мужчина с мужчиной?

– Мне просто интересно знать, как у тебя дела. По выражению твоего лица во время нашего разговора на следующий день после свадьбы я понял, что у тебя были проблемы с началом супружеской жизни.

Причард покраснел, как спелый помидор на грядке, и быстро отвернулся. Бартоломью глубоко вздохнул и продолжил:

– Эта проблема довольно распространенная, Причард. Обычно она решается в течение нескольких дней, и я уверен, что ты уже ее решил.

– Она просила меня немного подождать, дядя Барт, – пробормотал Причард, уставившись на свои туфли. – Она сказала, что сначала нам нужно лучше узнать друг друга, и тогда все будет иначе. И я пытался быть терпеливым.

– И поэтому ты посещал в городе известную тебе женщину? Чтобы она помогла тебе быть терпеливым с женой?

Причард вскочил. Ему прямо в лицо пронзительным строгим взглядом смотрел Бартоломью. Причард спиной оперся о стену, закрыв лицо руками.

– Городок слишком мал для таких тайн, Причард. Люди быстро узнают новости.

Молодой человек моляще сложил руки:

– Я клянусь, я хотел сходить только один раз, чтобы набраться опыта! Чтобы я лучше знал, что делать, когда Эри будет готова.

Бартоломью был не в состоянии выносить виноватое лицо и нытье племянника и отвернулся к окну. Теперь уже он боялся того, как этот разговор может закончиться. Мимо пролетела, едва не касаясь крыльями зеленовато-с и них волн океана, стайка бакланов. Когда он был ребенком, они с Джоном Апхемом называли их «носами». Однажды, когда во время охоты они не смогли подстрелить гуся на ужин, они попытались приготовить одну из этих больших морских птиц. Даже после двенадцати часов на огне ее мясо оставалось жестким и почти непригодным в пищу. Как тот бисквит, который однажды Эри приготовила на воскресный ужин.

– Ты понимаешь, что это дает Эри основания для расторжения брака? – сказал он мягко.

– Пожалуйста, не говори ей, дядя Бартоломью. Я обещаю, я… – Причард замер, поняв, что дядя ожидает от него. Он не мог бросить Нетти. Пока еще не мог. – Просто не говорите Эри.

Бартоломью закрыл глаза. Пальцы его рук с такой силой вцепились в спинку стула, что побелели как мел.

– Ты хочешь сказать, что собираешься начать с Эри супружескую жизнь после того, как прошло уже столько времени? Ты уверен, что брак с Эри – это то, что тебе действительно нужно?

–Да, я… – Причард опять остановился. – Она настоящая леди, дядя Бартоломью. Она образованна, у нее хорошие манеры. Именно такой я хотел бы видеть мать своих детей.

– А любовь, Причард, – голос Бартоломью зазвучал холодно и жестко, – ты любишь ее?

– Да, я… я люблю её, – за спиной Причард скрестил пальцы, чтобы отвести зло, которое его вранье может навлечь на него. Он не был уверен, что такое любовь, но Эри была его жена, и он хотел ее. Наверняка секс с ней подарит ему те же чувства, которые он испытал к Нетти.

Бартоломью тяжело выдохнул. Он чувствовал себя усталым, усталым и не до конца честным.

– Я не скажу ей, Причард. А теперь иди домой. Когда в «восемь склянок», как старый Сим называл удары церковных часов, он пришел, чтобы заменить Бартоломью, он увидел, что тот, обхватив голову руками, сидит за столом. Не заметив прихода старика, Бартоломью разразился проклятиями, скомкал лист бумаги, на котором он что-то писал, и бросил его на пол, где уже лежало несколько таких листов. Он непрерывно чесал пальцем свои густые волосы на затылке, а лицо его было чернее тучи.

Из чувства такта Сим громко хлопнул дверью, показав свое присутствие. Бартоломью посмотрел на него, йотом на часы на полке над деревянным сундуком, где они хранили кое-какое оборудование.

– Ты что-то рано сегодня. И ты еще будешь отрицать, что ты любишь эту груду кирпича, стекла и железа?

Сим улыбнулся и поставил фонарь на пол. Дым из пожеванной трубки струился между его пожелтевшими зубами и кончиками торчащих усов. Его узловатая рука гладила шар на перилах винтовой лестницы.

– Стервой она была, упокой Господи ее душу, – мягко сказал Сим. – Что, журнал заполняешь?

Бартоломью сжал губы.

– Нет, письмо пишу.

Ни слова больше не говоря, Сим начал подниматься по ступенькам. Бартоломью вздохнул и снова принялся за работу. Часы пробили половину девятого. Снаружи луч от бронзового пятифитильного фонаря изменил цвет с белого на красный, потом снова на белый, как бы вместе с часами укоряя Бартоломью за время, понапрасну потраченное на никому не нужную работу. Сим спускался вниз по ступенькам, наполняя комнату запахом табака.

– Неплохо начищено, – сказал он. Он говорил о блестящих бронзовых шестернях и оснастке, которые Причард чистил каждый день. Бартоломью ответил неразборчивым бурчанием.

– На парня сердишься? Или я не прав? Бартоломью порвал письмо на куски и бросил его на пол.

Старые мудрые глаза Сима некоторое время внимательно изучали Бартоломью, потом старик покачай седой головой.

– Взвалил на плечи весь мир, парень? Не хочешь об этом поговорить?

Бартоломью откинулся на спинку стула и закрыл глаза кулаками. Через весь его лоб, чуть ниже края его черных волос, проходила морщина, на рубашке не было пуговки. Он встал, расправил спину и дал старику лист бумаги:

– Вот, прочти.

В последовавшей тишине стало слышно, как первые капли дождя упали на стекло. Когда Сим закончил читать, он вернул лист с одним единственным оловом:

– Почему?

– Так будет лучше.

Сим вытащил трубку изо рта и положил ее в бронзовую пепельницу на столе со звоном.

– Для кого? Для тебя или для этого гуляки-парня из соседнего дома? Ты перестал соображать, парень. Девчонка не хочет его, он, черт возьми, не заслуживает ее!

Бартоломью скривил рот в подобии улыбки.

– Это ты так считаешь, да?

– Перестань, – пробурчал старик, – я прав, и ты об этом знаешь.

– Он говорит, что любит её, Сим. И поклялся, что порвёт с Нетти Тиббс.

– Несомненно, деньги развяжут язык той девчонке, если ты хочешь добиться развода.

Бартоломью напряжённо опустился в кресло.

– Нет нужды просить Нетти давать показания против Причарда. Причард и Эри так ещё и не начали супружескую жизнь. Эри могла бы расторгнуть брак и так.

– Тогда вперёд, парень. Убеги с ней завтра с утра, пока этот увалень, с которым она связана, будет натирать до блеска бронзу. Он, без сомнения, всё равно проспит полдня. Он отплыл с вечерним приливом и не вернётся до рассвета.

– Он уехал в город?

– Да.

Бартоломью выругался, в ярости, что парень уехал к своей девке, несмотря на их вечерний разговор. Может быть, он поехал, чтобы порвать с Нетти Тиббс? Внутри Бартоломью надеялся, что нет. Всё равно это никак не влияло на решение, которое он принял этой ночью.

– Что бы он ни сделал, я не могу убежать с его женой, не дав ему возможности выполнить свой супружеский долг, – сказал он.

– С тех пор как эта курица загнулась, у тебя непорядок с мозгами, парень. А что, если он действительно так и поступит? И у него получится? Многого ли будет стоить этот брак? Но тогда поздно будет что-то предпринимать!

– Поступить по-другому было бы нечестно и бессовестно. Просто пообещай мне, что присмотришь за ней. У неё есть дядя, который хочет вернуть её в Грецию и продать там какому-то старому богатому ублюдку. Поэтому-то она и приехала сюда. Она вроде бы и замужем, но не повредит, если кто-нибудь будет за ней приглядывать. Ты же знаешь, что на Причарда она не может рассчитывать.

Сим кивнул:

– Я буду стеречь её, как свою собственную лодку. Ты будешь рядом, если потребуется твоя помощь?

– Да. Некоторое время.

Сим покачал головой и взял со стола свою холодную трубку.

– Сегодня печальный день. Очень печальный! Бартоломью смотрел, как старик взбирался вверх по ступенькам, и чувствовал себя таким же старым, как Сим.

Как всегда, Сим видел все, что творится на мысе, ясно и четко. Он видел не только то, что творится на душе у Бартоломью, но и причины этих душевных мук.

Но слово «печальный» было слишком маленьким, чтобы описать те страдания, которые испытывал Бартоломью:

Было десять минут девятого, когда Эри, которая сажала цветы на клумбе рядом с порогом, увидела Сима, идущего с маяка. Она помахала ему рукой и принялась пересаживать цветы, которые она принесла из лесу. Стебли мелких цветов кремового цвета с листьями, похожими на кленовые, напоминали ей о поляне, где они с Бартоломью любили друг друга.

– Доброе утро, – сказала она, вытирая руки. Старик так долго смотрел на неё, что она потёрла рукой щёку, посчитав, что вымазалась садовой грязью.

– Сегодня утром ты вся сияешь, девчушка.

– Спасибо, – неожиданный комплимент удивил ее. – Кофе на задней камфорке. Через минутку я приду и приготовлю вам завтрак. Наверное, я пойду приглашу Бартоломью.

Сим нахмурился.

– У меня кое-что есть от него, тебе лучше увидеть это первой.

Удивлённая Эри пошла за ним в дом.

Пока она готовила кофе, Сим сел за обеденный стол и принялся копаться в своем кармане.

– Что это, Сим?

Будучи человеком мрачным по натуре, сегодня Сим казался ещё более мрачным, чем обычно. Почти злым. Сердце Эри забилось от непонятного страха. Что-то было не так. И это что-то связано с Бартоломью. Может, Сим видел их вдвоём вчера в лесу? При этой мысли краска залила ей лицо. Но ее больше беспокоило, что этот старый джентльмен чувствует к Бартоломью, к которому он относился как к своему сыну.

Не говоря ни слова, Сим вручил ей листок бумаги и вышел из комнаты, забрав свой кофе и кусок яблочного пирога, который Эри оставляла для него на столе. Холодок пробежал по спине у Эри, когда она развернула сложенный листок. Ее имя было написано вверху крупным замысловатым почерком, в котором она узнала почерк Бартоломью. В глазах у неё всё поплыло. Она моргнула, и слёзы брызнули на бумагу. Сердце ее просто выпрыгивало из горла. Она взяла с крючка шаль, выскользнула из дома и направилась в защищающий и успокаивающий лес. Аполлон прыжками понёсся за ней.

Он остановился, подбежав к Эри. Казалось, он чувствовал её настроение, он покорно пошёл за ней по ковру из мха. Земля была влажной и грязной после вчерашнего ночного дождя, и она пожалела, что не надела резиновую обувь.

Она остановилась только тогда, когда пришла на ту самую поляну, огороженную высокими деревьями.

В центре, там, где вчера она лежала в объятиях Бартоломью, ландыши были примяты и погнуты. «Как и мое сердце», – мелькнула у неё мысль. Она стала на колени на шаль и стала расправлять помятый край бархатного листа. Ветерок донёс запах моря и прибоя. Лучи солнечного света пробивались сквозь кроны деревьев и покрывали Эри золотыми пятнами, усиливая ощущение спокойствия и уединения, характерное для этой зелёной поляны.

Спокойствие – это хорошо, но уединение совсем не нужно было Эри. Она остро чувствовала отсутствие Бартоломью. Вздохнув, она дрожащими пальцами достала его письмо из кармана, развернула его так же осторожно, как только что она разглаживала лист ландыша. Увидев своё имя вверху страницы, написанное сильной мужской рукой, Эри опять почувствовала слезы на своих щеках. Нетерпеливо смахнув слёзы, она стала читать:

«Моя возлюбленная Эри!

Я передаю это письмо Симу. Я знаю, что полностью могу доверять ему, и что он передаст его тебе в руки. Прилив, который утром принес тебе твоего мужа, унесет меня от тебя.

Вчера вечером Причард заверил меня, что он любит тебя и хочет, чтобы ваш брак стал настоящим. Это заставило меня понять, насколько мое присутствие мешает твоей нормальной супружеской жизни. Поразмыслив, я понял, что не могу просто так украсть его жену, не дав ему возможности завоевать ее.

Поэтому я отказываюсь от поста главного смотрителя. Я искренне прошу извинить меня за то, что оставляю Сима и Причарда заботиться обо всех делах, пока не прибудет замена. Я чувствую вкус твоих слез. Но поверь мне, милая нимфа, я не ухожу от тебя с улыбкой. Мое сердце разрывается на тысячи кусочков. Но я знаю, что однажды твои слезы высохнут и у тебя будет время осмыслить мое решение. Тогда ты поймешь, убедишься, что это мое решение не только правильное, но и единственно возможное. Навсегда твой Бартоломью».

Эри зажала письмо в кулаке и прижала его к груди. Он бросил ее! Как он мог уйти и оставить ее? Лгал ли он, когда говорил, что любит ее? Теперь, когда он наконец побывал в ее теле, не устал ли он от него так скоро?

– Будь ты проклят, Бартоломью Нун! – в ярости прокричала она пустым небесам. – Я не позволю так поступить со мной!

Но он поступил именно так.

Знает ли Сим, куда уехал Бартоломью? Инстинкт подсказал Эри, что, если бы он и знал, он все равно бы не сказал. Старый моряк сказал бы, что если бы Бартоломью хотел, чтобы она знала это, то он написал бы об этом в своем письме.

Она может поехать к его брату. Даже если Бартоломью не было там, наверняка Кельвин знает, где его можно найти.

Когда Причард возвращался домой утром, распространяя вокруг запах виски, как обычно после ночи, проведенной в городе, он должен был видеть Бартоломью, ожидающего лодку в Барнагате. Если только Бартоломью не спрятался за деревьями и не подождал, пока Причард придет домой. Как умно – Бартоломью улизнул ночью, рассказав о своем плане только Симу, разговорчивому, как камень!

– Это нечестно, Бартоломью Нун! – кричала она, не обращая внимания на слезы, льющиеся по ее щекам. – Это нечестно!

Услышав ее яростные крики, прибежал Аполлон, гонявший по лесу зайцев. Скуля, он стал слизывать слезы с ее щеки.

Эри обхватила руками его мягкое пушистое тело и разрыдалась. Она рыдала долго. Потом она вытерла лицо рукавом и прочитала письмо еще раз. Хотя слезы ее высохли, она все равно не понимала. Она не понимала, почему его решение было «правильным» и «единственно возможным»! Она упала на спину и стала смотреть в небо, ощущая рядом тепло Аполлона. О, как ей хотелось, чтобы рядом лежала не собака, а Бартоломью!

Как сможет она жить без него? Закрыв глаза, Эри погрузила руки в прохладный бархат ландышей, целующих ее пальцы и наполняющих воздух неповторимым ароматом. Слезы вновь покатились по ее щекам, когда она вспомнила о драгоценных часах, которые она только вчера провела здесь с Бартоломью.

Она провела языком по губам и вновь почувствовала его поцелуй. Его нежные руки раздевали ее. Ее тело вздрогнуло, когда она увидела восхищение в его взгляде. На ее губах заиграла улыбка, когда она вспомнила, как он стоял перед ней во всей своей обнаженной красе, такой сильный, такой гордый, такой мощный!

Как его брат – орел. Он поймал ее в западню своего сердца, разбередил душу любовью. А теперь ушел, разбив сердце. Разве не знает он, что, уходя, он заберет ее сердце с собой? Не видя ничего сквозь слезы, Эри вскочила с травы и побежала по тропе – внезапно она почувствовала необходимость хоть что-то предпринять. Вдруг она поскользнулась на грязи и упала, но быстро поднялась и пошла дальше. Позади лаял Аполлон. Она начала спускаться по крутому склону и обернулась, чтобы посмотреть, как он мчится за ней.

Внезапно ее ноги соскользнули. Ее тело с глухим звуком ударилось об землю и покатилось вниз по склону. Ее руки царапали колючки – она отчаянно пыталась за что-нибудь зацепиться, чтобы остановить падение. Ее рукав зацепился за что-то, на короткое время приостановив движение вниз. «Наконец-то, – подумала Эри, – я остановилась». Но тут тонкая ткань не выдержала, и она покатилась дальше вниз по откосу. Боль пронзила все ее тело, когда ее колено ударилось об угловатый корень, торчащий из земли. Дикий лай Аполлона стал просто бешеным. Она открыла рот, чтобы позвать его, но почувствовала на губах мох и грязь. Тропинка вильнула, и Эри скатилась с нее, упав на заросшее мхом бревно. Аполлон скользнул по спуску вслед за ней, скуля и обнюхивая ее неподвижное тело. Она медленно села. Если не считать царапин и синяков, она была невредима. Опершись рукой на сильную спину собаки, она медленно спускалась вниз, пока не дошла до утеса над пляжем. Ее взору предстало бушующее, грохочущее море, дикий голос которого звал ее к себе.

Усевшись в мягкой лощинке между двумя толстыми корнями огромной вековой ели и прислонившись спиной к одному из них, Бартоломью наслаждался видом и шумом моря. Прибрежный лес убаюкивал его и защищал от яростных порывов ветра, над его головой кружились чайки. Они кричали то как дети, то как женщины. На горизонте мелькало рыболовецкое суденышко, идущее на юг в сторону рифа «Пирамида».

День кораблекрушения, когда Причард впервые сказал ему о том, что собирается жениться на молодой женщине, которую он никогда не видел, каэалось, был в далеком прошлом. Сколько всего произошло за это время! Бартоломью уже не чувствовал себя тем человеком, который приехал в Портленд с несколькими напуганными фазанами и пустой душой.

Эри наполнила его душу красотой и щедростью. Она вернула ему волю к жизни, он жаждал ее с силой, которая пугала его самого. Все эти недели, которые он заставлял себя находиться вдали от нее, вновь и вновь напоминая себе о том, что она никогда не будет принадлежать ему, он понимал, что нельзя хотеть чего-то сильнее, чем он хочет ее. Но это было до того, как он погрузился в ее теплое зовущее тело и понял, что означает истинное удовольствие. Тогда он впервые почувствовал, что значит быть любимым, нужным, найти себя. Уйти от Эри среди ночи было для него самым тяжелым, что ему приходилось когда-либо делать. Целый час он стоял и смотрел в ее темное окно, желая, чтобы она проснулась и выглянула в окно. Он знал, что никогда не сможет сказать «прощай», глядя в эти невероятно голубые глаза.

«Глаза-незабудки», – пришло ему в голову.

У Бартоломью сжалось горло. Если бы только он мог ее забыть! И даже если бы это было возможно, он никогда бы сам не захотел забыть ее. Теперь он чувствовал себя мужчиной неизмеримо больше, чем до того как она вошла в его жизнь. В ее глазах он видел свою слабость и свою силу. Он больше не чувствовал ненависть к той части себя, которая вынуждала его честно вести себя с Хестер, и больше не ненавидел ее.

Вчера он позволил своей любви к Эри уговорить его, что измена Причарда перечеркивает ее клятву хранить мужу верность. Он уговорил себя, что их любовь не была грешной, что он ошибался.

Но Причард перечеркнул все его размышления тремя короткими словами: «Я ее люблю». Прегрешения Причарда, независимо от того, насколько они ужасны, не могли оправдать Бартоломью перед самим собой, перед честью. Или стать причиной, чтобы она нарушила свою клятву.

– Прости меня, Господи, – прошептал он, и море прошептало ему ответ. Он закрыл глаза, вслушиваясь в повторение этого ответа, в этот мягкий, ритмичный шепот. И тут он услышал лай.

Бартоломью вздрогнул. Внизу на пляже появилось две фигурки. Одна стояла рядом с другой на четырех лапах, А вторая смотрела в сторону моря, одетая в грязное, рваное платье.

Эри!

Сердце Бартоломью остановилось, а его душа быстрее ветра устремилась к ней. Это было именно то, на что он так надеялся. То, что не давало ему уехать: последний взгляд украдкой. Он жадно пил этот взгляд, сердце его выскакивало из груди, пульс стучал« ушах. Внутри у него оборвалось, когда он заметил, что она хромает.

Песок, по которому она шла, был плотным, такой обычно делает движения неуклюжими. Он был ровный и тяжелый и почти не проваливался под шагами. Но и он не мог быть причиной ее прихрамывающей походки. Не раздумывая, Бартоломью выскочил из своего огромного укрытия и поспешил к ней. Их отделяло друг от друга три сотни ярдов пустынного пляжа.

Он мог бы добежать до нее за пару минут, но что-то остановило его. Что-то было не так в ее внешности. Ее платье было порвано и покрыто грязью. Разорванный рукав болтался по ветру. Распущенные волосы обрамляли ее лицо, как шелковые ленты. Она подошла к линии, разделяющей песок и прибой, и упала. Вода, слегка покрытая пеной, приветливо охватила ее. Собака, похоже, поняв, что Эри была не в настроении играть, спокойно села рядом, и они принялись смотреть вдаль. На пустынном пляже их силуэты казались покинутыми и одинокими. Без слов было ясно, что Сим передал ей его письмо. Именно то, что он покинул ее, довело ее до того состояния, в котором он ее видел сейчас. Она страдала из-за него. Он сделал еще шаг к ней и остановился.

Что хорошего может вообще выйти, если он сейчас подойдет к ней? Тогда он уже не сможет уехать от нее. А если он останется? Он не сможет просто так жить рядом с ней. Спать одному и знать, что она делит ложе с мужем? Эта пытка будет невыносимой для него. Разрываемый внутренними противоречиями, Бартоломью просто стоял, беспомощно сложив руки, и ничего не делал. Его горло болело от застывшего крика, который он с огромным трудом сдерживал.

Эри встала на колени. Она прижала руки к сердцу и, отбросив голову назад, закричала:

– Бартоломью!

Никогда до этого он не слышал более душераздирающего крика. Этот звук перевернул его тело, как будто его распяли на кресте.

– Бартоломью-ю-ю!

Слезы запеленали его взор. Как сквозь туман, он увидел, что Аполлон стоит рядом с Эри. Она сидела на пятках, положив голову на плечи. Ее волосы разметались по мокрому песку. Он слышал, как скулила собака и как мягко и ритмично всхлипывала Эри.

Он должен подойти к ней.

«Нет, Бартоломью, ты уже достаточно навредил».

Эри прижимала к себе пса, надеясь, что его белый пушистый мех вберет в себя хоть часть боли. Как хотел бы Бартоломью быть на месте Аполлона!

«Я нужен ей.

Оставь ее, она молода, она забудет тебя и будет спокойно жить.

А как же я? Как я буду жить без нее?

А разве это имеет значение?»

Ответов не было. До того как он смог двинуться с того места, где противоречивые чувства захлестнули его, Эри встала с песка. Она долго смотрела в море, затем повернулась и, позвав Аполлона, пошла в сторону тропинки, которая поведет ее домой, навсегда прочь из жизни Бартоломью.

– Нет! – подняв руку, как бы останавливая ее, он сделал шаг вперед.

Это был его ответ. Его потребности не в счет. Даже если они такие же, как у нее. Он должен поступать правильно. Он должен отпустить ее.

Его рука беспомощно повисла. Как тень гигантской вековой ели, у которой он недавно сидел, Бартоломью неподвижно стоял, глядя, как она уходит из его жизни, а сердце его разрывалось на куски.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Эри открывала дверь в загородку фазанов и вошла внутрь.

Что ты здесь делаешь?

Причард обернулся и посмотрел на нее. В руках он держал ведро с кормом.

– Доброе утро. Сим сказал, что дядя Барт хотел, чтобы я поухаживал за фазанами некоторое время. Ты случайно не знаешь, что здесь происходит? Не могу поверить, что дядя Барт просто так взял и уволился, как об этом говорят.

Эри посмотрела в сторону, опасаясь, что муж увидит в ее глазах боль и поймет ее причину. Бартоломью попросил Причарда, чтобы тот поухаживал за фазанами. Он попросил ее мужа, а не ее. Она почувствовала, как будто между ребер прошел нож и поразил ее прямо в сердце.

– Отдай мне ведро, Причард, я сама буду за ними ухаживать. Лучше иди на маяк.

– С удовольствием, – он отдал ей корм. – Я не могу понять, как ты выдерживаешь здесь. Здесь так воняет, и я все время боюсь, что одна из этих птичек станет гадить мне на голову.

– Большую часть времени они проводят на земле, Причард, поэтому они не испражняются ни на чью голову.

– Тогда они испражняются на обувь. Ты принесешь мне обед?

– А кто тебе его обычно приносит?

Он посмотрел на нее с удивлением:

– Извини, я не хотел тебя обидеть.

Эри вздохнула:

– Нет, это ты извини. Я сегодня почему-то все воспринимаю близко к сердцу.

Чувствуя свое преимущество, Причард наклонился и поцеловал ее в губы. На вкус она была как мармелад.

– Ум-м, ты такая вкусная, что мне хочется съесть тебя. Я скучал по тебе вчера. Почему ты так рано ушла к себе и заперла дверь?

Эри отодвинулась от него и начала разбрасывать корм.

– Я плохо себя чувствовала. У меня сейчас… особое женское время. Ну, ты понимаешь…

– А-а, – разочарованно промычал он. Он надеялся, что сегодняшняя ночь станет великой ночью, когда их брак наконец-то станет настоящим. Кроме того, после поездок к Нетти он несколько дней не мог успокоиться, думая о сексе. А теперь, когда дядя Барт уехал, в город невозможно будет попасть, пока не прибудет замена.

– Ты хочешь спать одна, пока это не пройдет? – спросил он.

– Я думаю, так будет приятнее для нас обоих.

Он выглядел как ребенок, которому не дали любимую игрушку.

– Хорошо, увидимся позже, когда ты принесешь мне обед.

Эри не стала провожать его. На глаза ей навернулись неожиданные слезы. И так пройдет вся ее жизнь? Она будет выдумывать причины, лгать, чтобы избежать секса со своим собственным мужем? Она не знала, что же хуже: всю жизнь прожить с Причардом или повстречаться с дядей Ксеносом. Лишь в одном она была уверена – нет ничего хуже, чем потерять Бартоломью.

Всю ночь она не спала, обдумывая, как передать Бартоломью сообщение о том, что она уходит от Причарда. Она даже хотела написать письмо на адрес его брата. Но это письмо нельзя будет передать до следующего завоза продуктов. А предыдущий был неделю назад. Разве только она сама отнесет это письмо на почту в Барнагат. Идти туда чуть дальше, чем до пляжа, ей нетрудно будет сделать это. Кроме того, тогда ни Причард, ни Сим ничего не будут знать.

Причард шел на маяк, не поднимая головы. Прямо перед ним проплыли тени стайки уток, но он не обратил на них никакого внимания, даже не поднял взгляд. Вокруг все время летали какие-то птицы: гагары, альбатросы, чайки, цапли, поганки, кайры. Из-за них нужно было делать дополнительную работу – чистить башню от следов их пребывания. Кроме того, много раз, увидев отражение неба в блестящем стекле, одна из таких птичек врезалась в него. Тогда нужно было не только убирать осколки разбитого стекла, но и ставить новое.

Теперь, когда дядя Барт уехал, Причарду придется дольше работать. Это было несправедливо. Потеря тети Хестер сильно повлияла на дядю. Причард не помнил, чтобы Бартоломью когда-нибудь поступал так эгоистично и низменно. «Тилламук Кингз» наверняка найдут ему замену, если он не будет приходить на тренировки и игры. Только одна эта мысль приводила его в ярость.

А потеряв место в команде, он потеряет и повод для поездок в город и встреч с Нетти. Зга мысль тоже не добавляла ему радости. С ней у него дела были тоже не слишком хороши, особенно после того как он сказал ей, что его брак с Эри стал настоящим и его уже нельзя расторгнуть. Ему пришлось долго и упорно уговаривать ее, чтобы она примирилась с этой ситуацией. Кроме того, она ждала ребенка.

Сначала Причард не верил в то, что ребенок действительно существует. Он думал, что Нетти врет, так как он сомневался, что об этом можно узнать так быстро. Но во время последнего визита к ней он убедился, что она права. Ее рвало, когда он приехал, а Причард хорошо помнил, как Стаффи жаловался, что его жену тоже тошнило, когда она носила ребенка. Причард хотел сразу же развернуться и уехать, но Нетти упросила его остаться. Она убедила его в том, что теперь она чувствует себя лучше. Она даже начала гладить его через брюки.

– Меня тошнит от запахов, а не от секса, – сказала она, когда он попытался возражать.

После этого он уже не останавливал её ласковые руки, они так нежно ласкали его! Но он хотел кое-что выяснить до конца до того, как полностью сосредоточится на удовольствии, которое она ему доставляла.

– Дорогая, ты уверена… Я имею в виду, может ли это быть не мой ребёнок?

– Прич, как ты можешь спрашивать о таком? – она надулась от обиды. – Я же говорила тебе, когда ты в первый раз пришёл ко мне, что у меня тогда не было постоянного парня. А после того как я встретила тебя, мне никто уже не нужен. Разве ты мне не веришь?

Он обнял её и прижал к себе.

– Конечно, дорогая, конечно. Я просто хотел убедиться, вот и все. Не плачь, ты же знаешь, как мне больно, когда ты плачешь, – он пододвинул ее руки ближе к своему паху. – Видишь, твоя большая сладкая палочка уже совсем мягкая.

– Я могу это исправить, – она расстегнула ему брюки и освободила его от нижнего белья. – Пока ты любишь меня, я точно знаю, что для меня никто не существует, кроме Те 6я. – Затем она опустила голову и принялась доказывать свои слова на практике.

– О Господи, Нетти, как я люблю тебя!

Потом, во время бейсбола, она каждый раз радостно кричала, когда он появлялся на поле. Это наполняло его гордостью. Но в то же время он переживал, что она может потерять ребенка, если и дальше будет продолжать прыгать вверх вниз.

После этой ночи он стал думать о ребенке. Чуть больше чем через полгода у него будет сын. При этой мысли дрожь от волнения пробегала у него по спине. Если ничего не изменится, этот сын будет считаться незаконнорожденным. Эта мысль постоянно терзала его.

Причард подошел к деревянным ступенькам, ведущим вниз с утеса, на котором стоял маяк, и пошел по ним вниз. Он чуть не поскользнулся – ступеньки были мокрыми после ночного дождя.

Если и дальше их отношения с Эри останутся прежними, то у него никогда не будет законных детей. Когда у неё пройдёт её «женское время», нужно будет сделать так, чтобы она наконец-то позволила ему заниматься с ней любовью. Раз и навсегда.

Может быть, ему следует сперва ещё повести её на игру. Последний матч в Астории несколько недель назад ей не очень-то понравился. Но тогда был дождь, и нужно было держать зонтик, чтобы не намокнуть. Кроме того, сама игра была действительно не очень: скучная и тоскливая. Может, ей больше понравится следующий матч?

Жаль, что он не сможет никуда пойти, пока на маяк не прибудет замена дяде Барту. Все это сильно раздражало Причарда, но больше всего его раздражало то, что он не сможет видеться с Нетти. Черт побери дядю Бартоломью!

– Что привело тебя сюда? – Макс Хеннифи мокрой тряпкой вытирал несуществующие пятна со стойки. На лице его светилось фирменная приветственная улыбка – Бартоломью был сегодня его первым клиентом. – Тебя принес утренний прилив, – в шутку добавил он.

Бартоломью облокотился на стойку из полированного красного дерева и, как обычно, поставил ноги на бронзовую подставку. Костлявые запястья Макса намного выступали из рукавов – он был такой высокий и худой, что трудно было найти ему рубашку с достаточно длинными рукавами.

– Это долгая история, Макс. Кофе у тебя есть?

Макс поставил тяжелую фаянсовую кружку с дымящейся жидкостью перед Бартоломью и вернул ему монету в 5 центов, которую тот положил на стойку.

– Лучше оставь себе деньги, у тебя ведь не так много клиентов, – сказал Бартоломью, оглянувшись по сторонам. Макс погладил свои пышные усы.

– Конечно, в девять утра у меня всегда мало клиентов, но через час начнут заходить завсегдатаи, и тогда народу здесь будет побольше. А пока мы можем присесть и немного поговорить – у тебя такой вид, что, похоже, тебе нужно с кем-то поделиться своими мыслями.

Они взяли по чашке и сели за крайний столик. Снаружи Большой Чарли готовил «Генриетту Вторую» к плаванью в Бэй-Сити. Матросы обсуждали любовные похождения Чарли, они говорили, что последняя женщина, с которой Чарли мог что-нибудь сделать, не то что не за горами, но уже давно осталась в прошлом.

– Ах вы, чертовы дети, ублюдки, тупые бездельники! Вы думаете, что я слишком стар? – орал Большой Чарли, – зарубите себе на носу, вместо этой глупой болтовни, что ни один из вас в моем возрасте не сможет делать с женщинами то, что могу я.

Макс Хеннифи улыбнулся:

– Старый Чарли напоминает мне твоего племянника. Бартоломью, почему человек не ценит то, что имеет дома?

Бартоломью сделал глоток кофе и ничего не ответил.

– Черт, Бартоломью, мне не следовало говорить этого, ведь ты так долго жил с этой своей…

Пожав плечами, Бартоломью не обратил внимания на ненамеренное оскорбление. Когда он продолжал молчать, Макс внимательно посмотрел на него.

– Бросил работу, не так ли? Бартоломью слабо улыбнулся.

– А ты уже научился читать мысли, Макс?

– Достаточно, чтобы прочесть, что ты думаешь не о той, которая умерла, а о той, которая жива и здорова.

Бартоломью с удивлением посмотрел на невзрачного, буднично одетого человека, сидящего напротив. Мудрость и наблюдательность Макса Хеннифи не переставала удивлять его.

– С чего ты это взял, Макс?

– Я видел, как ты смотрел на нее на Пасху, как будто она была всем, что ты хочешь съесть и выпить, чем ты хочешь владеть и что хочешь прижимать к сердцу, всем, что ты хочешь забрать с собой, в одном лице.

Бартоломью слегка поднял плечи. Что стало с его маской холодного безразличия, которой он так долго мог прикрывать свои настоящие чувства?

Эри. Вот что произошло. Только мысль о ней заставляла кровь быстрей бежать по венам. Его любовь к ней была слишком сильной, чтобы ее можно было спрятать. Эта мысль не очень его обрадовала – ведь это лишний раз доказывало, что он не может быть счастливым без нее.

– И от нее сбежал, не так ли? – спросил Макс.

– Она принадлежат Причарду, Макс. Мое присутствие было бы вмешательством в ее семейную жизнь.

– Почему ты так думаешь, Бартоломью? Что ты имеешь в виду?

Макс принес чайник, заново наполнил чашки, поставил чайник на стол и сел на свое место. Снаружи «Генриетта Вторая» набирала ход в сторону залива, оставляя за собой волны и надвигающуюся тишину. Какая-то дворняга засунула нос в открытую дверь и жалобно заскулила. Макс вытянул ноги, поднял свою длинную руку и махнул: «Убирайся, старый мешок с блохами!»

Дворняга пропала. Макс продолжал, как будто в их разговоре не было паузы:

– Я видел, как она смотрела на тебя, Бартоломью. Если ее семейная жизнь и не проходит гладко, так это только из-за чувств, которые она испытывает к тебе. Ты это называешь вмешательством? Я не хочу с тобой спорить, но почему ты думаешь, что если бросишь ее, как ты ее бросил, она позабудет свои чувства к тебе? Это просто, как дважды два…

Вошел клиент. У Бартоломью появился повод не отвечать, пока Макс ходил за пивом и говорил с посетителем. Когда Макс вернулся, он продолжал:

– Я вот что пытаюсь сказать, Бартоломью. Будешь ты рядом с ней, здесь или где-нибудь ещё, изменит ли это чувства девушки к тебе? Любишь ли ты свою мать меньше с тех пор, как она умерла? Конечно, нет. Отсутствие любимого человека только заполняет сердце печалью. И это действительно так, Бартоломью, а не наоборот.

– Наверное, ты прав, Макс. Но если бы я остался, то мне пришлось бы забрать Эри из дома Причарда и поселить её в своём доме. Что бы ты ни говорил, но парень всё ещё мой племянник, и он никому не причинял зла за всю свою жизнь.

– А что скажет Эри, когда узнает о том, что делал её муж у неё за спиной? Не знаю, можно ли это назвать случайным или нарочным, но даже если ей Причард безразличен, её гордость будет ущемлена, это уж точно.

Бартоломью тяжело вздохнул. Макс был, как всегда, прав.

– По крайней мере, мой отъезд одну пользу так уж точно принесет, – сказал он немного раздражительно. – Пока Управление не найдет мне замену, Причард не сможет приезжать в город. Может быть, тогда он и Эри станут ближе друг другу и ему не нужно будет больше ездить в город к этой своей…

Он не смог закончить. Внутри у него все сжалось от боли при мысли, что Эри и Причард сблизятся таким образом. Неожиданно он поднялся и пошел к двери. Ему захотелось вдохнуть чистого свежего морского воздуха, но вместо этого его нос заполнил запах собачьих испражнений.

Вернувшись назад, он спросил:

– Когда будет следующий пароход?

– Ровно в 12 из Астории и в час тридцать из Портленда. Думаешь, что твоя смена прибудет так быстро?

– Да нет, наверное.

Вчера утром Бартоломью отправил в Управление телеграмму, и хотя он хотел бы, чтобы они действовали быстро, он хорошо знал, чего стоит ожидать. Если вдруг у них был свободный человек на примете, то они направили его на маяк с утренним пароходом. Но это было так же маловероятно, как то, что Причард добровольно откажется от Эри в его пользу.

Может быть, в следующем году они смогут использовать телефон, и тогда информация будет передаваться намного быстрее. Но до сих пор в Тилламуке нет телефонной сети, как, впрочем, и электричества. Этот город можно было бы назвать «городом лошадей», но Бартоломью он полностью устраивал. Он не любил больших городов.

В течение нескольких следующих дней он попытался занять себя, помогая Кельвину на ферме, – там всегда находилось немало работы для лишней пары рук. Кроме того, ему нравилось, что хотя бы так он оплачивал свой ночлег и питание. Но каждый раз, когда приближался полдень – время очередного прилива, – он неизменно останавливался то с лопатой, то с конской сбруей, то с бидоном молока в руках и смотрел в сторону города. Тогда Кельвин забирал у него из рук лопату и просил его поехать в Тилламук и встретить пароход из Астории или Ямхилла.

Три дня спустя после того как он уехал с маяка, пришло письмо от Эри. Бартоломью долго смотрел на него, а потом порвал его в клочья, даже не распечатав, – она наверняка просила его вернуться или забрать ее с собой, и он, вероятно, не смог бы устоять. Он знал, что Эри любит его всем сердцем, но она так молода! Он соблазнил ее до того, как она увидела Причарда, а это значит, что у парня даже не было шанса. Бартоломью молил Бога, чтобы все в конце концов устроилось к лучшему, но он все еще не был уверен, правильно ли он поступает.

Расстояния, какими бы большими они ни были, не могли ничего изменить – он все сильнее скучал по Эри. Он думал о ней каждое мгновение, пока бодрствовал. Каждую ночь она снилась ему – он слышал ее голос в шуме ветра, чувствовал ее запах в аромате цветов. Единственный способ выжить без неё заключался в том, чтобы уехать куда-нибудь на новое место, где ничто бы не напоминало ему о ней.

– Бартоломью.

– Что? – он поднял взгляд со стола и посмотрел на встревоженное лицо Эми Гудман.

– Это чашка для сливок, – сказала она, указывая на предмет, из которого он пил. Он от смущения вспыхнул. Эми взяла чашки для сливок и поставила на стол. Джейкоб и Роберт засмеялись, а миссис Гудман осталась мрачной.

– Вчера в ванной ты пытался побриться ножом для масла, – сказала она. – Бартоломью, ты же не идиот! Что с тобой происходит, если ты не можешь отличить кофе от сливок?

– Он тоскует, – сказал Джейкоб. Роберт толкнул брата, и они засмеялись. С края стола Кельвин сердито посмотрел на сыновей.

– Похоже, вы, ребята, уже позавтракали. А теперь марш чинить загородку, которую разломал бык!

– Папа, этот старый бык порвет нас на куски, как он это сделал с дедушкой, если мы подойдем к нему ближе, чем на сто ярдов. 1ы же знаешь, что он ненавидит нас.

Только потому, что вы дразните его до полусмерти каждый раз, когда видите в загоне. Может, к следующему году, когда мы получим нового быка, вы научитесь вести себя с животными. А теперь марш!

После того как мальчики ушли, Кельвин повернулся к Бартоломью и внимательно на него посмотрел.

Из всех сыновей Марты Нун Кельвин больше всех был похож на их отца. Несмотря на это, Бартоломью всегда удивлялся, почему тот так сильно любит Кельвина. Их отец был человеком жестким. Он считал, что только дисциплина помогает человеку идти по прямому узкому жизненному пути. А путь к дисциплине его мальчиков лежал через широкий бритвенный ремень, который он часто и интенсивно применял. Поскольку Бартоломью был самым младшим из детей, Марта пыталась защитить его, но чем больше она ласкала его и защищала, тем чаще Джейкоб применял ремень. Поэтому Бартоломью познакомился с ним намного ближе, чем все остальные его братья.

Хотя Кельвин и был внешне похожим на отца, характер у него абсолютно другой. Кельвин был добрым и спокойным. Из уважения Бартоломью сейчас остался невозмутимым под пристальным, пронизывающим взглядом брата.

– Ну и дурак же ты, братец! – наконец сказал Кельвин. – Почему ты до сих пор не вернулся на маяк и не забрал ее? Она любит тебя, ты же знаешь об этом. Я знаю об этом, все знают об этом, кроме того болвана, за которым она замужем.

– Она его жена, и у меня нет права вмешиваться.

– У тебя нет права решать, что она должна и чего она не должна делать. А это как раз то, что ты делаешь. Наш отец основательно вбил в тебя свой кодекс чести. А теперь ты заставляешь всех вокруг тебя следовать тем же правилам, которые загнали тебя в холодный брак без любви на целых семь лет. То же самое ты хочешь и для Эри?

Бартоломью запустил обе руки в свои черные кудри. Его голос звучал вымученно:

– Черт возьми, Кельвин, я не знаю сам, чего я сейчас хочу! Я не знаю, что правильно, а что нет. Я только знаю, что мне не хватило смелости сказать Причарду, что я забираю у него любимую женщину.

Кельвин с отвращением закачал головой;

– Этот парень не знает разницы между любовью и тем, что удовлетворяет его похоть. Вот уже не думал, что увижу день, когда ты откажешься бороться за то, что хочешь получить.

– Ты видел этот день много лет назад, Кельвин, – ответил Бартоломью, отвернувшись. – Через два дня после свадьбы с Хестер она выставила меня из своей спальни, а я позволил ей это сделать.

Для Эри дни никогда не тянулись так долго, несмотря на то, что с отъездом Бартоломью работы ей только добавилось. Да, работы ей хватало от рассвета и до заката. Казалось, ей не будет хватать времени, чтобы думать о нем. Но только о нем и были все ее мысли. Она кормила фазанов и думала, где же он сейчас. Она опускала руку в горячую пенистую воду и вспоминала, как дрожало ее тело от его прикосновений. Она консервировала сладкий английский горошек и думала о том, какими сладкими были его поцелуи. Она полола сорняки на грядках с бобами, морковью и луком и проклинала его за то, что он не ответил на ее письмо.

Когда в этой круговерти работы она находила время выбраться с маяка, то она бежала в лес или на пляж, сопровождаемая только Аполлоном. В ее дневнике все чаще стали появляться рисунки птичьих перьев и примятых цветов. На подоконнике в кувшинчике воды хранились агаты и красно-зеленая яшма, в них играло солнце, бросая разноцветные радуги на комнату. На другом подоконнике были выложены в ряд кусочки японского стекла.

– Святой Гектор, Эри, – жаловался Причард, – почему ты не выкинешь на помойку весь этот мусор? От него песок по всей комнате.

– Пока у тебя ни в еде, ни в постели, ни в брюках еще нет песка. Так что тебе не на что жаловаться.

– Если так и дальше пойдет, так ты весь дом завалишь этим. Пройти будет невозможно, – пробурчал он, обидевшись на ее слова. – Ну хоть ракушки выброси. Не могу и представить даже, зачем ты их вообще собираешь!

Она посмотрела на ракушки, напоминавшие ей крошечные китайские шляпки, на трещинки и выступы, покрывающие их. Кроме ракушек на столе лежали древние окаменелости, голыши и кусочки дерева, которые море сделало гладкими и ровными. Еще какие-то безделушки были расставлены на полке. Эри обвела их взглядом и ничего не ответила. Он никогда не сможет понять ту красоту, которую она видит во всех этих обычных, на первый взгляд, вещах.

Но все красота мира не могла заполнить пустоту в ее сердце, которая поселилась там после того, как Бартоломью ушел. Теперь она ждала только одного – когда прибудет его смена. Поскольку сейчас у Причарда и Сима дел было полно, она не могла их бросить. А когда прибудет замена Бартоломью и им не нужно будет дополнительно дежурить, то они сами смогут готовить себе еду и стирать свои вещи. Тогда она соберет свои вещи, вытерпит ужас поездки на лодке в Тилламук и отправится искать Бартоломью. Тогда, что бы он ни говорил, она не позволит ему снова покинуть ее.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Из своего любимого угла салуна «Соленый глаз» Бартоломью смотрел, как на берег сходили пассажиры только что пришвартовавшегося маленького кораблика из Астории. Он кивнул Питу Мадоксу, Эду Фишбокеру и жене Эда, которые издали поприветствовали его. В другой раз он бы пригласил их пропустить по рюмке, но сейчас они наверняка станут интересоваться причинами его ухода с маяка. А отвечать на их расспросы у него не было ни малейшего желания.

Макс Хеннифи подошел к Бартоломью.

– Видишь кого-нибудь, кто выглядел бы как твоя потенциальная смена?

– Пока нет.

Бартоломью прислонился к стене и допил последний глоток пива из бокала. Это был уже третий бокал с утра. Но и он так и не помог Бартоломью избавиться от ощущения ада, с которым он утром проснулся. Не говоря больше ни слова, Макс взял пустой бокал и пошел к стойке.

Бартоломью знал, откуда у него взялось это предчувствие беды. Прошла уже неделя с того дня, когда он дал телеграмму в Управление с просьбой о замене. Новый человек должен прибыть со дня на день. А это значило, что у него уже больше не будет оправдания для того, чтобы слоняться вокруг Тилламука, ничего не делать, пить кофе – или пиво, как сегодня – и глазеть на прибывающих горожан и незнакомцев.

Никогда бы он не смог признаться в том, чего он действительно ждал и о чем он молил Бога – увидеть, как старик Биггз гребет к доку, а в лодке сидит Эри с чемоданом в руках. Здравый смысл говорил его, что ничего глупее нельзя и придумать, но любовь никогда не бывает разумной. Бартоломью уже тоже сомневался, нужен ли ему здравый смысл. Правда, которую он пытался утопить в алкоголе здесь, в салуне Хеннифи, заключалась в том, что он проиграл. Она не приедет. Для него это была смерть. Смерть всех его надежд и мечтаний.

И эта правда была намного горше пива, которое приносил ему Макс. Он взял новый бокал и сделал большой глоток. Если ему повезет, он напьется к ночи так, что сможет просто уснуть и во сне не видеть, не слышать, не чувствовать аромата Эри.

С корабля сошел маленький, крепкий человек. Бартоломью внимательно смотрел на него, пока незнакомец оглядывался по сторонам. Незнакомец снял с плеча сумку и поставил ее у ног. Он был одет в черную удобную одежду. Кепка его была слегка небрежно надвинута на лоб, как бы провоцируя хозяина, чтобы он поправил ее. Его загорелая кожа, морщинки вокруг прищуренных глаз, плотно сжатый рот выдавали в нем моряка.

На секунду Бартоломью замер. Его прошиб холодный пот, как будто перед ним появилась огромная акула. Он неохотно расправил плечи и встал. Пришло время, которое неизбежно должно было прийти и которого он так боялся, – перед ним был человек, который сменит его на должности главного смотрителя маяка Кейп-Мирс.

Пока Бартоломью шел к двери, человек вошел внутрь, огляделся и пошел к стойке, где стоял Макс. Бартоломью был рядом и слышал, как незнакомец заказал местного пива.

– Как добраться до маяка на Кейп-Мирс? – спросил незнакомец с сильным акцентом.

Хеннифи через плечо незнакомца посмотрел на Бартоломью.

– Идете на запад до упора, а потом еще пару миль на юг. – А дорога там есть?

– Нет, придется попросить Большого Чарли перевести вас на «Генриетте» через залив к Барганату. А там с берега по холмам до самого маяка ведет тропинка.

Незнакомец залпом выпил все пиво и поставил бокал обратно на стойку. Он покопался в одежде в поисках кошелька, вытащил пригоршню мелочи и тщательно отсчитал нужную сумму. «Моряк из иностранного порта», – подумал Бартоломью. Человек, который знает, что местное пиво всегда дешевле, да и вкуснее. Человек, который прожил в стране достаточно долго, чтобы разбираться в местных монетах, но недостаточно долго, чтобы потерять свой национальный акцент.

– Спасибо, друг. А теперь скажи мне, где мне найти этого Большого Чарли?

Опять Макс Хеннифи посмотрел на Бартоломью. Бартоломью встал и подошел к стойке.

– Тут рядом, там, где вы сошли на берег, – сказал он, протягивая руку. – Меня зовут Бартоломью Нун. Я главный смотритель маяка, которого вы заменяете. Добро пожаловать в Тилламук. Работая ложкой, как лопатой, Сим бросал себе в рот горячую кашу и при этом причмокивал. – Поешь, девчушка, – он указал на нетронутую тарелку. Сам он уже вытирал остатки каши куском хлеба. – Я не хочу есть. Сим неодобрительно покачал головой. Он ни разу не видел, Чтобы она что-нибудь ела с того дня, как Бартоломью покинул маяк. Под глазами у нее появились темные круги, а щеки казались впалыми.

– Давай, девчушка, поешь. Силы могут тебе пригодиться сегодня ночью. – Зачем?

– Похоже, ночью будет сильный шторм. Эри уже больше не смеялась снисходительно над предсказаниями старого моряка. Он предсказывал погоду с невероятной точностью.

После обеда, когда она вышла на порог вытряхнуть коврик из коридора, Сим стоял на дорожке, окруженный своими козами. Все вместе они смотрели на море. На фоне мрачного, облачного неба и серого, взволнованного моря, сходившегося с небом у горизонта, Сим являл собой такой живописный образ, что у Эри зачесались руки написать с него картину, хотя никогда в своей жизни она не бралась за кисть. Согнутый старик в мешковатых, коротковатых брюках и ярких красных подтяжках. Высоко закатанные рукава обнажали загорелые сильные руки. Все это вызвало у Эри грусть и какое-то странное ностальгическое чувство.

Он полжизни бороздил Тихий океан, немало поплавав до этого по разным экзотическим морям. Он видел незнакомые земли и встречался с туземцами, пробовал необычные кушанья и познал их чудесные экзотические ароматы. Хотя он так и не женился, в молодости его руки наверняка не раз гладили загорелую женскую кожу. Ей представились те истории, которые могли бы рассказать эти молчаливые губы. Но он редко рассказывал о себе. Может быть, он боялся, что если он поделится теми сокровищами, которые хранились в тихой бухте его памяти, то лишится этих ценностей. Эри даже придумала название своей будущей картине. Если она когда-нибудь напишет ее, то она назовет ее «Воспоминания».

Эри вошла внутрь дома, оставив старика одного разгадывать эти таинственные послания от ветра и облаков. Она и так уже опоздала с приготовлением ужина для Причарда. Его обычная восьмичасовая смена была продлена до двенадцати часов и заканчивалась в восемь вечера. Потом его сменял Сим. Приготовив судок, она поспешила на маяк. Аполлон бежал за ней следом, пока не увидел зайца и не погнался за ним.

Ее муж был на самом верху. Когда она нашла его, он полировал призмы.

– Причард, твой ужин ждет внизу.

– Хорошо, я умираю с голоду! – он положил на пол полировочную ветошь и, поприветствовав Эри поцелуем, сбежал вниз по ступенькам, оставив ее одну смотреть из окна на раскинувшееся внизу море.

Одна за другой на берег с шумом накатывались волны. Образуя на волнах пену, ветер закручивал бурлящую воду в водовороты и бросал ее на берег. Эри с благоговейным страхом наблюдала, как волны дико бились о Хэт-Рок и риф Морского Льва. Она почти чувствовала холодные брызги, летящие ей в лицо, и вкус соли на губах. Небо становилось все более темным и зловещим. Предсказание Сима о сильном шторме, похоже, начинало сбываться.

Наверное, погода и объясняла беспокойство, которое с недавних пор охватило ее. Она подавила в себе желание сбежать вниз по тропинке на пляж, чтобы полностью почувствовать всю ярость шторма, – это глупое желание. По тропинке даже в сухую погоду было тяжело спускаться, а в дождливую – практически невозможно. Да и к тому же было темно. Вместо этого она позволила себе погрузиться в мир собственных мечтаний, воспоминаний о том дне, когда они с Бартоломью занимались любовью на той сказочной поляне. Она так погрузилась в свои мысли, что не заметила, как вернулся ее муж. Она пришла в себя только тогда, когда он крепко обнял ее и прижал к себе.

– У, ты так вкусно пахнешь, – Причард прильнул к ее шее. – У тебя уже закончилось?.. – он запнулся, но потом продолжил:

– Сегодня… я могу остаться с тобой? Я так тебя хочу, Эри! Твое женское время уже наверняка прошло.

У Эри замерло сердце. Она отложила это на неделю под надуманным предлогом. И если она позволит ему остаться с ней, то он узнает, что она лгала ему. Хуже того, он узнает, что она уже не девственница, которой она была в брачную ночь. Но она больше не могла придумать причины отказать ему. Причины, за исключением ее нежелания, уже все давно были исчерпаны.

А то, что Бартоломью не ответил на ее письмо, говорило о том, что она ему больше не нужна. Без него ей казалось безразличным все, что теперь будет происходить в ее жизни.

Закрыв глаза и пытаясь не обращать внимания на то, что Причард все сильнее прижимался к ней, она наконец выдавила из себя:

– Да, Причард, я думаю, что уже пришло время сделать наш брак настоящим в полном смысле.

Паника охватила Эри, как только эти слова сорвались с ее губ. Она не любила этого человека. Было абсолютно неправильно оставаться с ним. Неправильно обманывать его, подавая надежду, что их брак может быть счастливым. Но если она уйдет от него, куда она пойдет? Кто сможет защитить ее, если дядя Ксенос сможет найти ее? А что, если она уже носит в себе ребенка Бартоломью? Без мужа, одна в чужом городе, где не к кому будет даже обратиться за помощью. Что станется с ней?

Причард шептал ей на ушко нежные слова. Она даже не представляла, что он способен на такое. Одна его рука нашла ее грудь и ритмично сжимала ее. Его дыхание становилось все быстрее. Она попыталась оттолкнуть его:

– Пожалуйста, Причард, давай лучше вечером. Кто-нибудь может увидеть нас.

– Кто? – шептал он ей в ухо. – Сим спит сейчас, а дядя Бартоломью уехал. Кто еще может быть здесь?

Его руки уже расстегивали пуговицы у нее на платье. Шокированная силой его напора после всего этого времени, когда внимание Причарда к ней было довольно редким и каким-то братским, а не романтическим, она вырвалась из его объятий и развернулась лицом к нему. Но слова, уже готовые сорваться с ее губ, так и замерли. Два человека шли по направлению к маяку: Сим и человек, которого Эри никогда раньше не видела.

– Человек, который сменит Бартоломью, – пробормотала она.

– Святой Гектор! Ты, похоже, права. Это, должно быть, замена дяде.

Эри облегченно вздохнула.

– Он, наверное, хочет посмотреть свою комнату и поселиться там. Без сомнения, именно поэтому Сим и пришел с ним сюда. Они ищут меня.

Причард посмотрел вниз на лестницу:

– Может, он просто хочет посмотреть на маяк?

Оба мужчины поднялись по нижней лестнице, когда Причард и Эри вышли из башни. Незнакомец был уже немолод, но выглядел еще достаточно крепким. Его шаги, когда он шел по ступенькам, были быстрыми и уверенными, в отличие от старческой походки Сима.

Буря разных чувств захлестнула Эри, когда она увидела замену Бартоломью. Она уже не будет обманывать себя тщетными надеждами, что Бартоломью, возможно, еще вернется. Но теперь она сможет направиться на его поиски, если осмелится. А чем встретит ее Бартоломью, когда она найдет его? Отказом? Радостью? Надежда и отчаяние боролись в ней.

Почему Бартоломью должен был уезжать отсюда? Ведь это был его мир. Здесь было все, что он любит: море, лес, его птицы. Это она должна была уехать, а не он. Вот только Эри тоже успела полюбить этот кусочек земли. Сама мысль о том, что все это придется оставить, причиняла ей боль. Но она ни секунды бы не колебалась, если бы знала, что, оставив это чудесное место, она вновь приобретет Бартоломью. Ее желание быть рядом с ним как наваждение преследовало ее днем и ночью.

А теперь, когда приехал новый смотритель маяка, ей придется принять какое-то решение… бесповоротное решение. Этот новый смотритель будет жить в доме Бартоломью, спать в его постели. Эри вдруг показалось, что ее заставляют открыть одну из двух шкатулок, а она не знает, что найдет в той, которую выберет. Она ужаснулась от мысли, что ей придется каждый день проходить мимо дома, где жил Бартоломью, мимо леса, где все будет напоминать ей о нем.

– Хорошо, что вы прибыли именно сегодня, – говорил старый Сим, пока они подходили к паре, которая ждала их рядом с маяком. – Зюйд-вест крепчает с каждым часом.

Эри почувствовала, что человек не обращает внимания на слова Сима, а все его внимание сконцентрировалось на ней. Когда Сим представил его, он снял кепку с головы, но не улыбнулся. Его голубые глаза остались такими же холодными, как арктический ветер. Внутренне сжавшись, она протянула руку: – Добро пожаловать на Кейп-Мирс, сэр. Надеюсь, вам здесь понравится.

– Разрази меня гром, Бартоломью, – бормотал Макс Хеннифи, – не могу поверить, что ты просто так уезжаешь!

– Жизнь коротка, мой добрый друг, и быстро проходит, – ответил Бартоломью, не смутившись озабоченностью Макса по поводу его отъезда. Билет, который он купил, лежал у него в кармане. Бартоломью поднял прощальный бокал. Вечерний пароход из Астории причалил десять минут назад. Если только капитан не испугается перспективы встретить шторм в открытом море, Бартоломью услышит объявление о посадке в обратный путь всего через несколько минут. Из Астории он на большом пароходе поедет в Сиэтл, а дальше – на Аляску.

В этот вечер в салуне было намного больше людей, чем в то утро, когда приехал Бартоломью. Рыбаки праздновали сегодняшний улов. Они сидели вдоль стойки бара и занимали почти все столы. А Макс двигался вдоль стойки, наполняя бокалы и отпуская шутки.

– Мы можем увидеть все, что хотим в этом мире, здесь, в том месте, где мы живем, – продолжил Бартоломью, когда Макс вернулся. – И можем наслаждаться этим, не выдумывая себе проблем.

Кельвин, стоявший рядом с Бартоломью, положил руку на плечо брату.

– Я согласен с тобой и думаю, что и Макс тоже согласен. Это как раз то, что мы, по крайней мере я, хотел сказать тебе, – он хлопнул другой рукой себя в грудь. – Я не вижу причин для такого поспешного отъезда. Подожди месяц. Подожди год. Я уверен, что тебе не навредит, если ты немного подождешь.

Бартоломью пожал плечами, не желая говорить о причинах, которые заставляли бежать его с такой поспешностью. Независимо от того, была ли у Причарда и Эри полноценная семейная жизнь или нет, то, что было тогда у них с Эри в лесу, есть прелюбодеяние. И если он останется, то он не сможет устоять, чтобы не повторить это. Ожидать, что он заставит себя не поехать к ней, находясь от нее на расстоянии всего нескольких часов пути, было бы все равно, что попросить его перестать дышать. На улице шел дождь, но звук дождя был почти не слышен из-за порывов ветра и шума, царившего в салуне.

– Он бежит, потому что испугался, Кельвин, – обвинил его Макс.

Кельвин закивал головой, соглашаясь.

– Да, убегает от голубоглазого ангела по имени Эри. Это я давно понял. Но все равно я считаю, что он поступает глупо, уезжая так скоро. Она привязана к нему так же, как и он к ней. И если я хоть чуть-чуть разбираюсь в людях, то готов поспорить на всю свою ферму, что не пройдет и месяца, как она уже прибудет сюда в поисках Бартоломью.

– Оставь это, Кельвин, – Бартоломью допил последний глоток своего пива и поставил бокал на стойку. Ему надоело выслушивать постоянные уколы. Отъезд был сам по себе слишком тяжел, даже без этих поддевок, которые становились невыносимыми. – Я знаю, что я делаю.

– Хм. Думаешь, что проведешь меня?

– Мистер Нун?

Бартоломью и Кельвин обернулись одновременно. У дверей стоял мальчик-посыльный.

– Тебе который нужен? – спросили они в унисон. Мальчик, сын Клайда Тэвиша, судя по рыжим волосам и курносому носу, внимательно посмотрел на сырые чернила на телеграмме, которую он держал в руках.

– Бартоломью, – объявил он.

– Это я, сынок, – Бартоломью засунул руку в карман и достал монету. Монета моментально пропала в маленькой руке.

– Что там? – спросил Кельвин, видя, как нахмурился брат, прочитав несколько строчек, написанных на листе бумаги.

– Непонятное что-то, – сказал Бартоломью.

– Что непонятно?

– Это, – он пальцем показал на листок, – телеграмма из Управления с извинениями за задержку с отправкой замены и сообщением о том, что замена прибудет завтра утром.

– Если этот, черт его подери… – Макс с удивлением уставился на Бартоломью. – Если твоя замена еще в пути, то кто тогда этот парень, который поехал на маяк?!

Глаза Бартоломью сузились и стали похожи на куски черного льда. Он нахмурился:

– Я не знаю, наверное, какая-то ошибка.

Пожилой джентльмен, высокий, но довольно крепкого телосложения, который стоял рядом с Кельвином, наклонился к стойке бара и обратился к Бартоломью:

– Прошу прощения…

Джентльмен показался Бартоломью знакомым, что-то очень знакомое было в его губах и подбородке. Но Бартоломью был уверен, что раньше они не встречались. На висках лысеющей головы незнакомца пробивалась седина, но лицо было еще довольно моложавым, а усы темными и пышными. – Простите меня, но если я правильно услышал то, о чем вы говорили, – сказал незнакомец, – то я могу ответить на ваш вопрос. Когда вы услышите мой ответ, то, возможно, захотите помочь мне, но я боюсь, что людям на маяке угрожает серьезная опасность.

У Бартоломью волосы встали дыбом на голове. Слова этого незнакомца, произнесенные в конце дня, заполненного внутренним страхом, который всегда был предвестником беды, были сказаны слишком вовремя, чтобы быть простым совпадением. Адреналин уже вовсю бежал по венам Бартоломью, Ужас сжал его мышцы, а голос зазвучал остро и холодно, как лезвие ножа.

– Я не знаю, кто вы, мистер, но у вас есть тридцать секунд на то, чтобы все мне выложить.

Незнакомец таки уложился в отведенное время, излагая ясно и четко, как человек, который знает, как следует убеждать других и обращать их в свою веру.

Два часа спустя Бартоломью уже мчался через темноту по долине вокруг Тилламука. Небольшая группа людей мчалась вместе с ним. Ветер бросал холодный дождь ему в лицо, ухудшая видимость и замедляя бег лошади, которую ему одолжил Кельвин. Он несся во весь опор к заливу, пришпоривая коня и скрипя зубами от досады. Если что-нибудь случится с Эри, он никогда не простит себе то, что его не было рядом с ней, то, что он не сумел защитить ее. Кельвин был прав, такая любовь, как у них с Эри, случается слишком редко, чтобы просто так выпускать ее. Ему не нужно было уезжать от нее.

Он проклинал свое невезение, которое и накликало этот зюйд-вест, дувший уже несколько дней подряд. Он молился снова и снова: «Только бы не опоздать!»

Хотя Бартоломью трудно было назвать опытным наездником, его природная способность работать с животными помогала ему наладить контакт между ним и лошадью, которая мчала его к любимой женщине. Человек и лошадь, казалось, слились в единое целое, в грациозную, эффектную гармонию. Своими бедрами он чувствовал, как мышцы коня растягивались, сжимались и снова растягивались. Вдалеке показался залив. В этот момент порыв ветра едва не сбросил Бартоломью с коня. Он прижался к шее лошади, чтобы не упасть и чтобы уменьшить сопротивление ветра.

Если бы не шторм, он и его люди уже высадились бы на берег в Барнагате. Бартоломью проклинал трусость Большого Чарли, который отказался перевезти их на другой берег в такой шторм. На пререкания с ним ушли ценные минуты, еще какое-то время ушло на то, чтобы взять у доктора Уиллса оружие и лошадей. В такую погоду обычная восьмичасовая поездка через гору к Нетартс, а потом к берегу и к мысу займет вдвое больше времени. Сплошные ^осложнения. Но шторм не успокоится еще два-три дня. А Бартоломью не мог ждать столько времени.

В заливе пришлось притормозить, пересекая поток воды, и Бартоломью снова разразился проклятиями. Вода прибывала и уже доходила всадникам до колен. Берега размокли от дождя, что создавало дополнительные трудности. Бартоломью проклинал дождь, а затем и всю воду.

«Пожалуйста, Господи, сохрани Эри в безопасности, пока я смогу доехать до нее».

Новый смотритель держал руку Эри слишком долго, поглаживая ее большим пальцем. Чувствуя себя неудобно от этой нежеланной ласки, Эри попыталась выдернуть руку у него из ладони, но он еще сильнее сжал ее.

– У тебя такие же глаза, как и у твоей матери, – сказал он с сильным акцентом.

Мороз, который не имел ничего общего с ледяным дождем на улице, пробежал у нее по коже. Случилось то, чего она боялась больше всего на свете.

– Красавица Деметрия была надеждой всех нас, пока это проклятая английская собака не опозорил ее. Кицалавенис? – последнее слово он произнес по-гречески. – Ты понимаешь меня, детка?

Внутренне сжавшись, она ответила:

– Да, я понимаю.

– Ах, – вырвался у него выдох радости от того, что Эри понимала по-гречески. – По крайней мере, эта шлюха – твоя мама – научила тебя родному языку. И ты знаешь, кто я, хотя мы никогда раньше не встречались. Я счастлив. Ты возродишь честь семьи, несмотря на то, что ты родилась внебрачным ребенком.

– Не смей оскорблять мою маму! – на этот раз Эри говорила по-английски. – Я не внебрачный ребенок. Мои родители были женаты.

– Нет, это был незаконный брак, – закричал Ксенос, – они не были обвенчаны в церкви!

– Церковь – не Бог, дядя Ксенос, – ответила она, вытирая с лица капельки дождя. – И ты тоже не Бог. У тебя нет права мстить. Оставь это Богу. Это его право, а не твое.

Сим смотрел то на Эри, то на ее дядю. Затем он сказал гневно:

– Ты соврал мне?! Ты приехал не для того, чтобы заменить смотрителя?!

– Нет, он приехал за мной, – сказала Эри, – Причард, Сим, оставьте нас вдвоем. Мы должны о многом поговорить с дядей.

– Минутку, Эри, – возразил Причард. – Я в первый раз встретил твоего родственника.

Он протянул маленькому человеку руку, не обращая внимания на зловещую атмосферу, окружавшую эту встречу: – Я – Причард Монтир, муж Эри.

Ксенос презрительно посмотрел на него, не обращая внимания на протянутую руку.

– Я опоздал? – спросил он Эри. – Ты вышла замуж за этого человека?!

– Да, и ты уже ничего не сможешь изменить. Так что лучше бросай свою вендетту, дядя Ксенос, и возвращайся домой, в Грецию. Ты и так принес нашей семье достаточно горя.

– Вы венчались в греческой православной церкви?

– Нет, но…

– Тогда это незаконный брак. И он не имеет никаких законных последствий.

– Эй, – вмешался Причард, – что вы хотите сказать? Ксенос не обратил внимания на слова молодого человека.

Ненависть вспыхнула в его голубых глазах, его рот искривился в гримасу:

– Да, я вернусь в Грецию. Но я предстану перед своим отцом, твоим дедушкой, только с гордостью. А сделать это можно только тогда, когда честь семьи Полассис, которую украл этот английский пес, соблазнив мою глупую сестру, будет восстановлена.

– Отец ничего не крал у вас, – закричала Эри, – он любил маму, а она любила его.

– Любовь! – дядя Ксенос плюнул на землю. – Вот как я ценю любовь! А ты – дитя, что ты можешь знать о любви?!

Эри съежилась. Ее бриллиантово-голубые глаза, как и у дяди, потемнели.

– Я знаю о любви больше, чем ты когда-либо будешь знать. Твое сердце слишком холодное, чтобы чувствовать любовь. А я уже испытала ее шипы, – слезы затуманили ее взор. Она стряхнула их и высоко подняла голову. – И ее радость.

Улыбнувшись, Причард взял ее за руку:

– Эри, ты говоришь о любви ко мне?! Эри выдернула руку у него из ладони:

– Не вмешивайся, Причард. Это тебя не касается.

Обиженный и смущенный, Причард уставился на нее:

– Но ведь ты моя жена, кто еще?..

Ксенос посмотрел на него:

– Эй, малыш, а ты вообще забудь, что у тебя была жена. Другую себе найдешь, – он попытался взять Эри за плечи и заставить ее пойти с собой. Взгляд, который он бросил на двух мужчин, как будто ввел их в оцепенение. – Пошли, ты идешь со мной.

– Нет! – она вывернулась из его объятья и подвинулась ближе в краю скалы. Она не доверяла дяде Ксеносу. Он убьет ее, как только они отойдут от маяка.

Порывы ветра продували ее юбки, прижимая их к ее ногам так, что ей пришлось бы наклониться, чтобы удержать равновесие, если ее толкнут назад. Ветер по-звериному завывал у нее в ушах, как будто насмехаясь над ней. У нее мелькнула сумасшедшая мысль – броситься в объятья ветра, чтобы он перенес ее на другой берег, над этими бушующими, дикими волнами.

Ксенос посмотрел на нее.

– Ты сделаешь так, как я сказал. Ни одна женщина не посмела ослушаться Ксеноса Полассиса.

Ни одна греческая женщина – может быть, – ответила Эри, – но я американская женщина, и я свободный человек. Я сама выбираю себе мужа, сама выбираю, где я буду жить и… – она посмотрела через плечо на бушующее море внизу, – если мне суждено умереть сегодня, я сама выберу, как я уйду.

Ксенос поднял руку. Хотел ли он ударить ее или помочь ветру, подтолкнув ее со скалы, она так и не узнала. Старый Сим сделал шаг вперед и схватил его за руку.

– Не торопись, парень. Не люблю встревать в чужие дела, как весло в чужую лодку, но я не позволю тебе обидеть девчушку.

Ксенос разразился греческими проклятиями.

– Не понимаю, – протестовал Причард, – что здесь происходит?

– Ясно же, как день, всем, кроме такого олуха, как ты, – пробормотал Сим, – дядя девчушки вбил себе в башку мысль – забрать с собой твою жену. И поэтому она приехала к нам – в первое же убежище, которое ей подвернулось. Бартоломью рассказал мне об этом перед тем, как уехать отсюда.

Причард посмотрел на Эри:

– Ты приехала сюда, чтобы спрятаться от дяди? Я твой муж, Эри. Почему ты рассказала обо всем дяде Барту, а не мне?

Эри тяжело вздохнула:

– Я не хотела пугать тебя, Причард. В твоем брачном объявлении говорилось, что невесте придется жить вдали от города. Я надеялась, что дядя Ксенос не найдет меня здесь.

Все, что Причард услышал, было то, что она не хотела пугать его! Эти слова поразили его в самое уязвимое место! Его трусость так очевидна для всех, что даже она заметила ее? Она не сомневалась, рассказывать ли дяде Барту о своих страхах. Ярость захлестнула Причарда. Ярость на жену, которая слишком легко разобралась в нем, ярость на дядю за то, что Причард так и не сумел стать таким, как он, несмотря на все свое желание. А больше всего – ярость на самого себя.

– Извини, Причард. Как мой единственный живой родственник, он мог легко обратиться в суд и стать моим законным опекуном, – она виновато посмотрела в лицо своему мужу. – Мне нужен был муж – человек, который смог бы защитить меня.

Причард выпрямился и расправил плечи. По каким бы причинам Эри ни откликнулась на его объявление, чтобы там она ни думала о его смелости, но сейчас она принадлежала ему. Хотя бы раз он докажет всем, что может действовать храбро и с честью.

– И у тебя есть человек, который может защитить тебя! – он подошел к Ксеносу и посмотрел ему прямо в глаза:

– Извините сэр, но вы никуда не уведете мою жену!

Из уст Ксеносу полился поток греческих ругательств. Одной рукой он схватил Эри, а другой полез под плащ. Когда Сим сделал шаг, чтобы вмешаться, Ксенос вытащил пистолет и ударил старика по голове. Сим рухнул на землю, его старая трубка упала в грязь. Эри закричала. Она хотела подбежать к Симу, но Ксенос отбросил ее назад.

– Уйди с дороги, если не хочешь получить тоже! – предупредил Ксенос Причарда. – Почти двадцать лет своей жизни я потратил на то, чтобы вернуть семье честь, чтобы отец простил меня за то, что я плохо следил за сестрой и позволил ей опозориться. Много раз возвращался я в Грецию с позором, потому что не мог найти Деметрию. А теперь я стар. Я заслужил право вернуться домой. Сидеть в плаза, попивая с друзьями узо, танцевать, смотреть, как растут внуки. Правда ведь?

Причард тяжело сглотнул слюну, глядя на холодный ствол пистолета, направленный на него. У него начали трястись колени, но он не двигался.

– Эри – моя жена, сэр. Вы не можете забрать ее у меня.

– Вы не венчались в церкви. В глазах Бога ваш брак незаконный. А теперь отойди в сторону, а не то я буду стрелять.

– Пожалуйста, делай, как он говорит, – попыталась уговорить мужа Эри, но Причард как будто прирос к земле. Этот дурак позволит убить себя, точно так же, как и ее отец!

Злоба кипела в ней. Зная, что плюнуть означает в Греции самое страшное оскорбление, она неожиданно даже для самой себя произнесла:

– Я плюю на тебя, дядя Ксенос. Я – твоя племянница, твоя родственница. А ты ценишь меня ниже своих коз. Почему я должна отдавать свою жизнь, чтобы этим осчастливить какого-то старикашку в Греции?! Чтобы он простил тебя и позволил тебе делать то, что ты хочешь?!

– Аркетта! Хватит, женщина! – прокричал он ей в ответ. – Я старик. Имей к этому уважение.

– Почему это я должна иметь к тебе уважение? Ты гонялся за моими родителями и лишил мою мать родины, – слезы текли по ее щекам, когда она кричала ему все это. – Ты свел в могилу мою мать своей ненавистью и местью. Но тебе и этого было мало! Ты убил моего отца. Я ненавижу тебя, ты слышишь меня? Все, что делал в своей жизни мой отец, он делал с любовью. И это наполняло его жизнь добротой и радостью. Кто дал тебе право отнять у него жизнь?

В ярости она бросилась на Ксеноса. Она царапала его залитое дождем лицо, слишком разозленная, чтобы бояться пистолета, который он держал в руке.

– Ты убил его, черт тебя подери! Ты убил его!!!

Причард попытался оттащить ее в строну, а Ксенос закрывал лицо руками.

– Господи, Эри, ты хочешь, чтобы он нас застрелил?

– Мне плевать, мне все равно! – она прижалась лицом к Причарду и позволила слезам, боли, которую она хранила в себе с того дня, когда убили ее отца, вылиться наружу. – Он забрал у меня отца. Мой дом, моих друзей, все, что было у меня в жизни! Я даже не могла прийти на похороны отца!

– Аркетта! Заставь ее замолчать! – требовал Ксенос.

– Как ты нашел меня? Как ты здесь оказался? – кричала Эри.

Ксенос усмехнулся и приложил указательный палец к виску.

– Я хитростью проник в дом этого человека… как это называется по-английски?, адвоката, да адвоката. И нашел там бумагу, в которой говорилось: Эри Скотт, Кейл-Мирс, маяк, Орегон. Когда я приехал, то вошел в таверну, чтобы спросить, как добраться до маяка. Ко мне подошел здоровый мужик и поприветствовал меня. Он сказал, что рад видеть нового смотрителя, который заменит его. Я в свое время работал на корабле и похож на моряка. Наверное, он спутал меня с кем-то, кого он ждал. И я сказал себе, а вот и шанс преподнести маленький сюрприз моей веселой племяннице.

Эри застонала:

– Бартоломью!

– Да, – сказал Ксенос, – именно так звали того человека, который направил меня сюда. – Он по-шутовски поклонился. – Когда я вернусь домой, я закажу молебен во здравие этого Бартоломью.

Его слова напомнили Эри рассказы ее матери о том, как некоторые люди боятся, когда их проклинают. Вырвавшись из объятий мужа, Эри посмотрела дяде Ксеносу прямо в глаза со всей яростью, ненавистью, которая может только быть у человека в ее положении.

– Я проклинаю тебя, Ксенос Полассис. Это грех – перекладывать прегрешения отцов на головы детей, ты слышишь меня? Грех. Ты поступаешь несправедливо, и ты ответишь за это, я обещаю тебе. Плутарх был прав, подлость всегда оборачивается унижением! Я только молюсь о том, чтобы увидеть это. Чтобы и твоя кончина была такой же кровавой и безжалостной, как убийство моего отца.

– Охи! Нет! – Ксенос побледнел, – я делал только то, что было справедливо.

Эри театрально направила на него проклинающий палец:

– Ты сделал то, что угодно дьяволу, и я проклинаю тебя за это, Ксенос Полассис. Если только ты уйдешь и никогда не вернешься, ты сможешь избежать этого проклятия.

Растерянный, Ксенос попытался восстановить контроль над ситуацией, который ускользал от него, как песок сквозь пальцы.

– Проклинай меня, сколько тебе хочется, но ты ничего ни изменишь. Если ты хочешь, чтобы этот человек, которого ты называешь своим мужем, и старик остались живы, прикажи им отойти в сторону. А потом ты пойдешь со мной.

– Охи! Нет! – Эри смотрела на него со спокойным безразличием.

Вне себя от ярости, Ксенос взорвался. Воздух зазвенел от звука пощечины, ^дар отбросил голову Эри назад, и она отступила на шаг к обрыву.

Неожиданно у Причарда появились силы, о которых он и не подозревал. Палец Ксеноса на спусковом крючке дернулся, когда кулак молодого человека врезался ему в нос. Пистолет выстрелил. Эри громко вскрикнула.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Страх безраздельно владел Бартоломью, он проклинал, молился и снова проклинал. Раскисшая дорога была тяжела даже для его уверенно идущей гнедой. Он притормозил, чтобы отставшие могли догнать его. Кельвин верхом на крапчатой кобыле тащился рядом. Ему приходилось громко кричать, чтобы его голос был слышен среди скрипа деревьев, завываний ветра и шума дождя. – Лошадь доктора устала, Барт, да и остальные скоро падут, если не дать им хоть немного отдохнуть.

– Я знаю, – прозвучал сердитый ответ. – Давай свернем с дороги в лес, где можно будет хоть как-то укрыться от дождя. Пусть отдохнут час. Но не больше!

Кельвин с трудом уговорил Бартоломью дождаться окончания обещанного часа отдыха, после этого все вскочили в седла и понеслись по утопающей в грязи дороге. Некоторые отставали. Бартоломью злился на каждую проволочку, поторапливая остальных. Их отряд продолжал движение. Несколько человек тихо переговаривались о чем-то между собой. Бартоломью не слышал их. Он был слишком поглощен беспокойством и раздумьями.

Кельвин был прав. Каким же глупцом он был, когда отдал любимую женщину в руки другого без малейшей на то причины! Самоотрицание и самоотречение так глубоко вросли в него, что он уже не давал себе труда задуматься, насколько это правильно. С тупым упорством осла он позволил ложному чувству чести отвести себя от любимой. Теперь он со стыдом понимал, насколько мало заботился он о чувствах Эри, как мало верил он в ее способность самой принимать решения и выбирать свой путь. Своего мужчину.

Она отдала ему свое сердце и свое девственное тело. Почему он ушел от нее? Кельвин обвинил его в том, что он сбежал, не зная, что делать со счастьем. В чем-то брат был прав – счастья в его жизни было немного.

– Всю свою жизнь ты только давал, давал и давал, пока наконец ты совсем не забыл, как принимать и как брать, – говорил ему Кельвин, тыкая пальцев в его грудь. – Ты прав, пришло время меняться, но изнутри, что намного тяжелее. Забота о других – это хорошо. Но ты не должен позволить, чтобы это было самым важным при принятии решений. Господь не поднесет нам счастье на серебряном блюдце, если мы сами будем делать себя несчастными. Мы должны доказать, что заслуживаем счастье. Мы должны уметь принимать дары для себя и для тех, кого мы любим.

Простые слова, в которых и заключается правда жизни. Сейчас, когда Бартоломью на своем гнедом тащился по дороге, утопая в грязи, он чувствовал, как будто на него навалилась гора. Страх давил на плечи и разрывал сердце. Когда он не проклинал капризы Матушки Природы, он молился. Молился о том, что они делали на маяке не так, молился, чтобы, когда они приедут, он нашел свою нимфу целой и невредимой.

Выстрел пистолета оглушил Эри, дым разъедал ей глаза. Как сквозь туман, она увидела, как зашатался ее муж. Выстрел почти сбросил его со скалы, но он смог удержаться на ногах. С гримасой боли на лице он схватился за плечо. Темно-красная жидкость капала между пальцев и стекала вниз по рукаву, быстро теряя яркость от дождевой воды. Он бледнел на глазах. Его взгляд был обращен к Эри, как будто ожидая, что она все исправит. Затем его ноги подкосились, и он рухнул на землю.

– Причард! – Эри попыталась найти его пульс, но в этот момент кто-то грубо поднял ее на ноги, и она почувствовала холодную сталь револьвера у своего виска. Она почувствовала запах пороха до того, как ветер развеял его.

– Теперь твоя очередь, – прошептал Ксенос ей прямо в ухо, – наконец-то позор семьи Полассис будет смыт.

Дождь заливал ей лицо и одежду, прижимая платье к ее стройному телу. Она попыталась освободиться:

– Отпусти меня. Ты ранил моего мужа. Ему нужно помочь. – С ним ничего бы не случилось, если бы ты слушала то, что я говорил тебе. Его смерть на твоей совести, маленькая английская стерва. – Ты мерзавец!

Ксенос скорчился от боли, когда она ударила его каблуком по лодыжке. Греческие проклятия наполнили воздух. Она попыталась схватить выпавший пистолет, но он оттолкнул его в сторону. Сердце стучало у нее в висках, почти заглушая шум шторма. Он был маленького роста, но жилистый и сильный. Слишком сильный для Эри. Она поскользнулась в грязи, и он смог схватить ее за талию.

Еще раз она почувствовала прикосновение холодного металла к своему телу. Звук взведенного курка утонул в раскатах грома; потрясшего землю. Молния на мгновение осветила все вокруг. В свете вспышки она увидела бушующее море, которое она успела полюбить. «Последнее, что я вижу», – подумала Эри, ожидая выстрела.

«О, Бартоломью, как я смогу больше никогда тебя не видеть?»

Вдруг что-то большое вылетело к ним из темноты, толкнув Ксеноса в грудь. Эри отлетела в сторону и упала спиной на землю. Рядом послышалось зловещее рычание. Она подняла голову и увидела, как Аполлон погрузил зубы в руку Ксеноса, в которой он держал пистолет.

Испугавшись, что пса могут застрелить, Эри крикнула ему: «Назад!», но собака не послушалась.

Ксенос отступал назад, пытаясь освободиться от яростно сжатых собачьих зубов. Низкое деревянное ограждение, построенное полукругом вокруг башни маяка, доставало ему до колен. Он неожиданно натолкнулся на ограждение. Эри вскрикнула.

Целую вечность Ксенос Полассис стоял на краю пропасти, прогнувшись назад и балансируя руками, чтобы сохранить равновесие. Ветер завывал, как тысячи заблудших душ. Ткань его плаща надувалась ветром, как парус корабля. На его темном лице возникло выражение ужаса, когда новый порыв воздуха безжалостно низверг его в ад.

Нагнувшись над потерявшим сознание мужем, Эри уткнулась лицом в его руки. Эхо повторило крик ужаса Ксеноса Полассиса. Аполлон передними лапами вскочил ей на плечи, скуля.

– Аполлон, что бы я без тебя делала?! Хвала Господу, что Бартоломью так и не нашел твоего прежнего хозяина, – она крепко обняла его, не обращая внимания на его мокрый, грязный мех.

Причард застонал. Она отпустила собаку и нагнулась к мужу осмотреть его рану. Пуля попала в плечо, под ключицу. Его ресницы вздрогнули, и он открыл глаза.

– Господи, Эри, как больно!

– Я знаю, рана сильно кровоточит, – она подняла юбку, оторвала от нее длинную полосу и скрутила ткань. Приложив ее к ране, она сказала:

– Прижми крепко, это остановит кровь. Я посмотрю, как там Сим.

– Он подстрелил меня! До сих под не могу поверить в это.

– Знаю, знаю. Все будет в порядке. Я позабочусь о тебе.

Уголки его рта поднялись в слабой улыбке.

– Я не испугался его, ты видела, Эри? Я правда его не испугался!

– Да, Причард, ты был просто великолепен!

От нового приступа боли он закрыл глаза.

– Великолепен… не испугался… – бормотал он.

Эри подошла к тому месту, где в мокрой траве лежал Сим. Она с облегчением вздохнула, когда поняла, что пульс у него устойчивый, хотя и немного слабоват. Рана на виске была неглубокой, но сильно кровоточила. Она оторвала еще одну полосу от юбки и наложила повязку.

– Эри?!

Она обернулась. Причард всматривался в нее сквозь полосы дождя.

– С ним все в порядке? – попытался он перекричать ветер.

– Рана неглубокая, но он все еще без сознания, – она посмотрела на крутые ступеньки, ведущие на верхний уровень утеса. – Мне как-то нужно будет перенести вас обоих в дом. Уже темно, и шторм крепчает. Еще нужно, чтобы маяк продолжал работать.

– А не легче ли будет перенести его на маяк? Мы можем перенести его в дом позже, когда шторм успокоится. Может быть, к тому времени он и сам сможет идти.

Эри с удивлением посмотрела на него. Что произошло с тем маленьким плаксивым мальчиком, за которого она выходила замуж? Он не только беспокоился о ком-то другом, он даже не жаловался на боль. А она знала, такая рана, наверняка, сильно болела.

– А что, если его рана серьезнее, чем она выглядит? – спросила она. – Вам обоим будет удобнее в доме. К тому же там находятся все медикаменты.

– Возьми лошадь, веревки и пару одеял. Мы потянем его на носилках. – Причард попытался сесть и вскрикнул – волна боли прокатилась по его груди. Эри поторопилась к нему и заставила его снова лечь.

– У тебя снова начнется кровотечение, если ты начнешь двигаться слишком быстро. Лежи здесь и отдыхай, а я приведу лошадей и принесу одеяла.

– Тебе понадобится помощь.

– Ничего, я справлюсь, Аполлон поможет мне.

Ей понадобилось немного времени, чтобы пройти эти триста ярдов до дома, взять одеяла и веревку и запрячь одну из лошадей, стоящих в сарае, но ей показалось, что прошло несколько часов. Она даже не стала переодеваться в сухое, подозревая, что когда она вернется, то снова будет все мокрая. Она привязала коня к ограждению рядом с верхними ступеньками, взяла одеяла и пошла вниз, к мужчинам.

– Ты не подумала захватить немного бренди? – спросил ее Причард, когда она склонилась, чтобы завернуть его в одеяло. – Я совсем продрог.

Она протянула руку и положила кожаную флягу в его ладонь. Причард отпил, закашлялся, потом снова отпил и вернул ей флягу.

– Влей немного в рот старому Симу. Это поможет ему поддержать температуру. Он тоже, наверное, замерз.

Кивнув, Эри пошла к старику. Трудно сказать, сколько бренди она влила ему в рот, а сколько разлила мимо. Причард смотрел, как она пыталась перетянуть Сима на одеяло, которое она постелила рядом. Превозмогая боль, он подошел к ней.

– Возьми его за плечо, – сказал Причард, – а я возьму за ноги.

– А твое плечо? Я попробую одна.

– Ничего, я осторожно. Сейчас нам нужно побыстрее добраться к дому. Если шторм усилится, то мы туда никогда не доберемся. К тому же мне до смерти надоел этот проклятый дождь. Вместе они положили старика на одеяло и обвязали веревкой его тело.

– Протяни веревку под мышками, – голос Причарда становился все слабее от боли и усталости. – Мы привяжем второй конец веревки к луке седла.

Когда все было готово, Эри помогла Причарду подняться по скользким ступенькам. Когда он смог взобраться в седло и привязался к луке, рана его вновь открылась. Его лицо стало таким же серым, как пистолет Ксеноса, который сейчас лежал где-то в грязи. Эри молилась, чтобы седло не упало. Она была не уверена, что правильно укрепила его. И если он упадет, то она уже не сможет усадить его обратно. Кроме того, падение ничего хорошего не принесет его ране.

Сидя в седле, Причард направлял лошадь, а Эри поправляла мокрое тело Сима, которое тащила лошадь. Так они добрались до ступенек. Ветер и дождь безжалостно хлестали Эри, запутывая юбки и мешая двигаться. Сквозь ветер она расслышала обрывки фразы своего мужа.

– Не давай… биться…

– Что?

– Не давай его голове биться о ступени.

Ступени были слишком узкие, чтобы Эри могла идти рядом с Симом. Ей приходилось почти садиться на ступеньки, брать его за голову и за плечи, приподнимать их над ступенькой, а потом толкать вперед, приподнимать и толкать, приподнимать и толкать.

Измученный, промокший и усталый Причард мог только просто сидеть в седле. Эри вела лошадь под уздцы, а Сим лежал на одеяле, привязанном к лошади. Так они и дошли до дома.

– Причард, Причард, мы пришли, дай мне веревку. Я помогу тебе спуститься.

Он что-то пробормотал в ответ, перекинул ногу через коня и соскользнул в ее руки. Эри не удержала его, и они оба упали на землю. Уставшая до изнеможения и дрожащая от холода Эри попыталась поднять его. Она не помнила, как все они попали в дом. Непонятно, как она смогла раздеть их. Для Сима она устроила постель на полу в гостиной, поближе к огню, а Причарда уложила на диван. Она смыла грязь с их лиц, перевязала раны. Потихоньку они согрелись.

Все, чего Эри хотелось, это добраться до своей постели и провалиться в сон, который унес бы ее от ужаса последних нескольких часов. Но там, на вершине утеса, остался погасший маяк, ничего не подозревающие корабли могли наткнуться на скалы. Несмотря на страшную усталость, она не имела права забыть о своих обязанностях. Из-за нее сегодня один человек упал в бушующее море, а еще двое лежали, раненые, в соседней комнате. Ее совесть взбунтовалась против возможности принести своим бездействием горе кому-нибудь еще. Поэтому она надела самую теплую одежду, которую смогла найти в доме, и опять пошла наружу, в неистовый шторм.

Лошадь, также усталая от прогулки сквозь бурю, медленно двигалась к конюшне. Эри догнала ее – она стояла, повернувшись хвостом к ветру и прижавшись головой к ограде. Эри отвела животное в конюшню, поставила перед ним ведро зерна и укрыла круп оставшимся одеялом.

Она уже прошла половину ступенек, когда поскользнулась и покатилась вниз, в конце пути ее ждало счастливое приземление в грязную лужу.

Фонарь, который она несла с собой, погас. В черноте ночи белая башня маяка лишь слегка виднелась на общем фоне. Вся промокшая, потирая ушибленные места, Эри потащилась вперед, к двери, молясь о том, чтобы добраться до маяка до того, как бушующая стихия смоет ее в океан.

Добравшись невредимой до двери маяка, она вошла внутрь и всей спиной оперлась о стену, пытаясь отдышаться. Немного отдохнув, она на ощупь пошла к кладовой, где нашла спички и запасной фонарь. Минуту спустя теплый желтый огонек уже освещал стены побеленной комнаты.

Захватив с собой фонарь, Эри поднялась по ступенькам, чтобы проверить, подготовил ли Причард все пять фитилей и залил ли керосин в тяжелый бронзовый фонарь до того, как в спокойную жизнь маяка, как разрушительный смерч, ворвался Ксенос. Убедившись, что все в порядке, она зажгла фитиль. Загорелся фонарь силой в восемнадцать тысяч свечей, а следом – прикрытый красным стеклом 16000 Свечевый. Красные и белые лучи зажигались поочередно, предупреждая об опасности всех застигнутых ночью в бушующем море в радиусе двадцати одной мили от мыса. Закончив, Эри спустилась на второй этаж и установила систему шестерен и противовесов так, чтобы через определенное время линзы вращались. Этот механизм нужно было заводить каждые четыре часа. Но это будет потом, а сейчас Эри могла идти домой.

Дождь бешено стучал в окна, а ветер продолжал дико завывать, когда Эри принялась обмывать лицо и голову старого Сима. Она почему-то больше беспокоилась о старике, чем о своем муже, Удар, который достался старому морскому волку, мог вызвать серьезные внутренние повреждения. Она подумала, что, по крайней мере, сотрясение мозга у него точно было, иначе он давно пришел бы в себя, Эри тяжело вздохнула и отвернулась. Помощи ждать неоткуда, ей самой придется все делать на маяке. Хвала Господу, что Причард показал ей, как все работает. Но как она сможет все успеть, разрываясь между маяком и домом? Ведь ей все равно придется готовить еду, убирать, доить коров и кормить животных, пока Причард или Сим не поправятся настолько, что смогут помогать ей. Или пока не прибудет замена Бартоломью.

Ей вдруг захотелось просто сесть на коня и понестись в Барнагат. Плыть на лодке через залив ей хотелось меньше всего, но все равно она бы и на лодке поплыла, чтобы встреть Бартоломью и найти убежище в его надежных руках. Искушение, которое она не сможет долго выдерживать.

Штаны Сима стали мокрыми. Чувствуя себя вором, который прокрался в чужой дом, Эри зашла в запретную комнату за вестибюлем, затем поднялась наверх, в его спальню. После того как она нашла его ночную рубашку в одном из его ящиков, она взяла одеяла с его кровати и вернулась в комнату. Переодеть его в ночную рубашку оказалось непростым делом, но, потратив некоторое время, она все же справилась с этой задачей. Затем Эри поменяла постель, уложила туда Сима и укрыла его новым одеялом. Ей показалось, что в комнате недостаточно тепло, и она зажгла огонь в камине.

Пока она все это делала, Причард мирно спал. Кожа его была сухой и теплой, но без жара. Это успокаивало Эри. Она обмыла ему лицо, шею и 'руки прохладной водой и пошла наверх – сменить свою грязную, мокрую одежду и помыться. На кухне она приготовила кофе и заставила себя съесть кусочек ветчины, который она положила на тонкий ломоть хлеба. О ноги Эри терлась, – »мешая ей ходить, кошка. Она уже давно переловила всех мышей в кладовке. Сначала Эри держала ее для того, чтобы подразнить Хестер, чтобы дать ей понять, что именно Эри будет решать, кто и что будет находиться у нее на кухне. Со временем Эри привыкла к животному, и кошка так и осталась жить в доме.

Хотя за окном все еще бушевал шторм, в доме все было тихо. Эта мертвая тишина только усиливала чувство одиночества, охватившее Эри. За все время, которое она провела на маяке, никогда еще она так остро не чувствовала изолированность станции от всего остального мира и никогда не чувствовала она себя более уязвимой. Она отломила кусочек своего бутерброда и кинула его кошке, радуясь, что рядом есть хотя бы это живое существо.

После того как Эри поменяла компресс на голове у Сима, она осмотрела рану на плече Причарда. Он взглянул на нее из-под тяжелых, заплывших от усталости век.

– Плохо дело? – спросил он, едва ворочая языком в пересохшем рту.

– Могло быть и хуже, – улыбнулась Эри, пряча под улыбкой свой страх. – Похоже, пуля не задела жизненно важных органов, это хорошо, потому что у меня нет ни малейшего представления, как ее вытаскивать. Но ты потерял много крови.

Он вытащил руку из-под одеяла и заметил, что на нем нет одежды.

– Кто раздел меня?

– Я!

– Черт возьми, – пробормотал он.

– Что?

– Единственный раз, когда тебе захотелось меня раздеть, я был без сознания!

Эри улыбнулась, на этот раз искренне.

– Ты только об этом и думаешь?

– Думаю, что эта мысль пришла мне в голову слишком поздно.

– А как насчет горячего чая?

– Великолепная мысль.

Она отвела взгляд в сторону, когда он посмотрел на нее, и поспешила выйти из комнаты, но он успел заметить, как вспыхнули румянцем ее щеки после его шутки. Щеки Нетти после таких шуток никогда не вспыхивали.

Вдруг Причард осознал, что сегодня его могли убить и он мог никогда больше не увидеть Нетти. До того момента, когда пуля ударила его в грудь, он никогда не думал о смерти. Он молод. А смерть приходит к людям в возрасте тети Хестер, например, но не к нему. Он хочет еще немного насладиться жизнью.

Например, поехать к Нетти, растить вместе с ней ребенка. Если бы его убили, он никогда бы не узнал, сын у него будет или дочь. Внезапно он посмотрел на все это совсем другими глазами.

Эри вернулась с чаем. Ее кожа казалась необычайно нежной, когда она близко наклонилась к нему, чтобы поднести чашку к его губам. Он прикоснулся к ней. Она быстро взглянула на него, ничего не говоря. Когда он так прикасался к Нетти, она начинала ворковать, как голубка, и прижималась к ладони лицом, а не отворачивалась в сторону, как будто этот жест ничего не значит.

– Кто такой Плутарх?

Густые брови Эри поднялись от удивления. Потом она вспомнила, что упоминала это имя в споре с Ксеносом.

– Греческий писатель, он жил в первом веке до нашей эры. Он автор известного высказывания: «Злодей, который поздравляет себя с тел, что избежал немедленной расплаты, радуется рано, ибо все зло, которое он совершил, вернется к нему с лихвой».

Причард нахмурился:

– Я предполагал что-то в этом роде.

Сейчас он не в форме, но даже когда он здоров, он не мог равняться с ней в плане знакомства с учениями целой кучи разных древних греков, которые жили так давно, что сейчас их слова, должно быть, потеряли свою актуальность. Он знал это наверняка, хотя дядя Барт и любил поговорить с ней на эти темы. У них хорошо это получалось.

Эри опять поднесла чашку к его губам. Он попытался взять ее, но его руки сильно дрожали. За окном завывал ветер, и Причард порадовался, что ему не нужно будет выходить на улицу. «Тилламук Кингз» должны были проводить сегодня игру, но ее, наверное, отменят из-за непогоды. Это хорошо. Ему все равно пришлось бы ее пропустить. Он посмотрел на жену долгим пронзительным взглядом.

– Ты ведь не любишь бейсбол, правда?

– А что там любить, Причард? Здоровые мужики лупят по мячу палками и смотрят, кто из них быстрее упадет с этим мячиком в грязь.

После того как Эри ушла на маяк, чтобы завести механизм, Причард думал о вещах, которые раньше никогда не приходили ему в голову, пока наконец сон не одолел его.

Ветер немного утих, и на этот раз Эри было легче идти на маяк. После того, как она завела механизм, она привязала кусок дерева к одному из противовесов. Затем она укуталась в теплое шерстяное одеяло, которое принесла с собой из дому, и свернулась под привязанным куском дерева. Когда деревяшка опустится достаточно низко и коснется ее, будет как раз время заводить механизм на следующие четыре часа.

Так она и провела ночь, как временный смотритель маяка, засыпая между перезаводами часового механизма. К утру шторм немного утих. Но, проснувшись, она увидела не чистое голубое небо, а туман, затянувший весь мыс, и услышала лишь слабый шелест волн. Некоторое время Эри стояла снаружи, завернувшись в одеяло, и прислушивалась к слабому колокольному звону, который издавали бакены, установленные у входа в залив, в нескольких милях к северу. Непривычная абсолютная тишина наполняла все вокруг. В небо, покинув свое ночное пристанище, поднялась чайка. Расправив крылья, она закричала. Ее крик звучал как мольба в надежде, что в кармане у Эри завалялась хоть какая-нибудь рыбка.

Эри вернулась в помещение. Черт бы побрал этот туман! Она подняла фитили и проверила, сколько керосина осталось в емкости. Его оставалось всего на несколько часов работы.

Когда она вернулась домой, Причард уже проснулся. Он стал расспрашивать ее о маяке, но она успокоила муже, сказав, что все в порядке.

– Только нужно будет добавить керосина в емкость, – сказал он. – Керосин находится в хранилище над маяком. За ним нужно будет ходить несколько раз. Я даже не представляю, как ты сама будешь носить эти двадцатилитровые ведра. Сначала с ними нужно будет спуститься к маяку, а потом подняться вверх по лестнице.

– Ничего, я сильная, Причард. А как ты себя чувствуешь?

– Плечо болит еще сильнее, чем вчера, если такое возможно. Повязка очень тугая, я не могу двигать рукой.

– Я немного отпущу повязку, чтобы ты мог разрабатывать руку. Есть хочешь?

Эри нахмурилась, когда он отказался. Обычно у Причарда был отличный аппетит. Она положила руку ему на лоб – у него был небольшой жар.

– У тебя немного поднялась температура. Я принесу тебе чаю. Ты будешь пить его, а я приготовлю тебе прохладную ванну.

– Ты приготовишь мне ванну? – он хитро улыбнулся. – Звучит замечательно.

– Ты достаточно сильный, чтобы пережить все это, Причард.

– Я мог бы приятно удивить тебя, если бы ты дала мне шанс.

– Тебе сейчас лучше сконцентрироваться на том, чтобы выздороветь до того, как я упаду от истощения.

Он сразу погрустнел:

– Мне очень жаль, что теперь все ляжет на твои плечи, Эри. А Симу лучше?

– Он все еще без сознания, и я волнуюсь за него.

– Я буду присматривать за ним. И еще, я постараюсь помочь тебе по кухне.

Дивленная, она улыбнулась ему так, что вся мрачная комната сразу посветлела.

– Это очень разумно с твоей стороны. А теперь, позволь мне помочь тебе с этим, – она помахала парой кальсон. – Это сделает твое купание… не таким неудобным.

– Мы же муж и жена, поэтому нам можно смотреть друг на друга, когда мы без одежды, – сказал он, думая о том, насколько сильно Эри отличается от Нетти.

– Так оно и есть, Причард, но…

Причард придвинулся на край кровати. Вокруг пояса у него было замотано одеяло. Она натянула кальсоны ему на ноги, затем помогла ему подняться, чтобы он смог полностью надеть их.

– Ты можешь опереться рукой о мое плечо.

Он так и сделал. Но даже одеяло, которое сейчас разделяло их, не могло скрыть от нее, что он возбужден. Она резко толкнула его на диван. Причард хотел было пожаловаться на боль в плече от резкой посадки, но вместо этого он стал извиняться:

– Эри, я не могу это контролировать. Я не нарочно.

– Я не думала, что у тебя сейчас достаточно сил для… этого, – бормотала она, снова укутывая его в одеяло.

– Одно дело иметь достаточно сил, чтобы возбудиться, и совсем другое – быть достаточно сильным, чтобы исполнить свои желания. И даже если бы я мог… – он так и не закончил предложение, и оно утонуло в тишине туманного утра. Он не знал, готов ли он говорить с ней о том решении, которое он принял ночью, когда боль в плече не давала ему уснуть.

– Эри…

Она повернулась и вопросительно посмотрела на него.

– Что?

– Можно мне спросить тебя о чем-то ужасно личном?

– Думаю, да, – она выдавила из себя слабую улыбку. – В конце концов, я же не обязана отвечать, если сама не захочу, правда ведь?

Причард не обратил внимания на ее шутку. Его приятное молодое лицо осталось таким же мрачным, как и лицо преподобного Кетчема во время утренней воскресной молитвы.

– Ты любишь дядю Бартоломью?

От удивления она открыла рот, затем закрыла его, немного справившись с собой. Ее щеки ярко вспыхнули, и она отвернулась, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

Он наблюдал, как она перекладывает с места на место медикаменты на столе рядом с диваном.

– Я долго удивлялся, почему он так неожиданно уехал. В тот вечер, перед отъездом, он разговаривал со мной о тебе. Ты знаешь об этом?

Она замерла.

– Нет, откуда я могу знать? Я больше не видела его в тот день, – она положила бинт рядом с ножницами, потом взяла ножницы и положила их рядом с какой-то микстурой, а потом опять взялась за бинт.

– Не видела больше? – спросил он. – Так ты была с ним в тот день?

Она ухватилась двумя руками за край стола, глядя на свое отражение на полированной поверхности стола. Ее щеки побледнели, как бинт, который она машинально перекладывала с места на место.

– Да, я видела его в тот день. А почему ты спрашиваешь?

Ее тон был виноватым. Причард глубоко вздохнул и попробовал зайти с другой стороны.

– Эри, я давно хотел поговорить с тобой об этом. После того, как я… ну, в общем, после того, что произошло нашей брачной ночью, я решил, что неплохо набраться немного опыта перед тем, как снова подходить к тебе. Я слышал, что это можно сделать сводной девушкой в городе, и я поехал к ней.

Он сделал долгую паузу. Эри повернулась и смотрела не него, затаив дыхание и ожидая продолжения.

– Мне кажется, что я люблю ее, Эри, – он встретился с ней взглядом, слегка пожал плечами и сморщился от боли.

– Ты… ты влюбился в эту девушку из города? – сказала она, в изумлении уставившись на него. Причард утвердительно качнул головой.

– Она хочет, чтобы мы поженились. Я пообещал, что поговорю с тобой о расторжении брака. Помнишь ту ночь, когда я зашел в твою комнату, а потом все закончилось поцелуями? Они были так приятны, что я не смог заговорить с тобой на эту тему. С тех пор я не был уверен, кого я хочу больше. Но вчера, заглянув в глаза смерти, я начал на все смотреть по-другому. Я понял, что мы с Нетти хорошая пара, – он вопросительно посмотрел на нее, а потом добавил, – как и вы с дядей Бартоломью.

Эри снова вспыхнула и опустила взгляд на свои руки.

– Не надо чувствовать себя виноватой, Эри. Я все понимаю. Ничего страшного.

– Откуда ты знаешь?

– Рана предоставила мне много времени на размышление. Я просто вспомнил, как вы иногда смотрели друг на друга, как украдкой смотрел на тебя дядя Барт. Я говорил себе, что он так смотрит, потому что у него с тетей Хестер не так все хорошо, как должно было быть. А сегодня ночью я понял, что в его взгляде было нечто намного большее. И что ты тоже чувствовала к нему это.

Эри подняла руки вверх и беспомощно их уронила:

– Я не хотела причинить тебе боль, Причард.

– А ты и не причинила, – на его лице вспыхнул энтузиазм. – Ведь это же идеальный случай, разве ты не видишь? Мы расторгнем наш брак. Я смогу жениться на Нетти, и мой сын будет законным, а ты сможешь выйти замуж за дядю Барта.

Она встала, подошла к окну и посмотрела в туман.

– Вот только я не знаю, где он сейчас и захочет ли он взять меня в жены.

Причард самоуверенно улыбнулся.

– Он захочет. Поверь мне, мы, мужчины, в таких вещах разбираемся. А теперь приготовь нам что-нибудь поесть, а то я голоден как волк.

Эри поспешила на кухню. Она с удивлением подумала, что ее муж уже не тот мальчишка, каким он был всего пару месяцев назад. Он повзрослел всего лишь за одну ночь, и для этого ему понадобились пуля и близость смерти.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Драгоценные часы были безвозвратно потеряны – отряду спасателей пришлось пробираться через лес, потому что дорога была полностью размыта. Они проехали много миль, пока смогли переправиться через поток воды, который и размыл дороги. Лошадь Бартоломью наступила на острую ветку и захромала. Он оставался неестественно спокойным, пока его спутники искали ближайшее жилье, где можно было бы поменять лошадь. Наступившее утро укрепило их надежду. Даже, несмотря на все еще продолжающийся шторм, днем двигаться было все равно гораздо легче.

Но он и не заметил тумана.

Они растянулись на склоне Нетартс, голодные, промокшие, продрогшие и настолько уставшие, что Кельвин был уверен – все будут спать даже стоя, если Бартоломью позволит им простоять на одном месте достаточно долго. Старый доктор взял дело в свои руки.

– Сынок, – обратился он к Бартоломью, – я знаю, что ты переживаешь о тех, кто сейчас остался на маяке, но, голодные и промокшие, мы будем настолько слабыми, что когда доберемся туда, то уже будем не в состоянии оказать помощь кому бы то ни было. Португи Джой живет в четверти мили от залива, и я знаю, он накормит и обогреет нас. Ты можешь делать то, что считаешь нужным, а я поеду к Джою.

Когда доктор Уилле на своей серой кобыле отъезжал в сторону, Кельвин услышал, как Бартоломью пробормотал что-то о том, как хорошо было бы, если бы у доктора был один подбородок, а не три. Но когда Португи Джой раздавал нежные куски вяленого лосиного мяса, Бартоломью ел так же жадно, как и все остальные.

После того как люди переоделись в сухую одежду, которую они везли в непромокаемых мешках, отряд продолжил свой путь. Теперь они двигались на север, вдоль прибрежной дороги. Из-за тумана они двигались медленно, особенно там, где дорога проходила рядом с обрывом и можно было легко сорваться в бушующий океан. Через милю после Нетартс на дороге лежало сломанное ветром дерево. Пока Кельвин смотрел, что можно с ним сделать, Бартоломью дико кричал и в ярости бил ногами ни в чем неповинный папоротник.

Вскоре после обеда ветер разогнал туман. В воздухе пахло предстоящим дождем, а температура упала градусов на десять.

Стоя на вершине башни маяка и глядя в окно, Эри слушала, как шумит, завывает, свистит ветер в железной кровле. От этих звуков у нее волосы встали дыбом, и она вздрогнула. Она убеждала себя, что привидений не существует в природе и что ни у одного из них нет причин прилетать сюда по ее душу.

Разве что Хестер.

Греки сказали бы, что Хестер не умерла с миром, и поэтому она упырем бродит по свету. Эри невольно заулыбалась, когда представила себе, как Хестер летает по свету со здоровенными зубами наружу. Если бы кто-то и мог возвратиться на землю и выслеживать тех, кто еще жив, так это могла быть только Хестер. Но образованный ум Эри говорил ей, что это все – глупые фантазии, существующие, чтобы пугать неразумных детей в дождливые ночи.

В огромном фонаре уже почти заканчивалось горючее. Когда Эри вошла в хранилище топлива, прямо у нее перед лицом вверх по паутине побежал паук. Эри не смогла удержать крика ужаса, который сорвался у нее с губ. Она схватилась рукой за сердце, которое, казалось, выскочит у нее из груди, и пожурила себя. Неужели она так испугалась какого-то маленького паучка?! И это после всего того, что ей пришлось пережить за последние два дня!

Балансировать двадцатилитровыми ведрами с керосином, чтобы не расплескать их, – очень утомительная работа. Сначала нужно было спуститься с ними вниз по лестнице к маяку, а затем подняться по лестнице уже внутри маяка, чтобы добраться до фонаря. Ее плечи и руки болели от напряжения. Все ее платье было покрыто грязью, паутиной и масляными пятнами. Выбившись из сил, она вернулась в дом.

К вечеру Эри поняла, что начинается новый шторм, еще более сильный, чем тот, который бушевал прошлой ночью. Ветер гудел так, как будто в трубы дули тысячи разгневанных духов. Дождь что есть силы стучал в окна. Громадные, вековые сосны и ели раскачивались, как былинки. У Причарда поднялась температура, и он был слаб. Сим наконец-то пришел в себя, за что Эри мысленно возблагодарила Бога. У него сильно болела голова, но разум оставался ясным. Порция горячего питья со снотворным вновь ввергла его в глубокий сон, но уже сон исцеляющий.

Она спешила обратно к маяку вдоль по вымощенной деревом тропинке, крепко держась за натянутую в виде поручня веревку. Эри боялась, как бы громовые раскаты волн, бьющихся об утес, и дикий шум ветра не оглушили ее.

Но опасность была намного более реальна, чем она себе представляла.

Ветер вертелся в ее юбках, наполняя их, как паруса, и пытаясь оторвать ее от земли. У нее перед глазами отчетливо промелькнули последние моменты жизни Ксеноса. Тот утес был всего в десяти ярдах от нее. Она знала, что она может запросто повторить судьбу дяди, если отпустит веревку.

Дюйм за дюймом продвигалась она к маяку, двигаясь на четвереньках. Ее юбка цеплялась за деревянные доски.

Левой рукой она держалась за веревку, а правая рука уже вся горела от заноз. И дальше держать в руке фонарь было не тяжело, но опасно. Ей нужны были обе ее руки, чтобы бороться за жизнь, поэтому она бросила фонарь.

Временами порывы ветра были такими сильными, что она не могла двинуться ни назад ни вперед, опасаясь, что ее сдует с мостика и сбросит с утеса вниз, в бушующий океан.

В ее голове проносились молитвы, а когда она переборола ужас и панику, только его имя: Бартоломью, Бартоломью, Бартоломью.

Одной рукой она охватила столбик, а второй она попыталась расстегнуть юбку, которая сейчас угрожала ее жизни. Когда это не получилось, она сорвала ее с себя и бросила вниз, оставшись только в нижнем белье и рубашке. Выброшенные части одежды долго кружились, влекомые ветром, пока не упали в бушующую пучину.

Затем пошел дождь. Струи воды поливали ее почти обнаженное тело, текли по спине и груди под блузой. Заколки ветер вырвал из ее волос уже давно, и теперь ее локоны ниспадали тысячей тонких нитей. Они лезли ей в рот, забивались в глаза. Они спутывались с веревкой, за которую она держалась, и ей приходилось вырывать их с корнями.

Передвигаясь то шагами, то на четвереньках, ухватившись изо всех сил за веревку, с разодранными в кровь коленами, дюйм за дюймом продвигалась Эри к маяку. Она спускалась по ступенькам на спине. Одна ступенька за одно движение. Затем она почти ползком добралась до двери маяка.

Наконец она была внутри. Захлопнув за собой дверь, она упала на холодный пол. Ее грудь высоко вздымалась – она пыталась отдышаться. Когда она смогла двигаться, она стала шарить замерзшими руками в поисках спичек и фонаря. После нескольких попыток ей удалось зажечь фитиль и, кутая свое замерзшее тело в одеяло, которое она оставила здесь утром, она поднесла руки ближе к пламени фонаря.

Рассеивающая линза, чтобы оставаться прозрачной, требовала чистки и полировки каждый день, но Эри слишком устала, чтобы выполнять еще и эту работу. Зная, что она должна осмотреть все, чтобы убедиться, что маяк работает нормально, она заставила себя подняться вверх по лестнице. Как только она ступила на платформу, идущую вокруг медленно вращающейся линзы, сильный луч света едва не ослепил ее. Она закрыла глаза руками, чтобы защититься от ослепляющего луча, не зная, что в этот самый момент камень, выпущенный бушующими волнами, уже летит в нее.

Бартоломью благословлял ветер, который разогнал туман и дал им возможность работать быстрее – расчищать завал на дороге. Поскольку он был единственным, кто хоть когда-то в жизни работал с древесиной, то на то, чтобы распилить бревно и откинуть его части с дороги, подсовывая под них толстые ветки и используя их как рычаги, ушел почти целый день. Работа продвигалась медленно, и люди проклинали этот лес и придорожный папоротник.

Еще до того как они закончили, вновь подул сильный ветер и закапал дождь. Сухая одежда, которую они надели только утром уже промокла до нитки.

Расстроенные и ворчащие люди продолжали свой путь.

Камень разбил стеклянную стену, осыпав все вокруг градом осколков. Эри вскрикнула и попыталась закрыться руками от стекла. В этот момент она получила удар в бедро, такой сильный, что он сбил ее с ног. Камень скатился с платформы, ударил одну из нижних призм линзы и подкатился к ее ногам.

Эри в отчаянии застонала. На бедре у нее точно будет синяк, а блуза и рубашка были порваны во многих местах. Но больше всего она беспокоилась за разбитое стекло. Хотя запасные стекла специально для таких случаев лежали на складе, она и представить не могла, как его вставлять.

Слава Господу, сама драгоценная линза почти не пострадала. Маяк продолжал работать.

Эри пошла вниз – подыскать что-нибудь, чем можно закрыть дыру в окне, пока не будет вставлено новое стекло. Все, что она нашла, была стопка старых газет. Но они никак не годились для этой цели. Не найдя ничего лучшего, она взяла их в охапку и понесла наверх. Эри попыталась закрыть дыру несколькими слоями бумаги так плотно, как это только возможно. Когда она закончила, все ее руки были в ссадинах от разбитого стекла.

А над ее головой по железной кровле гремел ветер, выгибая железные листы то в одну, то в другую сторону. Море кипело, как котел старой ведьмы. В бриллиантовом свете гигантского фонаря Эри видела, как на поверхности волн вздымаются буруны пены. На протяжении этой долгой ночи море бросало в маяк еще несколько камней. Они с грохотом бились о стены, но ни один из них больше не попал в стекло. Эри была благодарна и за это.

Она знала, что в полночь ей снова придется идти за керосином. Сейчас, в шторм и туман, маяк горел день и ночь, расходуя гораздо больше топлива, чем обычно, когда днем огонь тушили. Ее дорога будет холодной, мокрой и опасной. Сначала она хотела обмотаться в одеяло, но потом подумала, что сухое одеяло понадобится ей больше, чем та защита от дождя и холода, которую можно достичь лишь на короткое время.

Ей показалось, что прошла вечность, когда она наконец втянула ведра с керосином внутрь маяка и упала на пол от усталости. Понимая, что она должна быстро сменить одежду и согреться, Эри поднялась уже через несколько секунд и попыталась найти одеяло. Всю ночь она беспокоилась о своих пациентах, которые остались в доме совсем одни, но резкий ветер и отсутствие одежды делали крайне затруднительной любую ее попытку добраться до дома до того, как стихнет шторм.

В предрассветный час она проснулась, почувствовав, что линза перестала вращаться.

– Пожалуйста, – кричала она в изнеможении и растерянности, – не надо больше проблем!

Но никто ее не слушал. Она заново завела механизм, но он не заработал. Линза так и осталась без движения. После нескольких минут безрезультатной работы Эри осознала, что линза может вращаться, только когда она сама будет вращать ее вручную.

Рассвет принес только небольшое прояснение неба и никакого облегчения в ее труде. Шторм немного поутих, но не настолько, чтобы она могла покинуть маяк.

Мышцы ее натруженных рук болели, как и ушибленное бедро, на котором появился огромный синяк. Занозы от деревянного мостика, ожоги от веревки, за которую она держалась, и ссадины от битого стекла жгли ее руки так, что она не могла ни к чему прикоснуться. Бессонница и беспокойство за Причарда и Сима не давали ее сомкнуть глаза. Веки болели так, как будто кто-то засыпал под них песок. Но она все равно поворачивала, поворачивала и поворачивала фонарь.

Когда ей захотелось в туалет, то она остановила движения линзы и сбежала вниз на второй этаж. Потом она выпила немного воды, запасы которой хранились на маяке, и снова потащила свое уставшее тело вверх по ступенькам.

Дождь монотонно стучал по металлической крыше и стеклянным окнам, но ветер был уже не такой сильный, как в предыдущие дни. Эри размышляла, стоит ли ей потушить маяк, когда услышала далекий звук. «Опять дух Хестер», – сказала себе Эри. Но голос был глубокий и мужской, а не высокий и пронзительный, какой был у Хестер.

Кто-то выкрикивал ее имя.

И лай. Она услышала собачий лай. Отвернувшись от линзы, она всматривалась вдаль сквозь легкую дымку. Там, по мостику, шли два человека и Аполлон.

Оба они показались ей знакомыми, но это были не Причард с Симом. Один был плотный, а второй высокий и…

Слезы брызнули у нее из глаз, сердце ее наполнилось радостью, а его имя застыло у нее на губах. Она припала лицом и ладонями к запотевшему стеклу, как в детстве, и беззвучно зарыдала.

Бартоломью! Бартоломью! Бартоломью!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

При виде Бартоломью, идущего к маяку, Эри забыла о своей порванной одежде. Она забыла о навалившихся на нее обязанностях смотрителя, забыла о боли, которую причиняло ушибленное бедро, о стертых коленях, о поцарапанных руках. Забыв обо всем и только помня о своей отчаянной любви к нему, Эри сбежала вниз по ступенькам и открыла дверь. Не чувствуя ни яростного ветра, ни ледяного дождя, она побежала дальше по деревянным ступенькам, ведущим к верхнему утесу.

Он увидел ее и помахал ей рукой.

– Господи, – прошептал он, глядя на растрепанную женщину, бегущую к нему. Та немногая одежда, которая еще оставалась на ней, была порвана и перепачкана. Ее волосы беспорядочно ниспадали на ее обнаженные плечи и спину. Рубашка на одном бедре была разорвана, а на коже виднелся большой красновато-коричневый синяк. У Бартоломью в голове появилась ужасная мысль: «Похоже, она упала с этого проклятого утеса, а потом долго выползала наверх».

– Иди к ней, – сказал человек, стоящий рядом с ним.

Бартоломью колебался.

– Но вы…

– Сейчас она видит только тебя. Иди к ней, я подожду тебя здесь. Мне кажется, что за последнее время это не первый шок, который она переживает. Но мы постараемся, чтобы этот принес ей больше радости, чем предыдущие.

Эри бежала к нему навстречу, вытянув вперед руки, и звала его. Не говоря больше ни слова, Бартоломью побежал к ней.

Эри вся светилась от счастья. Даже теперь, забрызганный и неухоженный, он казался ей таким прекрасным, что ей хотелось рыдать от радости. Такой большой, сильный и живой! Он не бросил ее. Он был здесь, он пришел за ней и принес ей покой, защиту и радость. Через минуту она оказалась в его больших, сильных и теплых руках.

– Бартоломью! О Господи, это ты, это действительно ты!

– Да, моя маленькая нимфа, это действительно я.

Бартоломью сильно прижал ее к себе и закрыл глаза, позволив своему телу и душе наслаждаться теплом ее тела. Он захотел еще раз убедиться, что она жива и здорова. Эри обняла его за талию, и та сила, с которой она прижималась к нему, лучше всяких слов говорила, что ее чувства к нему не изменились с их последней встречи. После долгой паузы он слегка отстранился от нее, чтобы посмотреть ей в лицо. Слезы вперемешку с каплями дождя текли у нее по щекам, но она улыбалась все той же очаровательной улыбкой, которая сводила его с ума.

Вдруг ее улыбка пропала.

– Приходил дядя Ксенос, – сказала она. – Мы думали, что это новый смотритель. Он ранил Причарда.

– Я знаю, знаю.

Он снова ее обнял. Ее рубашка полностью промокла. Сквозь тонкую ткань, обтягивающую грудь, он увидел ее соски, внезапно осознав, что начинает возбуждаться. Злясь на несвоевременность реакций своего тела, он снял с себя плотный плащ и завернул в него Эри.

– С нами приехал доктор Уилле. Они с Кельвином уже позаботились о Причарде и Симе. Пойдем в дом, пока ты не умерла от холода.

Он взял ее за руку. Эри ойкнула и выдернула ладонь у него из руки. Нежно он взял ее ладонь и осмотрел ее.

– Дьявол! Эри, что же я наделал, оставив тебя на милость этого ублюдка?! Твой распрекрасный муж не может защитить тебя, как…

– Он недолго останется моим мужем, – она прижала указательный палец к его губам, – и он был великолепен, когда бросился защищать меня от дяди Ксеноса.

Сердце Бартоломью замерло:

– Что ты сказала?!

Ее улыбка стала шире, и ему до безумия захотелось поцеловать ее дерзкую родинку над верхней губой.

Хотя она и догадывалась о том, что он хочет услышать от нее, Эри не могла удержаться, чтобы немного не подразнить его. Она просунула руки в рукава плаща, который он накинул на нее, и вдыхала его запах.

– Я сказала, что он защищал меня…

– Нет, не это!

– Ты имеешь в виду мою фразу о том, что он недолго останется моим мужем? – Эри была спокойна, как море погожим солнечным днем. Затем она засмеялась и стала на цыпочки, чтобы поцеловать его. – Он любит другую, Бартоломью. Свою девушку в городе. Ее зовут…

– Нетти, – закончил он за нее. Она улыбнулась:

– Ты знал?

– А как еще мог я пренебречь теми клятвами, которыми вы обменялись, и любить тебя тогда в лесу?

Удивление Эри сменилось гневом. Ее глаза вспыхнули, как драгоценные камни.

– Тогда почему ты бросил меня? Почему ты уехал, не сказав ни слова, темной ночью, как преступник?

– Я оставил Симу письмо, разве ты его не?..

– Ах да, письмо… Так поступают только трусы. Да, он отдал мне твое письмо, – Эри сделала два шага в сторону, развернулась к нему и указала на него обвиняющим пальцем, который был едва виден из рукава его плаща, слишком большого для нее. – Ты разбил мне сердце этим ужасным письмом. Я думала, что ты любишь меня, а ты…

В один шаг Бартоломью оказался рядом с ней. Крепко прижав ее к груди, он начал шептать ей на ушко:

– Я люблю, люблю тебя, моя маленькая нимфа. Господь свидетель, только ты живешь в моем сердце, ты – моя душа. Разве ты не знаешь это сама?

Ее руки обвились вокруг его талии, и она прижалась к его теплому телу.

– Да, я знаю, – произнесла она со вздохом облегчения. Бартоломью взял ее за подбородок и поднял ее голову так, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

– Ты знаешь об этом?

– Женись на мне, Бартоломью. Пообещай, что женишься на мне.

Ее незабываемые голубые глаза пронзительно смотрели, казалось, в его душу.

– Эри, я…

Она схватила его обеими руками за рубашку.

– Возражения не принимаются. Ты только что сказал, что любишь меня. И я люблю тебя больше жизни. Теперь мы оба свободны, и я хочу прожить с тобой всю свою жизнь.

Громкий смех вырывался у него из груди.

– Я и не пытался возражать, нимфа. Разве ты не знаешь, что это мужчина должен предлагать женщине выйти за него замуж, а не наоборот?

– Только если она слишком труслива, чтобы все взять в свои собственные руки. А я не хочу давать тебе ни малейшего шанса снова сбежать от меня. Пожалуйста, прекрати дразнить меня и скажи, что ты женишься на мне.

Он сразу перестал смеяться и сказал серьезно, глядя в ее бездонные глаза:

– Да, я женюсь на тебе. И я до конца своих дней буду любить и боготворить тебя, – он поцеловал ее озорной носик. – Понадобится сотня лет, чтобы воспеть твои глаза и твой взгляд… – его губы слились с ее губами, а его руки нырнули под плащ и нашли там упругие полушария ее груди, – двести лет, чтобы насладиться каждой грудью, а потом…

Сзади кто-то нарочито громко прочистил горло.

Бартоломью одернул руки и повернулся лицом к человеку, который хотел поприветствовать Эри и о существовании которого он совсем забыл.

– Извини, Бартоломью, но здесь становится сыро и, кроме того, я стал терять терпение, – сказал человек.

Эри на мгновение замерла, а потом бросилась вперед:

– Папа?!

Скотт Джефферсон, или Джеффри Скотт улыбался.

– Да, дорогая, это я, – он раскрыл свои объятия. – Ну, ты будешь меня обнимать, или же теперь ты обнимаешь только Бартоломью?

– О, папа! – она бросилась к нему. По лицу ее катились слезы.

Скотт долго держал Эри в своих объятьях, а она со всей силой прижималась к любимому лицу. Влага навернулась в больших глазах адвоката. Глядя на это, Бартоломью почувствовал, что у него тоже ком встал в горле. Наконец рыдания Эри прекратились.

– Я думала, что тебя уже нет в живых, – ее голос дрожал от переполнявших ее чувств. – Дядя Луи…

– Он знал, что, если бы он не сказал тебе это, ты бы никогда не ушла от меня, дорогая. Он устроил похороны с пустым гробом, чтобы ввести в заблуждение Ксеноса, и решил, что в Орегоне тебе будет безопаснее. Поэтому он и придумал для тебя весь этот план, – Скотт отодвинул от себя дочь и строго посмотрел на нее. – Если бы он знал о твоем идиотском плане выйти замуж за первого встречного, он никогда бы не отпустил тебя. Может, спрячемся куда-нибудь от этого дождя?

Эри смотрела на отца, не двигаясь.

– Он должен был мне все рассказать! Ты знаешь, что я пережила, когда думала, что тебя убили? Я готова задушить его своими собственными руками! Как он мог так со мной поступить, папа?!

– Мы иногда совершаем странные, необъяснимые поступки, думая, что так мы защищаем тех, кого любим, – он через плечо посмотрел на Бартоломью:

– Не правда ли, молодой человек?

Бартоломью покачал головой в знак согласия:

– Да, сэр, как вы правы!

Эри улыбнулась, сначала отцу, а потом Бартоломью.

– Господи, на что я жалуюсь! Вчера я не была уверена, что доживу до сегодняшнего дня. Но дожила, и два моих самых любимых человека вернулись ко мне.

– Ладно, – примирительным тоном сказал ее отец, – теперь, когда весь мир вновь стал для тебя цветным и ярким, пойдемте в дом. А по дороге расскажи мне, почему это ты гуляешь на улице в нижнем белье и почему у тебя такой вид, как будто тебя на веревке волокли по земле сто километров.

– Я бы тоже хотел услышать то, что ты ответишь, – добавил Бартоломью, подхватив ее на руки и направляясь к тропинке, ведущей вниз.

– Я могу идти сама, Бартоломью, – несмело возразила она. – И, если ты еще не заметил, дождь уже прекратился.

– Да, но судя по тому, как ты выглядишь, я не уверен, что ты сможешь дойти домой до того, как упадешь от усталости. Кроме того, я так давно не держал тебя в руках, что никак не могу утолить эту жажду.

Надежно устроившись в теплых руках Бартоломью, Эри повернулась к отцу:

– Не удивляйся, папа, этот человек еще не мой муж, но я собираюсь провести с ним всю оставшуюся жизнь.

Скотт снисходительно улыбался:

– Мне нравится твой выбор. Мы много говорили с этим человеком, пока ехали сюда. Я сказал ему, что глупо было уезжать от тебя. Если мужчина находит женщину, которую он любит, то все средства хороши, чтобы завоевать ее. Даже если он знает, что в будущем ему придется заплатить за это дорогой ценой. Уж я-то знаю, – его улыбка пропала с лица, и он помрачнел.

– О папа, – заплакала Эри.

– Не плачь больше, – пригрозил ей Скотт. – Я только сожалею о том, что меня не было рядом с тобой, когда ты больше всего во мне нуждалась. Но хватит об этом. А теперь я хочу, чтобы ты мне рассказала, что здесь произошло.

– И я бы не прочь узнать, – добавил Бартоломью, – но говори быстро, а то когда мы попадем в дом, я сразу же уложу тебя в постель…

– Бартоломью!

– Дай мне закончить. Я хочу, чтобы доктор Уилле внимательно тебя осмотрел. И еще я хочу, чтобы ты немного отдохнула.

– Я хочу есть, и я не лягу в постель, не искупавшись.

– Господи, да ты упрямая женщина!

– Это я чистосердечно признаю, – заговорщицки подмигнула она отцу.

– Я не собираюсь быть твоим козлом отпущения, милая, – запротестовал Скотт. – Твоя мать тоже была упрямой. А теперь рассказывай. Если Бартоломью и дальше будет так двигать своими длинными ногами, то мы дойдем до дома еще до того, как ты произнесешь первое предложение. Причард и Сим уже рассказали о том, что произошло, когда появился Ксенос. И с того времени ты смотришь за маяком. Но что случилось с твоей одеждой?

Она подробно рассказала им обо всем, что ей пришлось пережить за последние два дня. Она уже дошла до того места, когда механизм сломался и гигантская линза остановилась, когда Бартоломью пронес ее в ворота и понес ее к порогу своего, а не ее дома.

– Бартоломью, это же твой дом!

– Я помню об этом, – спокойно ответил он, даже не моргнув глазом, нежно держа ее в руках. – С этого момента это теперь и твой дом. Ты больше не будешь ночевать в доме Причарда, а я не буду больше ночевать без тебя. Но спать мы будем в разных кроватях, конечно, – добавил он, чтобы пощадить уши ее отца, который шел за ними.

Скотт понимающе улыбнулся Бартоломью и громко прочистил горло.

– Я, пожалую, схожу за доктором Уиллсом, пока ты здесь будешь спорить со своей будущей женой о том, что сначала: постель или ванная.

– Конечно, ванная, папа, – сказала Эри, – так что приводи доктора через полчаса.

– Нет, лучше прямо сейчас, – тон Бартоломью был подозрительно мягким.

Когда он внес ее в дом, он сказал ей внезапно охрипшим голосом:

– Орел, помнишь об этом, нимфа? Это значит, что я больше и сильнее.

Но она задиристо ответила:

– А кто из нас более упрям?

Той же ночью, когда отец Эри уснул на мансарде, Бартоломью вошел в свою старую спальню и тихонько закрыл за собой дверь. Ложась в постель, он с нежностью посмотрел на женщину, которая уже спала под покрывалом. Ее фигурку освещали мириады звезд, заполнивших чистое, темное небо, на котором не осталось ни малейшего следа прошедших штормов.

Доктор Уилле сказал, что раны Эри заживут через несколько дней. Он прописал ей несколько дней отдыха и вернулся к своих пациентам, в дом помощника смотрителя. У Сима было сотрясение мозга, но он потихоньку поправлялся, и доктор сказал, что все обойдется без серьезных последствий. Из плеча Причарда извлекли пулю. Его жар прошел, и Бартоломью долго разговаривал с ним о будущем.

Бартоломью сел на край матраца и легонько погладил родинку над верхней губой. Эри открыла глаза и улыбнулась.

– Не возражаешь против моей компании? – полушепотом спросил он.

Ее улыбка стала шире.

– Против твоей не возражаю, – предвкушение сладко засосало у нее под ложечкой, когда она смотрела, как его большие руки, расстегивали пуговицы на рубашке. Мышцы играли на его груди, покрытой темными волосами, – он снял одежду и бросил ее на пол. Когда он стал расстегивать брюки, тепло волной пробежало по ней, и сон как рукой сняло.

Бартоломью видел, как ее глаза заблестели, увидел, как она выгнулась под одеялом и как се лицо осветила улыбка хищника, который знает, что его вторая половина страстно желает его. Гордая улыбка собственника.

У Эри перехватило дыхание, когда он сбросил брюки и остановился перед кроватью. Она смотрела на его обнаженную первобытную красоту. Когда она смогла наконец вздохнуть, она подняла одеяло в немой просьбе, и он нырнул к ней.

Они долго смотрели друг на друга: ее стройное белое тело, оголенное до пояса, грациозное и прекрасное; его мускулистые широкие плечи, как у какого-нибудь древнего языческого божества.

– Бартоломью, – наконец прошептала она.

В ответ он положил ладонь ей на грудь, чтобы она почувствовала, как он дрожит.

– Я весь в огне. Я так хочу тебя! Как будто боги проверяют, смогу ли я выдержать. И если не смогу, то ты исчезнешь, просто растворишься в воздухе, как фея или нимфа.

Ее голос зазвучал в темноте мягко, но уверенно:

– Я не фея и не нимфа. Я просто женщина, которая отдала свое сердце мужчине и которая сейчас хочет отдать ему свое тело.

– Господи, как же я тебя люблю!

Его губы нашли ее. Его уши услышали гортанный звук, похожий на урчание кошки, на который отозвалось все его тело. Этого легкого прикосновения было достаточно, чтобы зажечь огонь желания, чтобы он разгорелся ярким костром. Те чувственные воспоминания и фантазии, которые по ночам снились им с той их встречи в домике Апхемов – по новому расцвеченные тем их днем в лесу, после которого прошло уже чуть больше недели, – теперь ожили, когда их губы и руки искали, находили, дразнили и дарили удовольствие друг другу.

Хотя они подарили друг другу свои сердца уже давно, сейчас они принадлежали друг другу по-новому – открыто, честно. И потому, что теперь к их любви больше не примешивались стыд или чувство вины, страсть, пылающая между ними, казалась до боли новой и по-новому драгоценной. Для Эри это было воплощение всех ее самых сокровенных мечтаний. Теперь она знала, что у нее есть сильный мужчина, который сможет повести ее за собой: защитник, добытчик, друг, любовник и любимый. Где бы ни была Деметрия Скотт в этот момент, она наверняка улыбалась.

А для мужчины, который лежал сейчас в постели рядом с ней, годы одиночества, холода, разочарования и нужды отошли в сторону, как отходит шелуха от семян, когда те готовы развиваться и вырастать в сильное, большое, прекрасное зеленое растение.

И, когда он погрузился в теплое зовущее тело Эри, он знал, что жизнь – и он вместе с ней – никогда больше не будут такими, какими они были до этого.

Бартоломью Нун почувствовал себя заново рожденным.

ЭПИЛОГ

– Мама, мама!

Дверь распахнулась, и в кухню вбежала маленькая девочка.

– Что там? – спросила Эри, отвернувшись от мойки, в которой она мыла горох.

– Я нарвала тебе цветов, – сказала пятилетняя дочка, протягивая ей запачканной ручонкой букет.

Эри нежно улыбнулась, принимая букет маленьких белых цветов.

– Ты принесла мне цветы, Деми! Они такие красивые. Где ты нашла их?

– Я не могу тебе сказать этого, мама. Это секрет.

Эри улыбнулась, когда маленькая дочка побежала на улицу к своей старшей сестре, которая сидела на пороге и смотрела, как в ящике три маленьких енота прижимались к своей маме. Две головки склонились над ящиком прямо под окном кухни – цвет их волос был настолько же разным, насколько различались характеры обладательниц этих пышных грив. Восьмилетняя светловолосая Марта-Анна была послушным и воспитанным ребенком, тогда как темноволосая Деметрия, которую мама ласково называла Деми, была непоседливой, дерзкой и упрямой.

Рядом с девочками сидел Аполлон – постоянный их телохранитель. За прошедшие девять лет, с тех пор как Эри нашла его в лесу полудиким и полуголодным, пес стал намного спокойнее. Как бы прочитав ее мысли, он поднял свою лохматую голову и посмотрел на Эри, зевнул и положил голову на лапы.

Эри не слишком хотела выяснять, где Деми нарвала эти цветы. У нее на родине они росли повсюду, а здесь, на мысе, было только одно место, где росли эти белье цветы, которые она так любила.

Лесные нимфы. Как они смеялись с Бартоломью, когда через год обнаружили эти цветы там, на той волшебной поляне, где они в первый раз занимались любовью!

Столько воды утекло с тех пор. Бартоломью опять стал главным смотрителем. Причард женился на Нетти и успешно продолжал работу над созданием своей собственной бейсбольной командой. Чтобы быть поближе к дочери и внучкам, Джеффри Скотт переехал в Тилламук и открыл адвокатскую контору.

О головокружительных подробностях его первого дела до сих пор болтали в городе за чашкой чая. Тогда его клиентка встала перед судьей и бесстыдно потребовала расторжения брака, заявив, что, хотя ее брак и был фиктивным, она беременна от другого человека. Кроме того, муж женщины заявил, что является отцом ребенка, матерью которого будет некая Нетти Тиббс, известная в городе как «гулящая». Бормоча что-то про распутное и необдуманное поведение теперешней молодежи, судья немедленно объявил брак Эри Скотт и Причарда Монтира расторгнутым. В пятницу, 3 июля 1891 года, Эри стала миссис Бартоломью Нун.

Старый Сим, как будто бы отказываясь жить в следующем столетии со всеми изменениями, которые оно принесёт, такими, как телефон или безлошадные повозки, тихо умер от сердечного приступа в канун Рождества 1899 года. Его старая трубка так и осталась зажатой у него в руке. Каждый раз, когда Эри вспоминает об этом, у нее на глаза наворачиваются слезы.

Но год 1900 был примечательным для семьи Нунов не только тем, что это было началом нового века. Через несколько недель после Нового года они уехали с маяка. Закончив наконец заочные курсы ветеринарии, Бартоломью решил работать в ветеринарной клинике Роберта Нуна, по специальности «птицы и дикие животные».

Предстоящий переезд вызывал у Эри смешанные чувства. Кейп-Мирс все эти годы был для нее не просто домом – это был стиль жизни. Это была свобода. Это была любовь. Но, тем не менее, жизнь в городе имела свои преимущества, и она это понимала. Там ей будет проще продолжать свою работу по защите прав женщин. Кроме того, она могла бы еще и продолжать работу Хестер в организации с длинным названием «Женщины Тилламука за умеренность».

– О чем это ты опять задумалась?

Эри повернулась к мужу, который стоял у двери. Ее губы расплылись в улыбке. За все эти годы не изменилось только одно – он оставался таким же красивым, как тогда, когда она впервые увидела его. Тогда он стоял на платформе, окутанный паром паровоза, доставившего ее в Орегон на свадьбу с человеком, которого она никогда до этого не видела.

Бартоломью смотрел на нее, и его темные глаза стали еще темнее, и она знала почему. Где-то глубоко внутри она почувствовала легкое пощипывание, тепло волной покатилось по животу.

Он медленно пересек комнату и остановился рядом с ней.

– Ты смотришь на меня глазами, полными огня, миссис Нун.

– Правда? – подразнила она его. – Какого огня?

– Того, который мне больше всего по душе.

Он опустил глаза и увидел цветы, которые она держала в руке, сразу же узнав их.

– Ты была на поляне без меня?

– Хм. А что, если и была?

Бартоломью привлек ее к себе. Его голос стал низким и хриплым, когда он прижался лицом к ее шее.

– Говоришь, ты была там одна? А лучше всего вообще не ходить туда без меня.

Отведя назад голову, чтобы ее было лучше видно, Эри бедром прижалась к мужу и почувствовала, как что-то твердое уперлось в псе. Он застонал и ладонью нашел ее грудь.

– А нужно ли нам ждать до годовщины, чтобы сходить на поляну в этом году? – он языком провел по ее шее, затем коснулся мочки уха и улыбнулся, когда она вздрогнула. Я мог бы провести полдня с моей сладкой нимфой, раздев ее донага. Только чур, не прятаться под одеяло и не сдерживать стонов от прикосновений к маленькому вкусному ушку.

– Маленькие ушки сейчас за дверью, мистер Нун. Руки Бартоломью упали вниз, и он виновато посмотрел в сторону порога.

– А что касается нашей поляны, – продолжала Эри, – то, боюсь, это уже больше не секрет. Это Деми принесла мне цветы.

Она сдержала его вздох разочарования, прижав указательный палец к его губам.

– Нетти пригласила наших девочек на день рождения Джорджа. Я думаю, что когда они будут заняты своими делами, то не заметят, как мы выскользнем из дома в лес.

Бартоломью улыбнулся.

– Когда?

Освободившись из его объятий, Эри подошла к двери и открыла ее.

– Деми, Марта-Анна, уже пора идти в гости. Не забудьте сначала вымыть руки. Нетти приготовила вам шоколадный торт и мороженое.

В тот момент, когда она вошла в дом, Бартоломью обнял ее и поцеловал в такие желанные губы.

– Я люблю тебя, Эри Нун.

– Я тоже люблю тебя, Бартоломью.

Несмотря на все перемены, которые принесло время, чайки продолжают кружиться и кричать над берегом, по которому Бартоломью бежал за Эри к тропинке, ведущей через лес. Киты и морские котики, альбатросы и морские львы приходят и уходят. Штормы сотрясают здание маяка и утес, на котором оно зиждется. Лето сменяет весну, а солнце каждый день садится за оранжевый горизонт.

На поляне, спрятанной в чаще леса, где испещренные древними знаками сосны уходят ввысь неба, голубого, как незабываемые глаза Эри, все так же растут цветы, наполняя воздух своим ароматом. Здесь, где однажды цветы соединили влюбленных, они и поныне ласкают их, и их любовь не проходит с годами, а лишь становится все больше и больше, ведь так было предначертано судьбой. И это будет продолжаться до скончания века.

Ибо настоящая любовь никогда не умирает.

Примечание автора

Хотя все персонажи в «Навеки моя» жили только в моем воображении, все, что касается судьи Оуэна Денни и его попыток разводить китайского фазана в Орегоне, правда. Сегодня, благодаря судье Денни и фермам, основанным в 1911 году около городов Корваллис и Херминстон, штат Орегон, китайского фазана можно встретить в любом штате США, он стал таким же американским, как и любимый Бартоломью яблочный пирог.

Маяк на мысе Мире был впервые зажжен первого января 1890 года. В 1895 между маяком и уклоном верхнего утеса была построена обогреваемая мастерская, которая к тому времени стала необходима. В том же году скользкий деревянный мостик был заменен на железный. В 1910 маяк был заменен на более совершенный, работающий на парах нефти, а в 1934 на электрический. 1 апреля 1963 года на мысе был установлен автоматический маяк, а старый навеки отправлен в отставку.

Сегодня зданий амбара, домов, нефтехранилища и мастерской уже нет. Только духи далекого прошлого, о котором никто не узнает, живут на утесе, открытом для всех ветров, и в белой башне маяка на мысе Мире. Да еще в воображении тех, кто пытается услышать в голосах прошлого чувства, которые испытывали здесь люди, и драмы, которые здесь разыгрывались.

Примечания

1

Морская птица с черно-белым оперением, размером чуть больше голубя.

FbAutId_1

2

Штат на северо-западе США

FbAutId_2

3

Суфражистки – борцы за права женщин, аналог современных феминисток.

FbAutId_3

4

Растение из рода рододендронов, с желтыми, розовыми или белыми цветами

FbAutId_4

5

Bluff —обманщик, шулер (англ.).

FbAutId_5

6

Небольшая североамериканская птица

FbAutId_6

7

Ореган —растение семейства мяты.

FbAutId_7

8

Полукруглый или граненый выступ в стене, обычно остекленный.

FbAutId_8

9

Шерстяная ткань

FbAutId_9

10

Вулканическое стекло.

FbAutId_10

11

Сульфат алюминия и кальция.

FbAutId_11

12

Небольшая американская птица с ярким оперением

FbAutId_12

13

Picea sitchcnsis. американское вечнозеленое дерево.

FbAutId_13

14

Небольшая птица, родственник зяблика.

FbAutId_14

15

Узамбарская, или африканская фиалка – популярное в Америке комнатное растение.

FbAutId_15

16

Легендарный американский силач.

FbAutId_16

FB2 document info

Document ID: 8d0341db-5dac-102a-990a-1c76fd93e5c4

Document version: 1.01

Document creation date: 2007-05-27

Created using: FB Tools software

Document authors :

FB2Fix

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.28.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.28.0 написанного Lord KiRon