Сергей ДОНСКОЙ

МАТЁРЫЙ

Сергей Георгиевич Донской

Криминальная империя вора в законе Итальянца покоится на четырех китах — четырех криминальных авторитетах, под рукой у которых десятки быков-отморозков. Но Итальянцу хочется власти. И если место губернатора стоит двадцать пять лимонов зеленью, то он готов выложить их. Итальянец, как танк, прёт к власти, давя и калеча всех, кто оказывается на его пути. Но внезапно «танк» утыкается в непреодолимое препятствие. И препятствие это — майор Громов, совсем один против целой своры отбойщиков Итальянца…

Война и мужество сделали больше великого, чем любовь к ближнему. Не ваше сострадание, а ваша храбрость спасала до сих пор несчастных. Что хорошо? — спрашиваете вы. Быть храбрым — хорошо. Предоставьте маленьким девочкам говорить, что быть добрым мило и трогательно.

Ф. Ницше. «Так говорил Заратустра»

Сражайся во имя долга, не думая о радости и горе, о потерях и приобретениях, победе и поражении. Поступая так, ты никогда не навлечёшь на себя греха.

Бхагавад-Гита. 2, 38

Глава 1

ЛИХА БЕДА НАЧАЛО

Говорят, господь завершил все дела свои за шесть дней, а в субботу сам почивал и людям то же самое заповедал. Только хитрые божьи создания себе ещё и воскресенье урвали, чтобы если уж отдыхать, то по полной программе.

Последним воскресным августовским вечером курганский Дворец спорта «Дружба» вибрировал от возбуждённого гудения 8000 человеческих душ, собравшихся насладиться платным мордобоем, преподнесённым в афишах под видом «Международного чемпионата по борьбе без правил». Вниманию почтённой публики предлагались беспощадные поединки между двумя десятками бойцов, разделённых попарно. Их весовые категории и стиль борьбы не имели никакого значения. Противники подбирались по национальному признаку. Таким образом, хохол имел возможность прилюдно начистить морду москалю, если только он был здоровее и опытнее.

Этим миниатюрным национальным конфликтам предстояло произойти на видавшем виды боксёрском ринге. Яркие прожектора уже нацелились на него, приготовившись высветить для любопытных каждую ссадину, каждую кровавую отметину. Со всех сторон помост был отгорожен от зрителей толстой проволокой, натянутой на металлические каркасы. Эту меру предосторожности предприняли на тот случай, если зрителям станет невтерпёж сидеть на местах, когда у них на глазах начнут добивать лежачего. Могли ведь найтись желающие подбежать и добавить. А спорт — это не свадьба, где каждый может дать волю рукам и ногам.

Девиц в несвежих купальниках смелых покроев, которые вышли погарцевать на помосте под бессмертный чемпионский хит группы «Куин», встретили благосклонными посвистами, но проводили всеобщим вздохом облегчения. Оголённые женские ягодицы в данный момент интересовали собравшихся куда меньше мужских бицепсов с трицепсами.

— Приветствуем вас, уважаемые дамы и господа, — взревели мощные динамики, налегая на звонкие и шипящие. — Международный чемпионат объявляется открытым!

Заслышав этот трубный глас, толпа возбуждённо загудела, заёрзала. Праздник для души начался.

Для затравки на ринг выпустили ярко выраженного запорожца с бритым черепом и висячими кобзарскими усами, наряжённого почему-то дзюдоистом.

Несколькими звучными оплеухами он сшиб с ног полного пожилого таджика, якобы представляющего школу турон. Украинец, подбадриваемый братьями-славянами, хотел было наподдать противнику ещё, но тот проворно уполз за пределы площадки и уткнулся лицом в пол, признавая своё поражение. Публика возмущалась:

— Тю-уу! Вставай, косоглазый!

— Добей его, Тарас Бульба!… Ур-р-рой!

Запорожец на кровожадные подначки не купился.

Выпятил грудь колесом, прошёлся по рингу, победоносно рассекая кулаком воздух, и отправился наращивать мышечную массу.

Следующий поединок тоже оказался коротким.

Непонятно кто в чёрной майке и с богатыми наколками на могучих плечах облапил грациозного вьетнамца, согнул в три погибели и принялся методично молотить его носом о своё волосатое колено. Вьетнамец, которого расписной амбал держал за уши, являлся мастером экзотической борьбы тунг-конг-коланг, хотя теперь и сам плохо сознавал это. В паузах между ударами он просто жалобно верещал и пытался отворачиваться, хотя особого смысла в этом уже не было. То, что он пытался уберечь, меньше всего походило на человеческое лицо. Опознать сына на второй минуте поединка не сумела бы и родная азиатская мать.

Когда секунданты кое-как разняли соперников, на арену выпустили вертлявого самбиста-армянина и стокилограммового адепта греко-римской классики.

Этот поединок затянулся, потому что чернявый крепыш легко выскальзывал из медвежьих объятий здоровяка, а сам к сближению не стремился. Ещё и кусался между делом, раздражая этим аудиторию.

— Гля! Да он хуже Мкртчяна!

— Джигарханян какой выискался!

— Врежь этому лаврушнику, пузатый! Что ты на него смотришь?

— Вали его, вали-и-и!

Зал дрожал от негодующих улюлюканий и молодецких посвистов. Народу хотелось хлеба и зрелищ.

Хлеба — лёгкого, дармового. Зрелищ — пусть платных, но кровавых. Это для них придумали распятия на Голгофе и гладиаторские бои в римском Колизее.

Человек по кличке Итальянец, наблюдавший за реакцией публики, косо улыбнулся… Хотя какой, к чертям собачьим, Итальянец?! Разве шла эта дешёвая мафиозная кличка импозантному пятидесятилетнему мужчине с внешностью современного патриция, который возвышался над толпой плебеев в недосягаемой ложе с личной гвардией, баром и кондиционером? Одним только своим сходством с былым народным любимцем Кашпировским он вызывал мгновенное обожание у женщин и внушал столь же безоговорочное почтение мужчинам. Когда он выступал по телевидению, каждому хотелось верить, что в скором будущем все беды россиян рассосутся, как рубцы от исцелённой язвы. Очень подходящий имидж для человека, сосредоточившего в своих холёных руках все видимые и невидимые бразды правления Курганском.

Всеми уважаемый чеканный римский профиль и мало кому известное тёмное «итальянское» происхождение являлись двумя главными козырями Александра Сергеевича Руднева на данном этапе его карьеры.

После известных мер по упрочнению вертикали власти, когда Россия была разбита на федеральные округа, над которыми встали верные президенту люди, в Курганской области все пошло наперекосяк.

Кому вертикаль с перпендикуляром, а кому крутой угол падения. Первым испытал на себе это бывший губернатор.

Даже уголовные паханы сразу смекнули, что появление в области полномочного представителя президента приведёт к большим переменам. Они затаились, присматриваясь к новому «смотрящему». Губернатор продолжал вести себя как ни в чем не бывало. Он ведь не вором в законе себя мнил, а самым настоящим сенатором, поскольку пару раз в месяц вояжировал в Москву, где гулял по кабакам с саунами да заседал в Совете Федерации. Только апломба у него оказалось значительно больше, чем реальных денег и власти.

Не приглянулся вольнодумец президентскому наместнику, а потом вдруг и областная прокуратура против него ополчилась. И получился из губернатора прожжённый плут и мошенник, против которого возбудили уголовное дело по фактам незаконной приватизации госимущества. Осиротел Курганск. Один только перепуганный до инфаркта мэр остался. А до выборов нового главы области осталось всего два месяца.

Тут-то и всплыл из тёмной политической проруби Руднев А.С., первый заместитель опального губернатора. Президентский наместник наградил его ослиной приставкой и.о., дружески приобнял перед фотообъективами и поставил у штурвала: давай, мол, покажи, как лично ты понимаешь вертикаль власти и чем собираешься её подпирать. Это было почти стопроцентной гарантией победы Руднева на грядущих выборах. Под его контролем находились местная пресса, радио, телевидение — высокий рейтинг был обеспечен. Оставалось лишь оправдать оказанное доверие, чтобы не сковырнули раньше времени с губернаторского трона. Доказать своему благодетелю всю выгодность подобного гамбита. Ведь шахматный гамбит, между прочим, есть жертва пешки с целью развития остальных фигур, а в переводе с итальянского термин этот означает «подножка». Размен произошёл. По мрачной иронии судьбы главной фигурой, выдвинутой на ключевую позицию в Курганской области, уже почти стал Италь…

Черт! Руднев нахмурился. Если уж он сам под страхом смерти запретил приближённым поминать свою прежнюю кличку, то в первую очередь следовало отвыкать от неё самому. Нелегко, конечно, навсегда откреститься от прежнего авторитетного имени, но теперь оно было совершенно некстати. Итальянцы, они пусть строят свои коза ностра на Сицилии или в бесчисленных, как щупальца спрута, телесериалах. Да в дешёвых книжонках типа «Конь в пальто», одну из которых однажды подложили на рудневский стол злопыхатели. Там описывался некий курганский мафиози по прозвищу Итальянец, описывался не с лучшей стороны, но довольно правдоподобно, надо признать. Необходимо оградить себя от всяческих грязных намёков. Был Итальянец, да сплыл. А выплыл завтрашний глава областной администрации со всеми причитающимися ему правами и полномочиями. В этой ипостаси он не должен был иметь тёмного прошлого и подозрительных кличек.

Руднев окинул взором пиршественные столы бандитов, опоясавшие бойцовский ринг. Теперь снизойти к ним из ложи не позволял статус, но зато сверху они смотрелись как на ладони. Хрустели осетровыми хрящами, булькали шампанским, бренчали золотыми ошейниками, скрежетали перстнями о перстни. Все как обычно. Полный контроль над ситуацией. Братва внизу, а он над ней — завтрашний губернатор, который после трудов праведных во имя процветания родного края явился полюбоваться спортивными состязаниями вместе с земляками.

Руднев скользнул взглядом по переполненным трибунам и саркастически искривил губы. Народные массы. Быдло электоратское. Рабочая скотина, на долготерпении и безропотности которой сколочены все финансовые империи и пирамиды. Вот и сейчас львиная доля выручки от продажи билетов, напитков, закусок и прочей всячины незримо осядет в рудневских карманах, не говоря уже о тотализаторе, напрямую подпитывавшем его большую дружную «семью».

Публике действительно было наплевать, куда делись её кровные денежки. Единственное, о чем жалели зрители, что даже в борьбе без правил не позволяется отгрызать носы, выдавливать глаза, отрывать уши и раздавливать мошонки.

Когда псевдотайский боксёр отечественной бурятской сборки завёл на арене своё гнусавое «гин-нннда», плавно водя перед лицом растопыренными пятернями, публика приумолкла, напряжённо гадая: прольётся ли кровь на этот раз? На первый взгляд азиатский лягающийся кузнечик не производил грозного впечатления, как и его противник, похожий на начинающего культуриста в обтягивающих плавочках.

Но действительность превзошла все ожидания. Ах, какие эффектные удары вдруг обрушились на горекультуриста! В челюсть! Под ребра! По печени! Слева, справа, с разворота! Кулаком, ребром ладони, пяткой!

— Даваа-аа-ай!… Вааа-аа-ай!… Ааа-аа-ай!

Зал взвыл от восторга. Жалобным комариком попискивал микрофон рефери, которого никто не слушал. Братки стеной поднялись из-за столов, не давая секундантам выскочить на ринг. Какой ещё аут, в натуре, когда мочилово в самом разгаре?

Крутнувшись на месте, тайский боксёр так шарахнул культуриста ногой по уху, что тот рухнул на колени, оглушённый и беспомощный, в карикатурно лопнувших на заднице плавках. Оттого, что он мотал головой, пытаясь прийти в себя, брызги крови летели во все стороны, орошая ринг ярко-красными разводами. — — Добе-её-ей!… Бе-её-ей!… Её-ей!

Повинуясь окружающему исступлению, Руднев едва удержался, чтобы не вскочить и не присоединить свой голос к общему ликующему хору. Напрасно поскромничал. Это только придало бы его либерально-демократическому образу дополнительные привлекательные черты. Все как один! Народ и мафия едины!

— Ну-уу!.. Уу-уу!

Блестящий от пота победитель подпрыгнул, забавно передёрнув ногами в воздухе. Получив удар в висок, культурист опустился на четвереньки. Под его склонённой головой моментально образовалась малиновая лужица. Голый зад празднично сверкал в лучах прожекторов.

Руднев до хруста переплёл пальцы рук. Очень хотелось орать, сатанея от собственного крика.

Полтора года назад истошным воплем «забить их, как собак!» он развязал войну против своего заклятого врага Хана и его группировки. Короткая кровопролитная война завершилась полным разгромом Золотой Орды. По завершении междоусобицы Курганск, судя по публикациям в прессе и сводкам телевизионных новостей, смог вздохнуть свободно. Дело было представлено как очередная победа над организованной преступностью. В действительности же победила просто более коррумпированная группировка, после чего рядовые курганцы, конечно, могли дышать свободно, хоть до посинения.

Да только Рудневу было не до них, убогих. Невероятная по размаху криминальная пирамида вознесла его в заоблачные выси, откуда он равнодушно взирал на копошащихся внизу людишек. Насрать было Рудневу на них со своего Олимпа.

Тайский боксёр опять подпрыгнул и обеими ногами приземлился на хребет поверженного противника. Тот вскрикнул и растянулся на ринге ничком. Рраз! — победитель перевернул его лицом вверх, чтобы удобнее было молотить кулаками и локтями. Два! — оседлал соперника. Культурист пытался загораживаться вялыми руками. Перехватывая их по одной, азиат прижал обе к полу коленями, гортанно закричал и вдруг бросил корпус вперёд. К этому моменту зрители уже заворожённо притихли, поэтому столкновение лбов прозвучало так отчётливо, что каждый в зале невольно вздрогнул. Словно один бильярдный шар врезался в другой, оказавшийся полым внутри и расколовшийся, как скорлупа. Крак!

В следующее мгновение победитель уже расхаживал по арене, вскинув руки в торжествующем жесте.

Он упивался овациями и приветственным воем зрителей, а они безнаказанно наслаждались видом безжизненно распростёртого тела. Когда его начали укладывать на носилки, тайский боксёр рявкнул, как пёс, у которого отбирают кость, и бросился к поверженному, успев пнуть бесчувственное тело. Обслуга и секунданты дружно принялись крутить ему руки, но он ещё долго вырывался и что-то неистово кричал, нагнетая страсти в зале. Благодарная публика стояла на ушах.

Руднев почувствовал себя таким обессиленным, словно сам только что побывал на ринге. Он хотел было достать платок, чтобы промокнуть испарину на лице, но в этот момент его осторожно тронули за плечо и шепнули:

— Вас, Александр Сергеевич.

— Кто?

— Губерман. Говорит, что дело срочное.

Руднев взял трубку и бросил в неё раздражённо:

— Слушаю.

— Добрый вечер, Александр Сергеевич. Я звоню, чтобы поблагодарить вас за совет. Особняки фирмы «Самсон» действительно будут пользоваться большим спросом. Уже есть первый клиент. Между прочим, иностранец. — Сообщение завершилось заговорщицким смешком.

— Н-да? — Приятное возбуждение вернулось к Рудневу, и он вальяжно забросил ногу за ногу. — Ну вот, а ты сомневался. Лиха беда начало, верно?

— Верно, — откликнулся Губерман. — Лиха беда.

Руднев поморщился. Он терпеть не мог, когда кто-нибудь превратно толковал русские народные поговорки, которыми он увлёкся в последнее время с подачи референта, составлявшего для него тексты речей и выступлений.

— Не любишь ты, Боря, великий и могучий, — осуждающе сказал он. — При чем тут беда? Я имею в виду начало, успешно положенное начало. Это образное выражение. Когда дело подойдёт к завершению, я скажу: конец — делу венец. Понимаешь?

— Конечно, Александр Сергеевич. Но начало все равно было лихим, таким лихим, что… — Губерман прыснул в трубку.

Руднев отстранил сотовый телефон от уха, словно опасался брызг губерманской слюны, а когда вернул трубку в исходное положение, тон его был сух и официален:

— Завтра утром у меня с докладом. Все. Я очень занят.

Возвратив охране трубку, он уставился в зал, пытаясь определить, живого бойца уносят с арены или мёртвого. Откинулся разочарованно на спинку кресла. Этот был жив, хотя и здорово покалечен.

Уж чего-чего, а трупов и.о. губернатора за свою карьеру навидался предостаточно.

* * *

Незадолго до этого телефонного разговора новоиспечённому гражданину Израиля господину Кацу, уроженцу Курганска, наведавшемуся с исторической родины на родину малую, показали рыбину, и ему захотелось заплакать.

Отчего в нем прорезалась такая сентиментальность? Это же была не фаршированная мамой щука и даже не бабушкина сельдь под шубой. Самый обычный местный окунь, хоть и здоровенный. Неужели Каца охватила ностальгия по босоногому детству, когда он с друзьями-товарищами рыбачил на курганских прудах, именуемых здесь ставками? Нет. Гость города страдал, очень сильно страдал, но вовсе не от острого приступа ностальгии. Тогда, может быть, ему стало жаль задыхающегося окуня, судорожно разевающего губастый рот? Нет. Кацу стало жаль самого себя. А слезы наворачивались на его глаза по той причине, что окружавшие его молодые люди грозились запихнуть головастого окуня ему в задний проход, а потом сделать вид, что так и было.

Рыба гниёт с головы, но когда она гниёт в закупоренной прямой кишке человека, то и «царь природы» невольно вовлекается в этот процесс разложения.

Кац хотел жить. Окунь — тоже. Изогнув сильное тело и растопырив все своё шипастое оперение, он неожиданно запрыгал на столе, едва не свалившись на пол:

— Живучий какой! — искренне восхитился молодой интеллигентный собеседник Каца. — Ребята его три часа назад у какого-то Ивана-дурака на водку выменяли. — Он отодвинул бунтующего окуня подальше от края стола и пососал пораненный палец, доверительно сообщив при этом:

— Колю-у-чий! Потом его ни за что не вытащить… С виду — обтекаемый, скользкий. На самом деле — чешуя, гребень, плавники… Хотите попробовать?

— Не хочу! — истерично взвизгнул Кац.

Под низкими сводами подвала раздался дружный гогот парней спортивного телосложения, которые толпились у двери, с любопытством наблюдая за происходящим. Молодой человек поправил на переносице очки с дымчатыми стёклами и тоже хохотнул беззлобно:

— Вы меня не так поняли. Просто потрогайте это создание. Ну? Смелее!

Кац брезгливо ткнул окуня пальцем, понюхал ноготь и сварливо произнёс:

— Дикость! Абсолютная, беспросветная дикость!

— Так мы в дикой стране живём, — покаялся молодой человек. — Отсюда и нравы. Так что не испытывайте судьбу. Соглашайтесь. А?

— Но ваше предложение неприемлемо! — Кац выбрал самые убедительные интонации из всех возможных. — Зачем мне ваш особняк за два с половиной миллиона долларов на берегу какого-то вонючего ставка? Да я во Флориде виллу в два раза дешевле найду! Такую, чтобы до меня в ней проживала сама Синди Кроуфорд.

— Только не надо мне заливать тут про Синди Кроуфорд! — Молодой человек внезапно окрысился, сделался грубым и неприязненным. — Лично я её терпеть не могу.

— Как скажете. — Кац примирительно развёл в стороны открытые ладони.

Молодой человек хмыкнул и подтвердил:

— Вот именно. Как скажу, так и будет. — Он выразительно посмотрел на окуня, а потом на собеседника, как бы примеряя их друг к Другу — рыбу и человека.

— Мы договоримся, — быстро сказал Кац, проследивший за его взглядом.

— Всегда можно обо всем договориться. Решить вопрос к удовольствию обеих сторон. Я правильно говорю?

Утвердительного ответа он так и не дождался.

А это пугало. Не удавалось Кацу воззвать к совести собеседника, к его очевидной интеллигентности.

Даже туманные намёки на родственную кровь не срабатывали. Позади молодого человека стояли совсем уж несговорчивые ребята, тогда как за спиной Каца не было никого — ни моссадовцев, ни даже телохранителей, оставленных в целях экономии в далёкой Хайфе. Приходилось полагаться лишь на свою изворотливость и дипломатическую смекалку. Кац заискивающе улыбнулся:

— Такие подвалы я раньше видел только в кино про гангстеров. Думал, все это выдумки. Голливудские страсти-мордасти…

Молодой человек скучно посмотрел на него сквозь дымчатые очки и сказал:

— Это не кино. Это жизнь. Настоящая жизнь, настоящая смерть. Окунь вот сдохнуть успел, пока мы беседовали. Но вы же не станете настаивать, чтобы он был непременно живым?

Кац жёлчно напомнил:

— Я вообще ни на чем не настаиваю в отличие от вас. Мои доводы разумны, а ваши предложения абсурдны, Я отлично знаю рынок недвижимости. К примеру, у нас отдельный двухэтажный дом…

— У нас все иначе, — сухо перебил его собеседник. — Вы не так давно эмигрировали, должны помнить. Все эти утюги, кипятильники, паяльные лампы… Специфика такая, понимаете? Особенности национального бизнеса… Вам предлагается обзавестись особняком на родной земле. Или вы его купите, или ляжете в эту землю сами. И не надо больше торговаться. Я очень дорожу своим временем. — Молодой человек обласкал взглядом циферблат своих золотых часов «Картье».

Кац почувствовал, что на глаза его снова наворачиваются слезы, и тоном обманутого ребёнка напомнил:

— Я приехал покупать металлопрокат, а не особняк!

— Ничего страшного. Одно другому не помеха.

Наша фирма занимается самым разнообразным бизнесом.

Да, горько подумал Кац, клиентам, у которых по рыбе в заднице, можно навязать любой товар по самой фантастической цене. Ржавую арматуру, какие-то фантастические особняки, прокисший йогурт, использованные одноразовые шприцы и штопаные гондоны. Все раскупят и привередничать не станут.

Странно, что при таком подходе к делу Россия до сих пор не выбилась в мировые лидеры по экспорту…

А начиналось все так славно — факсограмма с приглашением на подписание сказочно выгодного контракта, торжественная встреча в аэропорту, белоснежный лимузин, шикарный фуршет, красивые тосты, гостиничный люкс с бесплатными девочками.

В итоге — мрачные застенки и вежливые угрозы соплеменника, заманившего Каца в коварную ловушку.

Вот тебе и АОЗТ «Самсон»! Был такой библейский герой, хотя рэкетом он, кажется, не занимался. Далила обкорнала ему кудри, он растерял свою силу и погиб.

А парни, собравшиеся в подвале вокруг несчастного Каца, были все, как на подбор, наголо стриженные.

И не Библией они руководствовались, а роскошно изданным фолиантом, на обложке которого изогнулся в виде свастики колесованный человек.

Перехватив взгляд Каца, интеллигентный собеседник многозначительно погладил лаковую обложку книги.

— Интересуетесь? Описание фокуса с рыбой я нашёл здесь. Хотите, зачитаю подробно, что и как?

Кац с ненавистью посмотрел на лупоглазого пресноводного обитателя и буркнул:

— Не хочу. Лучше уберите… это.

— Неприятное зрелище, верно? — посочувствовал молодой человек. — Но придётся вам потерпеть присутствие окуня. Если переговоры затянутся, он должен оказаться, гм, в надлежащем месте. Я уйду, а беседа продолжится завтра. Напрасная боль, напрасные хлопоты. Так что решайте. А про Флориду и Синди Кроуфорд больше не надо. Лучше сразу снимайте штаны.

Вздрогнув, Кац опасливо вцепился в брючный ремень и попросил:

— Не трогайте меня!

— Значит, договорились?

— Договорились, — просипел Кац, думая, что больше никогда в жизни не прикоснётся к рыбным блюдам.

— Отлично! — откровенно обрадовался молодой человек, азартно поблёскивая стёклышками очков. — Сейчас вас покормят и уложат спать. Утречком займёмся перечислением денег за особняк. Связь с Израилем у нас хорошо налажена, как вы могли убедиться. — Он тонко улыбнулся. — Подпишем простенькое соглашение. От господина Каца предоплата.

От АОЗТ «Самсон» — дом, построенный по нашему проекту.

— А взглянуть можно? — спросил Кац с нотками неожиданно пробудившегося делового интереса.

— Почему же нельзя? Но контракт я ещё не набросал. Привезу завтра.

— Я хочу посмотреть не ваш… контракт. — Кац с трудом пропустил слово «вонючий». — Я желаю увидеть этот… — На язык запросилось ещё более хлёсткое определение, которое опять пришлось проглотить. — …этот особняк.

Собеседник пожал плечами.

— Его вы тоже увидите. Но позже. Дело в том, что он пока не построен. Ваши два с половиной миллиона — это всего лишь предоплата. Теперь мы займёмся проектированием, составим смету. Через годик сдадим вам объект под ключ.

— Предоплата? За год вперёд? — воскликнул Кац, торгашеская натура которого не могла не возмутиться. — Я не желаю покупать кота в мешке!

— А рыбу в жопу желаешь? — мрачно поинтересовался один из представителей молодой гвардии фирмы «Самсон». Был он одет во все чёрное, как кинематографический злодей, но этот наряд в подвале выглядел как раз очень даже уместным. Парню явно не терпелось реализовать задумку шефа. Его зрачки сузились до размера двух карандашных точек.

Стараясь не смотреть на него, Кац заёрзал на своём колченогом стуле и сделал ещё одну попытку сократить явные убытки:

— Я заплачу авансом половину. Остальное — потом.

— Знаете, — молодой человек опять поправил очки и скорбно вздохнул, — у меня вот-вот возникнет желание продать вам сразу два особняка.

— Мы так не договаривались, — резонно возразил Кац.

— А если вы хотите, чтобы я соблюдал уговор, то и вы держите слово. Сами же сказали, что мы договорились. Вас кто-нибудь тянул за язык?

— Нет. — Кац постарался вложить в свой короткий ответ как можно больше сарказма. — За язык меня пока что действительно не тянули.

— Вот видите! — Молодой человек укоризненно покачал головою. — Следовательно, имеет место обоюдное согласие. Учитывая вашу вредность и несговорчивость, предупреждаю наперёд: не вздумайте потом оспаривать сделку, скажем, через Интерпол.

У вас в Курганске, насколько нам известно, осталась масса родственников. Не подводите их. Они вам потом во сне станут являться.

— А вам? — Кац на всякий случай съёжился, но храбро закончил фразу:

— Вам никто не является?

Он ожидал какой угодно реакции, но только не смеха! Сдержанно похохатывал собеседник, громко ржали парни за его спиной. Только теперь Кац по-настоящему понял, с какой страшной, неумолимой силой он столкнулся. Это тёмное воинство забавляло одно только предположение, что на свете существуют угрызения совести.

Отсмеявшись, молодой человек иронично склонил голову набок и весело признался:

— Для меня вы и эта дохлая рыба равноценны.

Просто два способа достижения одной цели. При этом окунь мёртв, а вы живы… Хотите, я прикажу его засолить для вас? На долгую память. Будете смотреть и вспоминать нашу встречу… Нет? Вы не любите рыбу?

— Терпеть не могу! — крикнул Кац, взор которого туманили слезы бессильной обиды и унижения.

Он сказал чистую правду. Рыбу, особенно окуней, он возненавидел на всю оставшуюся жизнь. Если бы не этот роковой визит в город детства, Кац никогда бы не осознал, какие же это мерзкие твари — окуни.

Глава 2

ИДИ И СМОТРИ

Никогда в Курганске не бывало такой адской жары в конце августа. До наступления осени оставалось несколько календарных листков, но лето, похоже, только вошло во вкус.

С каждым днём в городе снижалось потребление водки на мужскую душу населения, а сами эти души проявляли резкий спад всякой активности. В том числе и половой. Удивительное дело, но женщины не протестовали. Секс теряет всякую привлекательность, когда воду из кранов приходится выдавливать по капле, а пот при энергичных телодвижениях, напротив, льётся ручьями.

Для потного, разморённого и вялого большинства курганцев, не имеющих возможности выбраться на Лазурный берег или побережье Чёрного и даже Азовского моря, единственной отрадой оставались искусственные водоёмы. В народе их нарекли ставками.

Они — краса и гордость Курганска. Они — его слава.

Давно угасли в Курганске плакатные улыбки оптимистичных строителей развитого социализма. Лишь ставки сияют в своей первозданной красе на общем неприглядном городском фоне. Маленькие зеркала, старательно отражающие безразличные к человеческим проблемам небеса.

Имеется в Курганске несколько центральных ставков, прямо посреди жилых бетонных домен и плавящегося на солнце асфальта. Отклеившись от слипшегося в общественном транспорте людского месива, можно окунуться в воду в непосредственной близости от примет цивилизации. С точки зрения уринотерапии это даже полезно, но все же традиционная медицина не рекомендует плескаться в этих водоёмах, наполненных чем-то вроде тёплого бациллоемкого бульона. Уж лучше махнуть подальше от городского пекла — на окраину.

Можно приземлиться на берегу безымянного загородного ставка, окаймлённого плакучими ивами и суховатыми камышовыми зарослями. В самой широкой его части имеется даже небольшой романтический островок, вокруг которого с ранней весны до поздней осени неустанно бродят голозадые раколовы. И хотя они делают это усердно — днём и ночью, раки в ставке не переводятся. Они тоже учёные — в руки пацанов даются редко и неохотно.

Рыбье племя многочисленнее и разнообразнее рачьего. Поверхность воды на зорьке испещрена кругами от поклевок. А иногда тяжело и шумно всплывает неведомый пресноводный левиафан, потрясая воображение здешних рыболовов. Только и остаётся им, что языками цокать. Этих генералов рыбьего царства, русалоподобных чудищ с бессмысленными глазами ставок не выдавал никому.

Причудливо изогнутый буквой S, ставок распростёрся на три километра, то хвастаясь широтой своей натуры, то обнаруживая некую узость и ограниченность. Но глубина его местами достигала семи метров.

Прибившиеся к берегам окурки, пластиковые пробки, дырявые презервативы и раскисшие тампоны могли заинтересовать разве что безмозглых лягушек, мальков да водомерок, резвящихся на мелководье. Прибрежная мелюзга делала вид, что за пределами её маленького уютного мирка нет никаких тёмных глубин. Ведь стоит по легкомыслию сунуться туда, сгинешь навеки.

Уж лучше не забивать себе головы такими неприятными мыслями. Существует множество других, жизненно важных проблем. Просто голова от вечных вопросов пухнет. На сколько лет Филя младше Аллы?

Что не даст человечеству окончательно засохнуть, спрайт или фанта? Помогают ли крылышки прокладок воспарить над житейской суетой? И компенсирует ли свежее дироловое дыхание неистребимый запах несвежих носков?

Все это — жизнь. А смерть лучше оставить мёртвым.

Оскорблённые всеобщим забвением, молчат они о своих жутких открытиях, сделанных за последней чертой. Словно воды в рот набрали. Те, кто приобрёл печальный опыт в вышеописанном ставке, — в буквальном смысле. Иных вынесло на поверхность, прибило к берегу — страшных, раздутых.

Некоторых ставок так и не отпустил.

У зеленого островка, обрывистые берега которого круто уходят в воду, притаился маленький детский скелет, окутанный развевающимися лохмотьями плоти. Бесплатная кормушка для раков. Символ взаимной любви двуногих и членистоногих.

То, что было когда-то светловолосым двенадцатилетним мальчуганом, искало не рачьей взаимности, а богатого улова. Это маленькое существо, завидовавшее подвигам старших пацанов, приплыло сюда в одиночку. Глубоко-глубоко, там, где во мраке ощущались ледяные родниковые струи, детская рука отыскала соблазнительно широкую нору и юркнула в неё. Почти сразу пальцы нащупали узнаваемый наконечник сведённых воедино клешнёй попятившегося назад рака — матёрого и здоровенного.

Рука мальчика азартно тянулась за добычей. Рак, как водится, отступал все дальше и дальше. А когда пятерня решительно протиснулась в сплетение подводных корней, увлекая туда руку по самое плечо, у маленького охотника не осталось ни воздуха в лёгких, ни силёнок освободиться самостоятельно. Он протестующе закричал, оповещая мир о своей беде.

Но мир не заметил бурления пузырей на поверхности, а если и заметил, то не перевернулся. Не на части же ему разрываться из-за каждого утонувшего мальчугана, который, закупорив громадного рака в коварном гроте, превратился в назидательный памятник человеческой жадности.

Другой подобный монумент был водружён под водой на небольшом пьедестале из шлакоблока, намертво увязшем в чёрном иле. Волосы той, кого звали Зинкой, были мягки, шелковисты, пушисты. Тем, кто задевал их босыми ногами, казалось, что это просто водоросли. И никто не знал, что внутри девушки торчит нераскупоренная бутылка шампанского, которое никто никогда не выпьет за праздничным столом в честь двадцать третьего дня её рождения.

Девушку утопили в нескольких метрах от стихийно возникшего пляжа, на противоположном от дачного посёлка берегу. С тех пор, как здесь была установлена импровизированная вышка — ржавая горка, украденная с детской площадки, — каждому хотелось бултыхнуться с неё в воду. Подростки ныряли часами, до полного изнеможения и тошноты. Некоторые из них, врезаясь в толщу воды, едва не целовали подпорченное рыбами лицо утопленницы. У неё, правда, не было губ, чтобы ответить на нечаянный поцелуй, зато зубы прекрасно сохранились. А разбухшие руки выжидательно распростёрлись в глубине, готовые обнять визитёра, прижать к груди и не отпустить наверх, где звучит весёлый смех и светит солнце. Однажды у утопленницы это должно получиться. Как только внутри её поселится кто-то более могущественный, чем вздорные червячки-паучки…

Остальные тайны ставка были не такими впечатляющими. Кое-какое оружие, от которого кое-кому потребовалось избавиться. Ножовка, неумело расчленившая чьё-то постылое тело. Украденный в сельпо сейф, в котором не оказалось ничего, кроме скучной документации. Пара велосипедов. Коляска благополучно выросшего младенца. Ведра. Крючки. Грузила.

Основное сосредоточие металлолома образовалось у высокой насыпи, по которой тянулась грунтовая дорога в дачный посёлок. Это было самое глубокое место ставка, потому что когда-то здесь зиял заброшенный котлован. Смельчаки, заплывавшие в эти мёртвые холодные воды, немного пугались, натыкаясь на неожиданное препятствие, но вскоре убеждались, что под ними всего лишь гладкая цистерна бездарно утопленного бензовоза. Протрезвев, водитель заявил в милицию об угоне, и «ЗИЛ», наполненный горючим, до сих пор числился в розыске.

Ставок правду знал, но молчал. И с надеждой прислушивался к каждому всплеску, будоражащему его поверхность. Почему-то он был убеждён, что это необычайно знойное лето будет весьма богатым на улов.

* * *

Чудная история приключилась на берегу ставка с Ванькой Богословским, когда он выпил, не закусил и впал на солнцепёке в прострацию с уже ненужной удочкой в руках.

На рассвете в воскресенье он притопал из своей деревушки к ставку, переправился на схороненной в камышах плоскодонке на островок и уселся на своей любимой проплешине на крутом бережку. Он полагал, что место это заколдованное, поскольку без улова не уходил отсюда ещё ни разу.

Прошлым летом сгинул без вести его единственный белобрысый сынишка, отправившийся за раками. Ванька потом весь ставок раз десять обошёл, голос сорвал, тоскливым криком глотку надсаживая, а остров вообще на карачках исползал. Не нашёлся мальчонка, как в воду канул. Утоп, давно догадывался Ванька, хотя людям никогда не признавался в этом. Он и к рыбалке пристрастился, чтобы реже смотреть им в глаза.

Тяжело было ему жить с таким страшным знанием, почти невмоготу. И без жены, которая зачахла в одночасье, тяжело. Дочь Варенька уже взрослая совсем стала — в университете училась. Лето она, правда, старалась с отцом проводить, но осень, зиму и весну надо было в одиночку как-то перетоптаться.

Лишь на островке, пригорюнившись с удочкой, Ванька понемногу оттаивал сердцем. Ощущалось тут смутно присутствие маленькой родной души, незримо обитавшей где-то совсем рядом. Камыш зашуршит, а Ваньке чудится детский шёпот. Стрекоза на шею присядет — как вроде кто-то пальчиками прикоснулся.

Ставок забрал сынишку, в этом Ванька почти не сомневался. А взамен открыл местечко, где клёв с утра до вечера, словно рыбу кто-то сюда специально приваживает. Много раз Ванька порывался понырять под обрывчиком, да духу не хватало. Вот и сидел на бережке со своей удочкой, неподвижный, словно могильный камень.

Появился улов — не переводилась с той поры и водочка, к которой Ванька пристрастился не меньше, чем к рыбалке. В полдень он, как обычно, вынес полное ведёрко на шоссе, чтобы продать за сколько придётся. Городские парни, притормозившие рядом, богатый улов ссыпали на обочину, а выбрали одного только большущего краснопёрого окуня. Зато дали за него целую литровую бутылку иностранной водки, чистой как слеза. Как тут не выпить? Дивясь странным покупателям, Ванька прихватил снасти и вернулся на островок — вроде как рыбалить, хотя уже знал, что напьётся, крепко напьётся. Хлебнёт из горлышка горькую и забормочет, уткнувшись пустым взглядом в воду: эх, сынок, сынок… Опять хлебнёт и опять забормочет. Вот и вся пьянка.

А дальше все пошло не так, как всегда. Не развалился Ванька на травке, не захрапел. Просто, просидев несколько часов кряду на самом солнцепёке, сделался вдруг вялым и каким-то помертвевшим, хотя окружающее воспринималось как раз непривычно ярко и живо. Солнце голову напекло? Он с трудом поднял чугунную голову к небу, прищурился и, прежде чем в глазах померкло от невыносимо яркого света, успел отметить про себя схожесть солнечного диска с сияющим ликом, склонившимся над ним.

Потом под сомкнутыми веками в багряной тьме поплыли оранжевые круги, замельтешили зеленые козявки. И незнакомый голос вдруг забубнил на ухо что-то про сборище сатанинское, про десятидневную скорбь и всякие напасти. Не было сил даже помотать головой, отгоняя это наваждение. Приходилось слушать, как будто радио в голове включили.

— Побеждающему дам белый камень и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает. И власть дам ему над язычниками.

И будет пасти их палкою железной…

Тембр и заунывные интонации этого голоса чем-то напоминали звучание похоронного оркестра с его надрывно фальшивящими трубами. Таким грозным и скорбным был голос, что Ванька, боясь свихнуться от тоски, все же сумел разомкнуть отяжелевшие веки.

Никого перед ним, конечно, не оказалось, лишь стеклянная гладь воды бесстрастно отражала перевёрнутый вверх дном мир.

— Э! — нерешительно воскликнул Ванька. — Кто здесь шуткует?

— Иди и смотри! — строго велел голос.

— Куда идти-то?

— Сиди, тебе сказано. Просто сиди и смотри.

— А, тогда ладно.

Преодолевая обморочную слабость, Ванька устремил взор на дамбу, по которой проходила грунтовая дорога от шоссе к дачному посёлку. Там было пока пусто, но чудилось, что к ней приближаются невидимые всадники.

Нет, как вскоре выяснилось, это был не глухой топот конских копыт. На дамбу, хрустя гравием и фырча моторами, неспешно въезжали один за другим три автомобиля, направлявшиеся в сторону посёлка.

Первой шла, норовисто покачивая массивным крупом, красная иномарка с олимпийскими колечками на сверкающем радиаторе. Сквозь открытое окно можно было рассмотреть рыжеватого спортивного парня, держащего перед собой зачехлённый карабин с таким удалым видом, словно это был меч в ножнах. Его крупная фигура заслоняла водителя, но Ванька догадывался, что второй седок ни в чем не уступает первому: такой же здоровый, самодовольный и наглый.

Когда из-под машины с резким хлопком вылетел камушек, Ванька невольно втянул голову в плечи, решив, что началась пальба. Пока, слава богу, обошлось, но оружие ведь с собой возят, чтобы стрелять.

Едва не касаясь бампером кормы алой иномарки, следом полз тупорылый вороной джип. Правивший им человек тоже ехал с опущенными стёклами. Он прижимал плечом к уху трубку с антенкой и раздражённо орал в неё на всю округу:

— Громче!… Что?… Какая, на хрен, пшеница? Я тебе про ячмень толкую — тысяча тонн на колёсах!…

Ванька сразу опознал в крикуне нового обитателя дачного посёлка, купившего здесь недавно сразу два участка и затеявшего грандиозное строительство.

С завтрашнего дня и Ванька будет там работать, чтобы Вареньке хотя бы на новое платьишко деньжат наскрести. И теперь он приглядывался к будущему хозяину с опаской. Сразу видно, что мужик этот из числа тех, кого принято называть… круглыми? Нет.

Может, крупными? Опять промашка… Ванька поднапрягся и вспомнил: крутыми их зовут, вот. Понятное дело, что этот, в джипе, тысячами тонн зёрна ворочает. Морда — о-го-го какая здоровенная. Такому бугаю зёрна много требуется, будь то пшеница или ячмень.

Проводив взглядом чёрный джип, Ванька переключил внимание на последнюю машину, следовавшую поодаль. Она, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, была не то чтобы белой, а бледной, как… лицо покойника в гробу. Сравнение, невольно всплывшее в Ванькином мозгу, заставило его невольно поёжиться. Чтобы прогнать глупые мысли, он попытался разглядеть седока светлого автомобиля, но взгляд его наткнулся на непроницаемо-тёмные стекла. Складывалось впечатление, что внутри вообще никого нет, а «жигуль» катит сам по себе, куда фары глядят.

Когда кавалькада разномастных автомобилей миновала дамбу и скрылась из виду, Ванька с изумлением обнаружил, что его колотит противная мелкая дрожь, похожая на озноб. На солнце наползла невесть откуда взявшаяся туча, а усиливающиеся порывы ветра уже вовсю теребили камыши и пускали серебристую рябь по воде, заставляя пёрышко поплавка раскачиваться в обманчивой пляске. Вместо того чтобы бестолково дёргать удочку, Ванька истово приложился к бутылке и засобирался восвояси. Он сдерживал себя, но все равно излишне суетился и спешил. Точно убегал от близкой опасности.

Когда через полчаса он, переправившись на «большую землю», неуверенно брёл в сторону шоссе, за которым лежала его деревенька, неожиданно грянула гроза. Только что ветер выворачивал тополиную листву наизнанку, гоня по дороге сломанные ветки и пыль, а через мгновение на иссохшую до трещин землю обрушился белый ливень — непроглядный, как туман. Гремело, сверкало, шумело. Гроза пришлась очень кстати, загасив огонь, расползавшийся по жухлой траве островка вокруг брошенного Ванькой окурка. Всего-то и успели жадные языки пламени оставить мёртвую проплешину на берегу да облизать до черноты листья деревца, под которым было так славно дремать в тенёчке между утренними и вечерними зорьками.

А Ванька… Непонятно почему, убравшись со ставка и опустошив бутылку ещё засветло, попал он домой лишь поздней ночью, когда в небе повисла полная луна, окрашенная в жутковатый кровавый цвет.

— Опять? Ну сколько можно, папа? — с укором воскликнула Варенька, спеша к нему через двор, — вся такая светленькая, чистая, лёгкая.

— Я самую малость принял, дочура, — повинился Ванька, спеша укрыться в летней кухне. Он шагал по двору, оскальзываясь и спотыкаясь — земля вокруг была усыпана недозрелыми яблоками, сорванными пронёсшимся шквалом. Отовсюду тянуло острым ароматом влажной полыни.

— Здоровье-то у тебя не железное! — не отставала Варенька. — Совсем себя не бережёшь! Пропадёшь ведь!

«А я уже пропал», — тоскливо подумал Ванька.

— Ты иди в дом, дочура, — попросил он. — Завтра мне на работу, проспаться нужно.

— Ужинать будешь?

— Да нет, я так…

Варя остановилась и кивнула, как бы соглашаясь.

На самом деле она подозревала, что у отца на кухне припрятана заначка, до которой ему не терпится добраться. Выждав минут пять, она решительно двинулась следом.

Хлипкий дверной крюк поддался её яростному напору с первого раза. Ворвавшись в освещённую комнатушку, девушка с удивлением наткнулась на довольно осмысленный взгляд отца. Он лежал на топчане, а руки его были чинно сложены на груди, поверх распахнутого томика Нового Завета. После исчезновения младшего братишки Варя пристрастилась к чтению святой книги, надеясь отыскать в ней ответ на свой немой укор всевышнему. Отец же даже газетными анекдотами не шибко увлекался, не говоря уже о Евангелии. Было совершенно непонятно, зачем понадобился ему чёрный томик с тиснёным крестом на обложке.

— Ты что, папа? — обеспокоилась девушка. — Случилось чего?

Вместо ответа он возвёл глаза к бугристому глиняному потолку и продекламировал с отсутствующим видом человека, вызубрившего наизусть совершенно непонятное ему стихотворение:

— Из дыма вышел человек… И ад следовал за ним… И сказано ему было…

— Ка… какой ещё человек? — Варе показалось, что она задыхается.

Ванька её шелестящий шёпот не услышал. Продолжал монотонно талдычить:

— …И сказано ему было, чтобы не делал вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву…

Власть же ему была — вредить саранче пять дней…

— Допился? — с отчаянием выкрикнула Варя. — До чёртиков допился, да?

— В этот момент она очень походила на свою покойную мать.

Ванька ничего дочери не ответил. Закрыл глаза и мгновенно уснул, как будто умер. Лицо его казалось незнакомым, осунувшимся и чужим.

Осторожно забрав из отцовых рук Евангелие, Варя пошла в дом, уселась возле настольной лампы и зашуршала страницами. Очень похожие слова про ад и саранчу нашлись почти в самом конце. Только в Откровении все оказалось наоборот: гигантские кузнечики были насланы вредить людям. Вслед за ними должен был появиться огнедышащий дракон, а уж потом — зверь, подобный барсу, с медвежьими лапами и львиной пастью. Или сначала все же этот кошмарный зверюга?

От волнения она не могла как следует вникнуть в набранный бисерными буковками текст и, отложив книгу, неожиданно для себя перекрестилась. Кажется, во второй или в третий раз за свою жизнь.

— Свят-свят-свят…

Глава 3

ЧИСЛО ЗВЕРЯ — ОДИН

Понедельник, как всякая житейская неприятность, подкрался незаметно.

По будням в дачном посёлке даже летом бывало не слишком многолюдно. Многие попросту сачковали, отдыхая где-нибудь в лесу или на море. А ответственные владельцы участков, наломавшие спины за выходные, разъезжались по своим комфортным городским квартирам с телевизорами, телефонами и горячей водой.

Те, кто остался куковать в посёлке всю будущую неделю, просыпались новым утром в благостном, умиротворённом настроении, потому что вчерашний неожиданный ливень сэкономил им уйму времени и усилий, уходивших обычно на полив грядок.

А вот чёрный зверь, привезённый из города в хозяйском джипе, никаких поводов для радости не видел, не слышал и не чуял.

Его звали Рокки. Это был трехгодовалый ротвейлер, мускулистый, массивный, мордастый. Среди прочих соплеменников его выделяли завидные габариты, не просто лоснящаяся, а прямо-таки сверкающая шерсть и ужасно скверный характер, являющийся точной копией хозяйского, только на звериный лад.

У обоих имелись общие любимые развлечения.

Так что они жили, дружили, не тужили и было им вдвоём хорошо. Однако прошлым вечером хозяин впервые крепко обидел Рокки, поизмывавшись над ним. Вздумалось хозяину продемонстрировать свою власть над могучим псом двум деншикам-телохранителям. Сперва он до одурения заставлял Рокки то сидеть, то лежать, то подавать голос, и все его команды были пропитаны едкой жёлчью, алкоголем и табаком. Было очень трудно, почти невозможно переносить этот запах проспиртованного человеческого безумия. Хотелось взвыть, хотелось броситься на издевательски гогочущих хозяйских холуёв и вырвать им кадыки, но приходилось униженно ползать на брюхе.

Рокки терпел. Долго терпел.

— Видали? — торжествовал хозяин. — Он даже лук жрёт, если я приказал. А сейчас я его ещё служить заставлю… Ап!

— Клево, шеф, — согласился один из холуёв, тщательно пережёвывая слова вместе с ветчиной и сыром. — У моего кореша точно такой же кобелюга.

Сам чёрный, как негритос, но умный, спасу нет. Тапочки подносит. Без балды.

— Мой тоже поднесёт, — заявил хозяин.

— Не-а. — Второй холуй оценивающе посмотрел на Рокки и недоверчиво покачал головой. — Если не натаскан, то фиг его заставишь. Упрямый он у вас, шеф, не в обиду вам будет сказано. И вроде как заторможенный, нет?

— Ты сам заторможенный, как экономическая реформа… Рокки!

Тут все и началось. С непонятного псу слова «тпчк» — хлёсткого, как удар поводка. Укоризненный собачий взгляд не действовал. Хозяин повторял своё заклинание все настойчивее, а потом принялся тыкать Рокки мордой в два съёмных следа своих потных ног: тпчк-тпчк-тпчк!

Ловить их надо было, что ли? Или охранять? Или поужинать ими? Рокки маялся. Хозяин, подзадориваемый обидными похохатываниями своих холуёв, распалялся все сильнее, требуя с настойчивостью заевшей пластинки:

— Тапочек подай, тварь безмозглая! Тапочек!

Обеими руками он вцепился в уши ротвейлера, выкручивая их с пьяной жестокостью.

— Bay! — Рокки пошире расставил лапы и напружинился, сопротивляясь нажиму.

Убедившись, что теперь пригнуть собачью башку к полу невозможно, хозяин изо всех сил пнул его под ребра и злобно выругался, прогоняя прочь. Рокки с недоверчивой внимательностью заглянул в его мутные глаза: неужели?

— Вон! — подтвердил окрик. — Пшел вон, болван!

Вмиг скиснув, Рокки понуро поплёлся во двор, забился под хозяйский джип и стал ждать, когда его позовут обратно, чтобы извиниться. Но про него забыли. Возились наверху, гомонили, орали в три зычные глотки: «Тага-а-а-анка!», пугая притихший в ночи посёлок. Потом все уснули, а Рокки остался в гордом одиночестве, голодный и злой.

Из открытых настежь окон дома в душную влажную тьму струились отвратительные запахи, один другого хуже. Рокки негодующе крутил носом, когда до его ноздрей доносились все новые и новые оттенки вони: кислый пот… подгнившие зубы… давно не мытые задницы. Ещё никогда пёс не ощущал несовершенство людей так болезненно, так остро. И никогда прежде он не относился к хозяину просто как к одному из представителей человеческого племени.

— Ах-х-х…

Рокки собрал кожу на лбу в скорбную гармошку и поудобнее умостил морду на вытянутых вперёд лапах.

Стоило ему сомкнуть глаза, как он тут же просыпался, вздрагивая так, словно ему снова и снова кричали на ухо требовательное: «Тпчк!» Пришлось отказаться от надежды забыться в дрёме. Тяжело вздыхая, Рокки уставился в темноту, переваривая обиду и вынашивая планы мести. Не хозяину — это было бы чересчур.

Окружающий мир — вот против кого была направлена глухая злоба чёрного зверя, слившегося с непроглядным мраком.

Эта злоба, от которой сводило челюсти, к рассвету разрослась до размеров тучи, окутавшей собачий мозг. И предрассветная мгла казалась естественным продолжением этой тучи.

Когда на небе всплыло солнце, Рокки все так же неподвижно лежал на брюхе, с виду не более опасный, чем куча угля. Но он внимательно, очень внимательно следил за узкой улочкой, тянувшейся мимо хозяйских владений. Он знал, что по утрам там часто снуют люди, несущие в вёдрах восхитительно свежую воду. Рокки судорожно сглотнул набежавшую слюну.

Ему никто не догадался принести хотя бы миску» воды, не говоря уже о еде.

Ага! Вдали раздались неспешные уверенные шаги, заставив собачьи уши насторожённо встрепенуться.

Рокки безошибочно угадал, что по улочке идёт мужчина, и, завидев его, приподнял голову. Ворота, пропустившие вчера во двор обе машины, так и остались распахнутыми настежь, что позволяло добраться до раннего прохожего в несколько прыжков. И все же эти прыжки не были сделаны. Прислушавшись к голосу благоразумия, Рокки остался на месте.

Мужчина в джинсах, шагавший по направлению к водопою, беспечно помахивая на ходу ведром, принадлежал к той редкой человеческой породе, против которой Рокки всегда ощущал себя жалким щенком.

Подобные мужчины возникали в пределах его досягаемости раз или два в жизни. Они не излучали ни одной из знакомых собакам эмоций, ни агрессии, ни робости, ни доброты, ни жестокости. Они просто существовали. Непостижимые, как пустота, и такие же недосягаемые. Рокки понятия не имел, что скрывается за этой пустотой, но не стремился узнать. Он даже скосил глаза в сторону, чтобы человек, проходя мимо, не почувствовал на себе его взгляд и не обратил на него внимания.

Оправдывая свою внезапную робость, Рокки вспомнил, что пускать зубы в ход против людей без хозяйской команды строго-настрого воспрещено. Да! Пусть хозяина не всегда получается любить. Но слушаться его необходимо. Даже если он распространяет вокруг себя волны безумия, дышит ядом и бьёт. Тпчк!

Негодующе чихнув, Рокки отворил чемоданообразную пасть и часто задышал, роняя с языка горечь обиды. Это помогло лишь отчасти. Он предпочёл бы сорвать гнев на шкуре какой-нибудь шелудивой шавки, опрометчиво забредшей в его владения. Кошек Рокки не трогал, опасаясь лишиться глаз. А вот всякая собачья мелюзга, готовая при его приближении брякнуться на землю, подставляя брюхо в знак капитуляции, его вполне бы устроила. Подставленное брюхо — это хорошо. Оно такое мягкое и податливое!

Постанывая от нетерпения, Рокки подобрал лапы так, чтобы можно было мгновенно выскочить из засады. Чужие собаки не являлись табу. Если Рокки выпускал из них дух, хозяин кричал на него при посторонних и даже притворно стегал поводком, но они оба знали цену этому наказанию. Просто ещё одна традиционная забава. Разорвав чужую шавку, следовало лишь притвориться виноватым, подыгрывая хозяину, изображавшему праведный гнев.

И чёрный зверь по кличке Рокки с нетерпением дожидался, когда ему доведётся поиграть в любимую игру снова.

* * *

«Оп-ля, — вкрадчиво произнёс узкоглазый бритоголовый человек, оседлавший маленькую лохматую лошадку. — Оп-ляааа!» В руке он сжимал длинное кривое копьё, на острие которого была насажена чья-то знакомая голова. Чья именно? Сообразить это мешал леденящий ужас. А бритоголовый, наслаждаясь оцепенением зрительницы, завертелся вместе со своей лошадкой волчком, тоненько повизгивая все громче, громче, громче…

Семилетняя Эллочка проснулась, с облегчением узнавая привычный будничный мир, приветствовавший её призывным скулежом Тошки. Просясь на улицу по неотложным утренним делам, пуделек, похожий на миниатюрного белого ягнёнка, беспрестанно скрёб коготками по полу и громко жаловался на нестерпимую тяжесть в маленьком мочевом пузыре.

Девочка посмотрела в окно, чтобы страшный сон поскорее испарился в лучах утреннего солнца. Там все было настоящим, реальным и успокаивающим: резко прорисованные кроны деревьев, яркое небо, выпуклые облака. Теперь можно было заняться Тошкой, который всем своим видом изображал нетерпение. Вздохнув, девочка строго спросила:

— А подождать никак нельзя?

Тошка быстро-быстро завилял куцым хвостиком, напрочь отметая такое предположение. Пришлось натягивать маечку, шорты, совать ноги в шлёпки и тащиться вниз. Когда девочка поставила ногу на первую ступеньку узкой лестницы, мать оторвала растрёпанную голову от подушки и ехидно бросила ей вслед:

— Ну как, ещё не жалеешь, что завела щенка? Шесть утра, между прочим. Могла бы преспокойно спать…

— Я-то не жалею, — откликнулась Эллочка. — А ты не жалеешь, что завела меня? — Она ехидно передразнила мать:

— Шесть утра, между прочим.

Людмила рассмеялась, падая обратно на подушку:

— Но тебя не нужно выгуливать. Я могу валяться в постели хоть целый день.

— Некоторые, — саркастически сказала девочка, спускаясь по лестнице,

— некоторые только и думают, как бы поваляться подольше, вместо того чтобы встать и заняться каким-нибудь полезным делом.

— Ах ты, малявка! — с весёлым возмущением крикнула мать, но дверь уже успела закрыться за дочерью.

Очутившись на свободе. Тошка пулей метнулся во двор, а Эллочка немного постояла на крылечке. Садогород с узенькими тропками казался неприветливо-мокрым, несмотря на поднимавшееся солнце. Очень не хотелось тащиться в дальний конец участка через всю эту сырость, но совсем уже взрослой девочке было негоже моститься под ближайшим кустиком, как какому-то неразумному шестимесячному пудельку. Вздрагивая при каждом соприкосновении голых ног с мокрыми растениями, она направилась к кабинке уборной.

Проводив маленькую хозяйку взглядом, Тошка раскорячился на зябко дрожащих лапках под своей любимой яблоней, стараясь не касаться задком холодной земли. Поднатужился — кучка. Ещё разок — другая. А вот на третьей дело застопорилось. Тревожный спазм желудка втянул заготовленную колбаску обратно. Приподняв уши, Тошка повернулся в том направлении, откуда до него донёсся низкий рокочущий рык большого зверя.

Подстёгиваемый паническим трепыханием сердечка, Тошка едва не пустился наутёк, но тут же почти успокоился. Здоровенный чёрный черт оказался не таким страшным, каким успело намалевать его воображение. Кого пугает далёкая опасность? А рычащий пёс находился в соседнем дворе, за ржавой металлической сеткой. Он был слишком лёгок, чтобы прошибить изгородь своим мощным корпусом, но слишком тяжёл, чтобы перемахнуть через неё прыжком.

Тьфу! Пренебрежительно фыркнув, пуделек демонстративно соорудил на земле третью кучку, отряхнулся, собрался с духом и звонко затявкал, рекомендуя чёрному чужаку не разевать пасть на чужую территорию.

От возмущения громадный пёс захлебнулся слюной. Не отрывая от щенка подёрнутых кровавым туманом глаз, он молча бросился на сетку. Тошка на всякий случай отпрянул, но, как он и предвидел, чёрного пса попросту отбросило назад, да ещё в придачу оцарапало колючей железной бахромой.

— Съел? Съел? Съел? — торжествовал Тошка.

— Гад! — коротко откликнулся чужак, приглушая звук, чтобы не привлекать внимание лишних свидетелей. Мрачно взглянув на щенка, он неожиданно сорвался с места и припустил прочь, затерявшись вскоре среди кустов крыжовника и смородины.

Обратив забияку в бегство, Тошка изменил тон своего тявканья на победоносно-издевательский. Хозяйка уже шла к нему, и было приятно показать ей свою преданность и отвагу…

Тем временем чёрный пёс по кличке Рокки злорадно осклабился на бегу. Он не стал попусту рычать, лаять и атаковать железную паутину, отделявшую его от нахального комочка мяса и шерсти. Он принял другое решение, и на его клыках уже ощущался вкус чужой крови, а в ушах звенело предсмертное верещание маленького засранца.

Вымахнув на улицу, Рокки неуклюже проехался на лапах, вздымая пыль и камешки, затормозил, повернул налево и поспешил туда, где соседский двор был обнесён оградой лишь наполовину. Перейдя на крадущуюся рысь, он чёрной тенью скользнул вдоль стены чужого дома и притаился за углом. Голосистый засранец семенил прямо навстречу, ведя за собой такое же хилое, хотя и двуногое существо. Неважная защита для пудельков, нарывающихся на неприятности! Рокки угрожающе пригнул башку к земле и шагнул вперёд, обнаруживая своё присутствие. Это был сюрприз, доставивший удовольствие лишь ему одному.

Когда Рокки позволил вырваться наружу яростному хрипу, так долго клокотавшему в глотке, пуделек замер, словно наткнулся на невидимую преграду, и визгливо оповестил хозяйку о наглом вторжении чужака. Затем, с чувством исполненного долга, он метнулся назад, вверяя свою судьбу в руки семилетней девочки.

Чтобы преодолеть три метра, щенку пришлось оттолкнуться от земли несколько раз. Ротвейлер покрыл почти такое же расстояние одним прыжком.

Тошка ещё только тормозил всеми четырьмя лапками у Эллочкиных ног, когда преследователь взвился в воздух вторично, готовясь обрушиться на жертву всеми своими килограммами мышц и влажными от нетерпеливой слюны клыками.

Прыжок Рокки был скомкан возгласом «фу!», по-детски тоненьким, но достаточно громким и повелительным, чтобы обжечь пса подобно удару хлыста.

Автоматически перегруппировавшись в полёте, Рокки приземлился раньше, чем собирался, едва не кувыркнувшись при этом через голову. Увлекаемый стыдом и инерцией, он промчался мимо девочки, на руках у которой примостился проклятый щенок. Для служебной собаки это была совершенно недосягаемая высота.

Обескураженно вывалив розовый язык, чёрный пёс сидел и смотрел, как девочка шествует к своему дому, унося добычу, делавшую вид, что рвётся из хозяйских рук в бой. Эти притворные телодвижения сопровождались истеричным лаем.

Вздорная собачонка, смахивающая на белого кудлатого ягнёнка, ускользала из-под самого носа чёрного зверя.

Эллочка не оборачивалась. Пять шагов… Восемь… Десять… Немигающий взгляд Рокки, устремлённый в спину девочки, уже был готов блудливо ускользнуть в сторону, когда она неловко оступилась и замешкалась у крыльца. Опустив пуделька на верхнюю ступеньку, девочка произнесла слова, которые не следовало говорить в присутствии злопамятного ротвейлера:

— Не бойся, Тошка. Я сейчас. Только тапочку подберу.

Тпчк! Невинное словечко прозвучало для Рокки как провокационный вызов. Если вчера он молча снёс все издевательства от господина, то это совсем не означало, что то же самое может позволить себе какая-то пигалица с тоненькими ручками, ножками и шейкой. Главная собачья заповедь — «не убий человеческого детёныша» — мгновенно померкла в мозгу ротвейлера под наплывом ярких вчерашних воспоминаний, и он молча бросился на девочку, посмевшую насмехаться над ним.

Это была молниеносная атака, составленная из трех размашистых скачков. Третий, по расчётам Рокки, должен был стать последним — для девочки. Голосистый щенок его уже не интересовал. Взвившись над землёй, Рокки метил лапами в тщедушную грудь обидчицы, а клыками — сразу в её беззащитное горло.

Но и этот прыжок был прерван в полёте! Вместо того, чтобы сбить с ног жертву, Рокки сам рухнул наземь, столкнувшись в воздухе с тяжёлым металлическим снарядом, который врезался прямо в собачью башку. Вообще-то это было обычное оцинкованное ведро, наполовину наполненное холодной водой.

Хотя ротвейлер воспринял его как карающую десницу, обрушившуюся на него за греховную попытку растерзать человеческого детёныша.

Это сногсшибательное чудо каким-то непостижимым образом сотворил человек, явившийся с улицы следом за Рокки и приближавшийся теперь к нему.

Тот самый, носивший в себе пустоту! Словно порыв ветра тронул чёрную шерсть Рокки, прижал его уши к голове и толкнул в грудь, заставив попятиться, оседая на подгибающихся задних лапах. Мужчина в джинсах гнал перед собой волну энергии — не злой и не доброй, но от этого особенно мощной.

Девочка с щенком успели улизнуть в дом. Мужчина и громадный чёрный пёс остались во дворе один на один.

Холодный душ вполне остудил бойцовский пыл Рокки, но он все равно ощерился, подчиняясь древнему инстинкту, повелевающему встречать противника в клыки. Неубедительно рявкнул. Никаких более радикальных решений в его гудящей башке не возникло.

— Пасть — закрой, — спокойно посоветовал мужчина, остановившись рядом.

Взгляд Рокки, помимо его воли, был притянут необычайно светлыми глазами незнакомца. Захотелось заскулить, а ещё лучше — завыть, протяжно и тоскливо. Человеческие глаза напоминали дневной свет в сильную стужу. А их выражение… Так отстраненно смотрит зимнее небо на околевающих от холода собак. Свысока. Равнодушно.

Рокки поспешно спрятал клыки и понурил голову.

Неумолимая воля, излучаемая этими странными глазами, не позволяла выдерживать их взгляд слишком долго. Страдальчески наморщив широкий лоб, пёс ожидал пинка, заранее зная, что не посмеет даже огрызнуться в ответ. Но вместо удара до него долетело миролюбивое:

— Домой иди, вояка.

Почему-то от этого голоса сердце пса сжалось, а вокруг него в груди, наоборот, образовалось очень много горячего пространства. Вот какой повелитель был нужен Рокки с щенячьего возраста. Но собаки не выбирают хозяев. Как люди — своих богов.

И Рокки поспешил к своему личному господу, с каждым скачком освобождаясь от чужой власти, под которую опасался попасть навсегда и бесповоротно.

* * *

Людмила вспомнила о необходимости дышать, только когда внизу хлопнула дверь и зазвучали торопливые шаги по лестнице, сопровождаемые цокотом Тошкиных коготков. Истерика, которую закатил пуделек, подняла женщину и погнала её к распахнутому окну. Похолодев от ужаса, она успела увидеть, как соседский кобель ринулся на её дочь, а потом откуда ни возьмись прилетело ведро, оставляя за собой сверкающую водную дугу, и оглушило зверюгу.

— Господи, — обессиленно прошептала Людмила, а потом повторила чуть громче:

— Господи, боже мой! — Она обняла подбежавшую дочь, прижала её к себе и опять выглянула в окно, словно опасаясь, что чёрный пёс может попытаться проникнуть в дом.

— Все в порядке, мамочка. Нам не страшен серый волк. — Эллочка высвободилась из удушающих объятий и тоже высунулась наружу.

Ротвейлер уже исчез. Прогнавший его незнакомец в линялых джинсах и синей рубахе поднял ведро и стоял спиной к дому. И женщина, и девочка одновременно обратили внимание на ширину его плеч, но лишь искушённые возрастом глаза оценили по достоинству также узкие бедра мужчины и его поджарый зад.

— Ты его знаешь, мам? — тихо спросила Эллочка'. — Он кто?

«Очень бы я хотела знать, кто он такой и откуда взялся», — подумала Людмила, хотя вслух произнесла совсем другое:

— Не знаю. Но даже незнакомому человеку принято говорить «спасибо».

— Ой, и правда! — опомнилась Эллочка.

Она уже приготовилась окликнуть мужчину, но вместо благодарности тому было суждено услышать совсем другие слова:

— Э, ты! Очумел, что ли, к-ка-зел? Знаешь, сколько эта псина стоит, которую ты покалечил? Да за такие бабки десяток уродов вроде тебя в землю закопать можно! Живьём!

Девочка озадаченно захлопнула рот и перегнулась через подоконник, чтобы хорошенько разглядеть опередившего её грубияна, слегка гнусавящего и растягивающего гласные, как некоторые мальчишки в школе, мечтающие о бандитской карьере.

Последовала её примеру и Людмила. Касаясь подбородком дочкиных волос, она высмотрела на соседском участке молодого нахала в изумрудном спортивном костюме и огромных грязных кроссовках.

Он был одним из двух телохранителей молодого бизнесмена Максима Мамотина. Зелёный спортивный костюм парня постоянно маячил у Людмилы на виду. Всякий раз, когда она замечала этот костюм, расхаживающий по прилегающему участку, у неё моментально портилось настроение. Нет, верзила не обидел её ни единым словом и жеребячьими заигрываниями не докучал. Напротив, он совершенно не замечал соседку и её маленькую дочку. В подтверждение этого он всегда был готов непринуждённо извлечь из штанов внушительный розовый шланг и помочиться у всех на глазах. Плевал он на людей.

Клал на всех с прибором и не скрывал этого.

Вчера парень предавался своему любимому занятию особенно часто. В доме Мамотина шумно гуляли и орали песни. Судя по всему, парень тоже не остался в стороне от застолья и теперь испытывал тяжёлое похмелье и беспричинную ненависть к окружающему миру. К тому же за ссадину или шишку на башке хозяйской собаки он рисковал заработать точно такое же украшение.

— Оглох? — заорал парень, обозлённый тем, что его слова остались без внимания. — Я к тебе обращаюсь, ур-род! Ты зачем собачку обидел?

На этот раз мужчина в джинсах соизволил повернуться на голос защитника животных. Его чёткий профиль приятно удивил Людмилу. На нем, наспех покрытом свежим красноватым загаром, выделялись симпатичные белые лучики, протянувшиеся от уголка глаза к виску. Будто кто-то острыми коготками провёл по гладкой поверхности.

Выдержав паузу, мужчина неохотно разнял плотно сжатые губы и коротко бросил, как плюнул:

— Пасть — закрой!

Эту же фразу он недавно адресовал ротвейлеру, но теперь, обращённая к гнусавому гуманисту из соседнего двора, она прозвучала в совершенно иной, неприязненной тональности.

Похоже, похмельный спортсмен даже обрадовался перспективе утренней разминки.

— За пасть ответишь, — пообещал он, гнусавя с особым чувством. — За Рокки — тоже. Ур-род!

— Рокки — это кто? — скучно осведомился мужчина. — Кобель твой? А ты, значит, псарь при нем?

Почему тогда без поводка и намордника?

— Тебя колышет, почему он без намордника?

— Это как раз меня не колышет. Речь идёт не о собаке, а о тебе, — уточнил мужчина, разглядывая собеседника с холодным любопытством.

— Обо мне, значит? Ну-ну!…

Парню явно не понравилось, что его приравнивают к псу, пусть даже к породистому, с солидной родословной. Шумно дыша, он ухватился за ограду и тряхнул её так яростно, словно намеревался сорвать сетку с бетонных столбов или пробовал на прочность, прежде чем попытаться прорвать её с разбега.

Он не подозревал, что в этот момент в точности копирует тактику Рокки, напоминая его даже выражением физиономии. Убедившись, что преграда перед ним стоит непреодолимая, парень высказался по этому поводу столь витиевато, что обе зрительницы одновременно покраснели. Самым цензурным в этой тираде было предложение отсосать. Заинтригованная Эллочка бросила взгляд на мать, собираясь что-то спросить, но та сделала вид, что целиком поглощена происходящим внизу.

Невозмутимо выслушав оратора, мужчина хмыкнул:

— Бесплатный совет на будущее. Держи на привязи собак. Не распускай язык. Будешь жить долго и счастливо, без вавок в голове.

— Вавок?.. — Выдав новую порцию мата, парень ещё раз тряхнул сетку, сплюнул и направился к выходу на улицу, снова повторяя манёвр Рокки.

Мужчина досадливо пожал плечами и тоже пошёл прочь со двора, но, почувствовав на себе скрещённые взгляды зрительниц, стремительно поднял голову.

Эллочка вздрогнула, словно её окатили ледяной водой, а Людмила, только теперь вспомнив, что она полураздета, прикрыла грудь молитвенно воздетыми руками и отпрянула в глубь комнаты. Ей показалось, что она зарделась от макушки до кончиков пальцев на ногах. Или похолодела? Дивясь своему внезапному смущению, острому, как в давно забытом девичестве, она схватила со спинки кровати футболку и метнулась к противоположному окну, выходящему на улицу.

— Он же его убьёт, просто убьёт, — пробормотала она, туманя стекло своим участившимся дыханием.

— Кто кого? — деловито поинтересовалась Эллочка, отвоёвывая себе место у подоконника для обзора поля боя.

Вместо ответа Людмила рывком рванула на себя створки рамы, разом вспоров многолетний слой бумажных полос и впустив в комнату посторонние звуки вперемешку с лёгким сквознячком.

Мужчина уже стоял на узкой улочке и задумчиво помахивал ведром, как бы размышляя, стоит ли возвращаться к колонке за свежей водой. На приближающийся липовый «адидас» зеленого цвета он если и поглядывал, то мельком. Зато парень в спортивном костюме явно требовал самого пристального внимания к своей крупногабаритной персоне. Удостоверившись, что обидчик не убегает, не прячется, а стоит себе, скучает, парень медленно надвигался на него, явно обдумывая: куда врезать противнику в первую очередь? Каждый шаг его кроссовок сопровождался хищным хрустом гравия под подошвами.

— Есть примета: мужчина с пустым ведром — к несчастью, — предостерёг его невыразительный голос.

— Баклань, баклань, — разрешил парень. Он был на голову выше и на четверть центнера тяжелее мужчины, а потому мог позволить себе некоторое великодушие.

В унисон вскрикнув, зрительницы увидели, как парень поднял согнутую ногу и с силой распрямил её, метя противнику в живот. Удар получился мощный и очень эффектный. Восторженно грюкнуло подставленное под него пустое ведро и с тарахтением закувыркалось по улице. Провожающий его взглядом парень сильно смахивал на обескураженного футболиста, случайно отправившего мяч далеко за пределы поля. В этот момент мужчина коротко, без замаха, смазал кулаком по его расслабленно отвисшей челюсти. Едва поспевая за получившим ускорение туловищем, ноги парня бойко понесли его в заданном направлении.

Людмила видела такое только по телевизору, когда её новый муж упивался боксёрскими чемпионатами.

Кажется, это называлось нокдауном. Боксёры, пропустившие сильный удар в голову, очень похоже семенили по рингу. Налетев на препятствие, они приходили в себя, отталкивались от канатов и возвращались в боевую стойку, готовые дать сдачи.

Ничего подобного у рыжего парня не получилось.

Видимо, металлическая сетка оказалась неважной заменой эластичному ограждению ринга. Парень не отпрянул от ограды. Он всем корпусом ударился о неё и, шурша спортивным нарядом, неграциозно сполз вниз, в бурьян. Выбирался он на дорогу тоже некрасиво — на карачках.

— Сидел бы себе тихонечко, — предложил мужчина. — А я за водой. Никак не умоюсь с утра. Сначала собака бешеная, теперь ты.

Опять это нелестное сравнение с псом!

— Умоешься, — пообещал парень, принимая вертикальное положение. — Кровянкой!

— Наш победит, — авторитетно заявила Эллочка.

Людмила бросила на дочь быстрый косой взгляд.

Даю? Маленькая-маленькая, а туда же. Собственнические инстинкты просыпаются в женщинах ещё раньше материнских.

Когда она опять перенесла внимание на поле боя, горе-боксёр шёл на противника, на этот раз умело прикрывая руками лицо и корпус. Людмила не сразу поняла, почему правая рука парня не сжата в кулак, а заканчивается выпяченной ладонью, чем-то напоминая кобру, раздувшую капюшон перед броском. Людмила представила себе, как, сжимаясь на ходу в крепкий большущий кулак, ручища парня метнётся вперёд и всем весом врежется в голову незнакомца, а голова эта, такая независимая и симпатичная, слетит с плеч долой.

Но нет. Снова с ударом у парня вышла промашка.

Его противник гибко качнулся в сторону, замахнулся правой, но ударил левой — очень сильно и хлёстко.

Знакомая сцена повторилась — с той лишь разницей, что на этот раз ходячий спортивный снаряд отлетел на другую сторону улицы, где бурьян был ещё гуще — настоящие тропические джунгли в миниатюре. Там парень и сгинул, оставив на память о себе лишь треск и шелест. Ненадолго сорные заросли утихомирились, а затем опять пришли в движение, оповещая зрителей, что кто-то в их гуще ворочается, пытаясь сориентироваться в пространстве.

Мужчина в джинсах с ленцой приблизился к зарослям.

— Доволен?

Верхушки бурьяна заколебались. Они не знали правильного ответа. Мужчина слегка нахмурился:

— Может быть, ударить тебя ещё разок? С прицелом на будущее, так сказать, м-м?

На этот раз сразу все растения отрицательно мотнулись из стороны в сторону. Парня не устраивало будущее, в котором его будут прицельно лупить по лицу. Наверняка у него имелись какие-то другие. более приятные планы. Мужчина выждал несколько секунд, понимающе кивнул и, подхватив своё многострадальное ведро, удалился ровной походкой.

Людмила смотрела ему вслед. Ей ужасно хотелось, чтобы он обернулся и наградил её ещё одним изучающим взглядом. Она так и не разобрала — холодный он или обжигающий, этот взгляд?

Глава 4

ВСЕ ЯВНОЕ СТАНОВИТСЯ ТАЙНЫМ

Тем же утром, в начале недели, далеко-далеко от дачного посёлка с его чудо-окунями и чёрными зверями, рыскающими в поисках жертв, в большом городе с полуторамиллионным населением решалась судьба этого патриархального мирка, возведённого в конце двадцатого века на зыбком кооперативном фундаменте.

Не было ни торжественных речей, ни фанфар. Звучало лишь сдавленное покряхтывание молодого человека, тужащегося так сильно, словно он горы сдвигал на пути к поставленной цели. Что тут поделаешь?

В начале славных дел Боря Губерман, поставленный у штурвала АОЗТ «Самсон», как правило, подолгу маялся на унитазе, поскольку в голове его бурлили свежие идеи, а в желудке все лежало многодневным мёртвым грузом.

Твёрдый стул — он надёжнее жидкого, но сидеть на таком безвылазно — сплошное мучение. Вынашивая эту горькую истину, Губерман все чаще задавал бесполезную работу сливному бачку, надеясь хоть отчасти заглушить громкие стенания своего измученного организма.

Если бы все процессы происходили так же гладко, как мыслительные! Сел на унитаз, сделал своё дело, и — свободен как ветер в поле. Лёг на жену, исполнил свой долг, и — отдыхай. Так нет же! Тонкие губы Губермана сложились в скорбную улыбку много выстрадавшего человека. Он, столь ценивший своё время, был вынужден убивать его часами то на испанском унитазе, то на отечественной супруге. Самое обидное заключалось в том, что нередко эти усилия затрачивались впустую. А ведь Губерман, как всякий человек, любил радоваться плодам своего труда, привык гордиться ими. Привстав, он заглянул под себя и понял, что нынешний одинокий сморщенный плод не стоит и десятой доли тех стараний, которые на него ушли.

— Псу под хвост, — прокомментировал Губерман с жёлчной миной.

Это выражение сохранялось на его лице на протяжении всего утреннего туалета. Лишь дымчатые очки, наконец оседлавшие переносицу, слегка просветлили угрюмый облик. Точно солнышко сквозь тучи проглянуло. Вся хитрость заключалась в настоящей золотой (а не золочёной, как полагали многие) оправе. Подумаешь, оправа! Денег у Губермана и на целый золотой унитаз хватило бы, вздумай он потакать своей упрямой заднице. Хоть жри их, деньги, этим самым местом.

Миновав анфиладу комнат, Губерман вошёл в обширную кухню, напичканную чудесами техники и напоминавшую рубку межпланетного корабля. «Деньги, выброшенные на ветер», — сердито подумал он.

Две дуры, в ведении которых находились эти сверкающие агрегаты, справлялись кое-как лишь с тостером, плитой и мойкой. На большее ума у них не хватало.

Первая дура числилась законной супругой Губермана, а вторая ходила в домохозяйках. Вперевалочку ходила. Уткой. Он относился к обеим примерно с одинаковым презрением, хотя домохозяйка была ещё тупее жены. Зато она не донимала Губермана сексуальными претензиями и поила его по утрам кофе, а более умная дура — его жена — привыкла дрыхнуть до полудня, чтобы потом ночью изображать из себя ненасытную жрицу любви.

Утренняя чашечка кофе одиноко дымилась на необъятном резном столе цвета яичного желтка.

— Покушаете, Борис Яковлевич? — заученно спросила служанка, наперёд зная ответ.

Ответ всегда был отрицательный, но этим утром он прозвучал на пределе возможностей человеческих голосовых связок:

— Нет, нет и ещё раз нет! Я Тебе сто раз говорил, что я никогда не завтракаю, ни-ког-да! Неужели так трудно запомнить? Это же не инструкция по эксплуатации соковыжималки! Не описание микроволновой печи!

— Духовку я уже освоила, — робко вставила служанка.

Если она рассчитывала на благодарность, то очень даже зря. Потому что новая хозяйская тирада была выдержана в прежнем раздражённом духе.

— Голову свою бестолковую суши теперь в духовке! А меня оставь в покое! Дай мне возможность спокойно выпить кофе, а сама иди отсюда на., хм… В общем, займись чем-нибудь там… — Губерман неопределённо пошевелил пальцами.

Дождавшись, когда дура номер два пулей вылетит из кухни, Губерман окунул ехидно улыбающиеся губы в кофе. Утром в понедельник было заведено выдавать служанке деньги на хозяйство, а он не любил давать их — никому и никогда. Кроме того, Губерман прекрасно знал, что прислуга всегда ворует по мелочам, не может не воровать — он и сам поступал точно так же, только с другим размахом. Вот пусть сегодня и выкручивается как знает, когда дура номер один составит меню на обед и ужин. Сколько сунула себе в карман на прошлой неделе, столько оттуда и выложит.

Настроение помаленьку улучшилось. Потягивая ароматный кофе, Губерман взглянул на окостеневшего, усохшего окуня, валявшегося в уголке третьей по счёту дуры — жирной персидской кошки, наречённой женой Синди Кроуфорд. Вчера в припадке благодушия он прихватил домой окуня и предложил его Синди. Та посмотрела на него с укором и потащила брюхо по полу к хозяйке — жаловаться. Четвероногая тварь не признавала никакой другой пищи, кроме свежайшей мясной вырезки, и жрала её килограммами, игнорируя тот научный факт, что киски любят «Вискас».

А вот Губерман был не прочь побаловаться рыбкой… хи-хи-хи… с тем же господином Кацем, к примеру. В итоге лупоглазый окунь принёс фирме 2 500 000 долларов. Не кисло, очень даже не кисло. Потом, окрылённый успехом, Губерман спросил пацанов: где взяли золотую рыбку? На шоссе? А дачные участки в округе наблюдались? Да? Отлично! Летите-ка, соколы, орлами, разузнайте у сторожей, что это за посёлок, какому садово-огородному кооперативу принадлежит, кто председатель и как его найти.

Это было интуитивное, а следовательно, абсолютно верное решение. Как многие прирождённые коммерсанты, Губерман имел свои маленькие суеверные причуды и обряды. Специальная ручка для подписания контрактов. Особое присловье перед дальней дорогой. Тайное словечко на пороге нужного кабинета.

Шепоток в спину… А хоть даже и заговорённая пуля в затылок.

Сам Губерман никогда на спусковой крючок не нажимал, за язык никого не тянул, руки никому не выкручивал. Этим занимались совсем другие люди. И не его вина, что богатые тоже плачут. Плачут и платят. Например, за не существующие в природе особняки.

Губерман встал из-за стола, но, прежде чем выйти из кухни, не удержался и потрогал рыбу носком туфли. Почин сделан. Самая грандиозная в его карьере афёра будет построена на берегу безымянного ставка, в котором водятся такие великолепные окуни. На всех хватит.

В 8.00, садясь в поданную к подъезду машину, Губерман отключился от всех бытовых проблем, настроившись на важную, интересную работу. Прибыв в грандиозный офис, обустроенный когда-то Рудневым по последнему слову бизнеса, он не стал подниматься в кабинет, а спустился в подвальные недра, чтобы поинтересоваться самочувствием и настроением господина Каца. И то и другое оказалось паршивым, но Губерман только лучезарно улыбнулся и выложил перед пленником обещанный контракт. Полный ненависти взгляд, уловленный спиной на выходе, он отмёл безразличным пожатием плеч. Чужие обиды его не затрагивали. Он нисколько не интересовался переживаниями племени «обиженных», насрать ему было на них, если бы только не проклятые запоры.

Прежде чем отправиться в «белый дом», где предстояло отчитаться перед Рудневым, Губерман заглянул в райисполком, в котором был зарегистрирован интересующий его кооператив, захватил там копии учредительных документов и по дороге просмотрел их намётанным глазом, помечая розовым маркёром особо важные пункты. Листы бумаги после этой процедуры казались забрызганными кровью, но Губерман не обращал внимания на подобные пустяки. Он работал.

Ну-ка, ну-ка, судари и сударыни с тяпками и лейками, какие там у вас имеются права и обязанности?

Право одно — владеть своими хибарами да убогими наделами. Пока не отнимут. А среди обязанностей есть очень даже любопытные. Например, каждый владелец участка должен и посадки необходимые сделать, и какие-то таинственные агротехнические мероприятия произвести, и за прилегающей дорогой следить.

Причём не забывая своевременно оплачивать коммунальные услуги… Один пункт Губермана умилил особенно: «Соблюдать правила внутреннего распорядка, не допускать совершения деяний, нарушающих нормальную работу и отдых граждан на прилегающих участках». Ну просто песня! Выходило, что, прибрав кооператив к рукам, можно любого обвинить в несоблюдении обязанностей и вышвырнуть к чёртовой матери.

Вот, кстати, и перечень поводов, по которым бери любого за шкирку и выводи из дружного садоводческого товарищества. Каждый абзац устава — готовый пункт обвинения. Не уплатил своевременно за воду и электричество? Под зад! Игнорируешь, мерзавец, агротехнические мероприятия? По шее! Мешаешь окружающим мирно трудиться и отдыхать? В мешок, и — в воду! Ах, не хочешь в воду? Тогда получи свои целевые взносы взад и шагай отсюда, покуда цел. Вот и весь разговор. Короткий.

Обдумывая прочитанное, глава АОЗТ «Самсон» выбрался из машины, затесавшейся среди прочих толстозадых иномарок, осадивших здание обладминистрации, и, прижимая папочку к бедру, двинулся к монументальному входу, весь из себя скромный коммерческий муравьишка, едва заметный под сенью громады исполнительной власти. Ровно в девять часов он проник в главную приёмную области и, не испрашивая позволения секретарши, толкнул дверь, которую многие, очень многие мечтали хотя бы разок открыть столь же непринуждённо. Ибо даже мелкие рыночные коробейники Курганска зависели от большого человека, сидевшего в этом кабинете. Ни в чем ни разу не уличённый, зато по маковку облечённый властью, в своей области он был недосягаем и всемогущ, как бог и царь в одном лице.

Это лицо медленно обратилось к вошедшему и слегка обозначило щель рта, чтобы ответить на приветствие, предложить присаживаться и, наконец, сдержанно полюбопытствовать:

— Ну, что там у тебя за клиент появился? Давай хвастайся.

Губерман сдержанно похвастался, плавно переходя от колоритного описания окуня к результатам переговоров с Кацем. В заключение он поделился с благожелательным слушателем своими соображениями о механизме перечисления денег из-за границы и коротенько обрисовал будущность кооператива «Рассвет».

— «Рассвет», надо же. — Руднев хмыкнул. — Звучит, конечно, заманчиво. Просто сказка… — Задумчиво огладив крутой подбородок, он завершил свою мысль:

— Только сказка скоро сказывается, а дело?

Губерман поёрзал на стуле.

— Дело проще пареной репы, Александр Сергеевич. Главное — оперативно переоформить на нас землевладения и перерегистрировать кооператив. Например, включить его после смены правления в состав нашего акционерного общества. Был «Рассвет», станет «Закат». — Губерман позволил себе заговорщицкий смешок.

— Грамотно мыслишь, масштабно, — одобрил Руднев. — Но, думаю, тебе интересно и моё мнение услышать, а?

— Конечно, Александр Сергеевич. — Губерман весь подобрался. — За этим я и пришёл.

Он никак не мог приноровиться к новому стилю общения, диктуемому хозяином. Прежнее прозвище — черт с ним. Итальянец все равно стоял слишком высоко над своими подданными, чтобы кто-нибудь осмеливался обращаться к нему по кличке.

Было принято ограничиваться коротенькими односложными словами: «вы», «шеф», «босс». За спиной же Руднева ласково именовали Папой. Папа велел…

Папа сказал… Родной отец криминального народца.

Глава некогда дружной, сплочённой «семьи».

Интересно, размышлял Губерман, а долго ли ещё уважаемому Александру Сергеевичу Рудневу удастся сохранять контроль над невидимой империей, находясь за её пределами? Прежде он довольно удачно балансировал сразу на двух стульях, сидя днём в кресле высокопоставленного слуги народа, а ночью — на троне некоронованного вора в законе. Теперь, когда Папа окончательно предпочёл карьеру политического, а не криминального авторитета, его рейтинг в определённых кругах начал падать. Неужели это его не беспокоит? Неужели он всецело доверяет Губерману, позволив тому сосредоточить в своих руках почти все бразды правления, начиная от деликатных кукловодных ниточек и заканчивая жёсткой уздой, в которой полагалось держать разношёрстный сброд, именуемый по старой памяти итальянской командой?

Вздор. Быть этого не может. Губерман, прирождённый делец и финансовый гений, не пользовался уважением даже среди «своих» бригадиров и совсем уж низко котировался на межгруппировочной арене.

Обычный еврейский барыга. Кто с таким станет считаться всерьёз? Тогда зачем этот бал-маскарад? Что за подлянку ты затеял, уважаемый Александр Сергеевич Руднев? Какой гнилой расклад готовишь, тасуя свою краплёную колоду?

Силясь разгадать этот ребус, Губерман терпеливо слушал своего наставника, и руки его были чинно сложены на столе, как у примерного ученика. Стекляшки очков не отражали ничего, кроме преданности и исполнительности.

Однако истинные мысли и чувства умел скрывать не только он один. Руднев совсем не испытывал к Губерману тех отеческих чувств, которые умело изображал тоном и взглядом. Вовремя прикупить карту, а в нужный момент — от неё избавиться — это было одним из главных правил его игры. Самой жестокой и самой азартной игры на свете. Закладываешь себя с потрохами правящей верхушке. За это тебя допускают к игорному столу площадью 203, 7 тысячи квадратных километров. На кону один из 89 субъектов Российской Федерации — Курганская область. Карты сданы. Ставки сделаны, господа.

Председатель АОЗТ «Самсон» был в этой партии даже не шестёркой, а так, случайной козявкой на игровом поле. Руднев вовсе не ценил своего головастого подручного. Оценивал — да. Этим он, собственно говоря, и занимался в настоящее время.

Если разом выдоить разбухшее акционерное общество «Самсон», набежит не так уж и много — восемь, ну десять миллионов долларов. Основные деньги в обороте, в товаре, в недвижимости, а быстро распродать империю с молотка невозможно — в ситуации, когда на сто продавцов приходится один покупатель.

Эти замороженные капиталы не дают ничего, кроме капающих процентов прибыли. К тому же юридически Руднев не имел к собственности АОЗТ «Самсон» ни малейшего отношения. Итак, от силы десяток зелёных лимонов мог собрать он на неблагодатной почве отечественного бизнеса. Этого было мало, катастрофически мало.

Высокий покровитель Руднева, заседавший на почётном месте при государственной кормушке, недавно назвал точную цену своей любви и дружбы. Всего восемь циферок: 25000000 баксов. Почти четверть тонны денег. Без этого взноса в губернаторское кресло не сядешь. Никакие демократические выборы не помогут, хотя народные голоса нынче стоили дёшево — по бутылке водки в зубы и пламенные речи в качестве тостов: пейте за моё здоровье, голосуйте за меня, всегда будете сытые и пьяные. Да только без одного-единственного вкрадчивого голоса президентского наместника весь сводный хор избирателей ни хрена не значил. Потому и стоил этот голос в миллионы раз дороже. Солист, микрофон ему в глотку по самую стойку! Паваротти, мать его так!

Всякий раз, когда гнев начинал душить Руднева, он слегка ослаблял узел галстука и водил головой из стороны в сторону, заставляя себя не кипятиться. В принципе затраты с лихвой окупались за полгода, а все остальное время Рудневу светил один лишь чистый доход. Такая игра стоила свеч. Но где взять начальный капитал для того, чтобы поставить его на кон?

Личных сбережений на иностранных счетах у Руднева в полтора раза больше, чем запросил столичный выскочка, но было бы полнейшим безрассудством рисковать своими кровными деньгами. Требуемые 25 миллионов Руднев рассчитывал найти прямо у себя под ногами, на государственной земле. На земле, которая запросто выдержит десяток особняков, продаваемых «самсоновцами» всем желающим… желающим избежать нечеловеческой боли или собачьей смерти. Занимая губернаторское кресло, Руднев запросто мог покрывать тёмные махинации фирмы.

Держа эти стратегические замыслы при себе, Руднев излагал коммерсанту тактику, поправляя, уточняя, напоминая и расставляя главные акценты. Он был, например, категорически против того, чтобы акционерное общество «Самсон» ограничилось лёгким косметическим ремонтом существующих дачных халуп, выдавая их за новостройки. Ни в коем случае!

На месте хаотичного посёлка следовало возвести новый, реальный и конкретный. Чтобы комар носа не подточил, и прокурор тоже, когда власть сменится.

— А деньги? — рассудительно спросил Губерман. — Настоящий особняк обойдётся тысяч в двести пятьдесят. Брать из предоплаты?

— Предоплату не трогать, — твёрдо ответил Руднев. — Перечислять всю, до копейки, туда, куда я скажу. А деньги на строительство помаленьку вытягивай из оборота, я разрешаю.

— Значит, все-таки строить? — Губерман помаленьку скисал, как вчерашнее молоко, оставленное на солнцепёке.

Руднев наклонил голову и веско сказал:

— Строить, Боря. Бережёного бог бережёт. На днях подгоню тебе подрядчика — очень солидная турецкая фирма, работает от первого рабочего чертежа до последнего гвоздика. Бумаги чтобы с ними были оформлены чисто, без выкрутасов. Чистота, она — залог здоровья. — Руднев усмехнулся и немного полюбовался своими отполированными ногтями, прежде чем спросить:

— Надеюсь, тебя не надо учить, как потом добавить к сумме сметы лишний нолик?

— Надеюсь, нет, — слабо улыбнулся Губерман. Он чувствовал бы себя гораздо увереннее, если бы Папа перешёл на прежний человеческий язык. Вот сейчас подмигнёт и по-свойски скажет: не ссы в компот, Боря, все будет чики-пики, я за тебя в случае чего всегда подпишусь. Так бывало раньше, но теперь Руднев вместо того, чтобы подбодрить партнёра, демонстративно взглянул на часы и отрывисто спросил:

— Что ещё? У меня через пятнадцать минут совещание.

— Я бы попросил вас переговорить с председателем кооператива «Рассвет». — Губерман поправил очки, неуверенно сидящие на взмокшей переносице. — Человек старой закваски. Взятки берет только при поощрении свыше. Нужно, чтобы он хорошенько проникся ответственностью.

— Ладно, — безмятежно соврал Руднев. — Переговорю. А пока просто дай ему на лапу.

— Так вы прямо сейчас и переговорите, — настойчиво гнул своё Губерман. — Я ещё вчера распорядился, чтобы в 9.30 его доставили в вашу приёмную.

Руднев посмотрел на него внимательно, очень внимательно. Почему-то вспомнился ему покойный начальник охраны, вбивший себе в голову, что у него есть право предвосхищать хозяйские желания. Где теперь эта голова?

— Жопу свою прикрываешь? — зловеще спросил он, сверля стекляшки губерманских очков таким тяжёлым взглядом, что они только чудом не полопались. — Свидетеля со стороны решил привлечь? Чтобы губернатор у тебя в подельщиках ходил, так?

— И в мыслях подобного не было, Александр Сергеевич… Откуда такое недоверие, не понимаю…

Так ответил, обиженно шмыгнув носом, Губерман.

Но Папа — вот же бестия! — угадал его намерения точно.

* * *

Пафнутьев тревожно встрепенулся, когда в приёмной прозвучал властный голос:

— Дашенька… Там этот… председатель кооператива «Рассвет» наблюдается?

— Ждёт, Александр Сергеевич.

— Приглашай.

Секретарша с удовольствием спровадила со своей территории непрезентабельного дядьку пенсионного возраста. Почти полчаса ей пришлось любоваться красноречивыми прожилками на его отёчном лице.

Настоящая карта венозных сосудов и капилляров.

Совершенно никчёмная и жалкая фигура, перебивающаяся от бутылки к бутылке. Судя по внешнему виду председателя, промежутки никогда не бывали достаточно продолжительными.

Пока секретарша опрыскивала приёмную дезодорантом, Пафнутьев робко застыл на пороге, через который ему ещё никогда не доводилось переступать:

— Здрас-сс… Вызывали?

— Добрый день, — обласкал его баритоном хозяин кабинета. — Почему вызывали? Пригласили для разговора. Проходите, присаживайтесь… Вот, знакомьтесь, прямо перед вами председатель правлении АОЗТ «Самсон», Губерман Борис Яковлевич…

Контакты в проспиртованном мозгу Пафнутьева успели изрядно поизноситься за последние годы, срабатывали через раз, причудливо искажая получаемую информацию. Вот и теперь из услышанного в ячейках памяти отложились лишь маловразумительные отрывки… Какой-то азот… Почему-то «Самсунг»…

Плюс Кальман… Все это были смутно знакомые Пафнутьеву слова, но увязать их воедино он не брался. Плохо ориентирующийся в современной эпохе, он даже «стингер» от «сникерса» не отличал на слух.

Зато прекрасно отдавал себе отчёт, где находится и с кем разговаривает. Если председатель облисполкома знакомит тебя с человеком, то будь перед тобой хоть Кальман, хоть сам Розенбаум, изволь вежливо пожать ему руку и представиться:

— Пафнутьев, кху… Степан Степаныч, другими словами, кху-кху…

Руднев церемонией знакомства был вполне удовлетворён. Ему трудно было запоминать имена и отчества всех этих никчёмных старперов, давно своё отвоевавших и отживших. А тут… э-э… Семён Степанович — легко и просто. С ним все ясно, с Семёном Семёновичем Пафнутьевым. Он, Степан Семёнович, нынче побудет курочкой, от которой требуется только одно: поскорее снести золотое яичко. Так и подмывало прикрикнуть: «Рожай давай, бумажки, старый хрыч, несись поскорее и брысь отсюда!» Но речь Руднева текла плавно и величаво, как река Волга, которой он никогда в глаза не видел:

— Познакомились? Вот и отлично… Для справки: фирма «Самсон», можно сказать, является флагманом рыночной экономики нашего региона. Тот самый золотник, который мал, да дорог… — Полный значительности взгляд поочерёдно затронул собравшихся в кабинете. — Я собрал вас вместе, чтобы обсудить ряд интересных предложений, высказанных господином Губерманом по поводу реорганизации садово-огородного товарищества, имеющего юридический статус кооператива «Рассвет». В городе масса кооперативов такого типа. А сколько жилищно-строительных? Их с гулькин нос, их просто кот наплакал.

Надо исправлять положение. Впрочем, Борис Яковлевич объяснит суть своей идеи гораздо доходчивее.

Профессиональным, так сказать, языком…

На протяжении этого вступления Пафнутьев ужасно волновался и потел. Во-первых: зачем опохмелялся? Могут унюхать, неприятностей потом не оберёшься.

Во-вторых, он, как на грех, не знал профессионального языка, ни одного. И теперь боялся, что вообще ни хрена не поймёт, а так и будет сидеть, хлопая глазами. Что втолковывал ему хозяин кабинета только что? Кооператив ликвидируют, что ли? С пафнутьевского носа упала мутная капля пота. В огромном кабинете, подавляющем своим размахом, в обществе двух лощёных наодеколоненных мужчин он ощущал себя забредшим на банкетный стол тараканом. Заманили, и — шлёп! За что? Повод всегда найдётся. За то, что все ещё ползает…

Однако Пафнутьева не зашибли, отнеслись к нему с полным уважением.

Часто поправляя на носу золотую оправу дымчатых очков, молодой коммерсант (Борман? Гурман?), фамилию которого Пафнутьев напрочь забыл, подчёркнуто вежливо и доходчиво стал излагать суть своих предложений по реорганизации кооператива.

Он даже снизошёл до того, что попытался объяснить собеседнику, почему должно быть так, а не иначе.

Красивые обтекаемые фразы проплывали в мозгу Пафнутьева, иногда даже откладываясь там… Экологическое оздоровление промышленного мегаполиса, каковым является Курганск… Создание курортной зоны… Частичное решение жилищной проблемы…

Проект постановления исполкома… Письмо землеустроителей…

Становилось все понятнее и понятнее, яснее и яснее, а потом — оп! — сделалось совсем уж предельно ясно и понятно. В обмен на документацию кооператива и несколько автографов Пафнутьева ему прямо сегодня были готовы выдать кругленькую сумму в долларах, что составляло целую кучу настоящих, привычных денег, с которыми ходят в магазин. Кадык Пафнутьева дёрнулся так, что едва не прорвал изнутри тонкую кожицу куриной шеи. Если ежедневно брать по две бутылки водки с закуской, то этого должно хватить на целых три года! Живут ли так долго в столь сказочной роскоши? При норме — литр в день? Пафнутьев даже подумал, что ослышался, что опять в голове шарики с роликами барахлят.

— Долларов, кху? — переспросил он, едва не подавившись собственным удушливым кашлем.

— Именно, — подтвердил молодой коммерсант, нежно тронув пальчиком дужку очков. — Американских.

— А можно в рублях? — почти прошептал Пафнутьев, обмирая при одной только мысли, что сейчас сказочный мираж рассеется, обернётся фигой под носом.

— Можно! — легко согласился очкарик. — Для вас хоть луну с неба… Семьдесят пять тысяч вас устроят?

— Стоп! — протестующе воздел руки хозяин кабинета. — Борис Яковлевич! Так дела не делаются! Финансовые вопросы вы уж обсуждайте сами, без меня.

Организационная сторона дела вас устраивает, Семён Семёнович?

Пафнутьев выразил утвердительным сипением полное согласие, даже с тем, что он из Степана превратился в Семена.

Хозяин кабинета собрал брови в одну линию:

— Тогда не смею вас больше задерживать, господа предприниматели. Мне, честно говоря, сейчас совсем не до коммерции. Задолженность по выплатам пенсий в области достигла критического уровня, — доверительно говорил он, мягко подталкивая ветерана кооперативного движения к выходу. — Вот, собрал людей, будем думать-гадать, как помочь нашим старикам… Нужно ведь помогать, Семён Сергеевич, как считаете?

— Да, — откликнулся Пафнутьев, — без пенсии никак.

Да только не пенсией были заняты его мысли, забродившие на вчерашней хмельной закваске. Допустим, лихорадочно размышлял он, брать самую дешёвую водку, по двадцатке. Получается сорок рублей в сутки. На червонец — жратвы. Итого полтинник.

Пятьдесят перемножить на триста шестьдесят пять…

Не дали сосчитать. Вежливо повели прочь из кабинета, помогли спуститься вниз по лестнице, потом в машину усадили, потом высадили, и снова — ступеньки, теперь уже ведущие вверх.

Пятью триста — будет полторы тысячи, соображал Пафнутьев. Ежели добавить нолик, а потом ещё приплюсовать три сто, то в год выйдет…Что за наваждение? Он с недоумением уставился на драную обивку собственной двери, к которой его доставили безымянные дюжие молодцы, назначенные в провожатые коммерсантом в золочёных очечках. Документики, дядя, напомнили ему. Мы за документиками приехали.

Только и успел Пафнутьев, что опрокинуть по-походному стопочку на кухне, как опять подхватили его вместе с картонкой с кооперативными бумагами, опять усадили в машину, опять повезли.

Из пенсии можно будет платить за квартиру и собирать помаленьку на зимнее пальто. А 18 250 рублей — это святое, это годовой пропиточно-прожиточный минимум. Семидесяти пяти тысяч должно хватить на целых четыре года безбедной жизни, и ещё 2000 останутся на чёрный день. А если сократить расходы на питание до самого минимума, который называется килька с хлебом, то…

При чем здесь театр оперы и балета? — досадливо подумал Пафнутьев, которого снова сбили со счета, предложив живенько выгружаться у знакомого всем жителям города здания, принадлежавшего фирме «Самсон». А когда он сообразил, куда его привезли и зачем, то помчался вперёд вприпрыжку, изнывая от желания поскорее обменять пыльный картонный ящик на новенькие бумажные купюры.

К его удивлению, никаких балерин внутри здания не наблюдалось. У здешних лебёдушек юбчонки оказались чуточку подлиннее балетных, зато — в обтяжку, на манер гондонов, которыми Пафнутьев в последний раз пользовался лет десять назад. Испытывая от мелькания их попок лёгкое головокружение и истому, Пафнутьев, как сомнамбула, послушно шёл куда говорили и поворачивал где требовалось.

И ждала его комната с обширным чёрным столом, на который двое провожатых водрузили пафнутьевский короб — такой большой и внушительный в сравнении с брикетиком сотенных, улёгшимся рядышком. И сидели в комнате три человека, представившихся Пафнутьеву нотариусом, юристом и бухгалтером. Под их присмотром волеизъявление двух юридических сторон было должным образом зарегистрировано и оформлено.

Все были довольны итогами этой встречи. Даже два молодца среднеазиатской наружности, намаявшиеся с Пафнутьевым и его коробом. Когда им было поручено доставить кооператора домой, они украдкой переглянулись, и один провёл ребром ладони по горлу. Пафнутьев этого жеста не заметил, а если бы и заметил, то списал бы на желание молодца поскорее выпить. Сам он ведь прямо-таки изнывал от такого желания.

* * *

Спровадив кооператора к знатокам законодательства и хозяйственно-финансовых фортелей, Губерман энергично продолжил воплощение в жизнь новых планов. Перед ним вольготно раскинулся молодой, относительно цивилизованный бандит Эрик, порекомендованный Папой в наместники облюбованного посёлка.

Эрик вовсе не чувствовал себя в губерманском кабинете гостем. Он никогда и нигде не чувствовал себя в гостях, не чванился, не жеманничал, а просто заходил и садился на самое удобное место. В данном случае было выбрано крутящееся кресло Губермана, нерасчётливо вышедшего из-за стола поприветствовать уважаемого посетителя. Теперь Эрик с явным удовольствием устроил себе карусель — большой мальчик, при всех регалиях, соответствующих его взрослому рангу, вплоть до золотого зажима на воротничке чёрной шёлковой рубахи с латиноамериканской вышивкой. Где-то там, на широкой, но пока не слишком волосатой груди сверкала обязательная цепь-ошейник с массивным христианским символом смирения.

Порой цепь перекручивалась с золотым жгутом, но Эрик стоически сносил неудобства. Этим своеобразным рыцарским крестом он был награждён два года назад лично Итальянцем, надевшим цепь на Эрикову шею и сопроводившим ритуал троекратным лобызанием.

Подчёркнуто мафиозный прикид очень шёл этому парню с нервным худым лицом и длинными чёрными волосами, гладко зачёсанными назад. Губерман подозревал, что по телевизору Эрик смотрит не примитивные боевики, а трагические бандитские саги, возможно, даже проливая втайне скупую мужскую слезу, когда герои замедленно падали, погибая от подлых полицейских пуль.

— Срань господня, — произнёс Эрик в полном соответствии с видеоканонами. Подумал немного и выругался ещё более звучно:

— Шит!

Упоминание круто замешанного американского дерьма означало, что новости, услышанные от Губермана, не вызвали у Эрика ни малейшего энтузиазма.

Он и семёрка его бойцов переходили в полное распоряжение этого хитромудрого жида. Папиного любимчика. А тот залепил с ходу: езжай-ка ты, братец Эрик, за город дачки сторожить — там самое для тебя подходящее место.

— Какой понт от этого? — угрюмо спросил бандитский братец Эрик, разглядывая лаковые носы своих широко раскинутых в стороны туфель. — Нашёл сторожа! Может, ещё свисток с берданкой мне выдашь?

Тулупчик овчинный?

— Выдам кое-что получше, — загадочно усмехнулся Губерман. — Позже.

Послонявшись по своему кабинету, он демократично взгромоздился на стол, словно занятое гостем кресло нисколько его не интересовало. Так и сидели: один лениво раскручивался на мягком сиденье, а второй несколько принуждённо болтал свешенными со стола ногами. Два рано повзрослевших мальчика двадцати с лишним годков от роду. С разными судьбами и одной целью: быстро разбогатеть любыми способами.

Юный Боря проник во взрослую жизнь сквозь экран компьютера, который когда-то подарили ему родители вместе с ворохом специальной литературы.

Он не заблудился в виртуальной реальности, не попался в сети Интернета. Он просто получил доступ к самой обширной информации и воспользовался ею с толком. Однажды удачно продав партию «Жигулей» и заработав на посредничестве свою первую тысячу, Боря Губерман не в вуз пошёл, а в коммерсанты. Это дало ему такие привилегии и блага, о которых его высокообразованные родители могли только мечтать.

К настоящему времени полноте Бориного счастья мешали лишь несварение желудка, слабая потенция и вынужденное общение с разными опасными типами.

Эрик, привыкший чувствовать себя хозяином положения в любой ситуации, не уважал Борю Губермана не по антисемитским соображениям. В конце концов многие мафиозные кланы обосновались в еврейском Бронксе, и Эрик восхищался их лидерами не меньше, чем итальянскими или ирландскими.

Особенно, когда их изображали Роберт де Ниро и Аль-Пачино.

Просто Эрик с ранних лет ненавидел тех, у кого имелись богатые родители, велосипеды и компьютеры. У него ничего этого в детстве не было. Только краденый пистолет. Не настоящий, пневматический.

Точно с таким же расхаживал по школе крутой-прекрутой одноклассник, поддерживавший свой авторитет обещаниями засадить любому пульку между глаз.

Давай, сказал ему Эрик, посмотрим, кто кому засадит! Фак ю, бастард!

На спортивной площадке за школой собралось не менее сотни зрителей, прознавших про дуэль. Все запомнили эту сцену надолго. После первого же щелчка вражеского ствола Эрик страшно закричал и пошёл вперёд, позабыв нажать на спусковой крючок.

Он просто матерился во всю глотку и шагал на противника, выставив перед собой оружие. Не заслонял при этом лицо, не жмурился, не пригибался и не пытался уклониться. Только орал.

Растерянный противник бросил свой пистолет и обратился в позорное бегство. А окровавленный Эрик очнулся в больнице. Оказалось, что одноклассник зарядил своё пневматическое оружие не мягкими свинцовыми пульками, а бронзовыми шариками, которыми, если стрелять в упор, можно запросто пробить лобовое стекло автомобиля. Под кожей Эрика таких засело пять штук.

Как ни странно, не сама перестрелка, а её последствия вывели его на большую дорогу. Ибо прямо из больницы, минуя участкового, он заявился в дом одноклассника и деловито выставил его родителям счёт за физический и моральный ущерб. Та беседа была построена настолько грамотно, что даже по прошествии лет набравшийся опыта Эрик не сумел бы добавить к сказанному ни словечка.

Приходишь, угрожаешь, требуешь денег. Если дают — уходишь и возвращаешься позже за новой суммой. Если нет — приводишь угрозу в исполнение. Такова нехитрая наука рэкетира.

А вот в сторожа Эрик не нанимался. Папин приказ он, конечно, оспаривать не собирался, но и восторг проявлять не спешил.

— Ты не мути, — посоветовал он Губерману. — Ты дело говори.

— Дело нехитрое, — отозвался тот. — Ты и твои пацаны пишете заявления о приёме в службу охраны жилищно-строительного кооператива «Вест»…

— Что ещё за хуйвест такой? — спросил Эрик из духа противоречия.

Губерман успешно превратил недовольную гримасу в подобие улыбки:

— «Вест» означает: запад. Тот дачный посёлок, возле которого вы окунька прикупили, аборигены Западным называют. Вот пусть и будет «Вест».

— Пусть будет, — милостиво согласился Эрик и протяжно зевнул.

— Ставок, свежий воздух, — продолжал Губерман с преувеличенным воодушевлением, — настоящий курорт. Раньше посёлок за чужим кооперативом числился, а теперь стал нашим.

— И что дальше?

— Вместо дачных халуп будем строить там современные коттеджи на западный манер. Папа так решил, — напомнил Губерман лишний раз. — Будет элитный мини-кантон.

— Кондом как бы, — блеснул эрудицией Эрик. — Штопаный, — Напрасно ты так. Папа большое дело затеял.

Каждый коттедж будем впаривать за два с половиной лимона баксов. Наши затраты — четверть лимона. Ты когда-нибудь о десятикратных подъёмах слышал?

— Ага. — Эрик опять зевнул и от скуки пару раз крутнулся в кресле. — Но это давно было. Когда ещё по ящику Леню Голубкова раскручивали. Вот была конкретика, базару нет. А кондом твой… Кто в этой дыре жить захочет, реально? Ты таких лоханутых знаешь?

Губерман привычно поправил дужку очков на переносице и торжественно сообщил:

— Знаю, Эрик.

— Каца имеешь в виду? Так он своих соплеменников враз оповестит, чтобы к нам больше не совались.

— Согласен, — спокойно ответил Губерман. — Но на Израиле свет клином не сошёлся. У нас своих миллионеров хватает, под боком. Вот, например, некий Валера Емельянов. Он знаешь что коллекционирует?

Спортивные «Шевроле» по цветам радуги! Неужели мы его на особнячок не раскрутим, а, Эрик? Или вот, — Губерман заглянул в свой пухлый блокнот.

— Станислав Ващинский, главный архитектор города.

Как нажрётся, так и выясняет в турфирмах, остались ли на Средиземном море необитаемые острова, на предмет приобретения. Этому романтику самое место на нашем ставке… Господин Мамонтов — тоже наш клиент. Заброшенную церквушку выкупил и настоящий дворец из неё в центре города отгрохал.

Деньги некуда девать? Поможем бедолаге. Пусть перебирается в мини-кантон, может даже камердинера с собой прихватить, который ему сейчас ширинку застёгивает… У нас в области, Эрик, не меньше тысячи настоящих «зелёных» миллионеров проживает. Нужно только подобрать к девяти из них правильный подход, и получится больше двадцати лимонов чистого навара. Прикидываешь, что это такое?

— Не хило, — согласился Эрик. — С голодухи, значит, не помрём. — Столь оптимистичное утверждение завершил скорбный вздох. — Да только на всех, на кого можно было наехать, давно наехали, а по недовольным катком прошлись. Все давно между братвой поделены, как четыре на два. Сам по себе никто уже не пасётся.

Нос Губермана хищно заострился:

— Папа сказал: невзирая на лица. Всех подряд бомбить. И чужих, и своих. Он отвечает.

— Это полный беспредел, — помрачнел Эрик. — За него отвечают хором, сверху донизу.

Губерман это и сам понимал, но лично он ни за что отвечать не собирался, а потому с жаром возразил:

— Не беспредел, а передел собственности. Мы сейчас круче всех стоим, вот и нужно пользоваться моментом. Потом забудется, кто под кем ходил. Если всю эту публику загнать…

— В стойло?

— Именно! — Губерману выражение понравилось. — В стойло… Так вот, при наших капиталах да при Папиных возможностях мы потом ни перед кем отчитываться не будем. Тем более что господа миллионеры сами контракты заключат и предоплату выложат.

Приспичило им в особняках за городом поселиться, и все тут! Какой криминал? Какой беспредел, Эрик?

Это ведь не рэкет, не вымогательство… Это бизнес, не подпадающий ни под одну из статей Уголовного кодекса. Ну, будут ездить наши агенты по области, дома состоятельным людям предлагать. Дело за это не пришьёшь, так ведь?

— Как и рукав к звезде, — признал наконец Эрик, подобрав ноги под себя и весь напружинившись. — Получается что-то типа: «Дяденька, купи кирпич…»

Толково, базару нет. Я хоть завтра с пацанами поеду по клиентам. А то жируют, фазаны батистовые, ряшки шире плеч наедают…

Губерман даже заслушался продолжением обличительной речи, в которой русско-английская матерщина затейливо переплеталась с такими сказочными персонажами блатного эпоса, как «сазаны вигоневые» и «крылатые рогометы». Однако, как только красноречие Эрика помаленьку пошло на убыль, он подозрительно уставился на Губермана и буркнул:

— Э! А с какой радости моя бригада в сторожа станет наниматься? Забыл, что мне в начале разговора втирал, родной?

Прежде чем заговорить, Губерман улыбнулся своей кисло-сладкой улыбкой, которую принял бы за дружелюбную разве что какой-нибудь подслеповатый старичок:

— На первом этапе, Эрик, придётся посёлок покараулить немного. Понимаешь, документация будет слеплена легко и быстро, но остаются ещё всякие землепашцы со своими огородами и халупами. Собственность! А их там за сотню, собственников голозадых.

Эрик недоуменно выгнул бровь:

— Так что, напалмом их выжигать?

— Напалмом нельзя, — погрустнел Губерман, — это ничего не даст. Есть одна заковырка, Эрик… Землю, на которой стоят дачи, юридически переоформить можно, а вот вытащить её из-под нынешних владельцев практически — сложнее. Для этого нужно зарегистрировать все домовладения и участки на нашу фирму.

Другими словами, одних будем исключать из кооператива, других — убеждать отказываться от участков добровольно, а третьих…

— Мочить в сортирах? — предположил Эрик, который не чурался большой политики.

Губерман поморщился, как будто учуял, чем пахнет подобное решение проблемы.

— Это в крайнем, в самом крайнем случае. У каждого есть родственники, наследники. Вони потом не оберёшься. Нет, тут надо по-умному. Например, выплачивать за участок три штуки наличными, не отходя от кассы. Две трети жителей сами на такие деньги поведутся. И только к остальным потребуется особый подход. Вот зачем сторожа в посёлке нужны, Эрик.

Не со свистками, а, знаешь, с колотушками раньше такими ходили.

— Не знаю, но принцип ясен. Меньше народу, больше кислороду, так?

Услышав утвердительный ответ, Эрик взвился с места и принялся мерить кабинет широкими шагами, не обратив внимания на то, что Губерман мгновенно занял освободившееся кресло. Такой подход к делу вызывал у Эрика если не энтузиазм, то полное понимание. Чем дольше он слушал рассуждения башковитого коммерсанта, тем больше проникался уважением к простоте и размаху предприятия. Речь шла о тех самих деньгах, которые умеют делать на ровном месте очень немногие. Оказывается, это так легко! Проще, чем два пальца обмочить или носы лаковых туфель обрызгать. Главное, чтобы аборигенам самим захотелось поскорее избавиться от своих паршивых соток, чтобы жизнь перестала казаться им мёдом.

Для этого что требуется? Например, отрезать посёлок от электричества и водопровода. Запустить патрули с собаками и битами, дабы отбить у дачников охоту шляться по вечерам. Перекрыть колючкой свободный доступ к ставку. Убрать остановку рейсовых автобусов и перенести её на пару километров дальше.

А въездные ворота держать на замке, как границу.

Пусть приезжие оставляют свои колымаги на солнцепёке, а сами пилят дальше пешочком, с тюками и торбами на горбу. В обход, вдоль ограды вокруг посёлка.

— Ахтунг, новый порядок! — развеселился Эрик, выслушав собеседника. — Из бараков не выходить!

Здесь вам теперь Освенцим с Бухенвальдом, так что хенде хох и полный капут!

— А недовольные могут жаловаться по инстанциям, — подхватил Губерман.

— Их годовой зарплаты как раз на судебные издержки хватит. Так что выгоднее контингенту будет дачи свои распродать и выращивать свою чахлую малину в каком-нибудь другом месте.

Эрик тут же подсказал название этого места, начинающееся на букву «ж», и деловито поинтересовался.

— С жильём как?

Это означало, что он согласен временно сменить профиль своей основной работы.

— Пока не ахти, — признался Губерман, незаметно переводя дух. — Обычная сторожка у ворот. Вот ключи — я предупредил, что с сегодняшнего дня там дежурят наши люди. — Он заговорил быстрее, торопясь выложить хорошие новости. — На днях распоряжусь забросить кое-какую мебелишку, продукты, напитки, холодильник. Первый же освободившийся дом — ваш, так что напряги своих пацанов, Эрик.

Желающих продать дачи пока направляйте в офис, а со следующего понедельника выделю вам пару человечков с бланками заявлений и наличностью.

— Человечки с сиськами будут?

— Даже с письками, — неуклюже сострил Губерман, вспомнил почему-то законную супругу и чертыхнулся про себя.

— Видак? — не унимался Эрик.

— Без вопросов. А в придачу — вот, держи…

Сделав значительное лицо, Губерман присовокупил к выложенным на стол ключам ещё одну связку.

Эрик так и впился горящим взглядом в гордую «мерседесовскую» эмблему на брелке. Но вслух ничего не сказал, только покосился на Губермана вопросительно.

— Папа сказал — ты в доле, — пояснил тот, выдержав торжественную паузу. — Теперь это твой «мере».

Сегодня вечером его подгонят к сторожке с документами на твоё имя.

— Что за «мере»? — спросил Эрик, совершенно бездарно изображая безразличие.

— Только что не «шестисотый», — прозрачно намекнул Губерман, не удержавшись от улыбки. — Завтра сам увидишь.

— Ты сказал: сегодня вечером.

— Тебя сегодня вечером в посёлке не будет, Эрик.

Это тоже не моя прихоть, как ты сам понимаешь. Тебе ведено лично новую бригаду по всем своим пробитым точкам повозить, представить пацанов нужным людям, ввести их в курс дела. На все про все — сутки.

А на посту пока двоих хватит, я думаю. С графиком дежурств сами разберётесь. Это уже не моё дело.

— Не твоё, Боря, — подтвердил Эрик, впервые обратившись к Губерману по имени. Его движения сделались вкрадчивыми, как у большого чёрного кота, увивающегося вокруг домашнего голубя, которого хозяин строго-настрого запретил трогать. — Твоё дело, Боря, позаботиться, чтобы «мессер» никуда не задевался по дороге. Это тачка моей мечты, заруби на своём носу. Я сильно огорчусь, если не увижу её завтра.

Губерман внезапно понял, что после этого безобидного в общем-то разговора на ночь придётся ставить клизму с настоем ромашки. Однако не изменил ни расслабленной позы, ни приветливого выражения лица, когда произнёс в спину уходящему бандиту:

— Я никогда ничего не забываю, Эрик. Склеротики у нас не задерживаются, сам знаешь. Но и ты не забудь. Сегодня же выделяешь на пост двух человек.

Завтра подаёте заявления.

Сверкнув гелевой смазкой на чёрных волосах, Эрик стремительно обернулся и, смерив Губермана долгим десятисекундным взглядом, процедил:

— Замётано. На боевое дежурство братьев Садыкбековых отправлю, пусть начинают на огородников ядом дышать, они умеют. Заодно и за тачкой моей присмотрят.

Он вышел, не потрудившись прикрыть за собой дверь. Губерман остался сидеть за столом, нервно перебирая суставы пальцев и обдумывая свои дальнейшие действия. Любой, кто увидел бы выражение его лица в этот момент, сразу заподозрил бы, что новейшая история посёлка Западный не сулит его обитателям ничего хорошего.

Глава 5

ВНЕ ИГРЫ

Посёлок, разморённый духотой и жарой, раскинулся на берегу ставка в тоскливом предчувствии настоящего полуденного зноя. Никто не пылил к нему по ухабистой дороге, наезженной и протоптанной от асфальтовой ленты, протянувшейся мимо. По одну сторону шоссе лежала небольшая деревушка с модернизированным продмагом, почтовым отделением и единственным двухэтажным зданием, где когда-то размещалась контора сгинувшего колхоза. По другую — теснились дачи членов кооператива «Рассвет».

Дачники изредка наведывались в село за хлебом и водкой. Сельские мужики совершали ответные визиты, когда отправлялись на рыбалку или вынюхивали в посёлке какую-нибудь строительную шабашку. Без нужды между деревней и посёлком никто не курсировал. Те, кому приходилось добираться до загородных имений автобусами, и без того ухайдакивались, пока с языками через плечо отсчитывали ногами три тысячи метров, отделявшие дачный посёлок от шоссе.

На заре существования он представлял собой наспех перепаханный пустырь, который предстояло по-честному поделить на прямоугольные клаптики. Члены садово-дачного кооператива, получившие здесь наделы, яростно дробили груды земли, лишая их травяных скальпов, а потом елозили по вскопанному граблями. Из отсеянных камней образовывались тропы вдоль разграничительных колышков с бечёвками.

Эти пустынные территории обживались радостно и стремительно. Каждому хотелось поскорее сделаться помещиком.

Как грибы после дождя, вырастали крытые рубероидом халабуды, списанные вагончики, а то и просто откровенные шалаши. Следом из земли полезли вонючие скворечники сортиров и бетонные фундаменты. Из солидарности члены кооператива не воровали друг у друга завезённые стройматериалы, но со стороны тащили на свои участки все, что плохо лежало: могильные оградки, скверные скамейки, ржавые вагонетки и даже автомобильные цистерны из-под кваса или молока. Любые ёмкости под завязку заполнялись водой из ставка или пробурённых скважин — поливать приходилось все, что попадало в поле зрения на прополотых грядках. Дождевые тучи с завидным упорством обходили посёлок Западный стороной.

Постепенно, обуреваемые частнособственническими инстинктами, новоиспечённые землевладельцы отгораживались друг от друга стальной сеткой-рабицей, все больше напоминая прожорливых кроликов, обживающихся в своих вольерах. Вооружась сельскохозяйственным инвентарём, обитатели вольеров ползали вокруг своих грядок на четвереньках, передвигались на корточках или вообще стояли на коленях, склоняясь в бесконечных земных поклонах над первой клубничкой и последним помидорчиком.

Так незаметно пролетали годы. Временные убежища сменялись настоящими каменными домами. Причём все строения были непременно двухэтажными.

Тот, кто не имел возможности потрясти соседское. воображение жёлтым огнеупорным кирпичом, ограничивался красным или белым, а то и просто мрачным шлакоблоком популярного цвета «мокрый асфальт». Дальше начинался неудержимый полет фантазии. К фасаду лепились хлипкие балкончики, из шиферных крыш произрастали чудовищных размеров трубы, стены усеивались круглыми иллюминаторами, а кое-где встречались и потешные средневековые башенки. Эти трогательные подобия неприступных замков, словно сошедшие с детских картинок, крепостными валами и рвами не окружались только по той простой причине, что каждая пядь земли ценилась владельцами на вес выращенного на ней урожая.

Он не баловал изобилием. В бесполезных погребах было хоть шаром покати, но зато светлыми летними вечерами гордые помещики ходили друг к другу в гости, хвастаясь, кто первой червивой вишенкой, кто диковатым яблочком, а кто внушительной фаллосоподобной морковью, которую дамы норовили незаметно огладить огрубевшими пальцами.

Увлечение ботаникой принимало форму лёгкого умопомешательства. Самые заядлые садоводы все свободное время проводили в диспутах об отличиях кольраби от брюссельской капусты, о преимуществах груши буасье над лесной и снежной, вместе взятыми, о необыкновенной питательности лимской фасоли и о специальных способах консервации сливы-китаянки. Непосвящённые, слушая их тарабарщину, чувствовали себя новичками на воровском толковище. Что за кукумис такой? Чем земляная груша отличается от обычной падалицы? Зубовидная кукуруза — это как?

Короче, растурнепс их однолетнюю пелюшку с перуанским капсикумом!

А местные дачные авторитеты, променявшие детективы на специальную литературу, почему-то упрямо игнорировали тот факт, что ничего более экзотического, чем лук, картошка и крыжовник, на их земле в достаточном количестве не произрастало.

Упорные фанатики не желали также признавать, что их выходные и отпуска давно превратились в каторжный труд… на собственных плантациях. Обряженные на манер огородных пугал, обгоревшие на солнце, чумазые, они как заведённые поливали корявые саженцы, мяли руками навоз и куриное дерьмо, подвязывали чахлые кусты помидоров и злорадно топили колорадское жучье в бутылках с керосином.

В сравнении с их маниакальным энтузиазмом двенадцать комсомольских подвигов Павки Корчагина выглядели примерами похвального, но умеренного трудолюбия.

С окончательной победой капитализма в стране это беспрестанное ковыряние в земле превратилось в один из способов борьбы за существование. Отложив собранный урожай на чёрные зимние дни с отключённым по всему городу электричеством, можно было жевать свою картошку при свечах и мечтать в полумраке о светлом будущем, когда весной опять из земли попрёт зелень, а там — кабачки, а там — редис и огурчики. Значит, как-нибудь перебьёмся, доживём до лучших времён…

Дачный посёлок стал для населявшего его мирного трудолюбивого народца последним оплотом, островком прошлого, где время как бы приостановилось, щадя вымирающее поколение. Но вот стрелки часов вздрогнули и пошли вперёд — все быстрее и быстрее, спеша наверстать упущенное.

* * *

Обладатель запоминающихся светлых глаз, усмиряющих злых псов и волнующих незнакомых женщин, почти не вспоминал об утреннем инциденте.

Расположившись в древнем шезлонге на ещё не слишком жгучем солнцепёке, он занимался миросозерцанием, то есть попросту бездельничал, лениво поглядывая по сторонам.

На прилегающем участке, превращённом в строительную площадку, копошились четверо давно не стриженных работяг в выгоревших добела или застиранных досера обносках. Когда они матерились, а такое происходило всякий раз, как только кто-нибудь из них открывал рот, это звучало столь же естественно, как жужжание пчёл или щебетание птиц.

Один мужик из длинноволосой четвёрки казался каким-то заторможенным. То ронял инструмент, то спотыкался на ровном месте. Вот и теперь, волоча через двор мятые ведра с раствором, он вдруг запнулся и замер как вкопанный, повернув голову в направлении мужчины в шезлонге. Было такое впечатление, что он силился что-то вспомнить, но никак не мог, и это мучило его.

— Ванька! — гаркнули на него. — Шевелись, давай! Че ты как чумной сегодня? Похмелиться, небось, мечтаешь? Я те похмелюсь, сучий потрох!

Ведра испуганно вздрогнули и двинулись дальше.

Машинально проследив за их перемещением по двору, мужчина наткнулся взглядом на горе-боксёра в зеленом спортивном костюме. Тот отсвечивал издалека ненавидящим взглядом. Надутый и мрачный, он бесцельно шлялся по стройплощадке, изображая из себя то ли надсмотрщика, то ли часового.

Ближе к полудню на сцену выбрался новый персонаж. Если боксёр, нарвавшийся на пару утренних зуботычин, выглядел достаточно бодрым и энергичным, то его сотоварищ смахивал на только что очнувшегося зомби. Следы вчерашних возлияний отчётливо проступали на его плохо выбритой голове. То, что проглядывало сквозь короткую густую щетину, назвать лицом язык не поворачивался. Участки, не поросшие колючками, воспринимались как необязательные придатки круглой башки, прилепленной к крепко сбитому телу баскетболиста.

Наверное, башке хотелось, чтобы её поскорее отскребли от излишней растительности. Но сначала — опохмелили. Поэтому увенчанное ею долговязое тело выбралось на свет божий с двумя пивными банками.

Одной из них немедленно завладел боксёр, а со второй баскетболист предусмотрительно отступил подальше. Синхронно дёрнув за жестяные колечки, оба парня запрокинули свои банки над пересохшими глотками и на полминуты застыли в позе подбоченившихся пионеров-горнистов.

На беззвучный зов хмельной побудки из дома вывалился хозяин чёрного ротвейлера и всех человеческих особей, собравшихся во дворе. Лет ему было никак не больше двадцати семи, но его солидный хозяйский статус подтвердился всеобщим оживлением.

Рабочие изобразили трудовой подъем, излишне громко матерясь и суетливо двигаясь во всех направлениях.

Парни незаметно избавились от пустых ёмкостей и принялись хрипло покрикивать на рабочих. Из неведомого укрытия выбрался чёрный ротвейлер, украдкой зыркнул на мужчину в шезлонге, сделав вид, что знать его не знает, и присоединил свой басистый голос к общему хору.

Объект почтительного внимания дворовой челяди немного постоял на крыльце, с чувством почёсывая все, что у него могло зудеть после многочасового сна.

Подданные помаленьку стягивались к нему поближе.

Пожалуй, пёс, помахивающий обрубком хвоста, выглядел самым независимым существом в этой компании. Боксёр и баскетболист, во всяком случае, выражали своё почтение более наглядно. Оба так и увивались вокруг, готовые ловить на лету команды и подачки.

Хозяин одарил собравшихся благосклонным взором, сладко потянулся и вместо приветствия издал неприличный звук — такое своеобразное «здр-р-рссс»… Ротвейлер неодобрительно покосился на него и попятился. Люди остались на местах, готовые внимать и речам, и просто звукам.

Мужчина в джинсах, незаметно наблюдавший за этой сценой, поморщился, хотя ноздри его улавливали только запахи зелени и разогретой земли. Он уже твёрдо знал, что сосед, городивший из двух чужих домов что-то грандиозное, ему активно не нравится. Маленький властелин нескольких дешёвых крепостных душ, возомнивший себя величественной фигурой.

Эту фигуру с пузцом и покатыми плечами увенчивала голова с лицом, выглядевшим как чей-то незавершённый портрет: пшеничная чёлка на лбу, дальше все смазано, и только ниже проступают сочные красные губы. Плохо пропечённый блин смотрелся бы рядом не хуже. Возможно, когда лицо выглядывало из дорогих костюмов с подставными наплечниками, оно становилось более значительным.

Закурив, мужчина в джинсах продолжал следить, как непринуждённо пердящий герой нового времени важно плывёт по своим двенадцати соткам, сопровождаемый свитой из зеленого боксёра, щетинистого баскетболиста и примкнувшего к ним пса. Отбросив редковатую чёлку с глаз, он остановился посреди участка и принялся водить руками, что-то поясняя охранникам, дружно кивавшим, как китайские болванчики. Вернее, болваны — с такими здоровяками уменьшительные суффиксы как-то не вязались.

Наверняка посреди владений планировался обязательный плавательный бассейн. На теннисный корт общая площадь размахнуться не позволяла, да и социальный статус соседа. Вот нагребёт бабок побольше, выкупит ещё несколько участков, тогда другое дело.

Словно прочитав чужие мысли, блондин в расписной гавайской рубахе-распашонке и бермудских шортах повернулся и принялся обозревать смежную территорию, на которой одиноко возлежал в продавленном шезлонге мужчина в линялых джинсах. Требовательно ткнул в этом направлении пальцем. Мол, покупаю. Боксёр занервничал. Вероятно, ему не хотелось, чтобы хозяйские денежки достались недавнему обидчику. Он тоже стал жестикулировать, увлекая внимание шефа в противоположном направлении.

Там, полуприкрытый зеленью, виднелся тот самый домик, в окне которого на рассвете мелькнула благодарная зрительница случайной потасовки. Мужчина невольно скользнул взглядом по обращённым к нему окнам второго этажа, и ему показалось, что за одним из них произошло неуловимое движение. Не знакомых друг с другом мужчину и женщину разделяли лишь десятки метров чужой территории. Мужчина отвёл глаза от дальних окон и невесело усмехнулся.

Странное дело, но от этой улыбки его лицо стало ещё более угрюмым и замкнутым.

Что за глупости лезут в голову на одуряющем солнцепёке! От симпатичной незнакомки его отделяло многое, слишком многое, чтобы это расстояние можно было выразить в метрах или годах. Ведь между ним и всем остальным миром стояла невидимая, но непреодолимая стена.

Мужчина надеялся, что рабочие скоро возведут настоящую кирпичную ограду, которая избавит его от вида соседского поместья. Но ещё больше ему хотелось остаться одному на целом свете.

Так всегда случалось с ним, когда он вдруг оказывался вне привычной игры. И в такие дни вся дальнейшая жизнь представлялась ему аутом, полным аутом.

* * *

Считалось, что майор ФСБ Громов прибыл в родной город отдохнуть, но на самом деле это было что-то вроде ссылки. Не имея права покидать пределы Курганска до особого распоряжения, он был вынужден ждать, какое решение будет принято относительно него наверху. «Наслаждайтесь покоем и ни о чем не думайте, — посоветовали ему, выпроваживая из Москвы. — Сейчас для вас главное — полностью восстановить физическое и психическое здоровье». Звучало напутствие заботливо, да только на деле Громов понятия не имел, чем закончится его десятидневный отпуск. Благополучным возвращением в подразделение экстренного реагирования ГУ ФСБ РСФСР?

Прохождением специального курса лечения? Переводом в разряд кабинетных работников? Отставкой?

Или чем-нибудь похуже?

Последнее было очень даже вероятно. Так уж заведено, что люди, допущенные к важным государственным тайнам, помирают значительно раньше, чем эти тайны переходят в разряд подлежащих разглашению.

Естественной смертью, разумеется. Хоть бы один из отставников утонул по пьянке или в автокатастрофе погиб. Нет, у всех сплошные инсульты с инфарктами. А когда знаешь, сколько коварных препаратов находится на вооружении спецслужб, невольно задумываешься, почему так много здоровых тренированных мужиков умирают в расцвете сил от нарушений кровообращения.

Что касается Громова, то он в свои сорок с небольшим лет находился в счастливом неведении по поводу собственной анатомии. За печень хватался лишь в тех случаях, когда ей доставалось от чьего-нибудь крепкого кулака, простудой маялся значительно реже, чем пулевыми ранениями, а что касается сердца, то ощущал его исключительно после хорошей физической нагрузки. Впрочем, медиков из комиссии, перед которой он предстал несколько дней назад, меньше всего интересовало его физическое здоровье.

Психика Громова — вот на чем зациклились все эти учёные мужи.

Его мытарства начались после ликвидации непосредственного начальника, полковника Власова, командующего подразделением ЭР. Сам президент озаботился состоянием героя недавних событий. Лично.

Дело, конечно, громким оказалось — до сих пор отголоски катились по всем средствам массовой информации. Мог получиться международный скандал, а вышла мировая сенсация.

Месяц назад Громов вышел на преступную организацию, во главе которой стояли высокопоставленные военные, правительственные и кагэбэшные чины. Все они принадлежали к так называемому Тайному Обществу «Ичкерия», ТОЙ. Чеченский госаппарат давно превратился лишь в один из филиалов Общества, но этого вчерашним полевым командирам было уже мало. Ограничиваясь у себя на родине малозначительными вылазками и боями местного значения, они перенесли направление главного удара на Москву.

В кратчайшие сроки на этом невидимом фронте было одержано столько решающих побед, что поражения на настоящей войне перестали иметь какое-либо значение. ТОЙ не просто скупило на корню десяток-другой видных российских политиков, влиятельных чиновников, телемагнатов и банкиров. Теперь для того, чтобы остановить созданную Обществом махину, пришлось бы сначала хорошенько пошуровать во всех институтах федеральной власти и прочистить звенья силовых структур. Мог бы, кстати, заняться этим по долгу службы и Власов, начальник Громова. Но полковник сам оказался замешанным в тёмные махинации Общества.

Короче говоря, колоссальный механизм ТОЙ был запущен на всю катушку. Он был отлажен, смазан финансовыми вливаниями и функционировал безотказно. Противодействовать ему можно было лишь одним безрассудным способом — сунуться в него собственной персоной и слушать, как хрустят твои косточки, перемалываемые беспощадными шестернями.

Громов так и поступил, но оказался слишком твёрдым орешком. Вместо того чтобы сгинуть без следа, он уцелел и наделал такого шороха, что на самых верхах запахло жареным. Беда его состояла в том, что никакого официального приказа на проведение операции у него не было — он действовал на свой страх и риск. И когда начался подсчёт трупов, наверху за головы схватились. С одной стороны, ликвидация верхушки ТОЙ подтверждала крутость политического курса, взятого президентом. Терроризм и коррупция не пройдут!

Но при этом пришлось бы признать, что правительство абсолютно не контролирует действие собственных силовых структур. Изучив выжимки из материалов дела, президент, морщась, произнёс: «Специалисты в нашем ведомстве, конечно, опытные подобрались, но… Не слишком ли много трупов наворочено? Этот ваш… э-э, Громов, он нормален?»

Вот и все. Ни рекомендаций, ни пожеланий. Но в президентской команде есть кому ловить на лету мимолётные реплики первого лица государства. Ловить, трактовать по-своему и придавать им вид распоряжений.

И был звонок, и был приказ пройти обследование в спецклинике ФСБ, и несколько дней кряду Громова тестировали, изучали, выворачивали душу наизнанку, тянули ему жилы, чуть ли не ланцетами ковырялись в его подсознании. Результатов анализов набралось столько, что до вынесения окончательного приговора спровадили Громова на родину. Таким образом, вместо заслуженного повышения в звании или ордена получил он десятидневный отпуск с перспективой на инфаркт миокарда.

В настроении, весьма далёком от радужного, сел он в машину, а на следующий день переступил через порог своей квартиры, где не появлялся вот уже почти год. Как оказалось, здесь его не ждали. Жена, дочь Ленка и крохотуля Анечка сидели на чемоданах — собрались на открытие бархатного сезона на Черноморском побережье. Ещё бы ладно, если просто сидели. А то ведь воротили лица, давая понять, что знать больше не желают блудного отца и мужа. Перед отъездом в аэропорт супруга высказалась от имени оскорблённой общественности примерно так:

«Вы теперь в столицах обретаетесь, Олег Николаевич? Вот и продолжайте в том же духе. За денежные переводы, конечно, благодарствуем, хотя с вашей стороны было бы просто свинством оставить семью свою без средств к существованию. В общем, мы теперь сами по себе, а вы — сбоку припёка. Живите как знаете, а уж мы без вас не пропадём, не сомневайтесь».

На прощание были ещё шипящие намёки насчёт молодых и длинноногих, с которыми якобы путался в Москве Громов, но тут супруга оперировала домыслами, а не фактами. Если честно, то предположения её безосновательными назвать было нельзя, но что тут поделаешь, если молодых и длинноногих в мире пока не отменили. Существуют они, и никуда от них не деться. Как и от того, что жены теряют с годами прежнюю привлекательность, при этом не приобретая ничего.

Своё мнение Громов, правда, благоразумно попридержал при себе. Послонявшись немного по комнатам, он понял, что после затворничества в четырех стенах точно превратится в психа-одиночку.

На следующий день, загрузив «семёрку» цвета белой ночи провизией, сигаретами, пивом и книгами, он отбыл за город. Когда над головой — небо, а вокруг — безраздельный простор, одиночество не тяготит, а исцеляет. В городе ты чувствуешь себя неприкаянным среди людских толп, а на природе остаёшься один на один с рассветами и закатами.

Давно уже он не бывал на даче. Жена и дочь предпочитали ставку море, труд на свежем воздухе за отдых не считали. Так что дом простоял запертым года два, если не больше. Все буйно заросло бурьяном и травой, кругом царило полное запустение. Но это было как раз то, что требовалось Громову. Ему и самому захотелось вдруг побыть таким же заброшенным и неухоженным. Никому ничем не обязанным. Строгать, когда вздумается, доски — просто так, потому что аромат сосновых стружек создаёт ощущение маленького праздника; прихлёбывать горькое пенистое пиво; печь картошку в камине; читать длинные романы. Если вдруг наскучит перебирать движок безотказной «семёрки», то можно, насвистывая, чистить «смит-вессон», нигде не зарегистрированный и потому особенно родной и близкий.

Когда в голову лезут особенно мрачные мысли о будущем, ты откидываешь барабан револьвера и убеждаешься, что все его каморы заняты патронами.

Рано или поздно курок будет взведён, оружие поставлено на боевой взвод. Никому не дано знать, что произойдёт в следующее мгновение. Так что, наслаждаясь покоем, будь готов устремиться в неизвестность, как выпущенная из ствола пуля.

Чем занять себя до этих пор? А просто жить. Пока это занятие не надоест до смерти.

Глава 6

ХОЗЯИН-БАРИН И ЕГО ЧЕЛЯДЬ

Отправив охранников прибирать в доме после вчерашней попойки, Макс Мамотин ещё разок прошвырнулся по своему наделу, дабы направить трудовой процесс в нужное русло. Неодобрительно понаблюдав, как один из работяг возится с кучей раствора, он покачал головой:

— Ты!… Как тебя там?… Ванька?… Кончай сачковать, Ванька. Лопата у тебя маленькая. А замес нужно производить нормальной, совковой…

— Так я это… — тоскливо возразил работяга. — Иначе привыкший.

— Звездеть ты не по делу привыкший, Ванька.

Отойди-ка. Вот, смотри и учись, пока дядя Макс живой — Он с лихим шорохом проехался лопатой по ржавому железному листу, поддел влажную серую кучу в разводах жёлтого песка, поднапрягся… ещё сильнее поднапрягся… и сердито бросил неподатливый инструмент. — Понял?

— Оно да, конечно, — неуверенно согласился работяга, дожидаясь, когда бледный парняга с полными карманами денег и дряблыми мышцами оставит его в покое.

Ждать пришлось недолго. Брезгливо зажевав внутрь свои яркие губы, Мамотин отправился дальше — показывать и поучать. Он желал, чтобы его участок был как можно скорее обнесён неприступной кирпичной оградой. Высотой в два с половиной метра. По всему периметру. Потом дом, гараж, бассейн. Все как у людей.

Если бы Макс знал, какие планы вынашиваются наверху в отношении облюбованного им посёлка, он бы не думал, что делает такое уж выгодное капиталовложение. Но он находился в счастливом неведении. И из всех живущих на земле собою Макс Мамотин был доволен в первую очередь. Оттого в каждом его поглаживании выпуклого брюшка сквозила непередаваемая любовь и нежность.

— Это кто же тебе фингал нарисовал? — полюбопытствовал он, вальяжно приблизившись к телохранителям.

— Где? — притворился удивлённым Суля, безошибочно нащупав жёлто-зеленое пятно на левой скуле.

— И ободранный какой-то весь, пошкорябанный, — недовольно продолжал Макс. — Не ты ли френда разукрасил, Комиссар-бой?

Второй мамотинский охранник, урождённый Комиссарченко, отрицательно помотал щетинистой головой и выдвинул собственное предположение:

— Он отливать, наверное, ночью ходил. Или проблеваться. Или жидкая срачка на него напала. Вот и хрястнулся мордой в темноте.

На большее фантазии у Комиссара не хватило.

Лично он часть вчерашней ночи посвятил именно этим проблемам. Всем сразу. Одновременно. Совсем измучился, стоя на четвереньках и спеша то наклониться вперёд, то вовремя осесть в исходную позицию.

Суля версию напарника оспаривать не стал, а просто задрал голову и принялся внимательно разглядывать редкие белые мазки облачков на небе. Не мог же он пожаловаться шефу, что его с утра пораньше отметелил мимоходом какой-то хмырь в задрипанных джинсах!

— Ну-ну, — хмыкнул Макс, понаблюдав за телохранителем. — Ладно, понедельник — день тяжёлый, согласен. Но сегодня — чтобы ни в одном глазу! — Он сжал руку в кулак и поднял её повыше, чтобы обоим телохранителям было хорошо видно. — Я сейчас хэв май брэкфест и гоу ту зе офис. Рабочая неделя начинается. Вы — на хозяйстве. Пролетариев погоняйте, и вообще! И чтобы джип к моему возвращению блестел как новенький! Я ради такого счастья в город своим ходом доберусь.

Красноречивые взгляды Сули и Комиссара говорили о том, что они тоже хотят в город, очень. Да только Макс не собирался пускать строительство на самотёк.

— Держите мани-мани, — задушевно сказал он, извлекая из кармана шортов пригоршню смятых купюр, которые должны были подсластить охранникам пилюлю. — Это зарплата за прошлую неделю… а вот этого вам с Рокки хватит на продукты, с кирпичом и щебёнкой… Считайте.

У Комиссара от напряжения весь лоб подёрнулся рябью. Камни грызть ему ещё не доводилось.

— Зачем продукты с кирпичом и щебёнкой, шеф?

— Ну не жрать же их вперемешку, — жизнерадостно загоготал Макс. — Еда отдельно, стройматериалы отдельно. Глядите не перепутайте. Кутузовы… — Он опять засмеялся, отчего его подпрыгивающий живот целиком вывалился из шортов.

— Кирпич, значит. — Комиссар осторожно огладил череп, явно опасаясь поранить ладонь колючками.

— И щебёнка, — добавил Суля. Выражение лица у него было такое, словно этот самый щебень насыпали в мешок, а мешком тем зарядили ему по затылку.

Настроение у Макса внезапно начало портиться.

— Щебёнка и кирпичи, йес, — раздражённо подтвердил он. — Организуете по паре самосвалов, пока меня не будет.

— Где мы самосвалы возьмём, шеф? — В глазах охранников поселилась озабоченность непосильной задачей, поставленной перед ними.

— Где-где!… — Макс кивнул на рабочих. — Народ поспрашивайте… На шоссе поголосуйте… Короче, меня это не колышет. Вернусь в конце недели

— проверю. Так что бдите.

Отбросив с глаз жидковатую чёлку, Макс поволок шаркающие шлёпанцы в направлении дома. У него всегда немного поднималось настроение, когда его удавалось подпортить окружающим.

* * *

— Темнит, гнида, — обиженно буркнул Комиссар» провожая шефа угрюмым взглядом. — И ещё намекает: вы, мол, бздите тут… Сам бздит так, что не продохнуть!

— Хряк, он и есть хряк, — философски заметил Суля, быстрыми, точными движениями пересчитывающий деньги. — Оставил на пару раз выпить-закусить, жмот. А ему ещё кирпич и щебень подавай!

Комиссар беспечно махнул рукой:

— Значит, оплатим по безналу… Потом… Когда-нибудь… Может быть… Гы-ы…

Парни заржали, и молодой оптимизм попытался вернуться даже к Суле, раздосадованному результатами утреннего поединка. Но от смеха щёлкнула челюсть, заставив его поморщиться.

— Ты чего? — участливо спросил товарищ. — И бланш ещё этот… Конкретный, прямо скажу, бланш.

— Ковбой тут у нас под боком объявился, — указал Суля кивком на соседний дом. — Борзый.

— Здоровье у него лишнее? — недобро удивился Комиссар и пообещал уверенно:

— Отдаст. Хочешь, пойдём проведаем твоего ковбоя?

— Не к спеху… Вот Хряк свалит, тогда и включим мужика этого в программу культурных развлечений.

Комиссар поскрёб темя и признался:

— Телки мне больше всяких мужиков нравятся.

— Смотаемся в город, — сказал Суля, продолжая глядеть на ненавистный ему дом, — снимем какую-нибудь соску на вечерок. — Он причмокнул губами.

— С нашими финансами телок только возле вокзала искать, — невесело констатировал Комиссар. — По полтиннику за штуку.

— Чем синеглазок немытых, так лучше пролетариат бесплатно трахать… Дрыном по хребтине. — Суля сплюнул. — Вот же паскуда этот Хряк! Сам оттягиваться в городе будет, а мы торчи теперь на стройке, как проклятые…

Парни никогда не испытывали к шефу того уважения, которое старательно изображали в его присутствии. Да и телохранителями их можно было назвать с большой натяжкой. В первую очередь оба являлись хранителями своих собственных молодых и здоровых тел. Хозяин мог бы ограничиться Рокки, но пёс не умел приносить тапочки, а эти двое умели. И не только тапочки, но и любые другие предметы. Кроме того, смотрелись они достаточно внушительно, чтобы Мамотину в общественных местах не перечили и уступали дорогу. Живые двухметровые декорации обходились ему недёшево, но за любые удовольствия приходится платить, будь то минет проститутки или холуйская улыбочка охранника.

Суля на улыбки был не очень щедр — фиксы, хоть и золотые, не слишком располагали к веселью. Были бы зубы в драке потеряны, а то…

В позднем отрочестве он задумал стать бандитом.

Кличку себе придумал — Сулейман, собрал кодлу.

Поначалу они только карманы алкашам чистили да у припозднившихся женщин сумочки отбирали, а потом и настоящее дело подвернулось. Завёлся в округе один коммерсант, грек по национальности. Кафешку держал, пару чебуречных. К нему-то и вломились юные разбойнички в шапочках с прорезями для глаз. Он один дома был — бабы его с утра по своим бабьим делам разбежались. Наставили ребятишки на него две поджиги, один настоящий обрез и стали дознаваться, где деньги лежат. Грек сразу отдал штуку, а налётчикам показалось мало. Скрутили его проволокой, заткнули рот и приступили к пыткам. Например, утюг в ход пустили — тогда про этот способ даже анекдоты ходили. Потом ногти срывали плоскогубцами. А под конец стали убивать, потому что денег у грека больше не оказалось, а значит, и жить ему было больше незачем. Резали его ножами, найденными в кухонном шкафу, все по очереди. Плакали, блевали, но резали. На прощание дали друг другу разные страшные клятвы и разошлись по домам.

А недели через три всех трех мушкетёров вычислили. Один крендель свою долю взялся просаживать в том самом кафе, которое принадлежало недорезанному коммерсанту. Живучим он оказался, падла. Или кухонные ножи

— тупыми. В общем, не повезло на» лётчикам. Большие сильные мужики выловили их поодиночке и привезли ночью в кафе. Двоих заживо сварили в электрическом чане на кухне, а Сулю в кипяток только по колени окунули — пожалели. Он был тогда светловолос, упитан, щеки носил румяные.

Зачем такой товар портить, сказал грек, остановив жестом своих заступников, и принялся неловко расстёгивать ширинку перебинтованными руками.

Товар все-таки испортили — выбили Суде передние зубы, не поверили его слёзным обещаниям, что кусаться не будет. У проклятого грека оказалось много друзей и родственников, поэтому несколько суток, проведённых в подсобке кафе, запомнились Суде необычайно ярко, хотя, конечно, мемуары на эту тему он писать не собирался. Изуродованные ноги и вставные зубы тоже не давали забыть о печальном опыте.

Суля с ненавистью взглянул на раскалённое добела солнце и спросил у Комиссара:

— Пиво в холодильнике осталось?

— Последние две банки выцепил.

— Тогда водки притащи, что ли.

Комиссар рассудительно ответил:

— Пусть сначала Хряк свалит, потом и отметим его отъезд.

— Ага! — злобно буркнул Суля. — Как же! После него всегда хоть шаром покати. Он лучше гаишникам за перегар сотенную отстегнёт, чем нам хоть каплю оставит.

Комиссар поскрёб ощетинившуюся голову, забравшись пальцами туда, где за надбровным дугами начинался лоб, и сокрушённо вздохнул.

При своей явно уголовной наружности он рос жизнерадостным, компанейским, добрым юношей. Если и бил кого-то, то не по злобе, а из нужды. Когда сигарет или чипсов страсть как хотелось, уже почти двухметровый, но ещё несовершеннолетний, подходил Комиссар к одинокому прохожему на ночном пустыре и вежливо предлагал: дядя, гони монету, а то у меня нет. Дяди не могли отказать трогательному подростку, что-нибудь да подавали. Но однажды — хлоп! Комиссар приоткрыл один глаз, а по голове опять — хлоп! И ещё, ещё.

Толком он тогда так ничего и не понял, кроме того, что было очень больно и обидно. Комиссар сильно изменился после злой шутки, которую сыграли с ним в темноте. Растерял сразу половину природного добродушия, разочаровался в действительности, даже в бога верить перестал.

В отличие от Сули он не с сопливыми дружками пошёл ножичками махать, а прибился к людям вполне серьёзным и конкретным. От той поры, когда Комиссар злодействовал в далёком городе Ростове-на-Дону, осталась у него на память драгоценная цацка, с которой он не расставался.

Разбойничать ему в принципе нравилось, да только опасное это было занятие — сегодня ты кого-то шлёпнешь, а завтра — тебя. Поэтому, поднабравшись опыта, Комиссар пошёл на дело, заранее зная, что оно станет последним. Их банда долго пасла подпольного скупщика ювелирных украшений, а накануне намеченного «скока» Комиссар взял его квартиру сам, поскольку досконально знал, какие меры безопасности применяет клиент. Перед смертью ювелир, надеясь вымолить себе пощаду, отдал грабителю самую драгоценную вещицу из своей коллекции.

Была она исполнена в виде громадной золотой стрекозы. А история, прилагавшаяся к ней, выглядела не менее впечатляюще.

Бриллиант, зажатый в золотых стрекозьих лапках, являлся якобы осколком знаменитого алмаза Тиара, добытого в начале XX века на одном из южноафриканских рудников. Некоторое время огромный камень вынашивал в своей чёрной заднице некий предприимчивый зулус, но напряжённая походка выдала его, и алмаз извлекли на свет божий изогнутым шомполом. Правительство Трансвааля преподнесло камень британскому королевичу Эдуарду, а тот передал его на обработку придворному ювелиру Ежи Ковальчику. Вместо того чтобы скрупулёзно изучить структуру алмаза со всеми его многочисленными трещинками, горячий поляк схватился за инструмент и… расколол раритет на 3 крупных монолитных блока, 11 кусков средней величины и 109 осколочков голубоватого цвета. По словам дышащего перегаром Мишани, фамильную драгоценность украсил один из обломков злополучной Тиары. В бриллианте было 189 карат, но главная ценность камушка заключалась в его родословной.

«На Западе эта вещица стоит не менее четверти миллиона, — бубнил ювелир, пытаясь заглянуть в глаза склонившегося над ним Комиссара. — Бери и уходи, богом прошу. Я ни к ментам не побегу, ни к братве, клянусь».

Не побежал. Прежде чем придушить жертву, Комиссар немного полюбовался драгоценным украшением, ощущая приятную тяжесть на ладони. Расправленные крылья и туловище золотой стрекозы были усыпаны росинками бриллиантов вперемежку с рубиновыми розами. На жемчужной головке таинственно мерцали изумрудные глаза. Красотища! Если не четверть миллиона, то тысяч пятьдесят баксов она стоит, решил Комиссар и затянул петлю.

Больше он ничего не взял в той квартире, чтобы не залететь на продаже краденого, как это часто случается. Не попрощавшись с подельщиками, убыл из Ростова и тихонько осел в Курганске. Стрекоза всегда находилась при нем в качестве своеобразного талисмана. Сбагрить кулон за реальную стоимость Комиссар пока что не порывался, опасаясь себя обнаружить. Украшение покоилось в его кармане, и приятно было думать о том, что (чем черт не шутит!) алмаз, зажатый в стрекозьих лапках, действительно стоит четверть миллиона баксов.

Комиссар подался в охранники к богатому бизнес смену, рассчитывая завести знакомства среди коммерсантов, а может, и за бугор смотаться с шефом, чтобы там попытаться определить реальную стоимость стрекозы. На службе у Мамотина он и сошёлся с Сулей.

Проработав в паре всего ничего, молодые люди очень сблизились, что было весьма странно при абсолютной несхожести их характеров. Так, Суля любил смотреть жестокую порнуху, мечтал о собственном джипе «Лендровер» и не мог уснуть без плотного ужина. Комиссар являлся его полной противоположностью — тащился исключительно от крутых боевиков, ездить желал на спортивной машине, плотный ужин чередовал с не менее плотными завтраками и обедами. Такие разные люди, а надо же — подружились.

На вышедшего из дома шефа парни посмотрели с одинаковой ненавистью, но, когда приблизились к нему, оказалось, что глаза их полны чуть ли не обожания. Да и как не любить того, кто помахивает перед носом веером зелёных купюр?

Прощание было недолгим, расставались с обоюдным облегчением. Доставив босса на «Мицубиси Паджеро» к трассе и проводив взглядом увозившую его попутку, Суля с Комиссаром одновременно воздели ладони и изобразили эффектный хлопок — излюбленный жест братвы, на которую им нравилось походить.

Через полчаса один из работяг по их приказу ловил на шоссе самосвалы, интересуясь левым щебнем или кирпичом, а охранники завалились покемарить, готовясь к бурной ночной жизни по полной программе — жратва от пуза, пойла хоть залейся, покорная телка на двоих. Соседский ковбой проходил в списке удовольствий как бесплатное приложение.

И все затеи Сули и Комиссара казались приятными и легкоосуществимыми.

Глава 7

ЧУЖАЯ СЕМЬЯ — ПОТЁМКИ

Обычно времяпровождение на даче не относилось к разряду любимых развлечений Людмилы, но теперь что-то изменилось. Появился новый стимул. Иначе зачем бы она вдруг водрузила на электроплитку тазик с водой, собираясь не только помыться, но и навести блеск на голове? И почему, раздевшись догола и обливаясь тёплой водой, она улыбалась вовсе не воспоминаниям о молодом супруге, дожидавшемся её в городе, а своим мыслям о совершенно постороннем мужчине, узкобёдром, широкоплечем и ясноглазом?

Блажь? Разумеется.

Обуреваемая навязчивым желанием отблагодарить незнакомца за спасение дочери, Людмила лёгкими касаниями бритвы довела свои ноги до почти скульптурного совершенства, взяла зеркало и занялась лицом. Она расположилась так, чтобы можно было поочерёдно смотреть на своё отражение и на чужой участок, расположенный сразу за обширными владениями, где обитал этот ужасный чёрный пёс.

Дойдя до бровей, Людмила уже совершенно точно знала, что мужчина в джинсах скучает на даче совсем один. Но она не спешила. Дождалась, когда солнце опустится пониже, и лишь тогда отправилась на поиски дочери.

Эллочка, как обычно, расположилась на берегу ставка с альбомом для рисования и набором акварельных красок. Тошка, примостившийся рядом, недоверчиво поглядывал на маленькую хозяйку. Пёсик совершенно точно знал, что изобразить на бумаге закат невозможно, и удивлялся человеческой самонадеянности.

— Ну что, Эльчонок, — улыбнулась Людмила, потрепав дочь по волосам, — поехали домой? Руслан, наверное, нас заждался.

— Перебьётся без нас твой дядя Русик! — заявила девочка, старательно отмывая кисточку от оранжевой краски. Своего настоящего отца она не помнила, но была твёрдо убеждена в том, что новый мамин избранник и ногтя его не стоит. Слишком молодой, слишком глупый, чтобы называть его папой или хотя бы полным именем. Русик, он и есть Русик.

Людмила слегка нахмурилась.

— Мне завтра на работу. Должна же я привести себя в порядок, прежде чем выходить в эфир?

Она работала на местной телестудии не только режиссёром, но и ведущей, и ей не нравилось, когда приходилось кому-нибудь напоминать об этом.

— Ты же на себя целую кадку воды извела! — резонно заметила Эллочка, окуная кисточку в малиновую краску. — Я уже не говорю о косметике.

— Правильно, что не говоришь. Это тебя абсолютно не касается.

Тошка, встревоженный нехорошими нотками, зазвучавшими в хозяйских голосах, заюлил и попытался лизнуть Людмилу в колено, но она отпихнула его ногой. Эллочка, обидевшись за пуделька, присела, обняла его и заявила:

— Ты поезжай, а я остаюсь. С Тошкой.

— Не выдумывай! — прикрикнула на дочь Людмила. Потом, сообразив, что лучше действовать хитростью и лаской, улыбнулась так широко, словно приготовилась начать свою информационную передачу «Панорама».

— Эльчонок, я уже сыта Во горло этой дачной жизнью. Мне здесь себя совершенно нечем занять.

— А ты бы брала пример с меня. Лично я грядки прополола и полила. Малину собрала. Веточки подрезала. Кто-кто, а я не лентяйничала!

Людмила посмотрела на дочь так, словно собиралась наградить её пинком, как Тошку, но вместо этого заискивающе хихикнула:

— Ты у меня умница. И, знаешь, в твоём рисовании наметились явные сдвиги. Вот эти тучки, наплывающие на солнце, прямо как настоящие.

— Это птицы, а не тучки, — вздохнула Эллочка и с обречённым видом принялась собираться. — Ты совершенно не умеешь подлизываться, мамочка.

«Думаю, что как раз это у меня получается лучше всего, — неожиданно подумала Людмила. — Подлизываться, обманывать и кривить душой».

Это было не самоосуждение, а констатация факта.

Меняться Людмила не собиралась. Слишком уж ей нравилось рисковать, изменяя мужьям и любовникам. Некоторые люди вызывают приток адреналина в крови прыжками с парашютом, а Людмиле для ощущения восторга было достаточно спланировать в очередную постель. Да и вообще её забавляло, что доверчивый Руслан готов сдувать с неё пылинки, не подозревая, что к его развесистой супружеской короне прибавляются все новые и новые отростки. Ими Людмила награждала мужа просто так, для полноты ощущений. Слишком бурной выдалась у неё молодость, чтобы получать наслаждение от размеренного секса на брачном ложе.

Вот и теперь её преисполняло предвкушение чего-то новенького, остренького. Потому что перед её глазами до сих пор стояли узкие бедра утреннего незнакомца, обтянутые линялыми джинсами.

— О чем ты все время думаешь? — недовольно поинтересовалась Эллочка, когда они двинулись в направлении дома.

— Я? — Глаза Людмилы преувеличенно округлились.

— Ты, ты, — подтвердила дочь, подозрительно хмурясь.

— Сценарий передачи, — нашлась она. — К завтрашнему утру он должен быть готов, а у меня пока только наброски.

— Ты хуже Тошки, — строго сказала Эллочка. — Он и то успевает делать все вовремя!

Пуделек, заслышав своё имя, благодарно тявкнул и заметался между хозяйскими ногами, давая понять, что теперь их поведение его устраивает целиком и полностью. «Вам хорошо? Значит, и мне тоже!»

Эх, если бы люди брали с него пример, то они тоже были бы всегда счастливыми и беззаботными.

* * *

К полному изумлению дочери, Людмила потратила на окончательные сборы не больше пяти минут.

Первая забралась в старенький «Фольксваген» и вырулила со двора. Однако путешествие было недолгим.

Миновав дамбу, Людмила не погнала машину в направлении шоссе, а свернула с пригорка вниз, к ставку.

Эллочка озадаченно спросила:

— Это так мы едем домой, да?

Остановив машину за густым деревцем, обеспечивающим некоторую тень, Людмила преувеличенно бодро заявила:

— Послушай, Эльчонок! Мне в голову пришла совершенно потрясная идея. Как у вас говорят — просто отпад.

— Никто у нас так не говорит, — возразила дочка. — И что за идея? Искупаться в этой луже и нахвататься всяких пиявок?

— Нет, что ты! — засмеялась Людмила, по ходу дела корректируя звучание своего голоса таким образом, чтобы он звучал как можно более естественно. — Я тебе говорила о своём сценарии, помнишь?

Выгоревшие Эллочкины бровки изогнулись в виде двух крючочков, на которых повис недоуменный вопрос.

— Сейчас я вернусь на дачу и скоренько запишу все, что мне пришло в голову, — быстро сказала Людмила.

— Давай вместе вернёмся.

— Глупости!

— Почему это глупости?

— Потому что глупости.

Людмила даже фыркнула в подтверждение своим словам. Не могла же она сказать дочери, что намеревается по-скоренькому сбегать в гости к соседу. А блудить в нескольких метрах от Эллочки ей не хотелось.

Такая проныра её даже под землёй найдёт, а как потом смотреть ей в глаза? План Людмилы строился именно на этой вот «непредвиденной» остановке.

— Ты что, мама, собираешься бросить меня одну? — не поверила Эллочка.

— Почему одну, когда с тобой Тошка. И потом, что значит: «бросить»?

— То и значит. Я тебе что, так сильно мешаю?

Людмила немного смутилась:

— Не то чтобы мешаешь, но… Понимаешь, я должна сосредоточиться.

— Не останусь без тебя! — заупрямилась Эллочка.

Людмила шутливо поймала её за нос и поводила из стороны в сторону:

— Будешь вредничать — оторву!

Эллочка взвизгнула чуточку громче, чем того требовала шутка, опасливо высвободилась и присмотрелась к матери.

— Разве до дома дотерпеть нельзя? — спросила она, по-взрослому морща лоб.

— Никак нельзя, — подтвердила Людмила с виноватой улыбкой.

— Я даже не буду заходить в дом. Посижу на крылечке. Буду вести себя тихо-тихо, как мышка.

— Нет. Машину бросать без присмотра нельзя.

— Так мы на машине и вернёмся!

— Какое же это будет творчество, если я на машине стану туда-сюда раскатывать?

Возражение прозвучало не очень логично, но Эллочке пришлось неохотно согласиться. Они выбрались из машины и остановились напротив, избегая смотреть друг другу в глаза.

— Почему ты дрожишь, мама? — спросила дочь. — Разве холодно?

— А? Что? — Людмила встрепенулась и изобразила улыбку. — Никто не дрожит. — Она бросила долгий взгляд в сторону посёлка. — Слушай, я пойду, ладно?

— Только недолго, — предупредила Эллочка.

— Это как получится, — ответил Людмила и вдруг тихонечко засмеялась.

— Думаю, за час я управлюсь.

Максимум за полтора.

— Учти, одной мне будет скучно и страшно!

— Ерунда! Ты уже большая. С тобой Тошка. Главное — от машины ни на шаг. Задача ясна?

— Ясна. Очень даже ясна. — Эллочка вздохнула. — Но лучше не ходи на дачу, мама. Не надо никаких сценариев. В Сочи ты тоже однажды говорила: «срочное дело, срочное дело», — помнишь? — а потом у тебя оказалось все лицо исцарапано… — Голос Эллочки зазвенел. — И все вы, взрослые, врёте! Сами такие большие, а маленьким врёте.

— У тебя нос не дорос меня судить. — Людмила сказала это как бы в шутку, но улыбка у неё вышла неискренняя. — Ладно, чао. Можешь пожевать что-нибудь — на заднем сиденье сумка с провизией. Если увидишь, что приближается посторонний, садись в машину и нажми на дверцах вот эти кнопочки. Но тут чужие не ходят, не бойся. Так что охраняй машину и будь умницей.

— Сама будь умницей! — сказала Эллочка и смахнула с ресниц слезинку, не дав ей соскользнуть по щеке.

Но Людмила уже ничего не слышала и не видела.

Она целеустремлённо уходила прочь, так ни разу и не оглянувшись на сиротливо приткнувшийся у берега автомобиль и маленькую дочурку, провожающую её тревожным взглядом.

* * *

Солнце клонилось к горизонту, когда Людмила быстрым шагом миновала новорусскую стройку, осторожно отворила нужную калитку и подала голос:

— Эй! Есть кто живой?

Никто не откликнулся. Тогда Людмила вошла во двор и двинулась вдоль кирпичной стены дома по узенькой бетонной дорожке. Шагая, она старалась не наступать на многочисленные трещины. Такой у неё имелся суеверный сдвиг по фазе. Удастся переступить все трещины — повезёт. Ей очень хотелось, чтобы повезло.

Пройдя несколько шагов, Людмила очутилась в своеобразном гроте из виноградных лоз, дававших тень и подобие прохлады. Ей понравилось в этом оазисе. На темно-зеленом фоне она должна была смотреться особенно выгодно в своём ярко-жёлтом сарафане, загорелая, свежая, стройная. Уверенная в себе молодая женщина. Только отчего-то ужасно колотилось сердце, как у школьницы перед первым свиданием, которое может завершиться не только кусачими поцелуями и трепетными прикосновениями. Набрав в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в холодную воду, Людмила окликнула ещё раз:

— Э-эй! Есть кто…

Он возник перед ней совершенно бесшумно и на столько внезапно, что напрягшиеся от испуга соски отчётливо обрисовались под тонкой тканью её сарафана. Бесстрастный. Молчаливый. Все в тех же узких застиранных джинсах, но уже без рубахи. Людмила подумала, что впервые в жизни видит зрелый мужской торс, напрочь лишённый привычной растительности на груди. Сильное мускулистое тело с гладкой юношеской кожей. Это было трогательно и волнующе. Как в ранней молодости, когда от одного лишь предвкушения восторга все внутри переворачивалось и холодело. Стараясь унять тревожную дрожь в голосе, Людмила улыбнулась и пустила в ход домашнюю заготовку:

— Не ждали гостей?

Светлые глаза мужчины смотрели на неё не мигая.

— Нет. — Это прозвучало не очень вежливо, но зато честно.

— Жарко, — зачем-то сказала Людмила и слегка покраснела.

— Да.

Иронически приподняв уголок губ, мужчина продолжал спокойно разглядывать гостью. В светлых глазах мужчины не было ни тени недоумения. Он просто смотрел на Людмилу, не приглашая, но и не прогоняя прочь.

Впервые в жизни, стоя перед мужчиной, она понятия не имела, куда девать ставшие вдруг лишними и нелепыми руки. Пришлось поправить причёску, одёрнуть сарафан. Сердясь одновременно на себя и на нелюбезного хозяина дома, Людмила сказала:

— Я зашла поблагодарить вас за дочь.

— Конечно. — Мужчина деликатно убрал свою полуулыбку. — С девочкой все в порядке?

— Да, спасибо. — С ужасом предчувствуя, что румянец на лице вот-вот сменится нестерпимым жаром, Людмила с неожиданной решимостью предложила:

— А что, если я приглашу вас на чашку чаю?

— М-м? Сейчас? В такую жару?

— Можно вечером, — слегка упавшим голосом отозвалась она, уже зная, что приглашение принято не будет.

— Без чая, значит, никак?

Опять эта улыбка, затрагивающая только правую часть рта! И ничего не выражающий взгляд светло-серых глаз, таких ярких в тени виноградного грота.

Оставалось выдавить из себя подходящую вежливую фразу, развернуться и уйти. Прямо сейчас… да, сейчас… немедленно!..

Людмила молчала и продолжала стоять на месте как вкопанная.

— Моя фамилия Громов, — сказал мужчина. — А вы…?

— Людмила, — послушно назвалась она.

— Вот что, Люда… Давайте-ка вы ко мне, а не я к вам. И не на чай, а на холодное пивко, идёт?

Наконец-то он улыбнулся по-настоящему: озорно и открыто. Удержаться от ответной улыбки было невозможно. Людмила хотела пожать плечами, но вместо этого решительно тряхнула рассыпчатыми каштановыми волосами и шагнула вслед за хозяином к распахнутой двери.

— Дома я хожу без смокинга, — предупредил Громов на ходу. — А пиво пью прямо из горлышка, так вкуснее. — Он остановился и пропустил Людмилу вперёд. — Но вам готов предоставить чашку, если вы сполоснёте её на крылечке.

— Я лучше тоже из горлышка, — улыбнулась она, переступая через порог.

Шаткий стол был застелен обшарпанной цветастой клеёнкой. Ромашки…Васильки… Незабудки…

Присев на табурет, Людмила с преувеличенным вниманием разглядывала рисованные букетики, не отваживаясь поднять глаза на Громова. Он, не обращая внимания на её скованность, устроился напротив.

Ловко изогнувшись назад, открыл за своей спиной натужно гудящий холодильник и выставил на стол две запотевшие бутылки.

— Угощайтесь.

— Спасибо.

Прихлёбывая горьковатое пиво, они сидели друг напротив друга, плохо представляя себе, о чем говорить. Отметив нервозность гостьи, Громов пришёл ей на помощь:

— Это что за люди между нами обосновались?

Благодарно отметив понравившееся ей «между нами», Людмила коротко проинформировала собеседника:

— Какой-то типичный новорусский помещик со свитой. Затеял стройку века. Я даже не знаю, как его зовут. Весной мы приехали, а он уже тут. Я его издали видела однажды. Спина у него белая и ноздреватая. Как плохо пропечённый блин.

— Лицо, между прочим, из того же теста слеплено, — усмехнулся Громов.

— Открывающийся с моего участка пейзаж не украшает. И все же кое-какая польза от соседа намечается.

— Вот уж не уверена.

— Не знаю, как вы, а мне хочется, чтобы он как можно скорее возвёл свою великую китайскую стену.

— Я тоже об этом думала, — засмеялась Людмила. — Не из-за собаки даже. И не из-за рыжего дебила в спортивном костюме. Просто людям разной породы необходим разделительный барьер…

— Интересно. — Громов прихлебнул пиво и посмотрел Людмиле в глаза. — А наш сосед, по-вашему, какой породы?

— Такие мне тапиров напоминают. С вытянутыми рылами, — она показала руками, — и с повадками гиены.

— М-м, похоже… А я кто?

— Вы… — Она задумчиво склонила голову к плечу и серьёзно сказала:

— Вы, скорее всего, дикий камышовый кот. Только в клетке. Я однажды видела такого в зверинце. У него было очень похожее выражение глаз: независимое, но тоскливое.

— Я не дикий, Людочка, — невесело усмехнулся Громов. — Я обычный домашний кот, который временно гуляет сам по себе.

— Тогда я — твоя кошка, — прошептала она, вставая.

Глава 8

СТРАШНАЯ СКАЗКА ДЛЯ МАЛЕНЬКОЙ ДЕВОЧКИ

Эллочка отыскала в машине ручку с красным стержнем, начертила на ладошке крест, по краям расставила инициалы потенциальных женихов и сыпанула сверху семена травы, приговаривая торжественно:

— Запад, восток, север и юг, пусть мой любимый объявится вдруг.

Больше всего семян образовалось в секторе A.M.

Получалось, что сосватает её вечно сопливый Андрюша Мезенцев, которого Эллочка ставила ниже всех остальных возможных претендентов на руку и сердце. Это её не устраивало, и она прибегла к повторному гаданию, которое должно было восстановить справедливость. На этот раз «объявился» любвеобильный Толик Соболев, который постоянно преследовал девочек с нацепленным на прутик котяшком.

Так он ухаживал.

— Фигушки тебе, Толик, — строго сказала Эллочка.

Она не собиралась посвящать свою жизнь дурачку с говном на палочке. Если разобраться, и очень честно разобраться, то она вообще не спешила замуж.

Вздохнув, Эллочка обратилась к пёсику:

— Пойдём-ка, Тошка, в машину. Водички попьём, печенья пожуём. А, Тошка?

Пуделек вильнул хвостиком, но это был отрицательный жест. Обидевшись, Эллочка сказала:

— Как хочешь. Дважды приглашать не стану.

«И не надо», — отмахнулся хвост.

— Ну и сиди один как сыч!

Эллочка забралась на заднее сиденье машины и занялась ревизией съестных припасов. Нашлось и печенье, и вода, даже свежий номер журнала «Вот те на!» с картинками. С шорохом промелькнули перед глазами кинозвезды вперемежку с поп-артистами, кроссворды и рассказики, а на развороте журнала обнаружилась тётенька с теннисной ракеткой и большой грудью. «Интересно, — подумала Эллочка. — Что скажут дети тётеньки, когда увидят её с голыми сисями? Наверное, не похвалят маму. Их станут дразнить в школе, их маму будут называть стыдными словами. Или у таких тётенек не бывает детей?»

Улёгшись на сиденье, Эллочка провела ладонями по своей плоской грудке и решила, что никогда не станет играть в теннис в таком неподобающем виде.

Это её успокоило. Она вздохнула (в который раз за сегодняшний день?) и сомкнула веки. Только сомкнула, как вдруг рядом раздалось:

— Гав-гав, кто в тереме живёт?

Эллочка открыла глаза, плохо соображая, где она находится. Почему так душно и отчего такая тяжёлая голова? Ах да, она уснула в машине. Футболка на девочке была влажной от пота. А в распахнутую дверцу заглядывал Тошка. Только странный какой-то. И разве щенки мужскими голосами разговаривают? Они не умеют отчётливо произносить даже «гав-гав». Это же не кукольный спектакль…

Она протёрла глаза и села. Пёсик, который заглядывал в салон машины, не закрывая пасть, смотрел на хозяйку мутными, стеклянными глазами. А мордочка… Мордочка Тошки была перепачкана кровью.

— Что с тобой? — спросила Эллочка дрожащим голосом. Вместо того чтобы наклониться к щенку, она отодвинулась подальше, забилась в самый угол салона. — Ты зачем меня пугаешь?

Тошка промолчал. Но над его белой головкой с забавным хохолком внезапно возникла мужская башка — огромная, по-разбойничьи остриженная. С точно таким же мёртвым взглядом, как у Тошки. Девочка. разглядела под короткой щетиной на человеческом черепе массу белых шрамов. Будто кто-то долго молотил по нему разными предметами, но расколоть так и не сумел. А глаза человека казались напрочь лишёнными белков — чёрные зрачки едва умещались в узких прорезях. Зато приоткрытый рот был очень большим, и в нем хищно поблёскивали влажные зубы.

— Твоя собачка? — вкрадчиво спросил он. Его рука погладила Тошку по голове.

Его пятерня напомнила Эллочке кошмарного волосатого паука-птицееда, которого она видела по телевизору в передаче «Мир живой природы». Она вскрикнула, а вот Тошка никак не отреагировал на это прикосновение. Не попытался сбросить чужую ладонь, не издал ни звука. Все так же глядел на хозяйку остекленевшими глазами-пуговками, вывалив язык набок. Он вообще не проявлял ни радости, ни беспокойства, ни возмущения. Он смотрел.

Большое мужское лицо, маячащее за Тошкиной головкой, смутно напоминало Эллочке кого-то, но кого именно, ей никак не удавалось сообразить от страха.

— Вы кто? — спросила она шёпотом, вжимаясь в спинку сиденья. Не дожидаясь ответа, дрогнувшим голосом приказала:

— Тошка, ко мне!

— Он не может, — грустно сказал мужчина. — У него нет ножек. Он теперь только на палочке-скакалочке умеет… Вот так: оп-ля, оп-ля!

Тошкина голова, насаженная на кривой сук, проникла в салон машины и покорно склонилась перед хозяйкой. На Эллочкину ногу упала одна капля крови, другая.

— Ай! — неуверенно сказала Эллочка, не решившись поднять голос до крика или до истошного визга.

— Не кричи, — предупредил мужчина с бритым черепом. — А то я тебе тоже голову отрежу и на ветку насажу. Хочешь?

Девочка прикусила язык и замотала головой так отчаянно, что все перед её взором слилось в сплошную размытую полосу из цветных пятен. Рука, напомнившая ей паука, вытянулась вперёд и придержала её голову за подбородок. Все опять сделалось резким и отчётливым: капли крови, мёртвые Тошкины глаза, большое лицо страшного человека. Где-то Эллочка его видела, точно видела. Совсем недавно. Но где?

И почему он не в седле? Он должен был прискакать на лошади, на маленькой мохнатой лошади. Откуда?

Из ночного кошмара, вспомнила Эллочка. Человек явился прямиком оттуда. Из жуткого сна.

Мужчина выпрямился, весело поглядывая на перепуганную девочку. Несмотря на то что стоял он в проёме автомобильной двери согнувшись, ей показалось, что рост у него несуразно маленький в сравнении с большущей головой.

Так оно и было. Ножки часто подводят сынов степей.

С короткими ножками удобнее на степных приземистых лошадках скакать, распевая победные песни:

«Урус, урус, ты слабый трус, моя налетай, твоя помирай». Текст у каждого кочевого племени варьировался, но смысл песни — никогда.

Потомок кочевников Садык, явившийся завоёвывать мирный дачный посёлок, верхом не ездил, был вооружён не клинком, к орде соплеменников не принадлежал. Он являлся членом интернациональной банды, входящей в состав бригады Эрика, и это его вполне устраивало. Он давным-давно позабыл своё настоящее имя и охотно откликался на кличку Садык. Его брата, оставшегося караулить ворота в посёлок, звали Веком.

Окружающие полагали, что Садык и Бек — киргизы. Они с этим не спорили. Киргизы так киргизы.

Главное, что их предки когда-то скакали по этой огромной чужой земле, предавая её мечу и огню, а теперь Садыкбековы в меру сил и возможностей продолжали их великий поход. В их скудном языке отсутствовали слова «измена», «подлость», «коварство».

Тот, кто умел незаметно подкрадываться и убивать в спину, был батыром, бахадуром, героем. А если батыр резал кого-нибудь из славян, то он почитался героем вдвойне.

Триста лет узкоглазые племена безнаказанно разъезжали по Русской земле, кромсали женщин и стариков, пили кровь младенцев, а чудо-богатыри, кряхтя, слазили с печи, похмелялись брагой и неторопливо отправлялись на куликовские поля. Там, приложив длани к очам, всматривались в даль, выискивая врага. А враг снова и снова подкрадывался сзади, всегда украдкой, всегда незаметно и неожиданно. Подкрадывался и всаживал кинжал в подставленную широкую спину.

Садык и Бек хихикали тайком, когда молоденькая училка-практикантка рассказывала в школе про героев русских былин — про Илью Муромца, Вещего Олега, про всяких святогоров и мстиславичей. У них имелся собственный взгляд на историю. Резали и будем резать! А вы стойте в своих богатырских дозорах — спиной к нам.

Братья были готовы продолжать добрые традиции предков. За какое бы поручение они ни брались, делали на совесть. Избавиться от похищенных детишек? Всегда пожалуйста. Отправить отрезанные уши в бандерольке? Сколько угодно. Мужа удушить на глазах бьющейся в истерике жены? С превеликим удовольствием, особенно если сначала изнасиловать жену в присутствии этого самого мужа. Садыкбековы при выборе жертв не привередничали. Работа у нас такая, работа у нас непростая. Кто следующий? Давайте его сюда.

Маленьких, перепуганных до смерти девочек они не насиловали лишь по той причине, что тяготели к мальчикам или к зрелым женщинам. Однажды, правда, в ход пошла истошно квохчущая курица, но тогда они сбежали из расположения части, долго мыкались по лесам и уж очень желали близости — неважно с кем.

За ними тогда остались первые пять трупов. Это были армейские «деды», которые наиболее изощрённо издевались над азиатскими близнецами, называли их «чурками немытыми» и били чем попало, норовя попасть по дынеобразным головам, отличавшимся не только тупостью и упрямством, но и завидной крепостью.

Но настала тёмная ночка, когда два узкоглазых бойца, бесшумно передвигаясь по тёмной казарме, перегрызли обидчикам глотки. Те хрипели и умирали, не понимая, откуда свалилась на них внезапная боль, что за бульканье звучит в их ушах и отчего подушки под их головами становятся мокрыми и горячими.

Садыкбековы отлично ориентировались в темноте и умели двигаться совершенно бесшумно. Очень может быть, что до рассвета они успели бы загрызть всю роту, но это не входило в их планы.

Увидев их страшные лица с плохо оттертыми от крови губами, дневальный, кемаривший на матах у тумбочки, потерял голос и волю к сопротивлению.

Одновременно и одинаково ухмыльнувшись, братья подступили к нему. Садык придерживал часового и закрывал ему рот. Бек ловко колол его кортиком в живот, приговаривая: «Сам ты чурка!.. Сам!.. Сам!..» Потом братья выбрались из казармы, перебрались через забор и пустились в бессрочную самоволку, вооружённые двумя заряженными «калашами».

Тогда-то и попалась Садыкбековым белая голенастая курица, бродившая у околицы небольшой деревушки. Они оторвали ей лапы, чтобы не царапала голые ляжки, а голову оставили, потому что жертву до поры до времени было приятно ощущать живой и подвижной. Как и веснушчатого паренька, отправившегося в лес по грибы. Как шестидесятилетнюю бабу в домике на железнодорожном разъезде. Как десятки прочих жертв разного пола, которые попались Садыкбековым в большом городе Курганске. Было бы время, они позабавились бы и с председателем кооператива Пафнутьевым, старым пропойцей в заскорузлых трусах. Убивать его приказа не было — Садыкбековы действовали на свой страх и риск, понимая, что, прикарманив чужие 75 тысяч, они рискуют получить предъяву за крысятничество. Поэтому старому пердуну наспех отчекрыжили голову его же ножовкой и оставили в покое. Садык утверждал, что подобный способ убийства наведёт следствие на пафнутьевских дружков-алкашей, и Бек с ним согласился. Но шею жертвы братья перепиливали по очереди — никто не пожелал уступить другому его долю кайфа.

Звериный инстинкт помог им скрыться с места преступления незамеченными. Так было всегда, с той поры, когда приметные братья, вооружённые автоматами, сумели раствориться среди жителей Курганска.

Вместо того чтобы бродить по городским джунглям безродными хищниками-одиночками, они прибились сначала к одной банде, потом к другой. Так было надёжнее. В группировках они чувствовали себя неуязвимыми и недосягаемыми, как волки в стае.

Им нравилась эта бесконечная криминальная война, позволявшая заниматься всем тем, что они умели и любили делать. Грабить, насиловать, пытать, убивать. Вкусно есть. Много спать. Если бы Садыкбековы много веков назад скакали по этим просторам на лохматых степных лошадках, они бы не придумали для себя никаких других развлечений. Просто они пересели в машины, обзавелись огнестрельным оружием и числились не в какой-нибудь сотне кочевого воинства, а в бригаде знаменитой итальянской группировки.

Все то время; что они ходили под Эриком, их побаивались и уважали даже свои. Впрочем, своими были только Садык и Бек. Все остальные — врагами, с некоторыми из которых заключались временные союзы.

Врагом была и маленькая девочка с круглыми от ужаса глазами. Не таким уж злейшим врагом, чтобы расправиться с ним немедленно. Но Садык никогда не упускал возможности немного позабавиться даже с самым маленьким, самым жалким отродьем чужого племени.

Эллочка не знала, что умереть ей пока не суждено.

Белая как мел, она заворожённо смотрела на улыбчивого убийцу Тошки и не знала, что делать. Далеко убежать от него она не надеялась, потому что вдруг разучилась не то что бегать — двигаться, просто двигаться. Ей очень хотелось поднять руку и отодвинуть подальше Тошкину голову, чтобы кровь перестала пачкать колено, однако она не могла сделать даже такое простое движение. Вжавшись в угол машины, она ждала, что будет дальше, не надеясь ни на что хорошее.

— Боишься? — догадался бритоголовый мужчина, улыбаясь все шире и шире.

Ухватившись за хохолок на Тошкиной голове-, он снял её с палки, подбросил на ладони, как бы взвешивая, и небрежно зашвырнул в кусты. А сук продолжал держать в руке, острый, окровавленный. Сук раскачивался перед лицом девочки, требуя ответа на заданный вопрос.

— Никого я не боюсь. — Она произнесла это без малейшей уверенности, вызвав насмешливое хихиканье бритоголового.

— Врёшь, боишься, — сказал он. — И правильно делаешь. Я ведь не только собак кушаю. Деток тоже.

Они не-е-ежненькие… Косточки мя-я-ягонькие…

Все страшные сказки, которые ещё недавно читала Эллочке мама, разом вспомнились ей и показались непридуманными историями из жизни. Она испытала весь тот ужас, который охватывал всех малышей, заблудившихся в тёмном лесу. От острого чувства полного одиночества и обречённости у неё пропал голос.

— И куда только твои родители смотрят? — с притворным негодованием спросил мужчина. Его улыбка — пшик! — и погасла. Только глаза продолжали улыбаться, узкие, непроницаемые в своей черноте. — Где они, твои родители, а?

Ему хотелось поговорить с маленькой беззащитной девочкой, брошенной на произвол судьбы. Эллочка, к своему изумлению, сумела пошевелить губами и даже рукой:

— Там…

— Где там? На дереве? Они на деревьях живут, как обезьяны, да? — Мужчина с трудом сохранял серьёзность.

— За деревьями дом, — тихо объяснила Эллочка. — Там моя мама…

— А ты здесь, — констатировал мужчина.

— А я здесь. — Она прерывисто вздохнула и почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.

— Она тебя не любит, твоя мама. — Бритая голова укоризненно покачалась на массивной шее, перехваченной золотым жгутом. — Ей все равно, что с тобой будет. Бросила тебя одну. А сама трахается, наверное.

Ты своим родителям не нужна совсем. Они будут даже рады, если ты пропадёшь.

«Не правда!» — хотела сказать Эллочка, но не сумела и тихонько заплакала, глядя на помутневший мужской силуэт в проёме двери. До неё доносился его голос, фальшиво-ласковый, притворно-озабоченный. Мол, только нехорошие родители способны оставлять маленьких деток в безлюдных местах. Это опасно, очень опасно, да? Ведь одинокой девочке могут запросто оторвать голову и насадить её на палку.

Разве девочка сможет себя защитить? А?

Эллочка машинально мотала или кивала не оторванной пока головой, давая понять, что слова узкоглазого мужчины услышаны, поняты и усвоены. Он закончил свой нравоучительный монолог и внимательно посмотрел на неё:

— Ты меня хорошо слышишь?

— Да, — сказала Эллочка одними губами, помертвевшими и непослушными.

— Молодец. — Бритая голова наклонилась вперёд. — А теперь слушай ещё внимательней. Слушай и запоминай. Передашь своим родителям, чтобы они здесь больше не появлялись. Пусть убираются из посёлка. Навсегда. Вместе с тобой. Иначе…

Хрясь! Мужчина внезапно переломил палку о своё колено. Эллочке показалось, что именно так должны хрустеть человеческие кости. Её кости. Обмирая, она слушала, что нашёптывает ей узкоглазый мужчина, не веря в то, что самое страшное, кажется, позади. Её оставили в живых. Временно. Если она ничего не перепутает и передаст услышанное родителям, слово в слово.

— Передашь?

— Передам. — Эллочка опять не услышала своего голоса, но мужчина понял и, протянув руку, благосклонно потрепал её за подбородок.

Она зажмурила глаза, выдавив из них целые потоки слез. А когда вновь решилась посмотреть, что происходит вокруг, мужчина уже неспешно уходил восвояси, унося обезглавленный трупик Тошки. Дождавшись, когда он скроется за воротами, девочка выбралась из машины и, глядя расширенными зрачками на окровавленную траву под ногами, закричала изо всех сил:

— Ма-а-ама!

Что ей ещё оставалось? Она не могла побежать в дачный посёлок, потому что именно в том направлении удалилась приземистая коротконогая фигура страшного человека. Эллочка стояла посреди дороги и плакала, не решаясь закричать ещё раз.

Она ждала не помощи свыше, не чуда. Она ждала маму, единственного человека, на которого могла положиться.

* * *

Громов проснулся от того, что Людмила настойчиво тормошила его за плечо и спрашивала:

— Ты ничего не слышал? Ничего?

— Самосвалы на соседнем участке гудели, что-то разгружали, — вспомнил он. — Потом я задремал. А в чем дело?

— Эллочка. Она меня зовёт и плачет.

Насторожившийся Громов поднял голову, но ничего не услышал. Перехватив его недоумевающий взгляд, Людмила нервно переплела пальцы и, пройдясь по комнате, пояснила:

— Я сердцем чувствую, что с ней беда. Тебе этого не понять. — Её тон сделался обвиняющим.

— Наверное. — Он пожал плечами, и это получилось у него виновато.

— Конечно, не понять! — убеждённо повторила Людмила. — А я схожу с ума от беспокойства. Что-то случилось. Что-то очень плохое!

Громов посмотрел на мирное предзакатное небо в раме окна и не поверил:

— Вряд ли. Что тут могло случиться плохого?

— Не знаю! — Людмила натянула на себя жёлтый сарафан и заметалась по комнате, как бабочка-лимонница, ищущая выход из западни. — Вставай!

Скорее! Мы пойдём туда вместе!.. Нет, лучше поедем, так будет быстрее и надёжнее.

— Куда? — хмуро спросил Громов, который искал одиночества как раз потому, что не хотел быть должным: никому и ничего. — Куда мы поедем?

— Слушай, ты долго будешь копаться? — Людмила перешла на визг так непринуждённо, словно они были знакомы по меньшей мере год.

Громов молча натянул джинсы, рубаху и направился к выходу, проклиная себя за то, что пригласил войти в свой дом чужую женщину вместе с её непонятными проблемами. Но, как ни поторапливала его Людмила, на пороге произошла непредвиденная заминка.

Остановившись на крыльце, Громов долго смотрел на безобразную серо-гранитную кучу, раскинувшуюся вдоль стены его дома. Этот неизвестно откуда свалившийся гравий погреб под собой малинник, куст сирени и надежды на мирное сосуществование с соседями. Куча выглядела совершенно неуместно и очень вызывающе. В том, что её высыпали намеренно, не было ни малейших сомнений. Слишком уж откровенно ухмылялись боксёр и баскетболист, маячившие поблизости. Рабочие, ковырявшиеся для виду на участке, тоже наблюдали за происходящим, пряча любопытные глаза за пыльными чёлками.

— Смешно, — произнёс Громов ничего не выражающим тоном.

— А мы весёлые, — откликнулся баскетболист. — С нами не соскучишься, да, Суля? — Он подтолкнул приятеля в бок, как бы призывая его похохотать вместе, но тот ограничился мстительной улыбкой, с которой обратился к строителям:

— Эй, гегемоны, одолжите соседу лопату, пусть разомнётся немножко, приберётся. А мы поглядим… Ну!

Поколебавшись, вперёд вышел тот самый странный мужик, который все утро посматривал на Громова, как бы желая что-то сказать или спросить, но не решаясь сделать это.

— Вот. — Он держал инструмент на вытянутых руках.

Громов позволил сделать мужику несколько робких шажков, а потом встретил таким взглядом, что благоразумие подсказало тому не спешить пересекать границу чужих владений. Потом холодные глаза переметнулись на ухмыляющихся парней. Тот, который неудачно боксировал утром, подобрался, готовясь то ли к атаке, то ли к отступлению. Его долговязый спутник расставил ноги пошире, показывая всем своим видом, что не возражает против немедленного выяснения отношений.

— Бери лопату, дядя, — посоветовал он с наглецой в голосе. — К пенсии управишься. Чистота — залог здоровья.

— Не только чистота, — заметил Громов, внимательно разглядывая парня.

— Ещё нужно соблюдать скромность и вежливость. Без них здоровье сохранить трудно. Даже в молодости.

— Давай побазарим на эту тему конкретно, — предложил баскетболист. — Иди сюда.

Хмыкнув, Громов хотел было последовать приглашению, но Людмила перехватила его за напрягшуюся руку и попросила с надрывом:

— Не надо! Нам нужно ехать. Я прошу тебя… Умоляю…

— Ладно, — сказал он, подчёркнуто обращаясь к одной только Людмиле. — Поехали. Малина — шут с ней, с малиной. Лично я её терпеть не могу. Всяких обнаглевших холуёв, правда, ненавижу ещё сильнее, но не убивать же их за это?

— Что ты там вякаешь? — донеслось с соседской территории. — Чем-то недоволен?

Это опять подал голос баскетболист. Не поворачиваясь к нему лицом, Громов бросил через плечо:

— На то, чтобы вы убрали за собой и все как следует подчистили, вам даётся ровно сорок восемь часов.

— А потом?

Громов опять не потрудился взглянуть в ту сторону, откуда прозвучала насмешливая реплика.

— Привлекать к работе строителей запрещается, — сказал он. — Кто нагадил, тот и убирает.

— Ща! Разогнались!

Громов пожал плечами: моё дело — предупредить, а дальше — дело хозяйское. Молча зашагал к машине, невольно прислушиваясь к издевательскому смеху за спиной и лихим угрозам порвать его, как Тузик — грелку. Тузики — это они. Шавки. Устроить им ещё одну показательную взбучку? Глупо, не мальчик же он в конце концов, чтобы махать кулаками по всякому поводу. Проучить зарвавшихся парней можно будет и без рукоприкладства. А ещё разумнее — забыть об их существовании. Попытаться, во всяком случае.

— Ну, скорее же! — Поджидавшая Громова Людмила нетерпеливо приплясывала возле запертой машины. В иной ситуации её бесконечные понукания привели бы к прямо противоположному эффекту, но в голосе матери звучало столько неподдельной тревоги, что её было легко понять и простить.

— Едем прямо? — уточнил Громов, когда вывел «семёрку» из двора на узенькую улочку между, заборами.

— Да! Только быстрее, быстрее!

Она едва сдерживала панику, а Громов очень надеялся, что отдых пока не окончательно испорчен. Девочка найдётся, соседские забияки улягутся спать.

Все будет хорошо.

На выезде из посёлка торчал бутылочно-зелёный «Мерседес» с распахнутыми дверцами. Неподалёку два похожих друг на друга крепыша занимались тем, что стягивали створки ворот, просевшие на проржавевших петлях. «Семёрка» проскочила между ними, чудом сохранив свои бока в целости и неприкосновенности. Заунывный скрип ворот, проводивший её, не понравился Громову. Что-то в этой мелочи было странное, настораживающее. Едва машина успела проехать сотню метров по грунтовке, как Людмила прихватила ногтями его локоть и закричала:

— Тормози! Вот наша машина!… И Эллочка рядом…

Потом Громов стоял поодаль, а она тормошила дочь и, чуть не плача, сыпала беспорядочными вопросами:

— Что?.. Что произошло?.. Ты плакала?.. Почему?..

Девочка молчаливой куклой моталась в материнских руках, а взгляд её был остановившимся, неживым.

— Да что с тобой? — в отчаянии вскрикнула Людмила, падая перед дочерью на колени. — Тебя обидели? Скажи, обидели? Ну, хоть что-нибудь скажи, не молчи!

Все тот же отсутствующий взгляд широко открытых детских глаз, устремлённых в неизвестную даль.

— Ладно, — сдалась Людмила, устало выпрямившись и убрав с лица растрепавшиеся волосы. — Поехали домой, там разберёмся. Ты успокоишься, и мы обо всем поговорим спокойно, да? Садись в машину, Эльчонок. И Тошку не забудь. Куда он, кстати, подевался?

— Т-тошка, — вдруг эхом откликнулась девочка и прерывисто вздохнула.

— Он оторвал ему голову и с-сказал, что ест собак.

— Кто? Кто здесь был?

— Н-не знаю. У него на губах белая слюна. К-как пена. — Из-за заикания почти каждое слово давалось девочке с трудом, но эти усилия, похоже, помогали ей приходить в себя.

— Он тебя обидел? — спросила Людмила неестественно высоким голосом. — Он тебя трогал?

Громов шагнул поближе, чтобы расслышать ответ.

— Он м-меня не тр… не трогал, — сказала девочка, содрогнувшись на середине фразы всем тельцем. — Просто он с-сказал, что мне тоже голову оторвёт, если… если…

Поток бурных детских слез разом прорвал невидимую плотину, сдерживавшую боль и отчаяние. Первый настоящий ужас. Первое предательство близких.

Потеря любимого существа. Все впервые, все взаправду, не понарошку.

Долго смотреть, как безутешно рыдает маленькая девочка, обхватившая ручонками мать, Громов не смог — увёл взгляд в сторону, задержав его на багровых предзакатных облаках, которые застыли на горизонте в величественном безмолвии подобно грандиозному театральному занавесу. Что за режиссёр придумал всю эту безумную постановку? Неужели ему до сих пор не надоело любоваться человеческими слезами и кровью? Веками. Тысячелетиями.

Прямо на глазах вечернее небо неуловимо меняло свой цвет. Устав притворяться безмятежно-голубым, оно спешило превратиться в бездонную чёрную пустоту, готовую поглотить всех скопом и поодиночке.

На фиолетовом пологе проклюнулась первая звёздочка, когда Эллочка наконец выплакала все свои недавние страхи и обрела способность говорить внятно. С окаменевшим лицом Громов слушал её голосок, все реже прерывавшийся всхлипываниями:

— Он, этот ч-человек, сказал, чтобы мы убирались отсюда… Потому что в с-следуюший раз будет ещё хуже… Он найдёт меня опять, если ты и дядя Русик не послушаетесь… И тогда… И тогда…

— Ты слышишь? — этим нервным возгласом Людмила призывала Громова в свидетели.

Он молча кивнул и мысленно сказал себе; ну вот, кажется, ты влип в совершенно не касающуюся тебя историю, братец. И поделом. Какого черта ты предложил посторонней женщине войти? Сначала все они входят в твой дом, а потом — в твою жизнь. Если бы ты вежливо отправил заскучавшую дамочку обратно, ничего не случилось бы. У каждого своя жизнь.

У тебя были твоё пиво, твои книги, твоё одиночество. А теперь — конец всему. Ты здесь, ты все знаешь и позабыть теперь ничего не сумеешь.

Выслушав свой внутренний голос, Громов нахмурился. Да, он был здесь, а всего в нескольких шагах от него находились попавшие в беду женщины, и одна из них, старшая, уговаривала маленькую успокоиться, заодно утешая себя:

— Ничего, Эллочка, ничего… Все будет хорошо…

— Не будет! — крикнула девочка тоненько. — Не будет хорошо, пока ты мне не дашь с-слово, что мы сделаем так, как нам б-было велено! Обещаешь, мама?

Людмила решительно тряхнула волосами:

— Я обещаю, Эльчонок, что больше такое не повторится. Никогда! Вот это я тебе твёрдо обещаю.

— Нет! — Детский голосок негодующе прорезал вечернюю тишину. — Ты про д-дачу пообещай! Как будто она с… с… сгорела! Как будто её больше нет и никогда не будет!

— Гори она синим пламенем! — согласилась Людмила после недолгого раздумья. — Продадим её и — дело с концом. А сейчас поехали домой.

— Я могу вас отвезти, — напомнил Громов о своём существовании.

— Не надо, — покачала головой Людмила, даже не обернувшись. — Без пос-с-сторонних обойдемс-с-ся. — Это прозвучало, как шипение самой ядовитой змеи на свете. — Права у меня есть. Ключ на месте.

Так что прощайте. И спасибо за участие.

Прежде чем сесть за руль, она все же не удержалась и бросила быстрый взгляд на Громова, но больше не произнесла ни слова. Он тоже промолчал.

Резко хлопнули дверцы крошки «Фольксвагена».

Негодующе фыркнул мотор. Машина неуклюже выбралась на дорогу и покатила прочь, глядя на одинокую мужскую фигуру в джинсах рубиновыми огоньками. Это было похоже на неотрывный прощальный взгляд. Но теплоты в нем не было. Только невысказанная горечь.

Глава 9

НЕ ВСЕ ЛЮДИ БРАТЬЯ

Когда Громов развернул «семёрку» и направился в обратный путь, он подумал о том, что иногда у мужчины в холодильнике должно храниться что-нибудь покрепче пива.

Но даже к пиву не пускали! Всегда распахнутые настежь ворота на въезде в посёлок были наглухо закрыты и обмотаны ржавой цепью с висячим замком.

Припомнив недавние манипуляции невесть откуда взявшихся привратников, Громов коротко выругался, подошёл к калитке и обнаружил, что она тоже заперта. Пришлось подтянуться и перебраться через ограду.

— Комендантский час, что ли? — недовольно окликнул он сторожей.

Их было двое. Один сидел в «Мерседесе», непринуждённо выставив ноги наружу. В тёмной глубине салона уютно перемигивались какие-то огоньки, а магнитофонные колонки хрипло оповещали округу о том, что, «мы с тобой опять сегодня, Нинка, будем пить шампанское вино. Ты, моя блондинка, сияешь, как картинка. Нинка, я люблю тебя давно».

Никакой блондинки рядом не наблюдалось. Только ноги торчали из «Мерседеса». Второй сторож — бритый под Котовского тип — сидел к Громову спиной. Поставленный на ребро ящик весь перекосился под весом его бочкообразного туловища, затянутого в чёрную маечку. Перед ним полыхал небольшой весёлый костерок. Бритоголовый казался полностью поглощённым его созерцанием и не собирался прерывать свою медитацию. Пришлось подать голос ещё раз, перекрикивая несмолкаемую «Нинку-Нинку»:

— Фью! Мужики!

Блатная лирика неожиданно смолкла, и из автомобильного салона донеслась неприязненная проза:

— Мужики в поле пашут. Собирают урожай.

— А бабы сидят, дожидаются? — осведомился Громов пока вполне нейтральным тоном.

Огнепоклонник лениво обернулся к нему и посоветовал:

— Ты бы хилял своей дорогой, говорун, пока я тебе твой длинный язык не обкорнал.

С этими словами он демонстративно поднёс к губам явно не столовый нож с насаженным на него шматом мяса и отправил угощение в рот.

Только теперь, втянув ноздрями свежий вечерний воздух, Громов понял, что пахнет жареным. В ушах прозвучал вздрагивающий детский голосок: «…сказал, что ест собак…» Глаза отыскали неподалёку от костра комок окровавленной белой шерсти.

— В обход давай, в обход, — махнул ножом парень, истолковав застывшую позу незнакомца как признак растерянного смятения. — Тебе повезло.

Считай, что я тебя не видел.

«Да что ты можешь видеть своими щёлочками?» — недобро усмехнулся про себя Громов, а сам скучно осведомился:

— Граница, выходит, на замке?

— Тебе же русским языком сказано, бестолочь, — вмешался меломан из авто. — Или тебе по голове настучать, чтобы лучше дошло?

— Русским языком? — Громов неспешно направился к «Мерседесу». — Откуда же ты, знаток великого и могучего, выискался? Из какой такой бывшей союзной республики?

Он уловил в его речи тот же лёгкий акцент, что и у его напарника.

— Значит, все-таки не доходит, — донеслось из автомобиля зловещее уточнение.

— Не доходит, — сокрушённо признался Громов. — Непонятливый я.

Он остановился прямо у ног, покоящихся на земле, и тогда из автомобильного нутра высунулась объёмистая бритая башка, прочно сидящая на раскормленном теле. Это был точный дубликат собакоеда.

И ему не было никакой необходимости презрительно щурить глаза — узкие от природы.

— «Пятьсот шестидесятый»? — спросил Громов, делая вид, что любуется «Мерседесом».

Парень неохотно разлепил губы:

— Тебя колышет? Вали отсюда.

— Но я на машине, а она там, за забором. — Серые зрачки Громова превратились в две крохотные сверкающие точки. — Отопрёшь ворота? Или придётся таранить?

— А тачку не жалко? Пф-ф! — Смешок, сопроводивший эту фразу, походил на звук прохудившейся шины.

— Нет, — покачал головой Громов. — Тачку мне не жалко. Она ведь не моя, степей калмыцких друг!

Он изо всех сил пнул массивную дверцу «Мерседеса», дробя кости ног, высунутых наружу.

— Уй-юй!!!

— Больно?

Громов заботливо приоткрыл дверцу, коротко улыбнулся и повторил манёвр, задействовав на этот раз весь вес своего тела.

— Юй-уй!!! — вот и вся надрывная песенка.

После этого следовало бы выволочь голосистого парня за волосы, но из-за отсутствия таковых пришлось воспользоваться его ушами. Они опасно хрустнули, хотя испытание выдержали с честью.

— Полежи пока, — порекомендовал Громов, небрежно швырнув противника на землю.

Потом он взглянул на пока ещё не повреждённый дубликат узкоглазого, но тот, совершенно оцепеневший, сидел на прежнем месте с широко разинутым ртом, перед которым торчал нож с наколотым куском мяса.

Можно было без помех занимать освободившееся сиденье за рулём «Мерседесам. Мотор завёлся с полоборота. Резко газанув, Громов ткнул лощёное автомобильное рыло в ржавые ворота. С петель они не слетели, но цепь лопнула, освобождая створки. Пока они с радостным визгом разъезжались в разные стороны, изображая запоздалое гостеприимство, Громов дал задний ход, метя кормой в подбегающего собакоеда, и не промахнулся. Не выпустив из руки нож, тот обрушился на багажник и кубарем полетел назад.

Разнеся в щепы свой хилый ящик, он упал спиной в костёр и гортанно закричал. Взметнувшиеся вверх искры сделали картину особенно яркой и запоминающейся.

«Мерседес» затормозил. Но когда не пожелавший угомониться огнепоклонник вскочил на ноги, весь из себя шипящий и негодующий, Громов уже поджидал его.

Нож бестолково вспорол ночь, потеряв при этом ломоть хорошо прожаренного мяса. Этот воинственный выпад был цепко перехвачен, усилен и обращён в прямо противоположном направлении. Не успев сообразить, что происходит, парень, которого звали Садыком, увидел стремительно приближающиеся языки пламени и с разгону нырнул туда вторично, на этот раз — своей бесшабашной головой. Заломленная за спину рука не позволила ему распрямиться, а чужая нога, наступив на складчатый загривок, вжимала щекастое лицо в раскалённые угли. Настало самое время истошно завопить:

— Кекыкбар уличитат!

Это была не угроза, не ругательство. Так Садык просил, чтобы его поскорее отпустили. Он отчётливо слышал потрескивание опалённой щетины на своей голове и чувствовал, как быстро поджариваются нос и губы. Правый глаз взорвался нестерпимой болью, но невидимая сила уже рывком вздёрнула его на подкашивающиеся ноги и снова развернула вокруг оси.

— Жареное любишь? — вкрадчиво спросил мужской голос. Садык не видел говорившего — лишь чёрный силуэт его плавал в багровом мареве, из которого звучало:

— Людей пугаешь? Страшный очень, м-м?

Голос позволил себе еле уловимые насмешливые нотки, но Садык находился не в том состоянии, чтобы воспринимать иронию. Он просто попытался хоть что-нибудь возразить, когда был остановлен беспрекословным:

— Молчи, урюк! Молчи и слушай. Пасть раскрывать будешь у себя в юрте за чашечкой кумыса. Сиди там, посреди раздольных степей, и пой соплеменникам о своих подвигах. У тебя есть домбра?

— Нет. — Садык понятия не имел, что такое домбра, но спросить не отважился.

— Тогда на чем играют у тебя на родине? Должен же быть у вас какой-то инструмент? Одна струна, максимум две. Чтобы каждый мог бренчать без затей.

— А! — обрадовался своей сообразительности Садык. — Думбыра?

— Пусть будет думбыра, — согласился незнакомец. — Вот и играй на думбыре в своей юрте. Там. — Он указал взмахом куда-то на юго-восток. — Потому что здесь я тебя терпеть не намерен. Убирайся. Сделай так, чтобы я тебя больше никогда не видел, понял?

Завершая напутствие, незнакомец ударил Садыка всего лишь дважды: справа налево и наоборот. Даже не ударил — отвесил брезгливые пощёчины. Бритая голова и дальше была готова покорно мотаться от плеча к плечу, но на вопрос «понял?» Садык догадался ответить утвердительным кивком. Его оставили в покое. Он стоял на месте и всматривался в разноцветные круги, плававшие перед глазами после соприкосновения с ярким пламенем. К его облегчению, незнакомец вплотную занялся его братом, Беком.

Тот, едва не плача от боли в перебитой голени, как раз успел доползти до распахнутой двери сторожки, намереваясь взять карабин и воспользоваться им, ух конечно, не в качестве костыля. Взобравшись на крылечко и уцепившись за дверной косяк, Бек мысленно поздравил себя с маленькой победой, но явно поторопился. Потому что по гороскопу ему сегодня следовало остерегаться любых дверей: и металлических, и деревянных. Дверь резко захлопнулась. На этот раз досталось кисти левой руки. До последовавшего удара по голове Бек успел нырнуть в милосердный обморок…

Громов сам вошёл в сторожку. Конфисковав там три бутылки водки и карабин, он переступил через бесчувственное тело и шагнул на улицу.

— Ты ещё здесь? — удивлённо спросил он у парня, застывшего возле угасающего костра, Бутылки аккуратно легли на землю. Отрывисто щёлкнул передёрнутый затвор карабина. Не дожидаясь продолжения, Садык метнулся в темноту.

Карабин немного поколебался и повис стволом вниз. А Громов оказался не таким рассудительным.

Прежде чем возвратиться в свою машину, он ещё некоторое время покатался на чужом «Мерседесе» по маленькой площадке у ворот, задевая капотом и боками автомобиля все, что только удавалось задеть.

Со стороны могло показаться, что он развлекается.

Но если бы кто-нибудь видел в эти минуты его глаза, то подобные предположения были бы напрочь отметены. С такими глазами не шутят, а крушат направо и налево. Громов именно крушил. Отчасти — бандитский «мессер». Отчасти — собственную судьбу вместе с её неопределённым будущим.

* * *

Садык целых два часа просидел в тёмных зарослях, отбежав от поля боя на безопасное расстояние. Зависшая в небе луна была видна только одним глазом, и он глядел на неё с ненавистью. Как будто это была сигнальная ракета, высветившая его позорное поведение на поле боя и не менее позорное бегство.

— Ой-ей-ей…

Обхватив обожжённую голову руками, Садык залопотал что-то на родном языке, который не вспоминал уже много лет. Его интонации были одновременно негодующими и жалобными.

Ещё недавно Садыкбековы слыли в своём кругу братками конкретными, опасными и беспощадными.

И что теперь? Встать перед всеми и пожаловаться, что тебя тыкали носом в костёр, а родного брата калечили на твоих глазах? Что выданный Эриком ствол исчез, а его «мессер» безнадёжно изуродован? Какие найти слова для оправдания, если нападавший был один и даже без оружия?

От этих мыслей Садыку хотелось не просто скулить, а выть во весь голос, запрокинув лицо к безразличной луне. Пострадали не просто бока «мессера» — вся дальнейшая жизнь пошла наперекос. За подобный прокол могут замочить, как рыбок в банке. В лучшем случае все, кому не лень, примутся колотить опальных братьев по головам, как когда-то в армии.

Были Садык и Бек, стали чурки с глазами… При любом раскладе место в бригаде будет потеряно навсегда. Если и оставят в живых, то куда податься потом? Без осенявшего их свыше верховного авторитета Садыкбековы — никто. К тому же тянется за ними длиннющий хвост мокрых дел, за который не преминут ухватиться мусора при первой же возможности.

Нет, бежать некуда и незачем. Садыку оставалось только одно: возвращаться в сторожку. Брат спасёт брата, думал он на ходу с нежностью, которой никто бы в нем не заподозрил. Да, спасёт. И брата, и фамильную честь Садыкбековых.

К счастью для Садыка, площадка перед шлакоблочной сторожкой оказалась безлюдной. Он присел на корточки и внимательно осмотрелся по сторонам.

Настежь распахнутые ворота. Брошенный автомобиль Эрика, на который было неприятно смотреть даже одним глазом, даже при щадящем лунном свете.

Возле чёрного кострища валялась ободранная собачья тушка, которую Садык тут же зашвырнул в кусты.

А вот нож он подобрал.

Сжимая его в руке, Садык прокрался в дом, тихонько притворил за собой дверь и запер её на засов.

Набрав в рот побольше слюны, он несколько раз смачно харкнул на окошко, после чего залепил стекла страницами распотрошённой газеты. В комнате стало почти темно, но это нисколько не мешало Садыку, видевшему во мраке не хуже иного зверя.

Брат, умудрившийся взгромоздиться на топчан, спал, распространяя вокруг себя жар, боль и тяжёлый запах. Ладонь его вытянутой вдоль туловища левой руки вздулась до размеров дохлой крысы. Вторая рука свесилась между топчаном и стенкой. Штанины скрывали искалеченные ноги, но Садык не сомневался, что осмотр не даст никаких утешительных результатов. Плох был Бек, совсем плох. Иначе не спал бы сейчас сном, больше похожим на обморок.

Беззвучно и безошибочно передвигаясь в темноте, слегка сероватой от просачивающегося лунного света, Садык занялся приведением комнаты в соответствующий вид: переворачивал стулья, в беспорядке раскидывал привезённые шмотки и харчи, даже не пожалел мелкие денежные купюры, которые разбросал по полу. Вскоре в помещении царил полный бардак.

Разгром. Садык знал, что следствия и экспертизы не будет, но не поленился обставить все крайне правдоподобно.

Теперь оставалось извлечь из-под подушки Бека трофейный ментовский «макар», с которым тот никогда не расставался. Пулю нужно было всадить Беку в сердце, а не в голову — обезобразить лицо брата не поднималась рука. А выстрел Садык намеревался сделать сквозь сложенное одеяло, которое поглотит шум и пороховую гарь. Второй пулей придётся точно таким же образом продырявить собственное плечо.

Будет больно, но Садык знал, что он не только вытерпит эту боль, но ещё найдёт в себе силы утопить пистолет и одеяло в ставке. Другого выхода все равно не было.

Позорная стычка со случайным прохожим — это одно, а вооружённый вражеский налёт на пост — совсем другое. Это вам не халям-балям, не шуточки.

Труп Бека подтвердит любому, что каша тут заварилась серьёзная. Изувеченный «мере» Эрику, конечно, все равно не понравится, но грешить он будет не на своих пацанов, а искать виноватых на стороне. Вот пусть и ищет. Правду знали только братья Садыкбековы. Теперь эту тайну будет хранить один из них — раненый боец Садык с лицом, опалённым выстрелом в упор.

Он и понятия не имел, что наспех выдуманная им история не нова… «Каин, где Авель, брат твой?» — «Не знаю, разве я сторож брату моему?»…

Садык склонился над Беком и отшатнулся.

Тот смотрел на него совершенно осмысленным взглядом. А в грудь Садыка прицельно глядело дуло пистолета, оказавшегося вовсе не под подушкой.

— Отойди, — сказал Бек ровным голосом.

— Ты меня не так понял, братишка, я…

— Я сказал: отойди!

Садык послушно попятился. Почему-то вдруг захотелось напомнить Беку, как однажды они, ещё совсем маленькие, заблудились в степи, и тогда он, Садык, отдал брату баклажку с остатками воды. Ничего он сказать не успел. Даже не вскрикнул, когда его попятное движение было ускорено пулей, удар которой опрокинул его навзничь. Он умер, не успев ощутить ни обиды, ни страха. Вспышка, и — мрак.

Бек досадливо поморщился. Жаль было брата. Да и выстрел прозвучал громче, чем он предполагал.

Зато на позорной истории поставлена точка. Почти.

Приставив ствол к сломанной ноге, Бек заранее застонал и вторично нажал на спусковой крючок. Он успел отшвырнуть оружие в дальний угол комнаты за мгновение до того, как потерял сознание.

Про этот пистолет, снятый с милицейского трупа, в бригаде раньше знали только близнецы Садыкбековы. Теперь — один Бек, чудом оставшийся в живых во время вражеского набега.

А брат… что брат? «Разве я сторож брату своему?»

Глава 10

ХОЖДЕНИЕ ПО РАЙСКИМ КУЩАМ

Ночные выстрелы не побеспокоили обитателей Западного посёлка, подавляющее большинство которых дрыхло, приходя в себя после трудов праведных.

А те, кто заподозрил в отдалённых хлёстких звуках выстрелы, опасливо поёжились, но и только.

Одним словом, если ночью стреляют, значит, это кому-нибудь нужно. А когда потом над землёй всходит яркое солнышко, то ночные страхи рассеиваются подобно темноте. Оно было светлым и мирным, прекрасное августовское утро.

Кто просыпался по велению сердца, кого на ноги ставил острый гастрит, умевший делать это получше любого будильника. Одни слушали сводки утренних новостей, и идиотски-радостные голоса дикторов убеждали их, что в мире все спокойно, даже если где-то землетрясения, пожары или наводнения. Другие заваривали чаек и сами балаболили не хуже радио своими подсевшими со сна голосами. Третьи потирали поясницы перед новыми трудовыми свершениями. Четвёртые дымили первыми сигаретами или доедали последние консервы.

Громов, проснувшись, для порядка буркнул:

— Доброе утро, страна.

От неё, занятой своими важными, неотложными делами, ответа он, разумеется, не дождался, но ничуть не огорчился по этому поводу. Привёл себя в порядок, прошёлся по двору, прикидывая, чем занять себя до вечера. Вчерашняя выходка с чужим «Мерседесом» выглядела при солнечном свете неприглядной и по-мальчишески глупой. Но зато появился стимул хорошенько размяться и привести в боевую готовность верный револьвер, носивший прозвище «Мистер Смит» (прости, старина Вессон). Причём, пока Громов чистил и смазывал оружие, у него не возникло ни малейшего желания сыграть с самим собой в «русскую рулетку», а это было уже кое-что.

Совершив марш-бросок по окрестностям, вволю поплавав и совершенно неожиданно для себя побрившись, Громов почувствовал себя не то чтобы заново на свет родившимся, но живым и полным сил.

Неприятно мозолила глаза куча щебня у дома, однако не настолько, чтобы принимать по этому поводу какие-то срочные меры. Соседские холопы, при желании, ещё вполне могли уложиться в срок ультиматума. А если и нет, то сегодня Громову хотелось попросту махнуть на них рукой.

Мужественно отказав себе даже в глотке пива, он прихватил ведро и отправился за водой к колонке. На площадке у закрытой сторожки перетаптывался незнакомый толстяк в дамской панаме, разглядывавший «Мерседес», назвать который красавцем не повернулся бы язык даже у сборщика металлолома.

Толстяк обрадовался появлению ещё одного зрителя, с которым можно было поделиться впечатлениями.

— Это ж надо, — обратился он к Громову возбуждённым тоном. — Представляю, каково владельцу!

Если бы у меня такая беда приключилась, я бы просто волосы на себе рвал…

Судя по густой растительности на теле толстяка, подобный акт отчаяния мог вылиться для него в многочасовую пытку. Чтобы как-то успокоить его, Громов показал ему своё помятое ведро:

— Видите? Ещё вчера было как новенькое, а теперь — полюбуйтесь, на что оно похоже. Но я же не отчаиваюсь. Жизнь продолжается, верно?

Сразив толстяка своим философским подходом к действительности, Громов благополучно доставил полное ведро домой и вместо того, чтобы завалиться с книгой на диван, заставил себя позаботиться об обеде. Чистить картошку он уселся возле крылечка, а рядом примостил два предмета, не имевших к этому процессу ни малейшего отношения: матово поблёскивавший револьвер и бутылку пива. Бутылка, прихваченная из холодильника совершенно машинально, очень даже запросто могла перегреться на солнце, поэтому пришлось её приговорить к полному опустошению. Обзывая себя безвольным слизняком и рабом страстей, Громов тут же сходил за второй бутылкой. Запотевшая, она приковывала к себе внимание, но он откупорил её не раньше, чем полностью разделался с картошкой.

После того как пиво было выпито, испытать полное блаженство мешало только непреодолимое желание пролиться небольшим дождичком. Решив не отказывать себе ещё в одном маленьком удовольствии, Громов встал и отправился в дальний конец своих дикорастущих владений. Тут-то он и пожалел о своей опрометчивости. Брошенная на произвол судьбы кастрюля с картошкой — черт с ней, ею все равно от врагов не отобьёшься. Но ствол, ствол! Разве можно было расслабляться до такой степени, угробив «Мерседес» парней бандитской наружности?

Чувствуя себя полным идиотом, стоял Громов в кустах и слушал, как слева от него шуршит облепиховое деревцо, взятое в кольцо раскидистым бурьяном.

Ни ветерка, только этот вкрадчивый шорох. Уголок глаза отметит там какое-то неуловимое движение, после чего облепиха окликнула Громова человеческим голосом:

— Эй!

Прозвучало это куда более обнадёживающе, чем, скажем, предложение поднять руки или выстрел в упор. Медленно повернувшись к говорящему деревцу, Громов откликнулся столь же односложно:

— М-м?

Дёргаться и суетиться в сложившейся ситуации было бессмысленно. К счастью, и необходимости в этом не возникло. Потому что высунувшаяся из листвы мордашка оказалась девчоночьей, симпатичной и ни капельки не разбойничьей. Загорелое скуластое лицо, окаймлённое выгоревшими на солнце волосами, которые на фоне тёмной зелени казались белесыми. Разглядывая незнакомку, Громов решил, что при таких большущих глазищах её не могут испортить даже царапины на щеках и россыпь конопушек на переносице.

Так должна была выглядеть Ева в райском саду.

Одно только было непонятно: уже успевшая вкусить запретный плод или ещё только приглядывающаяся к нему издали?

* * *

Ксюха никогда не предполагала, что ей доведётся проверять справедливость известного постулата про милого, шалаш и рай.

Сначала шалашом и не пахло, а имелся только милый по имени Саня. Седьмое небо с успехом заменяла двухкомнатная квартира в центре города, где прошёл незабываемый медовый месяц. Ради полного счастья молодожёнов Санины предки пожертвовали автомобилем, а сами перебрались в малогабаритную берлогу на окраине. Ксюхины родители помочь ничем не могли по причине их полного отсутствия.

Детский дом да общаги — вот и весь семейный уют, который был доступен ей до этого счастливого во всех отношениях брака.

Любовь, как водится, обрушилась на Ксюху и Саню внезапно. Совершенно неземная любовь, ибо эти парень и девушка были явно не от мира сего. Не в смысле — святые. На языке их сверстников имелись более современные и ёмкие характеристики: шизанутые, долбанутые, вольтанутые.

До появления Сани никому не удалось затащить Ксюху в постель, в подвал или хотя бы в кусты. А ведь желающих было хоть отбавляй, причём подружки усердствовали не меньше приятелей. Это никак не было связано с их рано проснувшимися лесбийскими наклонностями. Просто подруги хотели научить Ксюху жить, чтобы она стала как все нормальные девчонки, перетроганные сверху донизу, вдоль и поперёк, снаружи и внутри. Ксюха на провокации не поддавалась, на уговоры не велась. Не давалась воздыхателям ни силком, ни по согласию. При её внешности, заставлявшей солидных мужчин высовываться из иномарок с разными заманчивыми предложениями, это было настоящим подвигом. И все же в свои восемнадцать лет Ксюха упорно оставалась девственницей.

Её ещё можно было бы понять, если бы берегла она себя для какого-нибудь арабского шейха или хотя бы отечественного принца на белом «Феррари» с лошадкой на эмблеме и с целым табуном невидимых жеребцов в двигателе. Но хилый, малорослый Саня, возникший однажды рядом с этой девушкой, на принца явно не тянул, как чуточку не дотягивал до ста шестидесяти сантиметров Если бы у Ксюхи ноги действительно росли от ушей, как поговаривали вокруг, то Саня свободно проходил бы между ними, почти не наклоняя голову. При этом не являлся он ни подпольным миллионером, ни половым гигантом, «ушедшим в корень», а иных оправданий странному Ксюхиному выбору никто изобрести не сумел. Короче, эта любовь была совершенно необъяснимой с рациональной точки зрения. Как и положено любви.

Йоги и психи уходят в себя. Влюблённые без остатка уходят друг в друга, выныривая на поверхность реальности редко и неохотно. Одно из таких выныриваний завершилось для Сани и Ксюхи крупными неприятностями.

До этого момента молодые существовали на скудные пожертвования родителей и на Санину стипендию, которой хватало разве что на дешёвую зубную пасту да на медиаторы для его гитары. Но однажды, узнав от Ксюхи, что на завтрак у них хлеб с прошлогодней картошкой, а на обед та же картошка, но уже без хлеба, Саня решительно прихлопнул ладонью гитарные струны и заявил, что пора крутиться.

Питая любовь к музыке, крутиться задумал он на плейерах, которые стоили в Черновцах десять долларов оптом, а в родном Курганске улетали со свистом за пятнадцать. Об этом свисте поведал Сане сокурсник, уверявший, что его знакомые торгаши с радиорынка без вопросов заберут хоть триста корейских аппаратиков по двенадцать баксов за штуку.

Задумчиво грызя медиатор, Саня высчитал, что обогатится за одну ходку на 600 долларов. Для этого требовалась самая малость — начальный капитал, который взять было негде. Тут, как по заказу, перед его блуждающим взором возникло газетное объявление:

«ДАМ ДЕНЬГИ В КРЕД. ПОД НИЗ. ПРОЦ.». Перезвонив по указанному номеру телефона, юный бизнесмен встретился с фантастически толстой дамой в грязном пеньюаре. Она и в самом деле была готова дать визитёру три тысячи «в кред.», ровно на месяц, под пять «проц.». Мысленно вычтя полторы сотни из будущего барыша, Саня вздохнул и согласился. Спросил только: а если я смогу отдать раньше? Раньше можно, снисходительно разрешила дама, а вот позже никак нельзя. Процент на процент, штраф-неустойка и все такое прочее, о чем приличным людям даже говорить неприятно. Саня кивнул: согласен. И тогда процентщица, заманчиво шелестя купюрами, спросила о залоге. Машина? Квартира?

Вместо того чтобы сломя голову ринуться наутёк, как при виде цыганских гадалок на улице, Саня послушно оформил все необходимые бумаги на квартиру, взял у щедрой тётки деньги и устремился на Западную Украину. Никаких слов не хватит, чтобы описать мучения низкорослого паренька, приволокшего на своём горбу громадные сумари с товаром, сделав по пути три пересадки! Но Саня с честью выдержал все испытания, не подозревая, что настоящие мытарства только начинаются.

Сокурсник, воспользовавшись летними каникулами, улетучился в неизвестном направлении. Пришлось ехать на рынок самому. Там у Сани случайно купили два плейера, но потом налетела налоговая инспекция и конфисковала всю партию, легко определив, что у ошарашенного студентика нет ни патента, ни гордого звания ЧП, ни элементарного житейского опыта, чтобы воспротивиться грабежу. Привезённые издалека сумки, как некогда и было обещано, улетели со свистом — вместе с товаром и вложенными в него деньгами.

С таким же свистом пролетели и дни, оставшиеся до назначенного толстой дамой срока. Явившись к ней, Саня стал жаловаться на непредвиденные обстоятельства, которые никого не волновали, кроме него самого. Дама брезгливо воротила лицо, укоризненно качала головой, а потом заявила:

— Стыдно. От вас, юноша, я такой подлости не ожидала. Мне срочно нужны деньги на лекарства для больного отчима, проживающего в городе Нижний Тагил. У него астма.

— Вы подождите немного, — заволновался Саня, живо представив, как тяжко приходится немолодому астматику без лекарств. — Я что-нибудь придумаю.

— Все давным-давно придумано без вас, — высокомерно ответствовала дама.

Поздним вечером приунывших молодожёнов навестили три ходячих шкафа, заявивших, что с завтрашнего дня квартира переходит в их собственность. Они шумно дышали, молодецки поводили плечами и навязчиво интересовались, когда бывшие хозяева собираются освободить жилплощадь от своего присутствия и своих убогих манаток. Пылкие возражения Сани, достававшего макушкой лишь до середины развитых бицепсов гостей, были восприняты без должного уважения.

— Ну ты, недомерок, — сказали ему, — чего ты рыпаешься, а? Все путём, все по закону. Ты попал на бабки, конкретно.

— Деньги отдам, а квартиру не могу, — заявил Саня.

— Давай. Гони, конкретно, бабки и свободен.

— У меня сейчас нет. Но я заработаю.

Все три славянских шкафа одновременно издали презрительное фырканье, а потом один из них, заинтересованно поглядывая на Ксюху, пообещал:

— Будешь возникать, завтра вышвырнем тебя из хаты одного, а куколку твою приютим ещё на пару деньков.

— На три, — уточнил любитель конкретики, сосчитав своих товарищей и себя самого без помощи пальцев.

Если бы это не был традиционный визит вежливости, шкафоподобные гонцы процентщицы исполнили бы свою задумку сразу — подобное желание отчётливо проступало в их одинаково мутных взглядах.

Но пока они ушли, и в квартире сразу образовалось много пустого пространства. Теперь уже в чужой квартире.

На исходе самой тревожной ночи в своей жизни молодожёны собрали кое-какое барахлишко, заперли дверь на три замка и подались в бега. Никакая другая мысль не пришла в их обескураженные головы. Просто верилось, что все образуется — само собой, разумеется. Пересидят на Санином дачном участке недельку-другую, вернутся в город, а проблема уже уладится.

Как? Кем? Почему? Думать об этом совершенно не хотелось, а хотелось только верить в хорошее.

Санины родители очень кстати укатили отдыхать в деревню к родичам. Им, плохо вписывавшимся в современную действительность, было бы нелегко втолковать, почему их собственность перешла к посторонним молодым людям. Они бы, по старой памяти, ещё и в милицию сунулись бы в поисках защиты. Что с них возьмёшь? Тёмный народ, живущий по наивным совковым понятиям. Новые веяния для них — тьфу! — пустой звук. Словно не в стране реформ они живут, а в отсталой Эсэсэсэрии.

В прежние времена от государственных щедрот перепало родителям Сани ровно шесть соток земельного надела. Силёнок и средств хватило, правда, лишь на установку списанного вагончика-бытовки.

Но родители грозились построить вместо него настоящий дворец, когда (когда же?) настанут лучшие времена, а пока обходились вагончиком. В него-то, воспользовавшись припрятанным под порожком винтовым ключом, и вселились беглецы.

Вот и образовался у них этот самый пресловутый рай в шалаше. Высидеть в вагончике, раскалявшемся на солнце до температуры адской сковороды, удавалось часов до десяти утра. Спасаясь от пекла, новоявленные Адам и Ева обнаружили в окрестностях настоящие райские кущи — маленький зелёный островок посреди ставка. Погрузив на объёмистую резиновую камеру скудную провизию и питьевую воду, они утром отчаливали от берега, а вечером возвращались обратно, посвежевшие, изголодавшиеся и по-прежнему влюблённые.

Так продолжалось, пока не наступил момент расплаты за столь беззаботное поведение.

* * *

Это произошло, кажется, на пятый день привольного дикарского существования. В запасе имелись две пачки печенья, банка скудного завтрака туриста и никаких позитивных взглядов на будущее. Ещё, правда, оставалась смутная надежда неизвестно на что. Та самая, которая умирает последней, иногда» уже после того, как отлетает в мир иной душа, в которой теплилась эта самая надежда.

Влюблённые, конечно, ни о чем плохом не думали.

Жевали консервированное месиво, заедая его влажным печеньем и запивая тёплой водицей из пластиковой бутыли. Светило, набирая силу, солнце; мелькали над ставком быстрокрылые пичуги, изредка гудели на далёком шоссе невидимые машины. Тишь да гладь — обманчивое затишье перед изгнанием из рая.

Хоронясь на островке от вездесущих раколовов и рыбаков, Саня с Ксюхой облюбовали небольшую ложбинку, затенённую мягко шуршащими камышами. Протоптанную сюда тропку Саня маскировал с такой звериной хитростью, что со стороны никто не догадывался о том, что на островке можно полюбоваться парочкой в костюмах Адама и Евы. Но если созерцание голого Сани вряд ли вызвало бы особый ажиотаж, то у его молодой жены было на что посмотреть, хотя все это, загорелое и упругое, как раз надёжно скрывалось от посторонних глаз. Оставались, правда, птицы и прибрежные лягушки, к которым Саня тоже ревновал, но в меру.

— Ну, что будем делать дальше? — спросил он, когда понял, что со стенок консервной банки соскребать больше нечего. Вид у него был такой хмурый, словно он подозревал Ксюху в том, что она знает ответ, но сообщать не торопится.

— Блин! Ты глава семьи или я?

Стопятидесятидевятисантиметровый глава семьи неодобрительно засопел. С женщинами трудно обсуждать серьёзные проблемы. Они только и знают, что перекладывать ответственность на чужие плечи.

Для Сани это был почти непосильный груз. Он понятия не имел, как возвращаться в суровую действительность, что говорить родителям и как исправлять положение.

— На печенье особенно не налегай, — рассудительно сказал он, неодобрительно покосившись на беззаботную Ксюху. — Вечером сильнее жрать хочется.

— Мне и сейчас хочется, — вздохнула она. — Не боишься, что умру от истощения?

Саня окинул критическим взглядом её золотистую фигуру и нахально заявил:

— Диета только пойдёт тебе на пользу. У тебя будет идеальный вес. Ни капли лишнего жира.

— Лишнего жира? — возмутилась Ксюха. — От меня скоро только кожа да кости останутся! Уже все ребра пересчитать можно. Вот, полюбуйся!

Она выпрямилась и сильно втянула живот, иллюстрируя сказанное, но Саню это не разжалобило.

— Тоже мне, музейный экспонат! — фыркнул он.

— Раньше ты говорил, что наглядеться на меня не можешь…

— Ха, раньше! — Не удовлетворившись на этот раз смешком, Саня ещё и притворно зевнул.

— Ах, та-а-к! — угрожающе протянула Ксюха.

Она, как дикая кошка, набросилась на мужа и потащила его сквозь камыши к тёплой зеленоватой воде. Он упирался, сделавшись похожим на одного из тех мальчиков, которые нагишом расхаживают по пляжу с ведёрками и лопатками. А потом оба бултыхнудись в ставок.

Вскоре Саня, совершенно не умевший плавать, вяло плескался в полуметре от крутого бережка, цепляясь за ивовые плети. Ксюха крутилась рядом, то и дело подныривая под него. Саня боялся щекотки почти так же сильно, как глубины.

— Прекрати, — сердито приговаривал он всякий раз, когда Ксюха возникала на поверхности, попробовав на ощупь его маленькие пятки.

— Скажи, что ты меня любишь, тогда отстану.

— Как же, разогнался! Вымогательница!

— Тогда держись!

Ксюха, взбрыкнув длинными ногами, опять погрузилась в воду, а Саня заранее начал суетиться и дёргаться, окончательно растеряв весь свой важный вид, с которым многие низкорослые мужчины взирают на жизнь. Однако оказалось, что щекотка — не самое страшное, чего ему следовало опасаться в этот момент.

Неожиданно в поле его зрения возник смуглый пацанёнок, телосложением не намного отставший от него самого. Всем своим наглым видом он выражал заинтересованность разыгравшейся перед ним сценой. При этом пацанёнок лениво и вальяжно покачивался на сверкающей от воды чёрной камере, в которой Саня моментально опознал свою собственную.

В руках малолетка держал блеклый полиэтиленовый пакет, в котором хранилось скудное барахлишко молодожёнов.

— Греби сюда, — строго велел Саня, стараясь не обнаружить свою растерянность. И совсем уж нелогично добавил:

— Я вот сейчас тебе уши пообрываю!

Пацанёнок, продолжая дрейфовать на расстоянии, посмотрел на него, как на полного идиота.

Не сводя с воришки полных ненависти глаз, Саня услышал, как за его спиной с фырканьем вынырнула Ксюха. Её лицо было закрыто мокрыми волосами, и она не сразу разобралась в ситуации:

— Никакой реакции… Я стараюсь, стараюсь…

— А ты его за писюн дёрни, — порекомендовал искушённый пацанёнок.

— Это ещё кто?

Ксюха отбросила волосы с глаз и непонимающе уставилась на советчика. Он глумливо засмеялся, отплыл метров на пять подальше и крикнул без всякого уважения к старшим:

— Ныряешь, как утка. Утка-проститутка.

Ксюха внезапно оттолкнулась от вязкого дна и взбудоражила гладкую поверхность ставка резкими сажёнками, намереваясь настичь обидчика и вплотную заняться его ушами. Пацанёнок с равноценной энергией стал удаляться от островка. Переводя дух, Ксюха зависла в воде и вкрадчиво предложила:

— Верни вещи. Дам печенья, сигарет.

— А все туточки, — самодовольно сообщил тинейджер. — С твоими трусами, утка.

Ксюха незаметно гребла в его сторону, но и он шевелил ладошками, отводя резиновое судёнышко на безопасное расстояние. Руки и ноги у девушки начали уставать. Хотя трудно было сохранять хорошую мину при такой плохой игре, она попыталась беззаботно улыбнуться. Спросила:

— Сотню хочешь?

— А где она у тебя? — хитро прищурился пацанёнок. — В одном интересном месте?

За спиной Ксюхи тут же раздалось отчаянное бултыхание. Это Саня, заслышавший про анатомические подробности жены, отважно отцепился от ивняка и отчалил от берега. Вызволять пришлось его самого, а не сумку с вещами.

С трудом возвратив мужа на исходную позицию, Ксюха оглянулась с ненавистью во взоре. Воришка колыхался на поднятых ею мелких волнах и выглядел обнаглевшим до крайности. Успел сообразить, что ситуация находится под его контролем, гадёныш.

Комок илистой грязи, брошенный Саней, обдал его брызгами. Когда Саня, чертыхаясь, полез на берег искать что-нибудь поувесистее, продрогшая Ксюха последовала его примеру. Она надеялась, что её голая спина и то, что ниже, выказывают несовершеннолетнему преступнику убийственное презрение, но гордого выхода на сцену не получилось. После Сани берег совершенно раскис, и Ксюха попросту съехала на четвереньках во взбаламученную воду, зло крикнув мужу:

— Руку подай'… Защитник, блин!..

Она впервые в жизни обратилась к Сане подобным тоном. Растерянный, виноватый, он помог ей выбраться на сушу, а она тут же плюхнулась на траву и вся съёжилась, обхватив поднятые колени руками.

Пацанёнок ржал так оглушительно, что из прибрежных зарослей вспорхнул яркий зимородок и, панически трепеща крыльями, понёсся к берегу. Ксюха проводила пичугу завистливым взглядом, но сама даже не пошевелилась, хотя под ягодицами у неё скопились все острые сучки, которые имелись на островке.

— Пойдём в камыши, — попросил Саня убитым тоном. — Этот. уставился, как кот на сметану.

— Вагончик, камыши… — Ксюха капризно передёрнула плечами. — Надоело.

— Пойдём. Нечего перед ним вышивать.

— А, пусть любуется. Лохматая, ободранная. Теперь ещё в грязи вывозилась, как свинья. Молодая жена называется, блин…

Пацанёнок с пытливостью во взоре дрейфовал неподалёку, пытаясь определить, все ли на месте у взрослой девахи, не расходится ли реальность с порнографическими канонами. Целомудренная поза купальщицы его совершенно не устраивала, поэтому он решил возобновить переговоры:

— Слышь, ты, утка. Покажи!

— Убью, — пригрозил Саня, шныряя уже где-то в камышах.

— Не о тебе речь, — пренебрежительно парировал пацанёнок звонким голосом — Что ты мне интересного показать можешь? У меня такой же, даже больше.

— Заткнись Из камышей вылетела внушительная коряга, но до натуралиста не долетела, шумно плюхнувшись в прибрежную воду и обдав Ксюху брызгами. Она даже не поморщилась. Ей уже было все равно.

— Покажи! — настаивал юный натуралист.

— На! — воспользовавшись ребром левой руки и локтевым сгибом правой, Ксюха продемонстрировала ему символическое изображение одной известной штуковины, которой, кстати, сама была напрочь лишена.

— Не, ты стриптиз покажи.

— А наши вещи?

— Вот они. — Пацанёнок горделиво потряс в воздухе пакетом с добычей.

— Ладно…

— Ксюха! — предостерегающе завопил Саня, но она уже выпрямилась во весь рост и мрачно осведомилась:

— Доволен?

— Не-а! — Пацанёнок радостно заржал. — Дойки у тебя маленькие, смотреть не на что. Хреновый твой стриптиз. Так что извиняйте…

Ошеломлённые молодожёны проводили взглядом пакет, взмывший над ставком. Утяжелённый винтовым ключом от вагончика и Саниным ремнём с многочисленными заклёпками, он сразу пошёл на дно, оставив на память о себе разбегающиеся по воде круги.

Глубина там была метров восемь. Донырнуть до дна Ксюха смогла бы разве что с камнем на шее.

Прежде чем уплыть на краденой камере, пацанёнок обложил обоих звонким матом, но молодожёны уже никак не отреагировали. Особенно удручённым казался Саня. Он с удовольствием поплакался бы Ксюхе в жилетку, но таковой на ней не наблюдалось.

Он был гол как сокол. Она — как соколиха. Теперь Саня понял, что означает выражение «обобрать до нитки».

— Что теперь? — тихо спросила Ксюха, когда грабитель исчез из виду. — Может, утопимся на пару? — Ноги у неё ослабли настолько, что ей пришлось опуститься на землю.

— Что-нибудь придумаем, — ответил Саня, неубедительно улыбнувшись.

— Ты уже напридумывал, хватит.

Возразить на это было нечего. Самым удручающим и унизительным для Сани был тот факт, что никакие отчаянные усилия не могли приблизить его к противоположному берегу. Он панически боялся глубины, после того как в детстве чуть не утонул на мелководье Азовского моря.

Беда приключилась с ним в пионерском лагере, когда весёлая ватага приятелей сбежала на пляж во время «мёртвого часа». Для маленького Сани этот час действительно мог стать мёртвым. Ребята и девчонки, с которыми брёл он по песчаному дну в поисках подходящей глубины, были выше его примерно на голову. Это позволяло им задирать носы над волнами, поднятыми ветром, а Сане пришлось туго. Вода заливалась в рот и ноздри, сбивая дыхание. Потом вдруг свело судорогой ногу, и Саня начал тонуть.

Прямо среди товарищей, весело перебрасывающихся большим красным мячом. Умирать под их задорные шлёпки было ужасно глупо и обидно. Саня до последнего момента не верил, что это может случиться.

Он надеялся выбраться на мель, а позвать на помощь стеснялся, будучи тайно влюблённым в одну долговязую пионерку. Когда стыд исчез, закончились и силы. Как его спасали, как вытаскивали и откачивали, Саня не помнил. Но на всю жизнь запомнил тяжесть солёной воды, до отказа заполнившей протестующие лёгкие; запомнил, как выглядит солнце, когда смотришь на него, лёжа на дне морском. С той самой поры он начинал тонуть сразу, как только терял опору под ногами, и поделать с этим ничего не мог.

Сейчас Сане казалось, что он опять идёт ко дну.

О том, чтобы добраться до берега без надувной камеры, нечего было даже и мечтать. Да и что ожидало его и Ксюху на большой земле? Ни копейки денег. Ни крошки хлеба. Ни лоскутка одежды на теле. Даже крыши над головой теперь не было, так как ключ от вагончика утонул.

— Ладно, не вешай нос, — сказала Ксюха, присмотревшись к скорбному выражению Саниного лица. — Досадно, но не смертельно. Я сплаваю на берег и что-нибудь придумаю. Раздобуду какие-нибудь тряпки… Организую для тебя плав-средство… В общем, выкрутимся.

— Никуда ты не поплывёшь, — сурово заявил Саня. — Я тебя в таком виде не отпущу.

— Да? А в каком виде ты меня отпустишь? В набедренной повязке из камышей? В юбочке из размокшей газеты? Или с лопухом вместо фигового листка?

Саня предпочёл бы обрядить Ксюху в водолазный костюм, а ещё лучше — в рыцарские доспехи. С шипами наружу. Лопухом красоту не прикроешь, от чужих глаз и рук не убережёшь. Слишком много имелось на теле жены всяких хитрых изгибов, выпуклостей и впадин. Рельефная она ему досталась, заметная издалека. И Саня упрямо повторил:

— Никуда я тебя не отпущу.

При этом он выдвинул вперёд челюсть и подумал, а не топнуть ли ему ногой? Но при его росте это выглядело бы только комично, поэтому Саня предпочёл опуститься на корточки. В затруднительных ситуациях он почти всегда выбирал сидячую позу. Она маскировала его неказистое сложение и помогала сохранять чувство собственного достоинства.

Зато распрямилась Ксюха. Грязь уже обсохла на её коже, и теперь казалось, что на её длинных ногах надеты серые гольфы. Сердито отвернувшись, Саня выслушал затылком обращённый к нему вопрос:

— Будем сидеть тут и помирать от голода и жажды, да?

— Я сам поплыву. Вот посижу немного и…

— И пойдёшь, блин, на дно, — скептически хмыкнула Ксюха. — Только этого нам для полного счастья и не хватает. Сиди уж… Робинзон.

— А ты кто? — запальчиво крикнул Саня. Его голос вздрогнул от обиды и сознания своего бессилия.

Ксюхе стало его жалко.

— Я Пятница, — примирительно улыбнулась она. — Семь пятниц на неделе, и все твои. Так что не бери дурного в голову. — Уже зайдя по колени в воду, она обернулась и окликнула мужа:

— Эй! Не вздумай тут с русалками без меня баловаться!… Не то всем хвосты пообрываю.

В ответ Саня только сильнее насупился и проводил уплывающую Ксюху мрачным взглядом. Вот уж не думал он, что нагота возлюбленной способна приносить не только маленькие радости, но и большие огорчения.

* * *

Переплыть ставок для Ксюхи не составило особого труда. Скрытая зеленоватым покровом тёплой мутной воды, она чувствовала себя в относительной безопасности. А вот с выходом на сушу для неё, как для всякой русалки, начались проблемы. Взять хотя бы напуганный до истеричной икоты лягушачий народец, встретивший пловчиху у дощатого помоста под тенистым пологом ивы. Одуревшие от страха, квакушки сигали в воду, норовя угодить прямо в лицо, и Ксюха ещё долго унимала брезгливую дрожь, вызванную лягушачьим переполохом.

Но это была сущая ерунда в сравнении с тем ажиотажем, который ожидал Ксюху в случае встречи с представителями человеческого племени. Детвора побежит следом, дразнясь и оскорбительно улюлюкая. Женщины начнут кричать про совсем потерянный стыд и всячески срамить обнаглевшую девицу.

Ну а с мужчинами — совсем беда. В лучшем случае будут пялиться. А наиболее непосредственные и раскрепощённые станут, скорее всего, домогаться взаимной любви.

Ксюха оказалась в роли одинокого лазутчика на вражеской территории, где все одетое человечество представляло собой угрозу. А ей ведь предстояло не просто прогуляться нагишом, не попадаясь никому на глаза. Нужно было обзавестись каким-нибудь тряпьём на двоих и раздобыть любую плоскодонку, чтобы вызволить Саню с необитаемого острова… Что они станут делать потом, лишённые приюта даже в душном вагончике, кишащем мышами-полёвками, Ксюхе пока думать не хотелось. Для начала следовало обрядиться хотя бы на манер огородного пугала, потому что даже ходячие пугала не вызывают такого нездорового любопытства, как молодая симпатичная русалка — без хвоста, но зато с весьма выдающимися ногами.

Эти ноги взбаламутили воду и втянулись вслед за остальным телом на хилое сооружение из гнилых досок. Ксюха некоторое время посидела в напряжённой позе лягушки, готовой в любой момент нырнуть в ставок. Ей никогда не доводилось слышать про изнасилования на плаву, поэтому вода представлялась ей надёжнее суши.

Когда капли на ресницах высохли, она отважилась двинуться дальше. Камыши, рассекаемые её телом, возбуждённо шипели, прежде чем разочарованно угомониться за спиной. Их высохшие останки хрустели под ногами, норовя вонзиться в босые пятки.

Ксюха ощущала себя дикаркой, крадущейся через джунгли, но ничего романтического в этом не находила.

Просека вывела её к густым зарослям. Рядом вилась хорошо утоптанная тропинка, но Ксюхе нельзя было пользоваться проторёнными путями, и она, обречённо ойкая, попёрла напролом, уворачиваясь от острых шипов и сучьев, смахивая с лица паутину, а с тела — вредную насекомую мелюзгу.

На краю зарослей обнаружились первые приметы цивилизации — кучки дерьма различной степени свежести и скомканные обрывки газет. Примеряясь, чтобы никуда не вляпаться, Ксюха притормозила. И вовремя — из-за кустов приближалось тарахтение разболтанных велосипедов, слышались пьяные мужские голоса.

Дожидаясь в кустах, пока компания проедет мимо, Ксюха от нечего делать внимательно изучила предвыборную афишку, оказавшуюся перед глазами. На снимке красовалось дородное мужское лицо. Подпись под ним гласила, что РУДНЕВ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ — РАБОЧАЯ СОВЕСТЬ КУРГАНСКА.

Совестливую физиономию перечёркивала ржаво-коричневая полоса. До задницы был депутат народу.

Пока Ксюха приобщалась к политике, дребезжание железных коней стихло. Можно было двигаться дальше. Вернее, нужно. Саня, снедаемый тревогой, вполне мог попытаться пересечь ставок вплавь. Вот это была бы настоящая трагедия. Несравнимая с отсутствием одежды и занозой в пятке.

Встав на четвереньки, Ксюха высунула голову из кустов и осмотрелась по сторонам. Слева проходила единственная дорога в посёлок, местность слишком открытая, чтобы прогуливаться там нагишом без ущерба для чести и достоинства. В том же направлении лежал дачный участок, превращённый в стройплощадку. Оттуда доносились беззлобные матюки мужиков и редкий отрывистый лай собаки. Ни перед добродушными мужиками, ни перед псом Ксюха голым задом крутить не собиралась, это уж точно.

— Блин! — таким коротким ёмким словцом охарактеризовала она открывавшиеся ей перспективы.

Она посмотрела направо. Тропинка, тянувшаяся вдоль сплошной сетчатой ограды, шла к родному вагончику. Такому уютному и надёжному. Но. старательно запертому Саней перед путешествием на остров. К тому же до вагончика можно дойти, а можно и не дойти — в зависимости от того, кто встретится на пути. Если какой-нибудь старый хрыч, то не беда.

А если деревенская молодёжь? Или городская? Оживлённые такие юноши, озорные. Повалят прекрасную незнакомку в крапиву с лопухами и станут общаться наперебой.

— Блин! — повторила Ксюха. Подумав, добавила:

— Горелый!

Прямо перед ней простирался очередной участок, отделённый от её убежища десятком метров открытого пространства и неизменной сеткой. Достаточно сложная полоса препятствий для голых девушек.

Они, нежные и хрупкие, задумывались природой не для того, чтобы босиком крапиву мять и через колючие изгороди сигать. В этом Ксюха не сомневалась ни капельки, но все же внимательно присмотрелась к чужой территории.

Очень скоро выяснилось, что она не так безлюдна, как показалось вначале. Возле дома маячила мужская спина. Спина эта была согнута — мужчина то ли чистил картошку, то ли мыл посуду. Но пару раз он заходил в дом, чтобы вернуться с бутылкой пива, заставляя Ксюху ощущать усиливающуюся жажду.

«Вот сейчас окликну его и попрошу попить, — сердито подумала она, злясь больше всего оттого, что отважиться на это не могла. — Ни один мужчина мне не откажет в такой малости. А Саня пусть на острове кукует. Сам без штанов остался и меня голой по миру пустил».

— Д-да, — сдавленно подтвердил мужской голос. — Т-так.

Ксюха стремительно оглянулась. В нескольких шагах за её спиной обнаружился некий гражданин, который на самом деле ничего внятного не говорил, а только покряхтывал натужно, примостившись за кустиком. Взбудораженный такой, багровый, глаза навыкате — вот-вот из орбит вылезут, Вскрикнув от чувства гадливости, Ксюха метнула в него увесистый осколок бутылки, оказавшийся под рукой. А когда любознательный гражданин охнул уже без всякого сладострастия, она очертя голову ринулась на приступ ограды, возвышающейся прямо по курсу. И перемахнула через неё так ловко, что хозяин участка даже не обернулся на шум. Здесь ей нашлось новое убежище. Кусты на сей раз были плодово-ягодные. Но легче от этого Ксюхе не стало. Осточертело ей прятаться от людей.

* * *

При виде юного девичьего лица, проглянувшего сквозь облепиховые ветви, Громов расслабился, хотя со стороны это было незаметно. Он молчал и пристально смотрел в глаза нарушительницы границы частных владений, отлично зная, что это порождает в людях непреодолимое желание выговориться. Особенно в женщинах.

— Мне нужна ваша рубаха, — заявила девушка после минутного раздумья.

— А кошелёк? — поинтересовался Громов. — А жизнь?

— Нет. Только рубаха. На время. Я верну.

— Это моя любимая рубашка, — признался он. — Мне не хочется её отдавать. И вообще, подобные предложения называются грабежом среди бела дня.

— Это не грабёж, а взаимопомощь.

— Неужели? А что бы ты сказала, если бы раздевать на ходу стали тебя? В порядке взаимопомощи.

Девушка вдруг прыснула, помотала волосами с запутавшимися в них былинками и возразила:

— Исключено!

— Почему же? — недоверчиво осведомился Громов.

— А потому!

— Хватит мне голову морочить, — нахмурился он. — Не говори загадками и выбирайся из кустов. Я не мальчик с тобой в прятки играть.

— Тогда пообещайте одолжить мне рубаху.

— Не пообещаю.

— Но вам придётся, потому что… Вот!

Увидев мельком живую картинку, проиллюстрировавшую это отчаянное «вот», Громов с поразительной для него поспешностью сорвал с плеч синюю рубаху и швырнул её вымогательнице. Всплеснув рукавами, как крыльями, она упорхнула за деревце, замелькала там, зашуршала и наконец сообщила чинным девичьим голоском:

— Все, можно поворачиваться.

— А я и не отворачивался, — сухо сообщил Громов. — Не каждый день видишь перед собой… — задумавшись на мгновение, он закончил фразу довольно нейтрально:

— …такое.

— Какое «такое»? — возмутилась девушка. — Можно подумать, вы какое-то безобразие увидели!

— Полнейшее безобразие, — поправил её Громов. — Ты что, отбилась от компании нудистов?

Девушка вздёрнула нос:

— Я никакая не нудистка. Просто Оксана, Ксюха.

И мне нужна ваша помощь.

— Я Громов, и я никогда никому не помогаю в частном порядке, это мой принцип. — Он помолчал, чтобы дать собеседнице хорошенько вникнуть в смысл сказанного, после чего холодно предложил:

— Вот что. Рубашку я тебе дарю, так и быть. А ты не впутываешь меня в свои проблемы, уходишь прямо сейчас.

Договорились?

Просто Оксана вышла на тропинку и остановилась напротив, придерживая рубаху, как короткое платьице, за подол.

— Не договорились, — возразила она. — Вы должны мне помочь!

Ну вот: уже должен, опять должен. Сколько можно? Громов прищурился и язвительно осведомился:

— Разве?

— Конечно! — Ксюха даже удивилась такому глупому вопросу. — Не можете же вы отказать девушке, попавшей в беду?

— Ещё как могу! — не слишком уверенно заявил Громов.

— Ой, да вы только послушайте, что с нами приключилось, — непоследовательно предложила Ксюха и, не дожидаясь возражений, заговорила.

Он с отсутствующим видом слушал и сдерживался, чтобы не слишком часто коситься на свою рубаху.

Вроде бы она скрывала все, что должно быть скрыто от посторонних глаз, но когда совершенно точно знаешь, что именно прячется за тонкой хлопчатобумажной тканью, трудно остановить воображение. Раздражаясь все сильнее, Громов прервал рассказчицу:

— Стоп! Все ясно. И что теперь?

— Теперь я встретила вас. И решила, что на вас можно положиться.

— Ага! — Он кивнул. — Я безмерно счастлив и благодарен за оказанное доверие. Жди здесь. Сейчас я вынесу резиновую камеру, насос и плавки для твоего Робинзона. Но предупреждаю: все должно быть возвращено в целости и сохранности.

Громов развернулся к девушке спиной, чтобы поскорее покончить со всей этой историей, но уйти ему не удалось.

— Но я же ещё не закончила, — с упрёком воскликнула она, поймав его за руку. — Вы дослушайте сначала.

— Что ещё? — Он остановился и обернулся, выражая всем своим видом нетерпение.

— Вы тут один живёте? — осведомилась Ксюха, наивно хлопая ресницами.

— Без жены?

— А что? — нелюбезно спросил Громов, высвобождая руку из чужих пальцев.

— А то, что нам жить негде…

Предысторию злоключений молодожёнов он выслушал вполоборота, как бы намереваясь уйти, но так и не сдвинулся с места, пока девушка не умолкла.

Потом вздохнул и отправился накачивать камеру. Он уже знал, что у него не хватит решимости отказать в приюте двум влюблённым идиотам. И заранее готовился к новым неприятным неожиданностям, которые не заставили себя долго ждать.

Возникнув в доме через полчаса, Ксюха и её малорослый муж, солидно представившийся Александром, превратили размеренное существование Громова в настоящий бедлам. Мокрые, запыхавшиеся, они первым делом слопали заботливо приготовленную хозяином картошку, а потом принялись слоняться, трогая, роняя и переставляя все предметы, попадавшиеся им на пути.

Если с присутствием Ксюхи с удовольствием смирился бы любой нормальный представитель сильного пола, то Саня раздражал Громова до боли в висках.

В одолженных ему великоватых плавках, с густой пятидневной щетиной на щеках, он изо всех сил пыжился, изображая из себя взрослого мужчину, но при этом оставался сопливым мальчишкой — настырным, непоседливым и вздорным. Не обращать на него внимания, как Громов ни старался, не получалось.

Особенно когда между молодожёнами затеялась дискуссия на тему: сколько пуговиц должно быть застёгнуто на выцыганенной у хозяина рубахе. Саня в ходе этих пререканий шипел. Ксюха отзывалась звонкими восклицаниями:

— Ничего же не видно! Чего ты кипятишься, не понимаю!

— А нечего расхаживать расстёгнутой до пупа!

— Какой пуп, милый? Это всего лишь середина груди. Обычное декольте. Смотрится пристойнее, чем твои штанишки на верёвочке!

— Сомневаюсь! — Саня выдвинул челюсть вперёд. — Очень сомневаюсь в этом!

— А вот мы сейчас у постороннего человека спросим…

Посторонним оказался Громов. В своём собственном доме. Это переполнило чашу его терпения, поэтому на вопрос Ксюхи, не шокирует ли она его своим внешним видом, он ответил так:

— Нет. Не шокируешь. Возмущаешь до глубины души вместе со своим блюстителем нравственности.

Я тут отдыхаю, это понятно? — Дождавшись утвердительного кивка девушки, он обращался теперь не только к ней, но и к её малогабаритному супругу. — Дальнейшее касается вас обоих. Выяснять отношения шёпотом. Пиво из холодильника не таскать. Станете нарушать дисциплину — отберу шмотки и отправлю вас туда, откуда вы взялись. На мою голову.

Удостоив на прощание притихшую пару хорошо запоминающимся взглядом, Громов, прихватив книгу и бутылку «Балтики», отправился наверх. Только тогда Ксюха попыталась взять хотя бы видимость реванша.

— Ещё пожелания будут? — осведомилась она с такой преувеличенной услужливостью, что это уже граничило с дерзостью.

— Это распоряжения, а не пожелания, — бросил через плечо Громов. — Двери заприте и никому не открывайте. Часика через два можете заняться обедом. Или ужином. Что там по времени больше подходит?

— Наверное, ужин, — растерянно предположила Ксюха.

— Тогда позовёте на ужин. Тем более что мой обед вы съели… Счастливо оставаться!

Провожаемый неодобрительным молчанием, Громов поднялся наверх, лёг на диван и вздохнул. Судя по удовлетворённому выражению лица — с облегчением. Тогда почему так тоскливо прозвучал его вздох?

Эти двое ничуть не походили на его дочь и зятя, но почему-то воскресили в памяти именно их. Свадебную фотографию, чтобы не бередить душу понапрасну, Громов убрал с глаз долой сразу по приезде на дачу. Но на стене осталось прямоугольное пятно невыгоревших обоев, которое все равно напоминало о том, что хотелось забыть.

Отведя глаза, он наткнулся взглядом на ходики, изображавшие круглую кошачью морду со стрелками-усами. Они, наверное, являлись ровесниками Громова. Но часы давно остановились, утомившись отсчитывать чужое время. А его завод ещё не закончился, и вчера ночью это едва не привело к беде. Громов понимал, что лишь случайно не убил двух парней, вставших у него на пути. Он собирался сделать именно это. А что произойдёт, если их дорожки опять пересекутся? Кто его тогда остановит? Что? Сумеет ли он вовремя опустить оружие?

Вряд ли можно было рассчитывать на то, что вчерашний инцидент останется без последствий. Но не это тревожило Громова. Его пугало то, что он как раз чуть ли не с нетерпением ожидает развития событий, не желая мирного исхода.

«Кажется, тебе лучше вернуться, пока не поздно, — сказал Громов самому себе. — Куда? Разве ты не знаешь, куда? К семье, к нормальной жизни среди нормальных людей. И вообще засиделся ты в майорах. Приспосабливаться к обстоятельствам надо, а не расхаживать по миру с видом одинокого мстителя, карающего всех, кто тебе неугоден. Никто тебя не уполномочивал вершить суд, скорый и правый».

— Пора бросать все на хрен! — произнёс он вслух.

Что именно он собирался бросать, Громов и сам не знал, но такое решение неожиданно принесло облегчение. Сомкнув веки, он пронёсся сквозь дремотное забытьё прямиком в настоящий глубокий сон, который редко посещал его в последнее время. А когда Громов вновь открыл глаза, комната уже была окрашена предзакатным оранжевым светом.

Глава 11

А ЧТО? НИЧЕГО! СИНЯЯ РУБАХА

Эрик, прибывший в сопровождении двух бойцов в посёлок Западный, поначалу решил, что изуродованный «Мерседес» — злая шутка Губермана. Таким образом Папин любимчик мог выразить своё отношение к Эрику. С тебя, мол, и такого шарабана хватит, большего ты не стоишь, сторож ты наш. Дела новой бригаде передал? Молодец. Сиди теперь на дачке, пузо грей на солнышке, карауль ворота. Или объезжай вверенный тебе объект на служебном автомобиле без бамперов, с треснувшими стёклами, битыми фарами и мятыми боками.

— Тебе конец, ублюдок, — процедил Эрик, приближаясь к «Мерседесу», но обращаясь, конечно, не к нему.

Он уже был готов запрыгнуть в свою видавшую виды «бээмвэшку» и мчаться разбираться с Губерманом, когда ещё более обескураживающая мысль пришла в его набриолиненную голову. А что, если это — привет от самого Папы, пронюхавшего, что вокруг Эрика все чаще витает густой запах анаши? Тогда это чревато самыми непредсказуемыми последствиями.

Отстранением не только от дел, но и от жизни. Папа на дух не переносил дурь и тех, кто её употребляет.

Правда, сначала всегда следовало первое и последнее предупреждение. С Эриком на эту тему разговора пока не было.

Не делясь со спутниками своими подозрениями, он описал круг возле своей темно-зеленой мечты, задумчиво касаясь особенно заметных вмятин на боках «Мерседеса». Чем-то он напоминал при этом молчаливо скорбящего человека у выставленного напоказ гроба. Тем более что даже лютый зной не мог отбить у Эрика страсти к траурному облачению. Осмотр привёл его к слабоутешительному выводу. Автомобиль не был угроблен окончательно, но для его реанимации требовались время и деньги.

Бойцы не мешали своему командиру, зная, что под его горячую руку лучше не попадаться. Они держались поодаль и тоже изображали безмолвное горе.

Повернувшись к ним с почти кинематографической грацией, Эрик вкрадчиво осведомился:

— Отморозились? Садыкбековы где?

— В сторожке, наверное, отсиживаются.

— Наверное? Не знаю такого слова!

— Так дверь изнутри заперта. На щеколдочку.

— На щеколдочку, значит…

Эрик сплюнул и приблизился к сторожке. Дверь действительно не поддавалась. Окно было завешено газетными листами. Попытавшись заглянуть внутрь, он обнаружил, что упирается носом прямо в задницу какой-то фотомодели за стеклом. Фортуна повернулась к бригадиру Эрику задом, а сам он очутился в одном глубоком месте. На «ж» начинается, на «а» заканчивается. Разгадка известна даже младенцу.

Пушечный удар ноги чуть не снёс дверь с петель, лишив её хлипкого засова. Как ни странно, следы погрома внутри сторожки Эрика немного успокоили.

Он столкнулся не с чьей-то шуткой, не с розыгрышем. Все было всерьёз: реальная кровь, конкретные трупы. Этого добра сейчас вокруг навалом, только успевай разгребать.

Сколько Эрик ни пинал ногой валявшегося на полу Садыка, тот никаких эмоций не проявлял. Как нетрудно было определить — уже несколько часов кряду. Кровь собралась под ним в полузапекшийся черно-коричневый корж. Бросив на него взгляд, Эрик мрачно продекламировал:

— Мухи-цокотухи, кушайте варенье. Или вам не нравится наше угощенье?

Перейдя под смешки бойцов к Беку, раскинувшемуся на топчане, он достал из кармана золотую зажигалку, высек пламя и проверил на живучесть второго азиатского брата. Тот вскрикнул, схватился за, обожжённое ухо и вытаращился на Эрика так, словно посчитал его продолжением своего лихорадочного бреда.

— Живой? — приятно удивился Эрик. — Тогда здравствуй.

— Нога, — пожаловался Бек вместо того, чтобы ответить на приветствие. Гримаса на его лице совсем не походила на радостную улыбку.

— Продырявили?

— Ага. Залётные какие-то. Вошли и с ходу шмалять начали. Садыка положили, меня… — Рассказывая о приключившейся беде, Бек так разволновался, что сделал попытку сесть. Этого не позволила ему твёрдая рука бригадира, придавившая его к топчану.

Другая рука требовательно щёлкнула в воздухе пальцами:

— Нож сюда! Быстро!

— Зачем нож? — насторожился Бек.

— Поступил приказ: раненых добивать, разве не знаешь? — Эрик засмеялся, прежде чем добавить:

— Шутка. Расслабься, Бек. — Он вспорол заскорузлую от крови штанину и сочувственно цокнул языком:

— Хреновые твои дела, братан, совсем хреновые. В упор стреляли?

— Ну, — подтвердил Бек. — С трех шагов… С двух…

— В том-то и дело. Кранты теперь твоему костылю. Заражение пошло. Медицина бессильна.

Бек не поверил:

— Ты что, Эрик? Это же только нога — не череп, не брюхо… Заштопать только…

— А на кой хер? — удивился бригадир. — Все равно тебе помирать.

Бойцы, наблюдавшие за этой сценой, ничего не понимали. Избытком сострадания никто из них не отличался, но браток пострадал за общее дело и заслужил, чтобы его поддержали, подогрели деньгами, отправили в больничку. И потом, почему не задаётся никаких вопросов о нападении на пост?

Видимо, Беку это тоже показалось странным, потому что он, захлёбываясь от избытка чувств, заговорил было о том, какой беспредел творился здесь минувшей ночью, но Эрик его оборвал на полуслове:

— Не звезди. Захотели бы тебя замочить, ты бы сейчас соловьём не заливался. В ляжку никого не мочат. В упор не промахиваются. Туфта все это. Дерьмо собачье.

— Эрик, бля буду, я…

— А ты и есть бля. Бастард. Чурка долбаная. Зачем на засов запирался, перед тем как ногу себе дырявить? Я бы тебе все равно не поверил, но тут ты здорово прокололся.

— Это уже потом я закрылся, — заспешил Бек с объяснениями. — Когда они ушли.

Эрик презрительно усмехнулся:

— Между топчаном и дверью ни капли крови.

Глаза Бека заблестели в полумраке, забегали по сторонам. Проглотив тошнотворный на вкус ком в горле, он выдавил из себя:

— Это Садык, падла, все затеял. Я только…

— Короче.

— Он с ножом на меня полез. Я и пальнул.

— Себе в ногу?

— Эрик, — взвизгнул Бек, — мамой клянусь! Я ни в чем… Я ничего… Садык начал…

Остановив его повелительным жестом, Эрик огладил ладонями свои старательно зачёсанные назад волосы и сказал, глядя в стену:

— Насрать мне на Садыка и на тебя. Скажи лучше, кто аппарат мой раскурочил?

— Мы сидели себе, отдыхали. — Бек заговорил так быстро, что даже постанывать в паузах не успевал. — Садык драндулет в кустах увидел, пошёл туда. Возвращается и смеётся. Я, говорит, с одной русской ссыкушкой познакомился, она…

Внезапно Эрик, весь перекосившись от ярости, дважды ткнул кулаком в распластанное перед ним лицо, приговаривая при этом свистящим шёпотом:

— Про «мере» мой… про «мере» говори, падла!

Из носа раненого хлынула кровь, и он, то размазывая её по лицу здоровой рукой, то просто слизывая языком, приступил к главному. Вот тут-то и всплыла загадочная мужская фигура в джинсах и синей рубахе.

— Он — бешеный пёс, Эрик, — воскликнул Бек в конце своего рассказа. — Пер как танк… Такого, пока не убьёшь, не остановишь.

— Так убили бы! — Эрик ударил раненого ещё раз — прямо по губам, лепечущим жалкие оправдания. Эти твари позволили угробить его «Мерседес», безропотно отдали незнакомцу оружие и отпустили с миром, даже не попытавшись отквитаться! — Кто он?

Откуда взялся? Где его искать?

Когда Бек принялся отвечать на эти вопросы, его речь пару раз сбивалась на невнятное мычание, но Эрик быстро подрегулировал монолог собственными пальцами, обхватившими сломанное запястье предателя.

Ему вообще хотелось оторвать эту руку к чёртовой матери. Оторвать и перемешать ею мозги в бестолковой киргизской башке, предварительно раскроив её самым тупым предметом. Было ужасно жаль шикарную тачку. Как теперь на такой перед людьми появиться? Это значило расписаться перед всеми в том, что его, Эрика, в хрен не ставят. Не самая лучшая реклама для бригадира. Поэтому нельзя было оставлять вызов безнаказанным. Значит, ещё одна мокруха на счёту появится.

Подумав об этом, Эрик не удержался и вбил в пасть Беку какую-то недоговорённую фразу. Впрочем, все и так было предельно ясно. Обернувшись к бойцам, он распорядился:

— Принесите ствол. Тот, который на полу валяется…

Когда в руке Эрика оказался злополучный пистолет, Бек попробовал закричать, но был остановлен малоутешительным обещанием:

— Не ссы! Стрелять не стану. По-другому сдохнешь, совсем по-другому.

Пресекая возможные вопросы и возражения, Эрик с брезгливой гримасой оглушил раненого рукояткой пистолета и взглянул на своих бойцов.

— Ты, Рваный, — сказал он, — топай в посёлок и ищи синюю рубаху при белой «семёрке». Тут не в Сан-Франциско — найдётся, если ещё не срулил. Пробей, что и как, потом бегом обратно. Я жду. Я просто сгораю от нетерпения.

Рваный, подстёгнутый взглядом бригадира, вылетел наружу столь стремительно, что чуть не снёс макушкой дверную притолоку. Эрик перевёл глаза на второго бойца, носившего непрезентабельную кличку Шкрек.

— Скотч неси. И бутылку пластиковую. Пустую.

— Из-под спрайта пойдёт?

— Хоть из-под ослиной мочи. Ты действуй, а не вопросы мне задавай.

Шкрек проворно поскакал к машине, где, прикрываясь поднятой крышкой багажника, сделал два жадных глотка из литровой бутылки, прежде чем вылить остальное на землю. Газировка ударила ему в нос и заставила издать пару звуков, напоминающих утробное кваканье. Собственно, за эту характерную особенность Шкрек и получил своё погоняло. Приложившись к «спрайту», «фанте» или «пепси», он отрыгивался несколько часов кряду, давно уже не веселя, а раздражая этим братву. Но страсть парня к углекислым пузырькам не могли отбить ни болезненные тычки в живот, ни весомые затрещины. Что делаешь? Он прислушивался только к собственной жажде и не давал себе засохнуть, как советовала ему реклама — Вот, Эрик-к… уэк!

— Я сейчас тебе так квакну, что перевернёшься!

— Молчу-молчу…

Шкрек предусмотрительно прикрыл пасть немытой ладонью и передёрнулся почти беззвучно. Разумнее было бы на пару минут выйти на улицу, чтобы не злить бригадира, но Шкрека увлекли непонятные манипуляции, происходившие на его глазах. Эрик методично проковырял ножом несколько отверстий в бутылке, натянул её горловиной на пистолетный ствол и принялся прикручивать скотчем.

— Это чего такое? — спросил любознательный Шкрек, воспользовавшись паузой относительного затишья в своём желудке.

— Кино чаще смотреть надо, тогда не будешь задавать идиотских вопросов. — Эрик полюбовался творением своих рук и снизошёл до ответа:

— Одноразовый глушак получился. Просекаешь?

— Уэк… В смысле, да.

Голос у Шкрека был замогильным. По раскладу походило на то, что карательная акция будет поручена ему, а он убивал каждый раз, как впервые. Сны гнусные снились, аппетит портился и вообще. Но, когда возвратился Рваный с результатами разведки, Шкрек повеселел. Эрик не стал перекладывать грязную работу на подчинённых.

— Пойду сам, — сказал он, вставая с топчана. — Один ждёт в машине, второй нянчится с Веком. Его не гасить, с ним разговор будет особый. — Он посмотрел на Рваного и уточнил:

— Говоришь, четвёртый дом по ходу?

— Ага.

Косо улыбнувшись, Эрик сунул оружие в полиэтиленовый пакет, шагнул к двери.

— С богом, — напутствовал его Рваный.

Эрик обернулся, внимательно посмотрел на него, сплюнул и пошёл прочь. Парни заметили, как, проходя мимо изуродованной машины, он невольно ускорил шаг, но тут же сдержал себя и пошёл медленнее.

— Зря ты про бога выдал, — сказал товарищу Шкрек, когда бригадир удалился. — Эрик тебе мог и в лобешник засветить, чтобы не каркал.

— Он же крещёный… Сам говорил…

— Так то вообще, по жизни. А при мочилове бог не капает — поминай не поминай. Это потом ему молятся, чтобы отмазаться помог, если что.

— Во как! — хмыкнул Рваный с уважением в тоне. — Хитро как все закручено.

Впервые в жизни он подумал, что мироздание устроено значительно сложнее, чем кажется.

* * *

Лёгкий ветерок ворошил гладкую причёску Эрика, вытаскивая из неё прядь за прядью, одну жёстче другой. Носы его лакированных туфель припорошило пылью, а чёрный шёлк брюк был усеян колючими помпончиками репейника, но лоска в нем осталось ещё порядочно, хоть прямиком отсюда — в ночной клуб.

Он не стал прогуливаться по улочке, ведущей к нужному дому, подозревая, что здешнее безлюдье может оказаться обманчивым. Вместо этого Эрик обогнул дачные участки с другой стороны, выбрав узкую тропку, тянущуюся вдоль ставка. Теперь его слегка взъерошенный вид с лихвой искупался полным отсутствием свидетелей.

Миновав стройплощадку, на которой вяло ковырялись загорелые мужики, Эрик очутился за настоящей стеной буйной зелени. С тропы, по которой он шёл, проворно удирали юркие ящерицы, сыпались во все стороны кузнечики, похожие на лёгкую шелуху.

Все вокруг было пропитано запахом травы и гудением невидимых пчёл.

Вскоре показался дом из желтоватого кирпича.

Остановившись напротив, Эрик высмотрел во дворе белые «Жигули», оставленные в тени виноградного навеса, и обрадовался, что больше не придётся собирать штанами колючки по всей округе. Дверь в дом была предусмотрительно закрыта, может быть, даже на ключ. Но Эрик не в гости сюда пришёл. Не для того, чтобы пожать руку сволочи, испортившей ему настроение на неделю вперёд.

Переместившись таким образом, чтобы между ним и домом оказался сиротливый сарайчик, Эрик перебросил пакет через ограду. Потом, окинув прощальным взглядом свой чёрный наряд, ухватился руками за бетонный столбик ограды и стал карабкаться по нему вверх, проклиная скользкие кожаные подмётки.

Перевалившись на ту сторону, он приземлился среди кустов перезрелого крыжовника и облегчённо вздохнул. Первое препятствие он преодолел. Теперь осталось застрелить обидчика и ещё раз перебраться через изгородь.

— И всех делов, — буркнул Эрик себе под нос, извлекая из кармана серебристый шарик фольги.

Примостившись в кустах, он посматривал на дом, а руки его были заняты привычным ритуалом, успокаивающим расшатанные нервы.

Пф-ф! — рыжий табак, выдутый из папиросы, лёг на ладонь аккуратной горкой. Пальцы перемяли его, смешали с тёмным крошевом, добытым из фольги.

Затем папиросная трубочка, сдвинутая с картонного мундштука, точными движениями вобрала в себя атомную смесь с ладони, вернулась на место и закрутилась на кончике хвостиком, готовым окунуться в пламя зажигалки. Набивка распотрошённой папиросы заняла в опытных руках минуту, не больше, но Эрику, как это всегда бывало перед первой затяжкой, показалось, что прошла целая вечность.

Прежде чем закурить, он извлёк из пакета пистолет с импровизированным глушителем, положил его рядышком, рукояткой к себе. Ещё раз оценил расстояние до дома, примериваясь прищуренными глазами к его окнам, к двери. Что такое пятнадцать метров для пули? Попасть в цель с такого расстояния проще, чем пальцем в ноздрю, заключил Эрик, поднеся зажигалку к папиросе. Она отозвалась на это весёлым потрескиванием.

Эрик старательно задерживал вязкий дым в лёгких, а наружу выталкивал его маленькими порциями.

Когда он сухо покашливал, дымная пелена над ним колыхалась, как прозрачная занавеска на ветру. Наплывающий кайф давал знать о себе сухостью во рту и холодком в висках.

Дом насторожённо следил за ним тёмными глазницами окон, безмолвный и неподвижный. Где-то там, внутри этого склепа, скрывался бесшабашный идиот, вообразивший, что можно вот так запросто угробить чужой «мессер», а потом отсидеться за запертой дверью.

— Не получится, — выдохнул Эрик вместе с дымом. — От пули не спрячешься. Она легко находит путь к сердцу любого, потому она и женского рода…

За спиной каждого мужчины стоит любящая женщина… Костлявая, безносая, с остро наточенной косой…

Собственные мысли показались ему настолько значительными, что хотелось без конца развивать их дальше, неспешно облекая в сотни и тысячи слов. Но Эрик резко оборвал внутренний диалог. При его работе необходимо было уметь контролировать кайф, и он умел это делать. Не впадал в мечтательный транс, не смеялся попусту, не болтал зря. Находился и при кайфе, и при делах.

Вот и теперь тишина и ошеломляющая красочность летнего вечера не заслоняли от Эрика той цели, ради которой он сюда явился. Докурив жирные остатки конопляной смолы, он прокашлялся, аккуратно присыпал окурок землёй и взял оружие на изготовку, поддерживая кисть правой руки пальцами левой.

— Ку-ку, — пропел Эрик тихонько. — Покажись, герой.

Прозрачный пластиковый баллон, такой безобидный на вид, заскользил на фоне окон, — отчасти тёмных, отчасти повторяющих все оттенки заходящего солнца. Чёрное и оранжевое. Волнистыми были стекла, неровно сидели в рамах, оттого и закат отражали неравномерно. Наверное, подумал Эрик, у хозяина тоже все наперекос.

Продолжая изредка прочищать лёгкие осторожными сухими покашливаниями, он снова остановил мысли, готовые унестись слишком далеко от намеченной цели. По вискам прошлись невидимые холодные коготки, глаза налились тёплой влагой, туманящей окружающий мир. Кашкарский «план» оказался слишком ломовым. А воды, чтобы смыть его налёт в глотке, под рукой не было.

— Выходи, герой, — повторил Эрик вполголоса. — Не бойся — больно не будет, все сразу закончится.

На мгновение ему почудилось, что дом вздрогнул от этих слов и слегка подался назад, но Эрик тут же перевёл взгляд на землю, а когда вернул его обратно, дом стоял на прежнем месте, посверкивая стёклами окон.

За одним из них внезапно произошло мимолётное движение. На втором этаже, слева. Щёлкнула планка пистолетного затвора. Ствол плавно переместился и замер напротив окна. Потом Эрик слегка опустил оружие. Он отлично стрелял навскидку, а прицельная стрельба все равно была затруднена неуклюжим глушителем.

В этот момент в темноте оконного проёма проглянуло синее пятно. Все правильно: жёлтый дом, белая «семёрка», синяя рубаха. Ствол взметнулся вверх, указательный палец Эрика хищно скрючился на спусковом крючке, и — хлоп! — пластиковую бутылку разнесло на блестящие ошмётки. Дубль первый, он же — последний. Сцена убийства. Снято!

Эрику чужая смерть увиделась так, как если бы на оранжевый блик окна села чёрная муха. Синяя рубаха горестно всплеснула рукавами, подалась в глубь комнаты и бесшумно осела вниз. Вместо эпитафии Эрик наградил жертву коротким смешком.

Всего несколько секунд понадобилось ему для того, чтобы перемахнуть через ограду на знакомую тропу. И когда он шагал по ней обратно, его мысли были очень далеко и от случайного дома, и от случайного трупа, оставшегося внутри.

Глава 12

СМЕРТЬ НЕ ПРИХОДИТ ОДНА

Громова пробудило мягкое, почти неслышное перемещение по комнате. Ещё не окончательно вынырнув из тягостного сна, он почувствовал, что где-то рядом находится Ксюха, и не ошибся. В ярко-синей хламиде девушка напоминала экзотическую бабочку или птицу. Она стояла к Громову спиной, но, уловив изменение его дыхания, доложила:

— Еда на столе. Саня ждёт внизу, чтобы составить вам компанию. Наверное, рассчитывает на пиво за свою лояльность. А я, наглая и неблагодарная девочка, взяла и перекусила сама. Изголодалась…

Сообщая последние известия, Ксюха бродила по комнате, мимолётно касаясь заинтересовавших её предметов. Пепельница в виде большеротой рыбины с отбитым хвостом. Старинная настольная лампа с эбонитовым корпусом — такие в сталинскую эпоху украшали столы комитетчиков и требовательно высвечивали перепуганные лица врагов народа. Бронзовый подсвечник с оплывшей свечой. Отковырнув кусочек воска, Ксюха приблизилась к допотопному телевизору с огромным бельмом экрана, за которым в неведомых электронных дебрях, возможно, ещё хранились образы давно усопших коммунистических вождей.

— Как в человеческой памяти, — сказала она, щёлкнув ногтем по экрану.

Громова поразило, что он сразу понял, о чем идёт речь, словно вдруг научился читать мысли этой девушки. И ещё он догадался, что теперь её внимание привлечёт древний барометр, навязчиво предвещающий бурю. Так и случилось. Ксюха склонилась над барометром, даже потрясла его немного, словно хотела изменить мрачный прогноз к лучшему.

— Он что, сломан? — спросила она разочарованно.

— Нет, — ответил Громов. — Просто он перенял хозяйский взгляд на окружающую действительность.

— А хозяин мизантроп?

— Убеждённый.

— Тогда пусть хозяин послушает… — Ксюха медленно обернулась и продекламировала:

— Верь, настанет день ясный, и печаль пройдёт вскоре. Станет нам с тобой ясно: горечь — это не горе… Нравится?

Это я сама сочинила. Саня меня выругал. Он сказал, что это дамская лирика, сентиментальная чушь. У него совсем другие стихи, мрачные. Чаще всего — про смерть.

— Что он может знать о смерти? — Громов перевернулся на бок и опёрся на локоть, чтобы лучше видеть собеседницу. — Пусть лучше пишет о жизни, хотя он и в ней, наверное, ни черта не смыслит.

— Никто не знает, что такое жизнь и что такое смерть, — тихо сказала Ксюха. — Все только делают вид. Но это даже хорошо. Иначе было бы страшно.

Или просто скучно.

Выглядела она какой-то грустной и присмиревшей, как заблудившаяся девочка, которая уже не надеется на то, что её найдут, а потому не тратит время и силы на бесполезные слезы.

— Ты чем-то расстроена? — спросил Громов, не торопясь покидать своё ложе. После непривычно затяжного дневного сна он чувствовал себя опустошённым и разбитым.

— О, поводов для огорчений сколько угодно, — отозвалась Ксюха с напускной беззаботностью. — Но вас это не касается. Вы идите есть. Саня, наверное, уже весь извёлся, дожидаясь.

— Ему полезно, — буркнул Громов, дивясь беспричинному раздражению, прорвавшемуся наружу вместе с этой короткой фразой. Он понимал, что ему не подобает вести себя, как какому-то капризному мальчишке, но упрямо продолжал лежать на диване, забросив руки за голову и ожидая неизвестно чего.

— Подъем, лежебока! — Ксюха подошла совсем близко и остановилась над Громовым, строго глядя на него сверху вниз.

Её одеяние было слишком коротким, ноги — чересчур длинными, а собственные джинсы сделались вдруг такими тесными, что продолжать валяться в них стало просто неприлично. Громов поспешно вскочил с дивана и попытался скрыть смущение неестественным покашливанием.

— Что с вами? — невинно осведомилась Ксюха. — Вас прямо подбросило. Какая муха вас укусила?

Не дождавшись ответа, она тихонько засмеялась, но смех этот был таким же наигранным, как кашель Громова. Их взгляды на мгновение притянулись друг к другу, столкнулись и сразу разлетелись в разные стороны, не желая выдавать своих маленьких тайн.

— Идите, — попросила Ксюха едва слышно и внезапно повысила голос до умоляющего выкрика:

— Идите же!

Громов направился было к двери, но вдруг остановился и сказал:

— Ты, девочка, главное — не вешай нос. Сейчас подкрепимся, а потом я доставлю вас к родителям.

Не страусы — головы в песок прятать. А к Процентщице вместе заглянем. Я постараюсь убедить её подождать ещё пару месяцев.

— Процентщиц можно только топором убедить, — вздохнула Ксюха.

— Есть и другие методы воздействия, — возразил Громов так уверенно, словно ему были известны таковые. — В общем, помогу тебе… вам чем смогу.

— Вы не сможете помочь, но все равно — спасибо, — слабо улыбнулась Ксюха.

— Благодарить рано, но все равно — пожалуйста. — Громов улыбнулся в ответ.

Он шагнул за порог и едва не столкнулся с Саней, который неслышно поднялся по крутой лестнице.

Маленький настырный соглядатай, встревоженный затянувшимся отсутствием молодой жены, явился контролировать ситуацию. О его неудовольствии свидетельствовали скрещённые на груди руки и выпяченная вперёд бородёнка.

— Картошку второй раз разогреваю, — сообщил он обличительным тоном, переводя глаза с Громова на Ксюху и обратно.

Очевидно, он говорил правду. Снизу явственно тянуло горелым.

* * *

Ксюха была рада тому, что осталась одна. Сейчас это было ей необходимо. Она терпеть не могла сумятицы в мыслях и чувствах, всегда стремилась к уединению, когда требовалось прийти в себя.

И ещё она устала, очень устала. Ей надоело нянчиться с Саней, надоело утешать и воодушевлять его, опостылело бодриться самой, делая вид, что ничего страшного не произошло, что все образуется и уладится наилучшим образом. Ксюха не рассчитывала, что муж будет носить её на руках, такую картину даже смешно было представить; но и она не могла вечно нянчиться со своим требовательным сокровищем. Ей все больше не хватало крепкого мужского плеча, на которое можно опереться в трудную минуту.

Плечи мужчины, приютившего их в своём доме, выглядели как раз очень надёжными и широкими — за такими хорошо прятаться от любых жизненных невзгод. Но как унизительно искать укрытия за чужой спиной вместе с собственным супругом! Ксюха больше не хотела и не могла видеть этих непохожих мужчин рядом. Боялась сравнивать. А ещё боялась долго глядеть в светло-серые глаза Громова, потому что отводить от них взгляд становилось все труднее.

Она провела ладонями по рубашке, ощущая сквозь ткань свою наготу. Рубашка с чужого плеча оберегала её — такая грубая, такая прочная и такая… нежная.

Ксюхе казалось, что она находится в объятиях владельца. Чем все это закончится? Освободится ли она от этого наваждения, когда окажется далеко-далеко отсюда? Наверное. Вот только уходить отсюда никуда не хотелось. И почему-то у Ксюхи возникла уверенность, что она останется здесь навсегда.

Остановившись в задумчивости перед опустевшим диваном, она взяла оставленную Громовым книгу.

Интересно, что может читать такой человек? Хм, рассказы и повести какого-то Леонида Андреева, неизвестного ей даже понаслышке. Она пробежала глазами по строчкам, пожала плечами. Хотела было положить книгу на место, но вдруг вспомнила полузабытый способ гадания, никогда не подводивший её в детстве. Берёшь книгу, задаёшь волнующий тебя вопрос, наугад открываешь страницу и читаешь первую попавшуюся на глаза фразу. Это и есть ответ, который нужно лишь правильно истолковать. А самый первый вопрос следовало сформулировать таким образом, чтобы книга не вздумала морочить голову всякими враками. Поэтому Ксюха спросила шёпотом;

— Обещаешь говорить правду?

Триста двадцать пятая страница с готовностью откликнулась:

«Смотрите: вот в этой тоненькой книжонке, которую я держу двумя пальцами, заключён целый океан человеческой крови».

Не понравилось Ксюхе такое начало. Уже собиралась она отказаться от глупой затеи, но мозг, а может, сердце продиктовало новый вопрос, заставив Пальцы опять ворошить страницы:

— Этот человек… Громов. Он мне… он нам действительно может помочь?

«Он совершил дикий, непонятный поступок, погубивший его жизнь… Было ли это безумие, которое овладевает…»

Не дочитав фразу до конца, Ксюха сердито захлопнула книгу. Чушь какая-то! Кровь, безумие… Этот Андреев просто издевался над ней, запугивая маловразумительными угрозами.

— Ты прямо говори! — потребовала она. — Что будет дальше? Вот прямо сегодня! Сейчас!

Очередная печатная строка вытянулась перед её взором в короткую прямую линию судьбы.

«Приготовленная пуля пробивает приготовленную грудь».

Противная книга полетела через всю комнату, возмущённо трепыхая страницами. Зябко обхватив плечи руками, Ксюха осталась стоять посреди комнаты, с непонятной тоской глядя в окно. Оранжевый диск солнца ускользал с небосклона, но так медленно и плавно, что его невозможно было заподозрить в капитуляции. Неожиданно Ксюхе почудилось, что солнце зависло совсем рядом — стоит лишь протянуть руку, чтобы коснуться его кончиками пальцев. Таким близким и доступным бывало оно только в детстве, когда Ксюха бежала за ним через луг, надеясь увидеть огненный шар прямо над головой.

Она заворожённо приблизилась к окну и медленно поднесла к солнцу руку, но, разумеется, ощутила ладонью лишь тёплую гладь стекла. От этого слабого прикосновения стекло вдруг жалобно звякнуло, но не разлетелось на осколки, а только покрылось паутиной стремительно разбежавшихся в стороны трещин.

Вместо паука в центре зияло аккуратное круглое отверстие.

Все это Ксюха успела увидеть и изумлённо отметить ещё до того, как безжалостный удар в грудь отбросил её от окна, увлёк на слабеющих ногах к противоположной стене и швырнул на пол. Некоторое время она сидела, опираясь на руки и недоуменно разглядывая вишнёво-красное пятно, расплывающееся на синей материи. Как же её угораздило раздавить стекло и пораниться осколками? Что за страшная сила отшвырнула её сюда, продолжая неумолимо давить в грудь, чтобы опрокинуть на пол, смять, утопить в наплывающей багровой мгле?

— Громов! — позвала Ксюха одними губами. — Иди сюда. Ты обещал помочь.

Как же мог услышать он, если она сама себя не слышала? Руки предательски подвернулись в кистях, заставив Ксюху упасть на локти. Она вздохнула, прежде чем опрокинуться на спину, обречённо и покорно. Хотелось спать, закрыть глаза и спать, спать, спать… Лишь одно мешало ей погрузиться в беспамятство: собственные ноги, некрасиво разбросанные на согретом солнцем полу и обнажившиеся гораздо больше, чем это допустил бы Саня. Он как раз что-то кричал снизу — что-то сердитое и осуждающее.

— Сей…час, — беззвучно пообещала Ксюха. Слабо, едва заметно дрогнули её коленки, лишь этим движением последних сил. Оказалось, что умирать — не только больно и страшно. Это ещё и стыдно, бесконечно стыдно перед теми, кому оставляешь на попечение своё бесполезное, уже никому не нужное тело.

И тогда Ксюха ещё раз собралась с силами и побежала прочь, по изумрудному лугу своего детства. Она догнала солнце, и оно оказалось прямо над головой — сначала огромное, как небо, потом крошечное, как светлая искорка во всепоглощающем мраке.

* * *

Наверху негромко звякнуло. Затем прозвучало несколько торопливых шажков, завершившихся мягким стуком. Громов озадаченно поднял взгляд к потолку и осведомился:

— Надеюсь, она не посуду там бьёт?

— Ксюха! — крикнул Саня, не прекращая жевать. — Кончай буянить! Спускайся вниз, скоро поедем!

Никакого ответа.

— Строгий ты, — сказал Громов с непонятной интонацией. — Все покрикиваешь.

— А как же иначе? — Саня передёрнул плечами. — Чем меньше женщину мы любим, тем… бу-бу-бу, утум, угум. — Хруст картофельных ломтиков сделал продолжение цитаты совершенно неразборчивым.

— Ах да, забыл. — Громов усмехнулся. — Ты же поэт. Почитаешь что-нибудь своё на прощание?

— Нет. — Саня с усилием проглотил один ком и тут же принялся энергично жевать новый. — Вам поэзия ни к чему. Это вам Ксюха проболталась, что я сочиняю?

Громова отказ немного задел, сделал язвительным.

— Сам догадался, — сказал он. — У тебя выражение лица поэтическое. Сонное, унылое. Вылитый лирик.

Саня покосился на него, посмотрел вверх и опять подал голос:

— Ксюха! Поторапливайся! Оглохла, что ли?

Полная тишина. Выждав несколько секунд, Саня сердито грюкнул отодвинутым табуретом, со звоном швырнул вилку в пустую тарелку и отправился на второй этаж. Громов, неодобрительно покачав головой, отправил в рот порцию горелой картошки и неохотно захрустел ею, дивясь полному отсутствию аппетита. Над его головой раздались Санины шаги, раздражённо отбиваемые босыми пятками, а потом опять стало тихо. Слишком тихо. Громов отхлебнул из чашки полуостывший чай и тоже решительно встал из-за стола. Похоже, эту ребятню было пора брать за шкирку и везти в город силком. Никак не желали они завершать свои затянувшиеся каникулы.

А Громов спешил. Приняв решение возвращаться, он не хотел оставлять себе время на размышления.

Тем более теперь, когда рядом появилась девушка, которую ему упорно хотелось называть Ксюшей. Так, черт знает до чего можно докатиться.

Поднимаясь по лестнице, Громов прихватил старые спортивные штаны, перепачканные краской, дырявые кеды и неопределённого цвета свитер. Оставалось запихнуть во все это непризнанного гения, подогнать шлепком почитательницу его таланта и уматывать из посёлка. «Пока не поздно», — закончил про себя Громов.

Но молодые отнюдь не торопились. Саня стоял на коленях спиной к Громову и обнимал жену, а она, поваленная им на пол, как попало разметала свои длиннющие ноги и окончательно позабыла все приличия.

— Обалдели!? — рявкнул Громов. — Марш вниз!

Мы уезжаем!

И тогда Саня обернулся. В его глазах читалось такое неподдельное отчаяние, что все стало ясно ещё до того, как прозвучали слова, произнесённые усталым, безжизненным тоном:

— Поздно… Раньше надо было… Теперь все…

А крови вокруг Ксюши оказалось не так уж и много. Её впитала синяя хлопчатобумажная ткань рубашки, ставшей от этого почти чёрной. Громов перевёл взгляд на пробитое пулей окно. Трещинки весело золотились вокруг поставленной кем-то точки. Была жизнь и — закончилась. Не для всех — для Ксюши.

Жила-была красивая девочка, выросла, вышла замуж и погибла. Точка.

— Я же хотел уехать, я просто хотел уехать, — тоскливо прошептал Громов, обращаясь неизвестно к кому.

— Что вы сказали? — очень вежливо переспросил Саня. — Уехать? Куда? Как? Её же убили, разве вы не понимаете?

Делая подчёркнуто выверенные движения, словно смертельно пьяный человек, изображающий из себя трезвого, Саня осторожно опустил голову жены на пол, оправил на ней рубаху и поднялся на ноги, с явным трудом преодолевая земное притяжение. Потом он молча стоял на месте, безуспешно оттирая ладони от засохшей крови, и смотрел Громову в глаза, как будто ждал каких-то объяснений. Что ему можно было объяснить? Какими словами?

— Вот, набрось. — Громов протянул парнишке принесённые вещи.

Тот послушно натянул штаны, свитер, сунул ноги в стоптанные кеды. Все оказалось чрезмерно большим для его тщедушной фигуры, особенно большой была беда, неожиданно свалившаяся на его плечи.

Но Саня старался держаться прямо, поэтому не выглядел ни жалким, ни смешным. Впрочем, теперь было не до смеха. Шутки кончились.

— Ну что, будем милицию вызывать? — угрюмо спросил Громов.

— Зачем милицию? Они же расследовать начнут… — Саня произнёс это так зло и язвительно, словно процесс следствия казался ему совершенно неуместным в сложившейся ситуации. Наверное, точно так же прореагировал бы он на предложение пригласить к телу убитой специалистов по массажу. В его глазах милиционеры и массажисты были одинаково бессильны перед смертью, какими бы деятельными и энергичными они ни представлялись со стороны.

Понимая его состояние, Громов все же попытался переубедить парнишку… и себя заодно:

— Да, — сказал он. — Начнётся следствие. Иначе нельзя.

— Как раз нужно иначе! Не хочу я никакого следствия! Они все только запутают, перекрутят шиворот-навыворот и на этом успокоятся. А Ксюху полапают и выпотрошат как дохлую курицу! — Саня скрипнул зубами. — Зачем? Все и так ясно. Её убили. Вы мне честно скажите, не врите… За что? Кто? Вы же не зря велели нам запереться на ключ, так? Вы знали, что здесь опасно.

Громов, в прошлом один из талантливейших вербовщиков «конторы», умевший актёрствовать так, что сам Станиславский не отважился бы сказать ему «не верю», неожиданно понял, что не в состоянии лгать. Тщательно подбирая слова, он выдавил из себя:

— Я наверняка ничего не знал. Я предполагал, только предполагал…

Он скупо рассказал про насмерть перепуганную девочку, про её обезглавленного пёсика. Говорил, а сам морщился, потому что звучала история наивно и фальшиво, как сказка для маленьких. Даже имена персонажей были словно украдены из книжки про Волшебника Изумрудного Города. Надо же, почти Элли и Тотошка! А волшебник, взявшийся им помочь, был проходимцем и шарлатаном. Громов оказался точно таким же Гудвином, великим и ужасным… ужасным идиотом, вмешавшимся в события, ход которых изменился далеко не в лучшую сторону.

Можно сказать: в наихудшую из всех возможных сторон.

Как же так? Он ведь лишь выполнил две заповеди: библейскую и христианскую. Потребовал око за око, зуб за зуб. И поделился с ближним последней рубашкой. Результат налицо: мёртвая девушка, лежащая немым укором в его доме. Снова кровь, снова слезы.

Саня, правда, пока не плакал и не требовал ничьей крови. Присев возле Ксюши, он зачем-то попытался нащупать пульс на её неживом запястье. Прерывисто вздохнул. Бережно вернул руку на место. А сам остался сидеть, весь скрючившись, словно откуда-то дул только им ощутимый ледяной ветер, пронизывающий до глубины души. Не могли согреть парнишку ни громовские шмотки, ни громовские соболезнования. Не поворачивая опущенной головы, он вдруг глухо произнёс:

— Она, перед тем как наверх подняться, со мной попрощалась. Сказала: ухожу навсегда, не поминай лихом… Так меня подразнить решила. Будто с вами остаётся. А я разозлился и не попрощался. Жаль.

Громов с трудом проглотил комок в горле и негромко спросил:

— Ты как, в порядке?

— Я-то в полном порядке, — отозвался Саня механическим голосом автоответчика. — А вот Ксюха…

— Тебе придётся немного побыть одному. Пока я съезжу к ближайшему телефону.

— Никуда не надо ездить. Ни «Скорой» не надо, ни милиции, ни пожарных. — Саня немного помолчал и вдруг произнёс нараспев:

— «Пьяный врач мне сказал: тебя больше нет. Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел».

— Эй! — насторожился Громов. — Ты что?

— Не волнуйтесь, я не сошёл с ума, хотя хочется.

Это любимая Ксюхина песня. Там ещё такие слова есть: «Я смотрел в эти лица и не мог им простить того, что у них нет тебя и они могут жить…»

— Саня обернулся, давая Громову возможность хорошенько разглядеть свои ненавидящие глаза, и неожиданно сказал:

— Её ведь из-за вас убили. Вместо вас. И теперь вы должны мне помочь. Обязаны.

Конечно, он был прав, этот мальчик в чересчур просторном для него свитере. Громов был у него в долгу, в неоплатном долгу, но частично погасить его имелась возможность. И он вдруг поймал себя на мысли, что ждёт того момента, когда Саня сумеет убедить его сделать то, что ему и самому не терпелось совершить.

— Допустим, я обязан тебе помочь. — Громов прищурился. — Допустим, даже соглашусь. Но чем именно я могу тебе помочь? Ты знаешь?

— У вас есть оружие? — будничным тоном спросил Саня, не отворачивая своего осунувшегося лица с лихорадочно блестящими глазами. — Есть? Почему вы молчите?

— Слушай, давай лучше на «ты», — предложил Громов, выигрывая время на поиск правильного ответа. Разумного, рассудительного ответа взрослого человека, способного удержать от глупостей желторотого юнца.

— Я не могу с вами на «ты», — услышал он в ответ. — Это лишнее. Если не хотите мне помогать, то просто дайте мне оружие, научите им пользоваться, а сами уезжайте.

— С чего ты взял, что у меня есть оружие?

— У таких, как вы, оно всегда есть.

— Ты угадал, — подтвердил Громов, с трудом выдерживая ровный тон. — Есть у меня оружие. Но я тебе его не дам.

— Почему?

— Потому что таких, как ты… — Громов холодно улыбнулся и повторил, чеканя каждый слог:

— Потому что таких, как ты, всегда убивают. С оружием в руках.

Саня выпрямился. Теперь они стояли лицом к лицу, и, странное дело, Громов не замечал своего превосходства в росте.

— Значит, нет? — уточнил Саня.

— Не совсем. Я займусь этим один. Важен результат, не так ли?

Саня помотал головой:

— Не так. Совсем не так. Я пойду с вами. А потом… потом вы поможете мне… похоронить Ксюху.

На том самом острове. Ей там нравилось.

Громов опешил:

— Неужели ты хочешь?…

— Я не хочу! — зло перебил его Саня. — Ни хоронить не хочу, ни вас просить о помощи. Но без вас я не справлюсь. Вы же знаете, что я плавать не умею.

И… и силёнок маловато…

— Что ж, достаточно честно, — признал Громов, не сводя изучающего взгляда с побледневшего Саниного лица. — Тогда и я буду с тобой честен. Меня больше всего устраивает именно так — без суда и следствия. Но ты… Тебе нельзя становиться вне закона. Ты не сможешь. Сломаешься. А с меня хватит сломанных судеб!

— А я уже сломался, — тихо сказал Саня. Печально улыбнулся, развёл руками. — И вне закона оказался, потому что бомж. Натуральный. Идти мне некуда.

Ксюхи больше нет. Остальное не важно.

— Это для тебя не важно. А…

— Родные и близкие? — Саня кисло улыбнулся. — У Ксюхи — ни родителей, ни родственников… А своим скажу, что она нашла себе другого. Большого, сильного, видного. Вот вроде вас. — Он посмотрел на Громова. Его глаза превратились в оценивающие щёлочки. — Полюбила немолодого, но мужественного мужчину и сбежала с ним куда-то. Все поверят. Я же вон какой — полметра с кепкой. А она красивая. — Саня угрюмо помолчал и добавил:

— Была.

Громов вздохнул. Он видел, что этот мальчик не отступится от своего. Все равно исполнит задуманное; во всяком случае попытается. И тогда его загубленная жизнь тоже ляжет тяжким грузом на громовские плечи.

— А вот я сейчас возьму тебя в охапку и силком доставлю в ближайшее отделение, — буркнул он. — Брыкайся, не брыкайся…

Саня отступил на шаг и сказал, сверкая глазами из-под нахмуренных бровей:

— Был у меня родственник, дядя Боря, папин старший брат. Однажды его жену убили. Привязали к стулу и задушили. Вы думаете, милиция стала искать настоящих убийц? Они взяли дядю Борю и посадили.

Я читал его письма из зоны. Я не хочу писать таких писем. Лучше — что угодно, но только не это. «Я не выдержу, если меня начнут штамповать.

— Прессовать, — машинально поправил Громов, примеривая к себе оперативно-розыскную логику следователя.

Парень в бегах, в долгах. Его молодая красивая жена, которую он ревнует к каждому столбу, погибает при весьма странных обстоятельствах. Нужен милиции и прокуратуре такой «висяк»? Нет, однозначно, нет. Саню возьмут в оборот и начнут раскручивать на всю катушку. Безупречная кандидатура для интенсивной обработки в СИЗО. Следственная махина от такого заморыша мокрое место оставит. Даже если ему посчастливится вырваться из этого давильно-дробильного механизма, на волю выйдет моральный и физический калека. Нельзя Саню отдавать на растерзание милиции, никак нельзя. Значит, единственный выход — сделать вид, что ничего не было.

Никто никого не убивал. Розыск пропавшей без вести? Если Сане удастся достаточно убедительно преподнести родителям версию супружеской измены, то никакого розыска в обозримом будущем не будет.

Как и рыданий на кладбище под горестные завывания похоронного оркестра.

Исчезнет Ксюша, исчезнет стекло, пробитое пулей, и самой пули тоже не станет. Кровь на полу отмоется, кровь на громовской рубахе отстирается. Что потом? Громов не хотел далеко загадывать. Нелепая смерть девушки перечёркивала все планы. Оставалась дорога в никуда. Главное — не забыть вовремя ссадить парнишку на обочине, а уж со своим собственным курсом Громов как-нибудь разберётся. Потом.

Ничего не выражающие светло-серые глаза скользнули по мёртвому лицу девушки, переместились на такое же бледное лицо Сани. Бесстрастный голос предупредил:

— Подумай хорошенько. Ты сказал: она была. Но и ты останешься в прошедшем времени, если сделаешь этот шаг. Никогда уже не будешь прежним. Это как черта, которую переступаешь. Возможно, остановиться вовремя — разумнее. Хотя лично у меня это никогда не получается.

— Когда мы начнём? — спросил Саня, не желая прислушиваться к рассудительному голосу собеседника.

— Сегодня ночью. — Громов пожал плечами, давая понять этим жестом: ты сам сделал свой выбор.

— Тогда… тогда вы уйдите пока… Оставьте нас… меня и её… — Санино лицо некрасиво сморщилось, как у всех мужчин, собирающихся заплакать.

— Я уйду. — Громов не придал своему тону ни единой соболезнующей нотки. — Но мою рубаху, пожалуйста, не забудь возвратить.

— Рубаху? — Саня забыл о том, что секунду назад сдерживал слезы. — Вы сейчас способны думать о какой-то дешёвой рубахе?

— Почему же о дешёвой? — Громов криво улыбнулся. — Она дорога мне, как память. А Ксюшу закутай в простыню. Там, в комоде, — он показал подбородком, — есть чистая. Все понял?

— Все понял, — процедил Саня. — Вот теперь я все понял.

— Ну и прекрасно. Теперь у нас будет полное взаимопонимание.

Прежде чем шагнуть за порог, подальше от испепеляющего Саниного взгляда, Громов невольно остановился возле ходиков с круглой кошачьей мордой вместо циферблата. Только теперь он осознал, что они тикали. Пуля, пронзившая тело девушки, начала совершенно иной отсчёт времени.

Свинцовый комочек сиротливо лежал на полу.

Громов поднял его, сжал в кулаке и вышел.

Глава 13

С БОЛЬНОЙ ГОЛОВЫ НА ЗДОРОВУЮ

Курганск терпел присутствие человеческой живности со стоической покорностью зверя, свыкшегося с раздражающим, но неизбежным присутствием паразитов на своём теле. Всех разом все равно не прихлопнуть. Зато случайных жертв набиралось за день предостаточно.

Для них сколачивались тяжеловесные гробы, плелись уродливые венки, варилось смердящее варево из пластмассовой крошки, которое затем превращалось в псевдомраморные плиты с двумя главными датами в биографии усопших. Промежутки между рождением и смертью у всех проходили по-разному.

Возможно, Ксюхе повезло, что ей не суждено было очутиться на одном из стандартных оцинкованных столов, где её, голую, уложили бы среди прочих безжизненных тел, чтобы потерзать напоследок.

В этих полуподвальных чистилищах безраздельно властвовали нетрезвые типы в грязных халатах и резиновых перчатках по локоть. Под марлевыми повязками — ухмылки, в руках — скальпели и всякие прочие хирургические штуковины, от одного вида которых нормального человека берет оторопь. Таким ничего не стоит извлечь твой мозг из черепа, нарезать ломтиками и всласть любоваться на него в микроскоп. Такие в два счета вскроют твоё тело Т-образным разрезом: сначала от соска к соску, потом — от груди до самого паха.

За вредность потрошителям полагалось молоко, хотя они предпочитали совсем иные напитки, без которых им трудно было выглядеть обычными людьми.

С пьяных же какой спрос? Никакого.

Душным летним вечером в одном из курганских моргов судмедэкспертизы двое паталогоанатомов с ленцой трудились над бледно-губой мужской головой, которую следовало соединить с уже опознанным телом. Это был некий Пафнутьев — судя по бирочке, привязанной к большому пальцу левой ноги. Медикам было плевать, кем был этот человек и за что его убили. Зато труп их немного развлёк.

— Прикинь, — сказал один патологически хмельной анатом другому, — являешься ты к Якубовичу на «Поле чудес», достаёшь свёрточек и вручаешь в дар тамошнему музею. Он: «Интересно-интересно, что там у вас за сюрприз?» — «А вы разверните и посмотрите»… Бряк! Готов Якубович. Все слова с буковками позабыл…

— Пых-пых-пых!

Смешливый коллега затрясся от хохота, отчего кривая игла в его руке прихватила кожу на скуле головы как попало, внахлёст.

— Кончай смешить, — попросил он. — Видишь, шов из-за тебя испортил.

— Да кому он нужен, жмур этот, вместе со своим швом? Им теперь и родная мать любоваться не станет… Давай-ка лучше по пятьдесят.

Патологоанатомы оставили многострадального Пафнутьева в покое и занялись более приятным занятием. Губы на забытой ими голове жалко кривились, ибо повреждённые лицевые мышцы были не в состоянии придать ему строгую посмертную маску.

С очень похожим выражением Пафнутьев не так давно взирал на и.о. губернатора Курганской области Александра Сергеевича Руднева, но тот, конечно, об этом даже не вспоминал. Его голова сидела на плечах крепко, прихваченная для надёжности галстуком за сто пятьдесят долларов. И была она, эта голова, занята мыслями не о чьей-то смерти, а о своей собственной жизни.

* * *

Женский бюст совершенно не волновал Руднева.

Ноги как таковые его тоже интересовали не очень.

Ирочку или Милочку, совсем свеженькую сотрудницу планово-экономической службы аппарата гособладминистрации, он обозревал сугубо от голого пупа и до расставленных коленок. Увиденное его устроило целиком и полностью. Не прошло и пяти минут, как он сделал приглашающий жест: прошу. Это означало, что она допущена под письменный стол Руднева, куда избранницы проникали на четвереньках. Все в коротеньких белых блузочках и туфлях на высоком каблуке. Руднев был мужчиной обстоятельным и не любил отклонений от раз и навсегда заведённого порядка.

Пока сотрудница разминалась, Руднев не спеша закурил, выпустил перед собой струйку дыма и приготовился пригубить коньяк из бокала, напоминавшего вазочку для мороженого. Когда зазвенел телефон, он с раздражением подумал, что надо было начинать с выпивки, а не с курева. Его покой нарушила трубка того самого мобильника, который он не отключал даже ночью.

— Слушаю! — Руднев постарался придать своему голосу максимум деловитости.

— Вечер добрый, Шурик, — развязно отозвалась трубка голосом президентского полпреда. — Не помешал?

— Напротив, очень рад вас слышать, — отрапортовал Руднев и, поморщившись, влил в себя коньяк.

Сразу весь, до капли. Он терпеть не мог уменьшительное имечко, которым его наградил высокий покровитель. Шурик! Прямо какой-то мальчик на побегушках. Персонаж «Операции „Ы“. Они оба знали цену такому обращению. И все равно полпред продолжал звать Александра Сергеевича Шуриком, а тот откликался на кличку исправно и незамедлительно.

Вот и сейчас, едва успев отдышаться, Руднев изобразил искреннюю благодарность:

— Спасибо, что не забываете.

— Никто тебя и не думал забывать, Шурик. Даже не надейся на это, — хохотнули в Москве. — Чем занимаешься? Бумагу небось мараешь?

Ирочка-Милочка под столом утвердительно закивала головой, хотя её никто ни о чем не спрашивал.

— Приходится, — мужественно признался Руднев сквозь стиснутые зубы. Он вцепился в подлокотники кресла, словно боялся, что вот-вот будет оттуда катапультирован. — 0-ох!

— Ты что кряхтишь? Не напрягайся так. Все это напрасные хлопоты. Суета суёт.

— Почему же… суета?… Должность, уф, обязывает… — Рудневская рука раздражённо вцепилась в жёсткие кудряшки неугомонной сотрудницы, веля остановиться. Ладонь толкнула её в лоб: убирайся с глаз долой.

Все это было проделано за тот короткий промежуток времени, пока телефонная трубка заливалась барственным хохотком. Ирочка-Милочка уже уносила из кабинета свои понуро обвисшие ягодицы, когда отсмеявшийся полпред посоветовал:

— Наплюй на должность, Шурик. Она сегодня есть, а завтра её нету. Понимаешь, о чем я?

— Как это — нету? — тупо спросил Руднев, тяжело дыша ртом, как во время оргазма, которого не успел испытать. Ноздри перестали справляться с перекачиванием кислорода. Его вдруг потребовалось значительно больше, чем минуту назад.

— Возишься долго! — пояснил голос. — А кто не успел… — в семи сотнях километрах от рудневского кабинета прозвучал убийственный смешок,

— …тот опоздал.

Уши Руднева заложило, как при резком перепаде давления в пикирующем самолёте.

— Почему это я не успел? До выборов ещё два месяца.

— Отстаёшь от времени, Шурик, — саркастически усмехнулся полпред. — В настоящий момент тебя могут спасти только досрочные выборы.

— Но, насколько я понимаю…

— Да уж не больше, чем я! — Голос, доносящийся из далёкой столицы, выказал неприкрытое пренебрежение к провинциальной точке зрения. — Ты даже не знаешь, где теперь находишься.

— Где? — Руднев невольно окинул взглядом свой кабинет.

— Ты, Шурик, находишься в анусе, в глубочайшем анусе, самом вонючем из всех, какие существуют в. этой федерастической стране.

Ек! На несколько секунд сердце Руднева перестало биться, а когда вспомнило о своих функциях, заколотилось так, словно спешило наверстать упущенное.

Не веря своим ушам, он пытался вникнуть в смысл услышанного.

— Вот ты вола за хвост тянешь, — вещал полпред с издевательской ленцой, — а мне как прикажешь расценивать твои действия? Может, вообще забыть, что жил-был такой Шурик, который кое-чего обещал?

Может, мне другого кандидата на губернаторский пост поискать, порасторопнее?

— Я своё слово держу, — сказал Руднев. Только теперь он вспомнил про расстёгнутые брюки, но пальцы никак не могли справиться с заартачившейся «молнией».

— Именно, — согласилась Москва. — Слово. Много красивых слов…

— Десятая часть уже перечислена на указанный счёт. — Руднев наклонился вперёд и стал заправлять в брюки белую сорочку, придерживая трубку плечом. — К концу сентября рассчитываю осилить ещё половину суммы. А потом остаётся октябрь…

— Нет такого месяца в твоём календаре, — возразил далёкий баритон. — Да и сентябрь для тебя в двадцатых числах истекает. Как бы и ты вместе с ним — не… того, Ш-шур-рик-к!

Из голоса собеседника куда-то испарился весь либерализм, а остался лишь яростный нахрап, приправленный угрожающими нотками. Знакомая песня, в которой текст блатной, а музыка народная-хороводная. Что-то вроде гнусавого: «Слышь, ты, ка-а-зел!

Никто тебя за язык не тянул, а за базар ответишь!»

Руднев и сам шагал по жизни с этой песней, поэтому не сник, не показал слабину, а вдруг подобрался, покрепче перехватил телефонную трубку и перешёл в контратаку, стремясь отвоевать утерянные позиции:

— Я не мальчик, чтобы меня пугать! Сказал: «сделаю», значит, сделаю. Что касается сжатых сроков, то, хотя об этом слышу впервые, все равно уложусь.

Но, — рудневский голос заметно окреп, — и сумма должна уменьшиться пропорционально.

Полпред чуточку смягчил тон, но хватку не ослабил:

— С арифметикой у тебя все правильно получается, но тут, Шурик, нужна высшая математика. Сроки сокращаются, а сумма остаётся прежней. Не обеднеешь.

— Не надо мои деньги считать, — огрызнулся Руднев. — Они мне не с неба капают.

— А все уже давно посчитано. И не одному тебе известно, откуда там у тебя капает, сколько и куда именно.

— Кому же это известно, интересно знать?

— Министру угольной промышленности, например. Он полагает, что в твоём регионе происходит полный бардак, и требует разобраться. Ну-ка, где его петиция? Ага… Цитирую. Многоступенчатая посредническая система разбазаривания государственных средств… преступное попустительство местных властей., расчёт за полученную на шахтах продукцию материальными ценностями и услугами… А в списке фигурирует АОЗТ «Самсон», знакомо тебе это название? — гаркнуло в трубке. — Обскакала фирмочка Госснаб — перехватила антрацит, сорвала энергетическую программу! А рассчиталась хрен знает чем по ценам позапрошлого года. Шахтёры твои, которых ты без зарплаты оставил, уже у нас на Горбатом мосту сидят, касками стучат, требуют у президента разобраться с этим вопросом лично. Это, конечно, не царское дело, тобой, скорее всего, Генпрокуратура займётся. А там и другие материалы подоспеют — у меня тут на тебя «телег» выше крыши накопилось.

Чуешь, чем это пахнет?

Руднев чуял. Чем сильнее чуял, тем больше багровел и сильнее дышал. Его брали на понт, разводили как последнего лоха, а он не имел возможности ответить. Вот она, полпредовская дружба. Он просто сбивал с подопечного губернатора бабки. Разводил. И неизвестно ещё, насколько возрастут его аппетиты, когда выборы закончатся.

«А может, ну его на хрен, губернаторское кресло? — подумал Руднев с тоской. — Отойти в сторонку и заняться тем, чем занимался до сих пор? Наезд — дело хорошее, но лишь до тех пор, пока ты сам его осуществляешь. В противном случае…»

Далёкий собеседник словно прочитал его мысли.

— Ладно, расслабься, — сказал он. — Замну я дело. Выборы как можно раньше проведём, поднимем тебя в законном порядке повыше, где никакие прокурорские псы не достанут. А ты на досуге посчитай, арифметик, сколько стоит моя дружба на самом деле.

— Сколько? — мрачно осведомился Руднев.

— Да уж побольше, чем тобой было обещано.

— Сколько? — упрямо повторил Руднев. Он едва сдерживался, чтобы не хрястнуть трубку мобильника о стол.

— Бутылку хорошего коньяку выставишь — и всех делов, — поощрительно хохотнул собеседник.

Благодарность лезла из рудневской глотки с превеликим трудом, но его бесцеремонно перебили:

— «Спасибо» для тостов под коньячок побереги.

А меня лучше результатами дела порадуй. До двадцатых чисел сентября, не позже. А то… Я слышал, ты поговорками увлекаешься, Шурик?

— Ну? — буркнул Руднев.

— Про то, как начинают пить за здравие, а кончают — за упокой, знаешь? Вот и не доводи до греха.

Все, бывай!

Через минуту Руднев, расколошмативший все-таки телефон (правда, другой, ни в чем не повинный), сидел за столом, чертя на листе бумаги только ему понятные геометрические фигуры. Полпред был изображён в виде натурального мелкорогатого скота.

Благодетель какой выискался! Коньячок плюс 25 лимонов прицепом за неполный месяц.

Прошло не менее получаса, прежде чем Руднев окончательно собрался с мыслями и принял для себя кое-какие решения. В принципе 25000000 баксов за губернаторство — вполне приемлемая цена, учитывая, что деньги эти все равно валяются на дороге. На большой. И потом, даже если Руднев передумает и даст задний ход, эти деньги все равно ой как понадобятся. Так что пусть Губерман вышибает их, и как можно скорее. Если уж его, Руднева, напрягают как безродного барыгу, то Борю вообще нужно ставить раком и ездить на нем до упаду.

* * *

— К…как Генпрокуратура? К…какие материалы?

Холодея, Губерман прислушивался к рокотанию в телефонной трубке и не верил своему правому уху.

Левое было обращено к притворённой двери, за которой галдело маленькое домашнее застолье. Он на минутку оставил гостей, рассчитывая бодро отрапортовать Папе об успехах и сразу же вернуться к столу, но услышанное напрочь отбило аппетит и всякое желание изображать из себя хлебосольного хозяина. В голову лезли гадкие словечки типа «баланда», «шконка» и даже «вертухай», который отчего-то представлялся обязательно усатым, со связкой ключей на поясе. Губерман из любопытства пролистывал литературу о нравах и быте в местах лишения свободы, но не допускал (тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить) и мысли о том, что когда-нибудь эти сведения смогут ему пригодиться. И вдруг этот звонок.

Не думал, не гадал он, никак не ожидал он такого вот конца… такого вот конца. Идиотский мотивчик сверлил поникшую губерманскую голову с настойчивостью дрели в руках маньяка.

— Материалы серьёзные, Боря, — вздыхала трубка голосом обеспокоенного Папы. — Оч-чень серьёзные. Мне пришлось выложить за тебя сто штук, родной мой. А это не фунт изюму.

— Да. — Губерман сглотнул застоявшуюся во рту слюну. — Не фунт. Спасибо вам.

Но тут пришла лягушка — прожорливое брюшко и съела кузнеца. Не думал, не гадал он…

— Ты не господа бога благодари, а меня, Боря, — гудел Руднев.

«Кого же ещё! — Губерман горько улыбнулся. — Благодетель у меня один».

Вслух были произнесены совсем другие слова:

— Я верну, Александр Сергеевич.

— Конечно вернёшь, куда ты денешься… Но все равно посчитай на досуге, сколько стоит моя дружба. — Рудневский голос преисполнился пафоса. — Прикинь, во сколько могла бы обойтись тебе эта история, не будь меня.

«В ноль целых ноль десятых, — моментально высчитал Губерман. — Не будь тебя, я бы ни в жизнь так не вляпался».

— Спасибо, Александр Сергеевич, — повторил он смиренно.

Руднев его не услышал, увлёкшись любимой отеческой ролью.

— Ты всего лишь сотней отделался, — рокотал он. — Ну и плюс ящик коньяка с тебя, как водится.

Хорошего коньяка, настоящего.

Жизнерадостный смех, завершивший последнюю фразу, показался Губерману не слишком уместным, но тон его оставался благодарным и чуточку покаянным. Он вообще был по натуре интровертом, никогда не спешил выплёскивать наружу накопившееся внутри. Ни плохо перевариваемую пищу, ни тайные мысли. В том числе и все более усиливающееся желание по-быстренькому удвоить свой личный капиталец и бросить фирму на произвол судьбы, а самому раствориться в мутной волне эмиграции.

— Спасибо, что выручили, — механически пробубнил он, дождавшись выжидательной паузы на другом конце провода.

— Изъявления благодарности побереги для тостов под коньячок, — наставительно сказал Руднев. — А сейчас лучше похвастайся успехами. Или тебе нечем хвастаться?

Губерман никак не мог отделаться от впечатления, что Руднев пародирует кого-то, используя номенклатурные обороты речи. В роли зампреда облисполкома он был не так убедителен, как криминальный авторитет, носивший грозную кличку Итальянец. «Да, пора сваливать, — окончательно решил Губерман. — Этот балаган до добра не доведёт. Цирк сгорел, и клоуны разбежались».

— Не слышу! — громыхнуло в его ухе. — Язык в жопе застрял, что ли?

Даже грубость Руднева была ненастоящей, настолько фальшивой, что Губерман поморщился. Так выражались когда-то партийные шишки. Итальянцу совершенно не шёл этот лексикон.

— Задумался, — признался Губерман, но распространяться, о чем именно, не стал, а вместо этого принялся докладывать, вернее, рапортовать, как требовали того новые правила игры:

— Ведётся работа с потенциальными заказчиками, Александр Сергеевич.

На сегодняшний день таких пятеро…

— Потенциальные меня не интересуют, — барственно оборвал его Руднев,

— а интересуют реальные клиенты, платёжеспособные. В оговорённых ранее количествах, но в сжатые сроки. Раскачиваться больше некогда. На все про все даю тебе две недели. Успеешь?

— Успею, — решительно ответил Губерман. При его средствах и связях выехать за границу можно было и за неделю.

— Мне нравится твоя уверенность, Боря. Какие-то конкретные намётки?

— Разумеется, Александр Сергеевич. В настоящий момент как раз работаю с клиентами. — Уловив улучшение настроения собеседника, он позволил себе немножко покапризничать:

— В ущерб свободному времени, между прочим.

— Делу время — потехе час, — строго напомнил Руднев, но было ясно, что он доволен. — Завтра все обсудим. Только с утра мне не трезвонь — на десять часов у меня запланировано совещание с энергетиками…

— Как скажете, — закивал Губерман, словно кто-то мог видеть и оценить его услужливость.

Впрочем, последнюю фразу он произнёс в пустоту, наполненную отрывистыми гудками отбоя. Традиционная рудневская манера прощаться. Хамская, но впечатляющая, надо признать.

Прежде чем вернуться за стол, Губерман посидел немного в тишине, сбивая словесную оскомину, навязшую на языке после этого разговора. В сознании крутились совершенно дикие обороты речи, вплоть до казённых штампов типа «скрытые резервы» или «настоятельная потребность». Так и подмывало возвратиться к гостям с бравурным тостом, начинающимся обращением «дорогие товарищи!..».

* * *

Когда Губерман вошёл в гостиную, вся троица «дорогих товарищей», созванных на мальчишник с деловым подтекстом, вяло балагурила с единственной дамой — хозяйкой дома, восседавшей за столом с надменным видом накрашенной куклы и набитой дуры одновременно. Хотелось бы обойтись без её присутствия, но Губерман пригласил супругу посидеть в компании, чтобы задать предстоящей беседе доверительный, свойский тон. При ней все равно можно было говорить что угодно, даже открытым текстом. Она была способна лишь корчить относительно осмысленное лицо, строить глазки мужчинам и закусывать ликёры скандинавской селёдкой, непринуждённо вытаскивая пальцами кости из щелей в зубах. Каждый кусок, прежде чем отправить его в рот, она брезгливо обнюхивала — как её любимая жирная кошка, похожая статью на Синди Кроуфорд не больше, чем на Клаудиу Шиффер.

Мадам Губерман, правда, ещё не успела растолстеть до такого безобразия и пользовалась благосклонностью троих из четверых собравшихся мужчин, заглядывавшихся на вырез её декольте. Они, пожалуй, охарактеризовали бы её как «женщина в соку». «Ещё тот сок! — скорбно подумал Губерман, усаживаясь рядом с супругой. — Так и сочится вся по ночам лучком и уксусом, настоянными на шампанском с ликёрами. Целый букет удовольствий'«

Перспектива неминуемой возни в постели показалась ему настолько удручающей, что он лихо махнул стопку водки, хотя обычно ограничивался чем-нибудь гораздо более лёгким. Гости выжидательно уставились на Губермана, редко позволявшего себе такие импульсивные жесты.

— Неприятности, Боря? — спросил один из друзей-товарищей, озабоченно глядя на белое плечо Бориной супруги, с которого все чаще соскальзывала узенькая бретелька платья.

— Как раз наоборот, — заверил Губерман, одарив собравшихся ясным взором, слегка смазанным затуманенными стёклышками очков — Намечается фантастическая сделка. Решил вот обсудить с вами.

Супруга сделала вид, что поправляет бретельку, и уронила вторую. Покосившись на мужа, решила оставить все как есть, и стала отхлёбывать из бокала шампанское.

Трое гостей следили за ней так внимательно, что Губерману пришлось громко кашлянуть, чтобы напомнить о своём присутствии. С видом фокусника он помахал прозрачной целлулоидной папочкой, в которой угадывался официальный бланк с государственной атрибутикой, размашистыми подписями и резолюциями. Папка была пущена по кругу, и целую минуту Губерман наслаждался уважительным молчанием, с которым она передавалась из рук в руки. Голые плечи его супруги как-то вдруг забылись, стали неинтересными.

— Госзаказ — это да, — вздохнул один из гостей. — Живые бабки, никакой бартерной тягомотины. За сколько пробил?

— Так тебе Боря и признался, — сказал его сосед с плохо скрываемой завистью. — Он в последнее время из «белого дома» не вылезает, — всех там, наверное, прикормить успел.

Третий гость неопределённо хмыкнул и предположил:

— Не все в жизни так гладко, как на бумаге. Иначе можно было сделку втихаря провернуть, без нашего участия. Верно говорю, Боря?

— Верно, — неожиданно согласился Губерман. — Естественный человеческий эгоизм. Но иногда выгоднее поделиться, чем изображать из себя собаку на сене.

— Вот и в «СПИД-инфо» пишут, что у чукчей принято жён гостям одалживать. — Мадам Губерман со светским видом повертела в руках бокал, оставляя на нем жирные отпечатки пальцев. — Сама читала.

— Акх-ха! — Самый впечатлительный гость поперхнулся водкой и закашлялся, багровея на глазах.

Неожиданная реплика приятно взбудоражила весь мужской контингент за исключением Губермана, который перекосил рот в сторону супруги и негромко сказал:

— Лапушка моя информированная, я могу тебя хоть завтра отправить на Север, к чукчам. Вместе с твоей заразной газетёнкой, которую ты штудируешь вторую неделю.

Она обиженно сомкнула накрашенные губы, погребя в себе накопленные сведения о способах повышения мужской потенции, волшебных свойствах яичников обезьян и об омолаживающем эффекте косметических масок из замороженной спермы.

Гости были слегка разочарованы таким оборотом событий, но вскоре речь Губермана увлекла их куда сильнее, чем эротические откровения его супруги.

По его словам, выходило, что городские власти заказали фирме «Самсон» крупную партию ГСМ для обеспечения своевременной уборки урожая. Оплата в течение трех банковских дней, по факту начала поставки. Закупочные цены на тридцать процентов выше отпускных. Таким образом, на десять вложенных миллионов выходило два миллиона нечистой прибыли.

— Три, — хором поправили хозяина гости. — Ты сказал: тридцать процентов.

— Десять из них нужно отдать за заказ, — вздохнул Губерман. — Такие услуги бесплатными не бывают.

Остаётся два миллиона. Если договоримся, — он азартно сверкнул очками, — поделим их на четверых.

— А с какой стати ты решил делиться? — хмыкнул друг детства, сделавшийся брюзгой и циником после того, как в юности заработал зрелую плешь, а в зрелости — старческую вставную челюсть, понадобившуюся ему после неудачной сделки с цветным ломом.

— У меня сейчас в наличии только четверть нужной суммы, — грустно признался Губерман. — А ГСМ мне отгрузят только после стопроцентной предоплаты. Так что мне нужны партнёры. — Он развёл руки, как бы собираясь обнять гостей. — Необходимо финансовое вливание. Организацию беру на себя от начала до конца.

— Звучит заманчиво, — признал его бывший соученик, большой знаток Уголовного кодекса и взаимозачетных махинаций.

Третий гость, Максим Мамотин, выделявшийся в компании редкой пшеничной чёлкой и бирюзовым пиджаком, припорошенным перхотью, согласно промычал, не отрываясь от перепелиной тушки, в которую впился, как только разделил в уме 2000000 на 4.

Дробя зубами хрупкие птичьи косточки, он мысленно уже занимался распределением своей будущей прибыли.

Губерман неодобрительно покосился на увлёкшегося едока. Он успел включить в кармане сверхчувствительный диктофон и опасался, что бесконечные хруст и чавканье отрицательно скажутся на качестве записи.

— Максик, — ласково сказал он. — Я так и не понял: ты в доле?

— А фуй ли фут фумать! — прозвучало в ответ непрожеванное, но зато прямолинейное мнение Мамотина.

Потом четвёрка молодых бизнесменов приступила к обсуждению совместных действий, да так увлечённо и многословно, что украшение стола со съехавшими бретельками тягуче зевнуло и поплелось в спальню с зеркальным потолком. Там дожидалось её недочитанное эссе о прелестях женской мастурбации. Она ещё не вполне поняла смысл этого термина, но смутно догадывалась, что отыщет в статье ключ к решению многих проблем.

Воодушевлённый уходом супруги, которая вполне могла уснуть, так и не дождавшись его, Губерман выпил водочки ещё и посмотрел увлажнившимися глазами на товарищей. Он всегда полагал, что на них можно положиться, и не ошибся. Они тоже доверяли ему и готовы были рискнуть по-крупному. Все трое согласились выложить требуемые суммы — частично из своих заначек, частично из кредитных закромов.

Двоим требовалось на это не менее десяти дней. Мамотин обещал управиться раньше. И все вместе сходились в едином мнении, что деньги должны работать, а не лежать мёртвым грузом.

— Не залежатся ваши миллионы, — возбуждённо пообещал Губерман, поправляя очки на переносице чаще, чем это было необходимо. — Это я вам гарантирую.

И он говорил чистейшую правду. В том, что партнёры расстанутся с накопленными средствами, Губерман не сомневался. По его замыслу, все трое должны были стать новыми заказчиками особняков в посёлке Западный. Когда их заставят расстаться с деньгами, они бросятся не справедливости искать, не отмщения, а разбегутся кто куда, спасая шкуры от одураченных кредиторов. Предложенная сделка с ГСМ была, кстати, абсолютно реальной, вот только провернуть её Губерман намеревался самостоятельно, без всяких прихлебателей… чужого бензина.

Поиграли ребятки в преуспевающих бизнесменов, и хватит. Кончилось время дружных игр, ушло навсегда, как детский азарт, с которым когда-то проделывали умопомрачительные махинации на картонном поле «Монополии». Вслед за игрушечными фантиками в руки поплыли настоящие деньги, которые давались так легко, что взрослый бизнес казался продолжением детской забавы. Рано повзрослевшие мальчики забыли только об одном: в каждой игре, сколько бы людей в ней ни участвовало, настоящий победитель всегда один, а остальные обречены на поражение.

Глава 14

НА ТРОПЕ ВОЙНЫ

Тем вечером дачный посёлок, раскинувшийся на берегу зеркального ставка, выглядел мирным, уютным оазисом недавнего прошлого, в котором отсутствовали такие современные понятия, как кидалово, мочилово, гонево и палево. И двое мужчин, возившихся с досками у открытой двери сарайчика, как нельзя лучше вписывались в общую идиллическую картину.

Маленький, если бы не круги под глазами и густая щетина на лице, вполне сошёл бы за мальчишку.

С него постоянно сползали то старенькие спортивные штаны, то рукава чересчур большого свитера, когда он помогал большому мужчине строгать, пилить и сбивать гвоздями сосновые доски. Мужчину можно было принять за отца небритого паренька.

Сколачиваемое ими сооружение походило на длинный узкий ящик.

Высокий мужчина время от времени поднимал голову и поглядывал на остывающий багрянец вечернего неба, прикидывая, успеют ли они закончить работу засветло. Маленький, отрываясь от громоздкого ящика, смотрел в противоположную сторону — на тёмные окна дома. За ними скапливался мрак, готовившийся вытеснить дневной свет с поверхности земли.

Дом скрипел и пощёлкивал всеми своими суставами, — словно смерть, поселившаяся в нем, заставляла его беспокойно вздрагивать.

Саня выдержал в доме час, а потом удрал на улицу.

Поначалу, когда он сидел рядом с Ксюхой и смотрел на неё, укрытую до подбородка белой простыней, её лицо оставалось прежним, разве что слишком бледным. Ей не пришлось класть на веки медяки, так как она умерла с закрытыми глазами. Белки глаз, диковато поблёскивающие двумя полосками сквозь ресницы, не слишком смущали Саню, потому что во сне Ксюха нередко выглядела именно так. В общем, она просто спала, а он сидел рядом, оберегая её сон, и обдумывал стихи о принцессе, пробудившейся от одного-единственного поцелуя. Тема была отличная, особенно если её правильно обыграть. Например, принц мог явиться слишком поздно, и ему следовало поспешить, потому что… Мчатся годы… Все старее та, что всех была милее… Принцесса все ждёт и ждёт, а принц все не идёт и не идёт…

Слезы навернулись Сане на глаза. Он собирался уже наклониться и коснуться губами Ксюхиной щеки, когда — крррак! — сухо треснула половица за его спиной. Похолодев, он стремительно обернулся, а когда вновь перевёл взгляд на Ксюху, та уже бесповоротно изменилась. Хватило одной секунды, чтобы она успела недобро оскалить зубы между приоткрывшимися губами, которые до этого момента были плотно сжаты. И ноздри на заострившемся носу внезапно сузились, словно пытались втянуть в себя воздух!

От жутких изменений, затронувших неживое лицо, у Сани по коже поползли мурашки, шевеля волосы на его голове. Плаксиво скривившись, он попросил шёпотом:

— Не надо. Не надо меня пугать. Не надо… меняться.

Ксюхин оскал не дрогнул, но неожиданно приобрёл насмешливое выражение, а в Саниных ушах раздался ответный шёпот. Что-то вроде шороха, сложившегося в полуотчетливое:

Не бойся… Я с тобой…

Это и было самое страшное! Настоящая Ксюха исчезла, оставив вместо себя жуткий муляж, умеющий делать то, что не дано живым: меняться, сохраняя ледяную неподвижность, разговаривать, не произнося при этом ни звука. Было совершенно очевидно, что подмена произошла в тот самый момент, когда Саня опрометчиво отвёл от Ксюхи взгляд. Нельзя было этого делать, никак нельзя!

Тоскливо понимая необратимость случившегося, он, не отводя глаз от мёртвого воскового лица, медленно встал и насторожённо замер, готовясь броситься наутёк при малейшем звуке, при малейшем движении в комнате. Маленький принц передумал целовать свою спящую красавицу. Если бы он склонился над ней, а она вдруг посмотрела ему в глаза и подставила губы для поцелуя, он просто умер бы на месте.

Или сошёл с ума. Стал бы совершенно безумным, как окружающий мир, в котором живут люди, убивающие друг друга.

Иди сюда… Обними меня…

«Вот, — тоскливо подумал Саня, — я и спятил.

Может быть, подчиниться зову, послушаться тихого шёпота?» Если ты не способен уберечь любимую, если не можешь воскресить её, то ляг рядом, умри и окажись там, где сейчас находится она, — в непроглядном мраке, среди голодных призраков, или там, где бесконечные сны похожи на сбывшиеся мечты.

Главное, ты будешь рядом с ней, сказал себе Саня.

Мысленно сказал так, но даже на полшага не приблизился к любимой. И тогда в ответ на его предательство из уголка закрытого глаза Ксюхи скользнула серебристой змейкой слезинка, оставляя влажную дорожку на её щеке. Стало тихо, так тихо, что нарастающий звон в ушах показался Сане пронзительным, как тревожная сирена, возникшая ниоткуда и зовущая в никуда.

— Нет, — выдохнул он, понимая, что окоченевшие губы все равно не в состоянии произнести ничего более отчётливого. — Нет, нет!

Звон тут же утих, оставив на поверхности восприятия лишь нудное зудение мухи, безнадёжно запутавшейся в лохмотьях паутины. Она негодовала и жаловалась на своё несчастье, она звала на помощь, и хозяин паутины спешил на её зов.

Сане показалось, что, стоит ему пошевелить хотя бы пальцем, он тоже будет обнаружен… кем-то, притаившимся рядом. Ксюха угодила в эти невидимые сети, а он не хотел, он хотел жить и потому потихонечку пятился назад. И как только первый трусливый шажок был сделан, Саня увидел, что Ксюхины бескровные губы снова плотно сжаты — сомкнуты в осуждающую, брезгливую линию. Другая, прежняя Ксюха никогда не позволила бы себе такой надменной, откровенно враждебной гримасы.

Вскрикнув, Саня попятился быстрей. Чудом изловчился развернуться у начала лестницы, чудом не покатился кубарем вниз, чудом не обмочился от страха. Стремительно пересчитав ногами ступени, он выбежал из дома, превратившегося в склеп. Оказавшись снаружи, он сумел взять себя в руки, но возвращаться обратно в одиночку не хотел. Его любимая погибла, и её следовало запомнить такой, тогда она была… когда ещё была. Теперь её не стало, она исчезла. А ту, которая заняла её место, предстояло закопать в землю и забыть навсегда.

Саня перешёл с рыси на шаг, как только увидел светлоглазого мужчину по фамилии Громов. После того, что произошло, его следовало ненавидеть, и Саня его ненавидел. Но этот человек вызывал также и уважение. Это смешанное чувство вынуждало Саню скрывать страх, отчаяние и растерянность. Стыдно было при нем проявить слабость, а уж заплакать — совсем невозможно. Хотелось выглядеть таким же сильным, способным на решительные поступки, способным заставить окружающих считаться с собой.

Неужели Саня настолько мал, жалок и беспомощен, что можно мимоходом исковеркать его жизнь, отнять самое дорогое, что у него было?

— Посмотрим! — сказал он, скрипнув зубами. Поймав на себе изучающий взгляд Громова, он зачем-то сорвал с ветки кривобокое яблоко, отгрыз половину и пояснил:

— Мысли вслух.

— Бывает, — согласился Громов невозмутимо. Казалось, он всецело поглощён созерцанием очередной доски, словно его прищуренный взгляд мог придать ей требуемую прямизну.

Жалеет, понял Саня. Отводит глаза как от убогого какого-то. Нахмурив брови, он звонко сказал:

— Не надо обращаться со мной как… как с больным! Или с неразумным дитям… дитем!..

— Да? — вежливо осведомился Громов. Оторвавшись наконец от изучения наспех отёсанной доски, он сунул её Сане со словами:

— Держи! Пилить нужно по красной метке. Не перепутай. Чёрная линия с позапрошлого года осталась, когда я полы настилал.

Он вёл себя так буднично, что Саня устыдился своей запальчивости, прикусил язык и замкнулся, полностью сосредоточившись на работе. Вжик, вжик, вжик. Горячий запах опилок щекотал ноздри. Очень скоро Саня забыл, для чего предназначается этот проклятый ящик. Пилил доски. Подгонял их. Яростно заколачивал гвозди. Механические движения породили в нем отрешённость. Саня понятия не имел, как долго находился в этом трансе. Просто внезапно обнаружил, что краешек солнца обречённо выглядывает из-за горизонта, готовясь укрыться там от сгущающейся темноты. Саня хрипло сказал:

— Надо же, успели!

— Должны были, вот и успели, — отозвался Громов, распрямляя затёкшую спину. — Устал?

— Нет. Волдыри только…

— Ничего, — утешил его Громов и вдруг запнулся.

Едва не вырвавшаяся поговорка «до свадьбы заживёт» неловко зависла в сумерках, вынуждая обоих смотреть в разные стороны, чтобы ненароком не прочитать то, что было написано на лицах. Громов разглядывал созданный им гроб и помахивал топориком с таким видом, словно собирался разнести его в щепки. Саня косился на массивный револьвер, покоящийся на краю верстака. Его отполированная рукоять так и просилась в правую ладонь. Облизав пересохшие губы, Саня спросил таким беззаботным тоном, словно имел в виду обычную прогулку:

— Теперь можно идти, да?

Прежде чем ответить, Громов запрокинул лицо к небу:

— Минут через сорок, не раньше. Если…

— Что «если»? — В Санином голосе зазвенели слезы. — Я не позволю вам пойти на попятный. Я… я вас заставлю!

— Ты? Меня? Заставишь? — Каждое слово звучало веско и мерно, как удары, которыми только что загонялись гвозди.

— Да! Я! Вас!

Саню колотило. Колотило так сильно, что зубы предательски клацнули в конце тирады. Он дрожал и смотрел на Громова с такой ненавистью, как будто видел перед собой убийцу Ксюхи. Костяшки на его сжатых кулаках побелели. Он казался себе слабым щенком, вставшим на пути сильного и жестокого пса, но отступать не собирался.

И тогда краешки губ светлоглазого мужчины поползли вверх, сложившись в грустную улыбку.

— Ладно, — произнёс он медленно. — Убедил. Выходим через сорок минут, без всяких «если». А пока помогай убирать, гражданин начальник.

Поражаясь своей мягкотелости, Саня не удержался от ответной улыбки.

* * *

«На дорожку» присели прямо на крышку гроба. Он не радовал взоры создателей изяществом линий, но гробы — они не для того, чтобы кого-то радовать.

Вышли через калитку к ставку, чтобы сполоснуть водой натруженные руки и разгорячённые лица. Оставленные ими круги на водной глади ещё только неспешно расплывались, исчезая в темноте, а они уже шагали дальше: Громов — впереди, Саня — следом.

Оба — в стареньких свитерах забытой домашней вязки, оба — молчаливые и сосредоточенные. Их ноги поднимались и опускались на тропу так синхронно, что казались принадлежащими одному единому организму. Только разные это были люди, очень разные. Поэтому Громов нёс на плече трофейный карабин, укутанный в тряпку, а Саня шагал налегке.

Высокая трава вкрадчиво шипела, покоряясь рассекающей её силе. Провожая идущих, вдоль берега звучал неутомимый лягушачий хор — самая древняя на свете оратория, наполненная тоской и безысходностью. Ночь дышала в лица спутникам едва уловимым холодком, подмигивая двумя первыми звёздочками. Они походили на её сверкающие глаза, выглядывавшие из мрака. Ночи нравилось то, что задумали эти двое. Она смотрела и ждала.

Саня едва не наткнулся на Громова, когда тот неожиданно остановился и присел за бетонными плитами. Тропинка огибала их и убегала дальше, к воротам. Никто из старожилов посёлка не помнил, когда и кем была воздвигнута эта баррикада, останавливающая заезжих автомобилистов, ищущих путь к ставку. Чужим приходилось сдавать назад, разворачиваться и неохотно катить дальше. Свои запросто въезжали в посёлок. Но сейчас ворога, открытые прежде для всех, угрюмо замкнулись в себе, скованные обрывками цепи.

Громов хмыкнул. Невесть откуда взявшиеся привратники оказались настырными. Они не убрались восвояси, как им было ведено, а восстановили свой железный занавес и приговорили к смерти того, кто не желал подчиняться их новому порядку. Они считали себя вправе казнить и миловать. Но настоящий палач уже явился из мрака и выискивал их взглядом.

И его руки неспешно распеленывали чёрный карабин.

Площадка перед сторожевым постом просматривалась из укрытия не очень хорошо — мешали ограда и кусты, превращённые ночью в непроницаемые заросли. Но вчерашний «Мерседес» определённо отсутствовал, заменённый машиной поменьше и попроще.

Дверь в сторожку была закрыта, свет внутри не горел.

Зато на крылечке сидели две тёмные фигуры, выдававшие себя красными сигаретными точками. До них было метров двадцать, но кое-что из их приглушённого бубнежа удалось разобрать. В скором времени тёмные личности собирались куда-то ехать по своим тёмным делам.

— Они? — прошептал Саня за спиной Громова. — Эти двое, да?

Громов, не обернувшись, протянул руку назад, нашарил в пустоте Санино плечо и притянул паренька к себе.

— Кто-нибудь из них, — почти беззвучно произнёс он в подставленное ухо. — Или точно такие же. Так что невинная кровь не прольётся, не переживай.

Громов все ещё держал руку на Санином плече.

Высвобождаясь, тот прошипел, как обозлённый котёнок:

— Плевать мне на них! Лишь бы того, кто стрелял, не упустить!

Громов ничего не ответил на это. Лишь бы… Если бы… В природе не существует сослагательных наклонений. Как только тени охранников скрылись в доме, он приказал шёпотом:

— Мышкой — к воротам!

— Почему это мышкой? — обидчиво засопел Саня.

— Не слоном же! — Громов невольно усмехнулся. — Притаись, улучи момент и разверни висячий замок на себя.

— А потом?

— А потом жди. Протянется рука — хватай её и держи мёртвой хваткой. Хоть зубами. Из-за ворот тебя не достанут. Только не высовывайся.

Дождавшись, пока Саня перебежками доберётся До места засады, Громов и сам совершил короткий бросок, перемахнув через покосившуюся ограду. Теперь он притаился на площадке за ржавым баком.

Прямо за его спиной находился тот самый злополучный участок, где он недавно столкнулся с чёрной зверюгой, набросившейся на маленькую девочку.

С этого все началось. А чем закончится?

Приглушённо переговариваясь, охранники вышли из домика и, разойдясь по сторонам, прогулялись по неосвещённой площадке, озираясь вокруг. Очевидно, они выискивали нежелательных свидетелей. , — Все тихо, — донеслось до Громова.

— Тогда поехали.

Обе фигуры сошлись у тёмной глыбы иномарки, открыли дверцы, подняли крышку багажника. Потом они вернулись в сторожку, оставив дверь нараспашку. Вскоре к запахам зелени и остывающей земли примешался тошнотворный запашок, уловленный сузившимися ноздрями Громова. На него ощутимо повеяло смертью.

На этот раз охранники выбирались из своего логова не одни — они тащили за руки и за ноги чьё-то мёртвое тело, волочащееся задом по земле. По чёрной майке и дынеобразной голове трупа Громов опознал в нем одного из братьев-собакоедов, с которыми столкнулся накануне. Отчего же тот окочурился? Громов не нанёс противникам ни одной смертельной раны.

Пыхтя и ругаясь, охранники с трудом запихнули непослушное тело в багажник, кое-как подогнули одеревеневшие конечности и принялись хлопать крышкой багажника. Трижды она упрямо отскакивала, лишь с четвёртой попытки встав на место.

— Чучмек толстожопый! — прозвучало в темноте. — Возись теперь с ним!..

— Ладно, потопали за вторым.

— Тот тоже вонючий, гад.

— Ниче, ща проветримся.

Нырнув в сторожку, охранники вскоре появились с новым телом. Этот нерусский браток оказался живым и, подхваченный под руки, старательно скакал на одной ноге, приволакивая вторую. Несмотря на то что он двигался к машине вроде как добровольно, ему явно не хотелось никуда ехать.

— Пацаны, — ныл он, — не надо, а?

— Как же не надо, когда карета подана?

— Все равно не надо, пацаны, — не унимался бритоголовый.

— Да чего ты бздишь, в натуре! — прикрикнули на него. — Поедем прокатимся, и всех делов.

Вместо того чтобы подчиниться, раненый неожиданно вырвался, повалился на землю и с неописуемым проворством пополз на четвереньках прочь от машины. Заметив, что его догоняют, он вцепился в ствол деревца и принялся бешено сопротивляться попыткам разжать его мёртвую хватку. Со стороны это походило на беззлобную возню великовозрастных балбесов. Преследователи не били беглеца, а лишь старались оторвать от деревца. Он же не кричал, а только покряхтывал натужно, боясь, наверное, окончательно обозлить братву.

Выбившиеся из сил охранники распрямились над раненым. Один из них тронул его подошвой и предложил:

— Кончай, Бек. Давай добазаримся по-хорошему.

— Это как?

— Или ты встаёшь сам, или тут и останешься. Замочим тебя, как лебедь белую, и дело с концом.

— А куда вы меня везти собрались? — спросил Бек. — Знаю я ваши катания.

— Тю! — неискренне возмутился охранник. — Ну ты и долболоб! На кой ты нам сдался? Братика похоронишь — и свободен.

— Ага! Я помню, что Эрик сказал. По-другому, мол, помрёшь.

— Это значит: чисто своей смертью сдохнешь.

Въезжаешь?

— Эрик же тебя не кокнул? — подхватил второй охранник. — Вот и живи, пока живётся.

Как это часто случается, явно приговорённый к смерти Бек предпочёл принять рассказанную ему сказочку за чистую монету. Покорно разжал пальцы, позволил усадить себя на заднее сиденье машины.

Громов привстал.

Выходило, неведомый ему Эрик оценил свой раздолбанный «мессер» в три человеческих жизни. Две паскудные, сволочные и одна настоящая. Значит, и Громову нельзя было продешевить. Ксюха была ему неизмеримо дороже всех бандитов, вместе взятых.

Вместе с их раскрутейшими тачками.

— Ну, — пробормотал Громов, — сейчас поглядим, братки, умеете ли вы умирать так же красиво, как жить…

* * *

Устроив Садыка в багажник, а Бека на заднее сиденье «Мазды», Шкрек с Рваным облегчённо перевели дух. Осталось лишь преодолеть несколько километров по местным колдобинам, выбрать укромное местечко на берегу ставка и заняться нелёгким бандитским ремеслом, которое, как и всякая профессия, имело свои минусы.

Перед тем как погнать свою тачку на реставрацию, Эрик распорядился, чтобы к его завтрашнему возвращению никакими Садыкбековыми на посту даже не пахло. Легко сказать! К ночи в сторожке, которую пришлось держать взаперти, стало ощутимо пованивать, причём от загноившегося Бека несло ничуть не меньше, чем от его дохлого братца. И вскоре Шкреку с Рваным захотелось избавиться от обоих совершенно искренне, без всякого принуждения.

В принципе можно было прикончить Бека пораньше и попроще, чтобы не возиться с ним и не слушать его бессвязного бреда. Эта дикарская тарабарщина обрывалась лишь после хорошего удара по башке, а ведь так хотелось припечатать ему между глаз в полную силу! Но Бека было ведено утопить живым, спина к спине с мёртвым Садыком, а нарушать бригадирские приказы после учинённой им расправы не хотелось. Шкрек и Рваный стоически дождались ночи и теперь были решительно настроены покончить со своим вонючим делом раз и навсегда.

— Иди открывай ворота, — распорядился Рваный, устроившийся за рулём «Мазды».

Так у них было заведено: кто первым занимал водительское место, тот и командовал. Но сегодня Шкрек подчинился без всякого энтузиазма. Он шагал к воротам, а позади сияли фары и гудел мотор, работавший на холостых оборотах. Почему-то Шкреку показалось, что это не родная тачка урчит, а голодный зверь, пристально глядящий ему в спину. Зверь, приготовившийся к прыжку.

Нервно подёргав цепь, Шкрек выругался и забросил руку за ворота, нашаривая там замок. Да так и замер — на цыпочках, неудобно навалившись на железную створку.

— Твою мать! — заорал он.

— Что такое? — всполошился Рваный.

— Сюда! Скорей, бля!

Вскрикнув от боли, Шкрек завозился возле ворот, гулко ударяясь о створку. Встревоженный Рваный выскочил из машины и… наткнулся солнечным сплетением на ствол карабина, который сжимал в руках возникший прямо из-под капота незнакомец. Оп!

Отразив золотистые отблески фар, карабин описал в воздухе замысловатую дугу и звучно впечатался прикладом в лоб Рваного, лишив его возможности так живо интересоваться происходящим. Ему показалось, что его голова превратилась в один из тех бильярдных шаров, которые он так любил погонять кием. Последующий шум, который Рваный создал, падая на корпус «Мазды», он уже не слышал.

А после того, как он окончательно угомонился, тишину ночи нарушали лишь рокот автомобильного двигателя да панические возгласы Шкрека:

— От…отпусти, с-сука!.. Я ж тебя сейчас…

— Сейчас ты заткнёшься, — произнёс за его спиной мужской голос. — Потом будешь стоять смирно и ждать. Вот и все твои ближайшие перспективы.

Шкрек оглянулся через плечо, увидел устремлённые на него глаза и не нашёл слов для возражений.

Бек все это время таился на заднем сиденье «Мазды», жалея, что не может стать совсем маленьким и незаметным. Проклятый демон в джинсах, убитый Эриком, чудесным образом воскрес и снова вышел из мрака, чтобы продолжить забаву, начатую вчера.

Мужчина заглянул в салон «Мазды», вытащил ключ зажигания, а потом взглянул на Бека своими страшными немигающими глазами:

— Вот и снова свиделись. Ты не рад, м-м? Передвинься на середину, руки положи на колени и представь, что ты самый тихий и примерный ученик класса…

Ты ведь узнал свой карабин? Помнишь, что он заряден?

Дождавшись утвердительного кивка, незнакомец стремительно направился к прикованному к створке ворот Шкреку.

— Стоять! — заорал тот.

Бек сразу опознал в его вытянутой левой руке свой «Макаров». Видать, здорово Шкрека ошеломило неожиданное нападение, раз он только теперь вспомнил про оружие. Неудобно вывернувшись, он пытался прицелиться в приближающегося противника, но вторая рука, заведённая за ворота, мешала ему изготовиться для стрельбы. Оценив ситуацию, Бек решил, что выхваченный ствол Шкреку не поможет, а только навредит. Так и вышло.

Не сбавляя и не убыстряя шага, незнакомец в джинсах с силой метнул вперёд карабин.

— Держи! — крикнул он.

Ловить летящий прямо ему в голову предмет Шкреку было нечем — обе руки заняты. Он просто инстинктивно отвернул лицо, зажмурился и жалобно вскрикнул, когда приклад врезался ему точнёхонько в подставленное ухо. А незнакомец приблизился и перехватил вооружённую руку противника, при этом его собственная рука метнулась вперёд. Шкрек почувствовал, как стальные пальцы защепили его бровь, но эта боль не шла ни в какое сравнение с той, которая последовала мгновением позже. Рывок. Из раны под оторванным лоскутом кожи хлынула кровь. Все, больше он не хотел ни сражаться, ни просто сопротивляться. Он только стремился завалиться на землю, и Бек не понимал, что мешает ему это сделать.

Все выяснилось после того, как мужчина скомандовал:

— Отпускай, Саня. Порядок.

Тело Шкрека обрушилось на землю и выбрало там максимально удобное для себя положение. Подобрав своё и чужое оружие, мужчина склонился над Шкреком, отыскал в его кармане ключ и передал через ворота. Вскоре они распахнулись, пропуская на площадку невзрачную мальчишескую фигуру, пренебрежительно перешагнувшую через распростёртого врага.

Обыскав поочерёдно Шкрека и Рваного, эти двое привели их в чувство затрещинами, усадили на передние сиденья «Мазды» и заставили пристегнуться ремнями безопасности.

Окровавленное ухо и бровь Шкрека выглядели так, словно его голова побывала в пасти крокодила.

Рваный беспрестанно ощупывал лоб, как бы удивляясь, что там нет дыры, из которой вытекают мозги.

Но Век чувствовал себя не лучше. И очень сомневался в том, что может рассчитывать на какое-то снисхождение на правах старого знакомого мужчины со стальным взглядом. Что-то плохое начиналось. Самое худшее, что могло случиться с ним в этой жизни.

Мужчина и его маленький спутник устроились в машине по обе стороны от Бека. Карабин лёг на пол салона и был придавлен ногами мужчины. А он извлёк из-под свитера большущий тусклый револьвер с допотопным барабаном и таким внушительным диаметром ствола, что у Бека засосало под ложечкой, как при падении в пропасть. Позволив ему и остальным пленникам вволю полюбоваться своим оружием, мужчина произнёс бесцветным голосом:

— Едем на прогулку. Рты не открывать. Резких движений не делать. Сидящим впереди не оборачиваться. Все. Трогай, паря.

— Куда? — поспешно спросил Рваный, включив зажигание.

— Пока прямо. Если будет сказано поворачивать, будешь поворачивать. Скорость держи не более сорока.

«Мазда» выкатилась из ворот, перевалила через дамбу и была направлена повелительным окриком вправо, туда, где тянулась пустынная колея, рассекающая пшеничное поле. В ближнем свете фар золотисто-жёлтая равнина под чёрным небом представляла собой завораживающее зрелище, и Бек смутно вспомнил край, где проходило его детство. Лучше бы он его не покидал.

Когда миновали поле, сбоку выросла тёмная лесополоса. Натыкаясь на неё, фары несколько раз отразились в зеркальных глазах неведомых ночных тварей, любопытствующих, что за шумное чудище вторглось в их владения?

За посадкой, в пяти или шести километрах от посёлка, снова начались бескрайние колхозные нивы.

Когда машины приблизились к монолитным рядам неисчислимого кукурузного воинства, выросшего впереди, мужчина приказал:

— Стоп! Глуши мотор, гаси фары. Ключи передай через плечо мне.

Выбравшись из машины с карабином и револьвером в руках, он заговорил снова:

— Теперь ты, Саня. Выходи и держись в сторонке.

— Почему это я должен держаться в сторонке? — строптиво возразил этот мальчишка с бородёнкой, казавшейся приклеенной к его лицу ради смеха.

Но Беку было не до веселья, особенно когда он услышал ответ мужчины:

— Падаль, она заразная.

Падаль… Когда это говорит о тебе человек, вооружённый до зубов, то поневоле начинаешь задумываться: а долго ли тебе осталось жить на этом свете?

Повинуясь указке револьверного ствола, Бек выбрался из машины и брякнулся лицом вниз, втягивая ноздрями горьковатый запах пыли и сухой земли.

Лежал, дышал и слушал, что происходит рядом.

— Твоя очередь, паря. Ты, ты, который за рулём.

Два шага в сторону и ложись на живот. Руки на голову, ноги как можно шире… Ну вот, а теперь ты, корноухий…

Долго отлёживаться троице не дали. Всем было велено сесть на указанные места, лицами друг к другу, и вытянуть ноги — поза, не позволяющая стремительно вскочить и броситься наутёк.

— Сессия выездного трибунала объявляется открытой, — объявил мужчина, устроившись поодаль со своим богатым арсеналом. — На все наши вопросы отвечать чётко, ясно и незамедлительно…

Впрочем, спрашивал только он, а его тщедушный спутник ограничивался тем, что злобно зыркал на пленников.

Кому принадлежит зелёный «Мерседес»? Кто стрелял вчера в посёлке? Как его зовут? Где он находится сейчас? Когда вернётся? Не перебивая друг друга, но довольно охотно и многословно допрашиваемые выложили все, что знали про Эрика. Должность, возраст, внешность, марка автомобиля и так далее, включая такие подробности, как пристрастие к анаше.

— Так. С Эриком все ясно, — сказал мужчина. — Теперь поговорим о вас, парни. Сколько ещё вас, караульщиков гребаных, и что вы забыли в посёлке?

Он внимательно выслушал рассказ об инструкциях, полученных «великолепной семёркой» от начальства, потом неопределённо хмыкнул и заметил:

— Надо же, Губерман. Сомневаюсь, что роль этой личности в истории вашей банды так уж велика. Фамилией он не вышел. Вы мне, парни, скажите лучше, кто над ним стоит. Над всеми вами.

Пленники переглянулись. Поскольку ближе всех к мужчине находился Рваный, то он первым и нарушил затянувшуюся паузу — раскололся, а потом и Бек со Шкреком подключились, чтобы не выглядеть на его фоне упрямыми молчунами.

— Италья-а-нец, — протянул мужчина с непонятной интонацией. — А ведь он мой давний знакомый.

Вот уж не думал, что наши пути пересекутся.

— Мир тесен, — брякнул Шкрек, закончивший когда-то первый курс педагогического института.

— М-м? — Когда мужчина взглянул на него, его глаза напоминали две льдинки. — Тесен, говоришь?

Верно. А все из-за того, что нормальным людям приходится сосуществовать рядом со всякой мразью.

Они ведь жить хотят. А вы — убивать.

— Никого я не убивал! — выкрикнул Шкрек. — Совсем никого! Ещё ни разу!

— А эго тебе зачем? — Мужчина неожиданно спрятал револьвер и направил в Шкрека отобранный у него пистолет. — Для чего ты таскаешь эту штуковину? Орехи ею колоть?

— Это Бека пистолет!

— Твой, значит? — Заметив, что его маленький спутник шагнул вперёд, мужчина остановил его и повторил вопрос:

— Твой?

— Из него Эрик в тебя палил, а не я! Эрик! — истошно закричал Бек, валясь на спину и заслоняя лицо руками. «Макаров» был направлен ему прямо в лоб Человек в джинсах с укором покачал головой:

— Тот, кто до такой степени боится оружия, не должен за него браться. А если уж взялся, то обязан стрелять. Согласен со мной?

— Я? — глупо переспросил Бек.

— Ты. Иди сюда.

В лунном свете силуэт мужчины был обозначен всего лишь двумя красками

— чёрной и серебристой.

Бек, как заворожённый, поднялся на ноги и послушно поковылял на зов. Пистолетный ствол указал ему место, где следует остановиться.

— Повернись ко мне спиной, — велел мужчина.

— За что? — выкрикнул Бек. — Я тут вообще не при делах!

— Я не выстрелю тебе в затылок, обещаю. Смело поворачивайся и садись поудобнее… Тебе хорошо видно твоих бывших боевых товарищей? Отлично.

Тогда подними руку ладонью вверх, я вручу тебе карабин. Но не пытайся направить его на меня — я успею выстрелить раньше.

Физиономии Рваного и Штрека выглядели одинаково бледными.

— Эти двое, — доверительно сказал Беку мужчина, — везли тебя на казнь. Не знаю, что там за смерть они тебе приготовили, но теперь от тебя зависит, кто кого переживёт. Выбор за тобой. Времени на размышления даю тебе минуту. — После паузы последовало уточнение:

— Нет, ровно тридцать секунд. Потом карабин перейдёт к кому-нибудь из сидящих напротив. Как думаешь, колченогий, станут они с тобой церемониться?

Оскалившись. Бек положил ствол карабина на изувеченную левую руку, пальцем правой отыскал курок и направил оружие на приговорённых к смерти.

— Меня потом отпустишь, да? — деловито спросил он у того, кто сам держал на мушке его затылок.

— Я даю тебе шанс. Тебе этого мало?

Бек прижался к прикладу щекой.

— Нннн-ЕЕЕЕ-ттт!!!

Голос Рваного ничуть не напоминал человеческий.

Пока Бек целился в него, он согнул ноги и даже успел привстать, но в этот момент его и настигла пуля.

Грохот выстрела показался Беку оглушительным, но ещё громче был протяжный вопль Рваного.

— НЕ НННААА…

Вглядываясь в ночь сквозь малиново-оранжевые круги, проступившие на сетчатке глаз после вспышки, Бек увидел ползущую на него тёмную фигуру, передёрнул затвор и вторично нажал на спусковой крючок. Бом! Пламя высветило перекошенное лицо Рваного с разинутым ртом, но ещё до того, как мрак снова поглотил изображение, лицо исчезло само, провалившись внутрь головы.

— Bay! — заорал Бек от восторга. Он опять временно лишился зрения, но зато его щеки были орошены горячими каплями, и он пытался достать их высунутым языком.

— Убери это! Убери!

В его глазах обрисовался Шкрек, глупый, трусливый Шкрек, покорно дожидавшийся своей участи.

Насладившись его ужасом, Бек торжествующе захохотал и дважды выстрелил, почти физически ощущая, как посланные пули впиваются в новую цель, дырявя её спереди и кромсая на вылете. Но тут указательный палец застыл на спусковом крючке, точно его парализовало.

— Достаточно, батыр, — донёсся до Бека отрезвляющий голос мужчины в джинсах. — На сегодня подвигов хватит.

Неужели? По-волчьи озирнувшись через плечо, Бек примерился взглядом к фигуре, возвышавшейся в нескольких шагах за его спиной. Рядом торчал маленький щенок, но его можно было в расчёт не брать.

Таких давят голыми руками. Легко.

Словно отвечая на размышления Бека, мужчина в джинсах убрал пистолет и стал небрежно запихивать его за пояс сзади. Это ему никак не удавалось

— слишком узкие он выбрал себе штаны, пижон. Кроме того, за пояс уже был заткнут револьвер.

Бек повернулся к противнику всем корпусом, приготовившись выстрелить навскидку. Прикончить мужчину, потом бородатого мальчонку, освободить багажник от трупа и погнать «Мазду» подальше отсюда.

Главное, с толком использовать последний патрон.

Бек коротко провёл языком по пересохшим губам.

Ствол карабина взметнулся вверх. Прогремел выстрел. Один-единственный.

* * *

Перед смертью Бек решил, что у него заело спусковой крючок, хотя на самом деле подвёл его уже неживой указательный палец.

Пуля, выпущенная из автоматического пистолета конструкции Макарова образца 1951 года, вонзилась ему в глазницу и, буравя мозг, создала давление, проломившее в затылочной части черепа Бека дыру величиной с ладонь.

Над головой разрядившего пистолет Громова струился пороховой дым, напоминая голубоватый ореол или нимб. «И он никак не должен был успеть выстрелить первым, — добавил мысленно Саня. — Подобный трюк попросту невозможен».

Не обращая на него внимания, Громов старательно уничтожил на пистолете прежние отпечатки, а новые создал, вложив оружие в руку одного из покойников. Покончив с этим занятием, он окинул придирчивым взглядом поле боя и удовлетворённо хмыкнул:

— Типичная бандитская разборка. Никто даже расследовать не возьмётся всерьёз. Пофотографируют эту публику на память — и дело с концом.

Саня перевёл взгляд с Громова на скрючившегося у его ног парня. Он лежал с карабином в обнимку, как будто это была его любимая игрушка. У Сани неожиданно защипало в носу.

— Вы же ему обеща… ща… чхи!

— Не понял.

— Вы ему обещали! — упрямо повторил Саня.

— Что именно? — осведомился Громов. — Не убивать его в затылок? Или что я успею выстрелить раньше? Мне кажется, я сдержал слово.

Когда до Сани дошёл смысл сказанного, он невольно захихикал, но смех тут же перешёл в рвотные спазмы, опрокинувшие его на колени.

Громов, понаблюдав за ним немного, двинулся прочь. Лишь отмерив пару десятков шагов по залитой лунным сиянием дороге, он бросил через плечо:

— Вставай и догоняй. У нас ещё много дел до рассвета, ты не забыл?

Саня поднял голову. Никто не собирался участливо похлопывать его по плечу, говорить нужные, проникновенные слова, помогать подняться на ноги.

Пошатываясь, он встал самостоятельно, сплюнул, вытер рукавом слезы и поплёлся следом за человеком, с которым связал свою судьбу.

Глава 15

ВСЯКУЮ ЛИ ТРОИЦУ БОГ ЛЮБИТ?

Ночь со вторника на среду была отмечена в истории посёлка Западный загадочным пожаром.

К утру языки пламени, слизавшие добрую половину зелени на островке, оставили о себе смутные воспоминания в виде дымной пелены, зависшей над гладью ставка. Издали это выглядело, как предрассветный туман, но от него тревожно веяло гарью, а кое-где ещё оживали огненные вихри, с хрустом пожирающие остатки угощения.

Обгоревший остров не имел возможности погрузиться в воду глубже, чем позволяло засушливое лето, и уныло чадил до тех пор, пока его бока не обдул милосердный ветерок. К тому времени, когда начали пробуждаться обитатели посёлка, почерневший клочок суши успел остыть и даже пытался притворяться, что он всегда был таким.

Напрасный труд! Каждому известно, что следы бурной ночи невозможно скрыть от окружающих — и людям, и островам.

Тяжёлое беспамятство, в котором пребывали поутру Суля и Комиссар, мало напоминало здоровый богатырский сон. Зато они отлично бы вписались в известную картину В. М. Васнецова «После побоища Игоря Святославича с половцами». А ещё с парней можно было бы писать, например, молодых бурлаков, не дотянувших свою лямку и рухнувших замертво под тяжестью крепостного права.

Такая вот невесёлая картина обрисовалась утром в мамотинском доме, оставленном на попечение двух охранников.

А начиналось все так славно! Вчера поздним вечером, преисполненные выпитым и съеденным, они вышли подышать свежим воздухом и натолкнулись на белобрысую девчушку, которая, переступая с каблука на каблук, заглядывала через кусты на их территорию. Увидев приближающихся парней, она смутилась, сделалась пунцовой, но осталась на месте. Со своей сумочкой через плечо она напоминала школьницу, завидевшую уличных хулиганов.

— Че ты дёргаешься, дурочка? — галантно сказал Комиссар. — Солдат ребёнка не обидит. — В армии он не служил, и поговорка вовсе не являлась его жизненным кредо, но звучала мужественно и потому входила в обиходный лексикон Комиссара.

— Я ищу папу, — быстро сказала девчушка. — Он у вас на стройке работает. Иван Сергеевич Богословский. Знаете такого?

— А, Ванька! — догадался Комиссар. — Отирается тут такое чучело. Так оно тебе, значит, папашей приходится?

Это казалось невероятным, но девчушка покраснела ещё сильнее.

— Позовите его, пожалуйста, — попросила она, запинаясь.

— Да он, наверное, нажрался давно и… — Суля хотел махнуть рукой, показав тем самым, что презираемый им мужик удалился в неведомом направлении, но перехватил предостерегающий взгляд приятеля и закончил фразу иначе:

— В доме дрыхнет твой папанька. Разбудить?

— Я сама! — быстро сказала девчушка.

— Сама с огурцом упражняйся, — посоветовал Суля, у которого все мысли были сосредоточены на удовлетворении сексуальной нужды — большой и малой.

— С каким ещё огурцом? — искренне удивилась белобрысая.

Комиссар восхищённо цокнул языком. Давно ему не приходилось сталкиваться с такой наивностью.

— Тебя как звать, золотце? — спросил он, задумчиво разглядывая пупок соседки и облегающую её маечку-топик.

— Варя, — отозвалась она после некоторого колебания.

— Идём к нам в гости, Варюха. Сдадим тебе папашку с рук на руки — Но сначала посидим все вместе, песни попоём, — вмешался Суля. — Хором. — Получив от приятеля тычок локтем под ребра, он растянул губы в улыбке. — Шучу. Ванька уже отпелся.

— Как?!

— Лежит на полу, за сердце хватается, — подхватил Комиссар, горестно кивая щетинистой головой. — Как бы не окочурился.

— Отведите меня к нему! — звонко потребовала Варя. — Ему нельзя пить, совсем.

— Ну, если женщина просит… — Комиссар развёл руками и приглашающе мотнул головой. — Пошли.

— У вас по двору страшная чёрная собака бегает.

Она меня не покусает?

— Не, — заверил её Суля. — Рокки нас слушается… Иди сюда, Рокки. — Пнув приблизившегося пса ногой в морду, он победно захохотал:

— Вот видишь?

У нас полное взаимопонимание.

Ротвейлер, отпрянув, глухо заворчал. Продолжая смеяться, Суля поднял с земли обломок кирпича и запустил его в Рокки, угодив ему прямо между ушами, прижатыми к башке. На этот раз пёс даже не огрызнулся, лишь смерил обидчика злопамятным взглядом, прежде чем потрусить прочь.

Суля и Комиссар, изображая полное безразличие, дождались, пока девчушка приблизится, а потом незаметно отрезали ей пути к бегству. Один шагал впереди, поминутно оглядываясь через плечо, второй замыкал шествие, пытаясь на глаз определить, какого покроя трусики носит гостья под своей лёгкой юбчонкой.

Все трое вошли в дом, и здесь Варе было предложено подняться по узкой лестнице первой. Она подчинилась и тотчас пожалела об этом, ощутив на своих проворно пересчитывающих ступеньки ногах горячее дыхание парней. Было такое впечатление, что идущий следом так и норовил занырнуть с головой ей под юбку.

— Где папа? — спросила она, очутившись наверху.

Здесь царили следы бурного застолья, продолжавшегося, возможно, не один день. Несмотря на распахнутые окна, в комнате стоял неприятный запах алкогольных паров и табачного дыма.

— Ванька, ку-ку! — дурашливо крикнул Суля. — Ты куда спрятался, чувачок?

— Под стол, наверное, — предположил Комиссар с нехорошей улыбкой на губах.

Варя начала понимать, что попала в скверный переплёт. Ещё на что-то надеясь, она потребовала, притопнув ногой:

— Немедленно отведите меня к папе! Вы слышите?

— Теперь мы у тебя будем папами, — игриво сказал Комиссар. — Сколько бабок тебе отвалить за удочерение?

— Вы с ума сошли? За кого вы меня принимаете? — Варя попятилась к лестничному проёму, но парни сошлись плечом к плечу, преграждая ей дорогу.

Суля с вальяжной медлительностью извлёк из кармана объёмистый «лопатник», распахнул его и продемонстрировал соседке, что он полон купюрами неизвестного достоинства.

— Я плачу, — заявил он.

— Мы платим, — поправил товарища Комиссар.

— Выпустите меня отсюда! — Вместо крика у Вари получился жалкий лепет.

Суля, которому надоел затянувшийся разговор, оттянул маечку гостьи и заглянул внутрь, оценивая увиденное.

— Полтинник, — сказал он. — На большее такой товар не тянет.

— Ай! — взвизгнула Варя, делая попытку освободить топик от захватившего его указательного пальца.

— Заткнись, курва! — Комиссар схватил её за локти, лишая способности к сопротивлению. При этом он тоже норовил оценить оголившуюся грудь пленницы. Для этого ему пришлось прищурить один глаз, но все равно розовых сосков маячило перед его взором ровно в два раза больше, чем положено. — Курва! — повторил он с пьяной убеждённостью.

В сумочке у Вари хранился электрошоке?, без которого она не отваживалась выходить по вечерам из дома после того, как её однажды ограбили прямо на улице. Но Суля вырвал сумку из Вариных рук и небрежно отшвырнул в сторону.

— Что вам от меня нужно? — спросила она шёпотом.

— А то ты не понимаешь, мочалка драная, — ухмыльнулся Комиссар.

Резко развёрнутая к нему лицом. Варя увидела его открытую пятерню, летящую навстречу, и, успев машинально зажмуриться, ощутила сокрушительный толчок в лоб, после которого помышлять о сопротивлении стало некому.

* * *

Окончательно очнулась она лишь утром следующего дня. Руки стянуты за спиной собачьим поводком; одна нога пристёгнута наручником к ножке неподъёмного сейфа, рот заткнут каким-то тряпьём.

Кажется, в качестве кляпа Варины мучители воспользовались её собственными трусиками, изорванными в клочья, — она узнала запах своего дешёвого дезодоранта. А ещё во рту ощущался отвратительный привкус несвежих мужских носков. Изгибаясь всем телом, Варя заплакала от унижения и сознания собственного бессилия.

Сколько водки в неё влили вчера эти изверги?

Сколько раз поимели? То, что происходило в незнакомом доме, вспоминалось лишь урывками, как болезненный бред. Бутылочное горлышко, раздвигающее стиснутые зубы. Нож, который подонок по кличке Комиссар держал возле её горла. Пощёчины.

Тяжесть чужих тел.

Все виделось как в тумане, и поначалу Варя решила, что это от спиртного, которое она не переносила на дух. Но, поморгав ресницами, она поняла, что все дело в слезах. Сначала их было не так уж и много, но когда Варя увидела, во что превратились её обновы, на которые она копила деньги почти два месяца, слезы побежали по щекам ручьями. Её лучшая юбка превратилась в тряпку, да и она сама была не лучше — такая же истерзанная, грязная, валяющаяся на полу. Лучше бы её просто убили. Потому что, как жить дальше, Варя себе совершенно не представляла.

Перевернувшись на спину, она запрокинула голову и подождала, пока высохнут слезы, застилавшие глаза. Села, стараясь не тревожить лодыжку, прихваченную стальным браслетом. С ненавистью посмотрела на громадный старомодный сейф, который насильники вчера приподнимали вдвоём, чтобы придавить свободный браслет ножкой, и вдруг вспомнила, что лиса, попавшая в капкан, перегрызает себе лапу.

Но Варя была всего-навсего молоденькой девчушкой, слабой, растерянной, раздавленной свалившимся на неё несчастьем. И она все ещё верила в то, что люди хоть чем-то отличаются от зверей. Варя несколько раз ударилась голым плечом о стальную махину и поняла, что ни сдвинуть её, ни приподнять у неё не хватит силёнок. Избавиться от кожаных пут на руках тоже не удавалось. Оставался единственный вариант: разбудить одного из своих мучителей и попросить отпустить её на свободу. Все равно они получили от неё все, что хотели. Раз уж не убили, надо было как-то жить дальше.

Второй этаж дома, куда заманили Варю, представлял собой довольно просторное помещение, задней стеной которому служил скат крыши. Сюда были завезены мягкий уголок, кое-какая мебель, несгораемый шкаф и всякая офисная рухлядь вплоть до компьютера. Свободного пространства все равно оставалось предостаточно. На нем запросто умещались и низкий стол с остатками вчерашнего пиршества, и хрупкая Варя, и два здоровенных парня, каждый из которых был в полтора раза выше и в два раза тяжелее её. Намаявшись ночью с пленницей, они притомились и продолжали спать беспробудным сном, хотя солнце все сильнее прогревало их мерзкую берлогу.

Комиссар, развалившийся на диване, подходил для задуманного больше, чем дёрганый, насквозь лживый и самовлюблённый Суля. В его натуре угадывалась гнильца, сквозившая и в манере говорить, и во взгляде, и в том, как он норовил прижигать Варю сигаретой, вынуждая её шевелиться под собой. Комиссар в сравнении с ним казался туповатым, заторможенным. Зато

— более прямолинейным и гораздо более сильным. Если уж полагаться на одного из этих бандитов, то пусть это будет главарь, едва умещавшийся на диване.

До предела натянув цепь наручников, Варя вся вытянулась в струнку и осторожно тронула голову Комиссара босой ногой. Ощущение было такое, словно прикоснулась к ощетинившемуся ежу. Он упорно не желал реагировать на все более настойчивые толчки, этот проклятый ёж. И лишь после десятой или одиннадцатой попытки с дивана донеслось хриплое:

— Ну? Чего тебе?

Варя требовательно замычала. Приподнявшись на локтях, Комиссар буркнул:

— О, йогиня какая выискалась… Зарядку делаешь?

Правильно. Хвалю.

— М-м-м!

— Кляп просишь вытащить? — догадался усевшийся на диване Комиссар, поскребывая густую растительность на груди. — Так ты же орать начнёшь…

— Н-н-н! — возразила Варя, отчаянно мотая головой.

— Ну, гляди у меня! Вздумаешь голосить — зашибу на хрен. Поняла?

Она кивнула. Во рту, освободившемся от тряпичного кома, моментально скопилось столько слюны, что Варя никак не могла заговорить. Собственный язык казался слишком большим и неповоротливым.

Комиссар расценил её молчание по-своему:

— Похмелиться небось хочешь? Чердак трещит? — Не дождавшись ответа, он тяжело протопал к столу и, прихватив откупоренную бутылку шампанского, пожаловался:

— Лично у меня башка прямо раскалывается. Не колхозная все-таки…

Это было дико, но парень, изнасиловавший Варю, теперь искал у неё сочувствия. Словно они были добрыми друзьями, хорошенько повеселившимися минувшей ночью.

— Отпустите меня, — попросила Варя. Наручники на ноге мешали ей свернуться в калачик, как ей того хотелось, и сознание собственной наготы заставляло её обращаться к мучителю с опущенными глазами.

Как будто это она должна была стыдиться, а не Комиссар.

Он воспринял это как должное. Оттянув резинку своих цветастых трусов, он удивился совсем другому обстоятельству:

— О, какая нескладуха! Хрен стоит, а голова падает. Требуется это дело сбалансировать. — Половина выдохшегося шампанского пролилась мимо его глотки, но остальное попало по назначению, и несколько секунд спустя он застонал, блаженно отдуваясь:

— Ух ты, хорошо!.. Подлечишься, Варюха?

— Отпустите, — повторила она; — Пожалуйста.

— Ага, щас. — Комиссар закурил и, выпустив к потолку первую порцию дыма, благожелательно поинтересовался:

— А кто нас с Сулей в чувство приводить будет? На тебя вся надежда. Будешь у нас заместо сестры этого… милосердия, только без сутаны, что особенно ценно… Суля! Сулейман Батькович, просыпайся! Не то шеф нагрянет, вставит нам по самое «не балуйся».

Не добудившись дружка, Комиссар заговорщицки подмигнул пленнице:

— Как вчера свалился, так и лежит. И всегда в штанах, заметь. Мёрзнет, что ли? Как этот… ямщик в степи.

У Вари вырвался непроизвольный нервный смешок. Покосившись на неё, Комиссар насупился:

— Ты вот что… Особо не веселись. Не заплатим мы тебе. Все башли на накрытие поляны ушли, а в бумажнике у Сули одна мелочовка осталась, для понта… Только не ори, — предупредил он, шагнув вперёд. — Без тебя мозги накреб… набре… короче, перекосоеблены.

— Я дам вам денег! — воспряла Варя. — У меня есть. Много.

— Много? — Комиссар оживился тоже. — Это что-то новенькое. — Кожа на его голове заходила ходуном. — Ладно, гони свои бабки, а я тебе обеспечу сразу все райские наслаждения. Без всякого «баунти».

— Вы меня не так поняли! — выпалила Варя. — Я заплачу вам, если вы меня отпустите!

— Сколько, конкретно? — Комиссар склонился над ней так резко, что у него хрустнули позвонки.

Вся его ссутулившаяся фигура представляла собой насторожённый вопросительный знак.

— Пятьсот рублей.

— Мало. — Лапища Комиссара сграбастала грудь пленницы и смяла её, как будто это была бесчувственная глина.

— Тысячу рублей! — взмолилась она. — Деньги у меня в сумочке, честное слово!

— Ха! Из сумочки я и сам могу взять.

Фальшивый свист исполнил мелодию известной песенки про то, как финансы поют романсы.

— Ладно, — сказала Варя с отчаянием. — Две тысячи. Двести рублей лежат дома, а остальные я займу.

Свист резко оборвался на протяжной ноте. Комиссар осклабился и выпрямился во весь рост. Варя вдруг подумала, что вести переговоры с этим здоровяком — все равно что играть с медведем, вставшим на дыбы. Добродушие его казалось все более обманчивым.

— С тебя штука, — заявил Комиссар. Немного помолчал, ожесточённо поскребывая растительность на черепе и уточнил:

— Баксов.

— У меня нет таких денег, — произнесла Варя едва слышным шёпотом. Она уже несколько раз слышала за окном голос отца и теперь думала, успеет ли закричать достаточно громко, прежде чем насильник набросится на неё.

Комиссар прочитал её мысли:

— Давай, зови своего папаньку, — глумливо предложил он. — Я ему морду набью, а потом ещё и в ментовку сдам за вторжение в чужой дом.

— Только попробуй!

— А чего тут пробовать? Как мы с Сулей повернём. так и будет. Вот ты, к примеру, кто такая? Мочалка безродная, блядь. Сама пришла, сама дала. Какой с нас спрос? Никакого. — Комиссар кивнул в сторону сумочки. — Твоими же бабками участкового подмажем, а тебя в КПЗ упрячем за аморальный образ жизни. Так что либо гони штуку, либо расплачивайся натурой на добровольных началах. Выбирай.

За окнами призывно засигналил грузовик. Проворно заткнув пленнице рот кляпом, Комиссар выглянул наружу и зычно окликнул товарища:

— Подъем, братела! Там работяги самосвал кирпича пригнали, надо бы поприсутствовать при разгрузке.

Разбудить Сулю удалось с третьей попытки. Глаза его настолько утонули в набрякших веках, что не сразу заметили Комиссара и вчерашнюю гостью, скорчившуюся возле сейфа. Суля увидел перед собой только стол, заставленный остатками вчерашнего пиршества, и направился прямиком к нему, протягивая руку к первой попавшейся бутылке.

И тогда Варя поняла, что самое худшее вовсе не осталось позади, как она полагала. Сжавшись в комочек, она закрыла глаза.

Глава 16

ПРОТИВ ЛОМА НЕТ ПРИЁМА

Зелёный змий, потревоженный поутру и выпущенный на волю из бутылки, свиреп, беспощаден и коварен. Он обжигает глотки, разъедает нутро и оглушает безрассудные головы смельчаков, отваживающихся бороться с ними натощак.

У тщедушного Сани не было ни малейших шансов выстоять в этом противостоянии с сорокаградусным противником, и Громов рассчитывал, что вскоре мальчишка упадёт и забудется тяжёлым пьяным сном.

А когда продерёт глаза, то никакого Эрика уже не будет, ночные кошмары потускнеют и рассеются, как дым над островом, дым, горечь которого до сих пор ощущалась на губах.

Они добрались до острова затемно, погрузившись вместе с гробом и лопатами в рыбачью плоскодонку, заранее присмотренную Громовым в камышах. Утлое судёнышко было позаимствовано вместе с железным прутом, к которому было приковано, а на рассвете вернулось на прежнее место как ни в чем не бывало.

Да, именно так: как ни в чем не бывало. Эта дурацкая фраза прицепилась к Громову, как репей. Бессмысленная смерть Ксюхи. Ночной расстрел бандитов. Похоронный фарс на острове. Плюс к этому незнакомый Эрик, которого следовало тоже определить в очередь дожидающихся Страшного суда… А Громов как ни в чем не бывало сидел за столом, разливал водку по неказистым чашкам и заговаривал мальчишке зубы, надеясь, что тот скоро свалится под стол.

Третья ёмкость — наполненный до краёв стакан — одиноко стоял в стороне, не способный никого ни напоить вусмерть, ни тем более воскресить. Тупо глядя на него, Саня выцедил свою поминальную порцию — уже вторую за утро — и шумно задышал открытым ртом, опять не притронувшись к скудной закуске. Громов не возражал. Снова взялся за бутылку. и восполнил образовавшуюся пустоту:

— Давай… Как говорится, за упокой души…

— Вы тоже пейте, — сварливо распорядился Саня. — До дна. Мы похоронили её, как собаку. Хотя бы помянуть по-человечески можно?

«Можно было и похоронить по-человечески», — мысленно возразил Громов, но вслух спорить не стал, послушно перевернул чашку над запрокинутым ртом.

«Можно» не всегда означает «нужно». Хоронили бы Ксюху другие люди. Он и Саня сидели бы сейчас в разных, но очень похожих кабинетах и отвечали на однотипные вопросы протокола. И все они в конечном итоге свелись бы к одному: зачем вы, гады такие, хорошую девочку загубили, зачем следователям головы морочите байками про бандитскую пулю? Потом, выяснив, кем является Громов, милиционеры предоставили бы его заботам ФСБ, зато за Саню взялись бы с удвоенной энергией… Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому! На голову противогаз и «черёмухой» туда, «черёмухой»! Колись, сволочь! Кайся слезоточиво в своих грехах!

Эрик? Какой такой Эрик? Честных бандитов, имеющих высоких покровителей, милиция не тревожит по пустякам. Во-первых, это опасное и неблагодарное занятие. Во-вторых, у Эрика все равно найдётся множество свидетелей, которые присягнут, что во вторник он целый день проторчал у кассы за пособием по безработице, после чего раздавал эти гроши голодным нищим, рыдая от собственного благородства. Представив себе эту картину, Громов невесело усмехнулся, но взгляд его оставался неподвижным и пустым. Перед его глазами все время находилась одинокая чашка, наполненная для той, которая уже никогда не пригубит из неё.

Проследив за громовским взглядом, Саня страдальчески сморщил небритое лицо и молча выхлебал новую дозу. Пока что водка не оказывала на него заметного воздействия. Ещё давало знать о себе невыносимое напряжение последних часов. Возможно, Саня в мыслях все ещё грёб к острову широкой доской, заменявшей весло, холодея от горя и ужаса перед тёмной водой, плескавшейся у самой кромки глубоко осевших бортов. А может быть, он до сих пор лопатил глинистую землю, неумело пробиваясь сквозь хитросплетения корней в сырую темноту. Или, всхлипывая от усталости, опускал туда нелепый гроб… Бросал на его крышку первую горсть влажной земли…

Он так бы и копал руками, если бы перед ним не вонзилась в землю лопата. Он так бы и сидел у могилы, пригорюнившись, если бы Громов, не давая парнишке времени на раздумье и передышку, не сказал жёстко:

— Некогда отдыхать. Землю утаптывать надо.

Саня посмотрел на него, как на безумца, предложившего поплясать на чужих костях.

— Как можно? — возмущённо спросил он. — Она же там…

— Хочешь, чтобы кто-нибудь взялся по свежим следам клад искать? — Громов прищурился. — Утаптывай. Так надо.

— Нет. — Саня покачал головой. — Я не буду. Это вы уж как-нибудь без меня…

Пришлось браться за дело самому, сознавая, что каждое топанье ног по взрыхлённой земле гулко отдаётся в Санином сердце болью и ненавистью. Чтобы избавиться от его обжигающего взгляда, Громов сунул ему большой складной нож и распорядился:

— Ступай резать камыши. Охапки складывай сверху.

— Зачем?

Громов изобразил удивление:

— Разве ты не знаешь, зачем? Не догадываешься?

Он не мог позволить себе проявить жалость. Сочувствие — это лишь наркоз, обезболивающий, одурманивающий наркоз, который на деле не снимает боль и не уменьшает её.

— Делай, что тебе ведено, — буркнул Громов, не дождавшись ответа на свой вопрос. — Надгробья не будет. Речей, венков и цветов — тоже. Мы просто разведём здесь костёр. Не нравится? Но я предупреждал тебя насчёт черты, помнишь? Переступил? Иди дальше. Обратной дороги нет.

Саня ничего не возразил на это, не смог возразить.

И вскоре в серые предрассветные сумерки взмыло оранжево-жёлтое пламя, трескуче вспороло воздух, вгрызлось с чавканьем в камыши, поглотило их и стало расползаться во все стороны по проплешинам сухой травы, приготовленным для огня заботливым летним солнцем. Огненная волна вздымалась, оседала, спешила дальше, не пренебрегая ни единой соломинкой. Пламя, как всегда, казалось живым существом, торжествующим освобождение из неволи. Да, оно было живым, вот только оставляло за собой мёртвую, чёрную землю, покрытую серым саваном пушистого пепла.

Выжженная земля. Она постоянно оставалась за Громовым, преследуя его по пятам. Он продвигался вперёд, не представляя себе, куда и зачем стремится. а за его спиной не оставалось ничего такого, к чему можно было бы вернуться. И остановиться нельзя — это означало умереть. Громов окончательно понял это на острове, глядя на пожарище и радуясь тому, что его слезящимся глазам есть оправдание — стелющийся повсюду дым…

Проклятый дым! Им пропиталось все на свете!

Со стуком поставив пустую чашку на стол, Громов стянул с себя пропахший гарью свитер и зашвырнул его подальше. Проследив за его порывистыми движениями, Саня неожиданно сказал:

— Там, на острове, мы сожгли гнездо зимородка.

Птенцы пытались взлетать, но падали. Они загорались прямо в воздухе. Вы слышали, как они кричали?

Невольно бросив взгляд в сторону острова, Громов увидел, что дым уже рассеялся, растаял в блекло-голубом небе. Не отводя глаз от окна, он пожал плечами:

— Ночь закончилась. Огонь погас. Какая теперь разница?

— Вам — никакой, — неприязненно откликнулся Саня. — Плевать вам на все и на всех. На Ксюху, на меня…

— Да? — холодно осведомился Громов. — И зачем же я тогда с тобой нянчусь? От нечего делать?

— Нет, конечно. Цель у вас есть. Вам нужен был повод повоевать, и вы его нашли… — Санин язык уже слегка заплетался, а глаза были такими красными, словно дым пожара въелся в них навсегда. Но речь все ещё звучала осмысленно и относительно связно. — Нашли повод, — повторил он упрямо. — Личный крестовый поход, да?

Громову вдруг захотелось понурить голову и опустить плечи. Не от усталости. От неумолимой тяжести правды, обрушившейся на него. Как всегда в подобных случаях, он поступил наперекор этому желанию — распрямился. И лицо его сделалось скучным, как у любого взрослого мужчины, вынужденного слушать пьяную болтовню мальчишки.

— У всех крестовых походов имелись поводы, благородные цели… — Саня прихлёбывал водку, как остывший чай, и ворочал одеревеневшим языком со все более заметным усилием. — И у войн тоже… И у рв… революций. А потом получается ад в отдельно взятой стране. Или в отдельно стщ… стоящем посёлке. Была бы подходящая личность…

— Интересно излагаешь, — одобрил Громов. — Роль личности в истории и все такое. Только при чем здесь ад?

— А он в названии посёлка. — Саня понизил голос. — Зап-АД-ный! Я раньше не обрщ… обращал внимания. А как узнал вас поближе… — тут он пьяно погрозил собеседнику пальцем, — как узнал вас поближе, так и понял… Здесь ад, и вам это, похоже, нравится.

— М-м?

Саня натолкнулся на устремлённый на него взгляд и поёжился, хотя было очень жарко и безветренно.

Ему вдруг вспомнились каменные скульптуры с их незрячими и одновременно всевидящими белыми глазами, в которых никогда ничего не отражалось и они никогда не меняли своего выражения. Что они видели — одному творцу известно.

— Это я глупость сморозил, — буркнул Саня, опустив голову. — Извините.

— За что? Очень может быть, что ты прав.

— Не в этом дело. — Саня скривился и пошевелил губами, подыскивая нужные слова. — Просто… Просто я говорил так, словно я чем-то лучше. А это непрс… несправедливо.

Он запил эту горькую истину водкой и умолк. Тогда Громов неожиданно для себя открыл ещё одну бутылку, тоже опорожнил наполненную чашку и, не дожидаясь, пока жидкий огонь в глотке угаснет, хрипло сказал:

— Брось философствовать, парень. Это удел мудрецов и пророков. А мы с тобой — обычные люди.

— Лю-у-ди-и? — саркастически переспросил Саня. Его помутневший взор блуждал в пространстве, выискивая там один из двух силуэтов собеседника, которые плавали напротив. — Мы разве люди? Вы?

Я? После всего, что было?

— Ну да, — ответил Громов. — Все мы люди. Других не бывает. Не создали пока других.

Саня этих слов уже не слышал. Его голова упала на стол, опрокинув чашку. Проливая остатки водки, она криво покатилась в сторону и негромко чокнулась с полным стаканом, из которого Ксюха не выпила ни капли. Звяк! За упокой души всех присутствующих!

Громов не сумел забыть об этой досадной мелочи, даже когда уложил Саню, разул, раздел и накрыл истёртой до прозрачности простыней. Почему-то она ассоциировалась у него с саваном. . ***

Ванька Богословский, рыбак от бога, а пьяница от черта, в среду утром тоже надумал побаловаться водочкой. Початая чекушка была припрятана в кустах за уборной. Вторая, ещё закупоренная и опечатанная фальшивой акцизной маркой, дожидалась своей очереди в невинном на вид свёртке с «тормозком». Нагревалась, конечно, на солнышке, но Ванька ценил водку не за вкусовые качества и искал в ней совсем не те градусы, которыми измеряют температуру.

Хлебнув украдкой в малиннике, Ванька возвращался в свой маленький производственный коллектив и, смоля «беломорину», брался за дело. Он понимал, что бригадир запросто может попереть его взашей со стройки, но знал также, что все равно уже не остановится, не дотерпит до вечера. Не было тормозов у Ваньки, отказали они окончательно после исчезновения Вареньки. Она уехала, даже не дождавшись конца каникул, не попрощавшись. Он всю ночь не спал, её дожидаясь, а к рассвету понял: все, ни сына у него нет, ни дочери. Один остался. Совсем один на всем белом свете. Как тут жить дальше — тем более трезвому?

И десяти минут не прошло со времени последней отлучки, а он снова тихонько положил лопату и потрусил к заначке.

— Ты чего это в сортир зачастил? — подозрительно окликнул его старшой.

— Так это… — Ванька вымученно улыбнулся. — Брюхо подвело.

— А вот я тебя сейчас дыхнуть заставлю! «И гляди у меня! Ежели опять за старое взялся…

В этот момент, отвлекая от Ваньки внимание, на въезде во двор нетерпеливо забибикал самосвал, с водителем которого мужики сговорились пару часов назад на трассе. Тогда он был пустой, а теперь стал полный, загрузившись под завязку красным кирпичом. Воспользовавшись паузой, Ванька беспрепятственно наведался к тайнику, шраючи опустошил бутылочку, зашвырнул её подальше и незаметно вернулся на площадку, где шли нудные переговоры между бригадиром и несговорчивым водителем самосвала. Он не желал выгружать кирпич, пока ему не заплатят. Пришлось дожидаться хозяйских охранников, которые через некоторое время вышли из дома.

Комиссар, на взгляд Ваньки, смотрелся ещё куда ни шло. Мрачный, конечно, весь ощетинившийся и мятый, но в остальном вполне представительный.

Суля явно не выдерживал никакого сравнения с товарищем. Опух он страшенно, передвигался отрывисто, прятал глаза от людей и солнечного света. Как будто парень в своём спортивном костюме всю ночь совершал кросс по пересечённой местности и лишь теперь добрался до финиша, вымотанный до предела.

Даже не сам прибежал — его приволокли за ноги.

Инициативу взял на себя Комиссар.

— Топай сюда, — скомандовал он водителю. — Или я твою задницу отрывать от сиденья буду?

Водитель глянул на него одним глазом, вставил в зубы сигарету, прикурил и только потом выбрался на подножку, двигаясь подчёркнуто неторопливо и важно. Ванька догадался, почему он ведёт себя так степенно: в кабине грузовика сидел шкет, наверняка шофёрский мальчонка, напросившийся прокатиться с батей. Если бы у Ваньки был сын, он, Ванька, тоже не побежал бы при нем на повелительный зов парня, который хотя на две головы выше, но зато и на двадцать лет моложе. Подумав об этом, Ванька машинально бросил взгляд на свёрток, в котором дожидалась его вторая чекуха водки.

— Нет, ну я не просекаю! — повысил голос Комиссар, задетый медлительностью шофёра. — Ты моё терпение собрался испытывать?

Водила уже шёл к нему, все ещё изображая самостоятельность, но непроизвольно ускоряя шаг. Остановившись напротив, перебросил сигарету в угол рта, сунул руки в карманы и как бы весело произнёс:

— Ты, чем орать попусту, лучше деньги готовь, командир. Тут три тысячи штук.

— Чего? — взвился Суля, рыжий охранник в спортивном костюме. — Ты оборзел, в натуре! Какие три штуки?

— Я про кирпич, — растерялся водитель. — А не верите, так полезайте в кузов и считайте.

Рыжий аж подпрыгнул от негодования:

— Нет, ты только погляди на него, Комиссар! Я его сейчас самого заставлю кирпичи грызть, поштучно! Будет тут нам всякое чмо указывать!

Водитель сделал едва заметный шажок назад и сказал:

— Кирпич стоит пятьдесят копеек. Тут три тысячи штук. Берете? Если нет, так я дальше поехал.

— Не суетись, дядя, — дружелюбно ухмыльнулся Комиссар. — Покупаем мы твой товар. Цену все слышали? — Он обвёл взглядом присутствующих, а потом обратился к приятелю:

— Суля, выдай мужику полтинник.

— Чётко ты его на слове поймал, — расцвёл тот, доставая из кармана бумажник. — Держи! — это было уже адресовано водителю. — Для такого хорошего человека и рубля не жалко…

В воздухе сверкнула кувыркающаяся монета, которую водитель машинально поймал и зажал в кулаке.

— А теперь будем сгружать товар, — заявил длинный парень с революционной кличкой Комиссар. — Э, пролетарии, кто из вас кузов опрокидывать умеет?

Ванька и остальные мужики нерешительно перетаптывались в сторонке, избегая встречаться взглядом с водителем. Если бы они знали, чем все закончится, то ни за что не тормознули бы его самосвал.

Теперь было поздно, хотя водитель, похоже, этого ещё не понимал. Швырнув рубль на землю он направился к своему грузовику.

— Куда?! — вызверился рыжий. Схватив уходящего за плечо, он развернул его к себе и угрожающе процедил:

— Ты цену назвал? Назвал. Тебе уплачено? Уплачено. Что ж ты, недоделок, уговор нарушаешь?

— Папка! — звонко крикнул шофёрский мальчонка. Он стоял на подножке самосвала и призывно махал рукой:

— Поехали отсюда, папка!

Водитель рванулся к нему, отчего рукав его рубахи затрещал по швам. Рыжий Суля мгновенно перехватил его понадёжнее — пальцами за шею, после чего водитель жалобно вскрикнул, затрепыхался.

— Ах ты, ворюга, — выговаривал ему Суля, усиливая хватку. — Натырил где-то кирпичей, а теперь права вздумал качать? Да я тебя удушу, гнида такая! Гланды через уши повылавливаю!

Мальчонка кинулся выручать отца, но долговязый Комиссар поймал его за ухо, покрутил, выжимая пронзительные вопли, и посоветовал, наклонившись:

— Не путаться у взрослых под ногами, сопляк!

С заячьим криком мальчонка отлетел прочь. Отчаянно матерясь, его отец ухитрился вырваться из лап Сули и перешёл в контратаку, бестолково размахивая кулаками. Все кончилось тем, что Суля звезданул ему ногой в живот, а Комиссар добавил сцепленными в молот руками по затылку.

— Сейчас, — приговаривал водитель, которому никак не удавалось подняться с земли. — Сейчас, гады, вы мне ответите.

А рядом суетился его сынишка и горько плакал.

Не от боли. Оттого, что папка оказался вовсе не самым сильным на свете, а помочь ему в беде не было никакой возможности.

* * *

Р-рунг! Это негодующе взревел самосвал, и все разом повернулись к нему. В кабине, небрежно выставив локоть наружу, сидел тот самый мужчина из соседского дома, с которым Ваньке совсем не хотелось встречаться взглядом.

Самосвал ещё раз предупредительно рявкнул, а потом из кабины донеслось:

— Прочь с дороги!

Работяги попятились, освобождая проезд, а охранники остались на месте.

— Ты, ковбой недоделанный! — возмутился Комиссар. — А ну вылазь! Без тебя разберёмся.

Никакой реакции. Самосвал дёрнулся пару раз на месте и тяжело покатил прямо на охранников, вынудив обоих отпрянуть в стороны. Комиссар попытался пнуть ногой проплывающий мимо борт. Суля такой активности не проявил, заворожённо наблюдая за манёврами самосвала, поднимающего на ходу кузов.

Уф-ф! Грузовик остановился. На мгновение груда кирпича зависла в неустойчивом равновесии, но вот сдвинулась, поехала вниз и с равнодушным грохотом обрушилась прямо на лакированную крышу иномарки, стоявшей во дворе. Легковая машина запоздало вздрогнула и тут же осела, наполовину погребённая под кучей кирпичей. Когда они выдавили лобовое стекло и шумно посыпались внутрь салона, Ванька с сожалением подумал, что теперь уже никогда не узнает, как называлась эта красивая заграничная машина с олимпийскими колечками на радиаторе.

— Забирай пацана и уезжай! — велел водителю мужчина, спрыгнувший с подножки самосвала. По пояс голый, в стареньких джинсах, он даже не повернул головы, чтобы полюбоваться последствиями своей выходки.

Комиссар и Суля с топотом неслись на него. Мужчина невозмутимо поджидал их и лишь в самый последний момент слегка сместился влево. Это был почти незаметный шажок, но кулак Комиссара, вместо того, чтобы свернуть противнику челюсть, гулко впечатался в дверцу самосвала. Два стремительных удара, нанесённые мужчиной, смотрелись не так эффектно, но зато оба достигли цели. Сначала Комиссара согнуло пополам, а потом, наоборот, распрямило, да так резко, что его подбородок вздёрнулся выше колючей макушки.

Тут подоспел и Суля, которого увлекала вперёд не столько отвага, сколько инерция, набранная грузным телом. Этому вообще хватило одного-единственного удара — такого короткого, что Ванька его даже не заметил. Суля напоролся лицом на невидимый сук.

Только голова запрокинулась да руки сокрушённо всплеснули в воздухе: батюшки! И вот он уже спешил на пятках в обратном направлении, а губы у него были красные, как будто парень вишни на ходу жевал или малину в рот запихивал пригоршнями.

Мужчина в джинсах вёл себя так, словно не имел ни малейшего отношения к происходящему. Ни утирающихся охранников особым вниманием не баловал, ни водителя с мальчонкой, которые, позабыв поблагодарить, поспешно забрались в кабину самосвала Он прикуривал. И только покончив с этим важным занятием, произнёс, обращаясь, наверное, к выпущенному в воздух дыму:

— Кое-кому было дано двое суток, чтобы прибрать за собой. А они, как я погляжу, и в ус не дуют.

— Двое суток ещё не прошло! — запальчиво выкрикнул Суля.

— Поздновато за дело браться, — заметил мужчина, сверившись прищуренным глазом с солнцем. — Все равно не успеете.

— А никто и не собирается, — подключился Комиссар, который только теперь сумел принять горизонтальное положение.

— И не надо. Вы мне — щебень. Я вам — кирпич. Мы квиты.

— Квиты? — заорал Комиссар, наклоняясь, чтобы поднять с земли забытый рабочими ломик. — Да ты хоть знаешь, сколько эта «Ауди» стоила?

— Нет, — равнодушно признался мужчина. Казалось, он с гораздо большим вниманием прислушивался к шуму отъезжавшего самосвала за своей спиной, чем к адресованному ему обвинению.

— Семь штук баксов! — Комиссар взял свою железяку наперевес, как палицу. — Есть у тебя такие бабки?

— Нет. — Голос, повторивший это короткое слово, был бесцветен, как выпущенный следом сигаретный дым. Саму сигарету небрежный щелчок отправил на землю, мужчина повернулся к присутствующим спиной и зашагал прочь.

— Так, берём его, садим в подвал, и пусть он перед шефом за тачку отчитывается, — решил Комиссар, устремляясь вслед за противником. С ломиком в руках он выглядел очень грозно.

— Сейчас, — приговаривал Суля, который крутился возле полузасыпанной кирпичом машины, дёргая поочерёдно все перекосившиеся дверцы. — Помповик достану и сквозняк этому ковбою в башке устрою. Он у меня попля-аашет.

Комиссар не стал дождаться напарника — он уже перешёл на бег. Ломик взвился в воздух и, гудя растревоженным шмелём, устремился вперёд, метя в беззащитный затылок незнакомца. Комиссар на все сто был уверен, что на этот раз не промахнётся, и очень удивился, когда лом, отдавшись болью в правой руке, врезался в металлический столб ограды.

Ещё до того, как затих этот гулкий звук, Комиссар угодил в тот же самый столб ещё раз — собственной башкой. Вечерний звон, бом, бом.

Как и когда противник увернулся, а потом ещё и оказался у него за спиной, Комиссар сообразить не сумел, потому что удар напрочь отшиб все мысли.

Просто вдруг обожгло болью ребра — это безжалостно охаживали по бокам его же ломом. Слева и справа.

По туловищу, по спине, по подставленным рукам.

Рухнув на колени, Комиссар зажмурился, ожидая завершающего удара по темени, но мужчина неожиданно остановился, а лом, вращаясь в воздухе, улетел в кусты.

Власть дам ему над язычниками… И будет пасти их палкою железной…

Ванька вздрогнул, как будто эти загадочные слова были произнесены ему прямо на ухо. Ему стало не по себе. Он видел, что светлоглазый мужчина заставил себя остановиться в самый последний момент, через силу. И остановиться ему было явно труднее, чем расправиться с двухметровым амбалом.

Суле тоже было не по себе. Обдирая босые ноги о кирпичи, он все ещё бродил возле останков «Ауди», изображая готовность извлечь из салона помповик и немедленно пустить его в ход. Но всем было ясно, что он просто старался держаться подальше от опасного соседа, отгораживаясь от него искорёженным корпусом машины.

— Кончай этот цирк!

— Чего-о?

Перехватив взгляд светло-серых глаз, раскалившихся чуть ли не добела, Суля попятился, потерял равновесие и со всего маха сел на кирпичную кучу. У него возникло ощущение, что ему целятся прямо в переносицу.

— Вы меня достали, — донёсся до него голос, готовый вот-вот взорваться яростью. — Собаководы, собакоеды… Кажется, вас пора отстреливать. Всех подряд. Хочешь записаться в очередь, парень?

Суля торопливо мотнул головой из стороны в сторону, давая этим понять: нет, он не хочет. Когда мужчина зашагал прочь, он смотрел ему вслед и не спешил подниматься на ноги. Только теперь Суля понял, почему этот человек внушает ему необъяснимый животный ужас. Он был совершенно спятившим, как киборг из фантастического боевика. Он действительно был готов калечить и убивать. Не из-за денег. Не по приказу. Просто повинуясь какой-то своей безумной прихоти. От такого лучше держаться подальше. Вне пределов досягаемости его прицельного взгляда.

Глава 17

ДЕНЬГИ ДОРОЖЕ УГОВОРА

После металлообработки Комиссар вставал с земли медленно и осторожно. Все его большое тело казалось собранным из плохо подогнанных деталей, которые повиновались импульсам мозга запоздало и неохотно. Переставляя ноги, как протезы, Комиссар доплёлся до крыльца, почти упал там в тени навеса, позвал Сулю и стал ждать, уронив голову на колени.

Было заметно, что он плох, очень плох, но Суля на всякий пожарный случай умостился на ступеньке таким образом, чтобы в любой момент можно было отскочить в сторону. Он понимал, что во время схватки вёл себя далеко не геройски, но признавать этого не собирался, готовя фразы для встречных обвинений.

— Видал, как он меня? — невесело усмехнулся Комиссар, приподняв голову. — Ушлый, гад. Не ожидал.

— А я при чем? — отозвался Суля, гнусавя сильнее, чем обычно. — Ты сам подставился. Я бы ковбоя этого продырявил на фиг, да только дверцы в тачке переклинило.

— Тебя тоже переклинило, а?

— Это что, наезд? Говорю тебе: помповик я доставал.

— Да ладно, не гоношись. — Комиссар выпустил себе под ноги длинную нить красноватой слюны и спросил:

— Что дальше делать будем? Хряк за «Ауди» спросит. Хорошо ещё, что этот псих его «Паджеру» не угробил.

Суля поскучнел.

— Джипарь, между прочим, лично я в дальнем конце участка поставить догадался. А доверенность на «Ауди» на тебя выписана.

Комиссар хмуро взглянул на него, и Суля умолк, но всем своим видом продолжал изображать человека, на стороне которого правда. От этого его физиономия приняла слегка плаксивое выражение.

— Кончай тут целку из себя строить, — разозлился Комиссар. — Подгони лучше сюда работяг — ишь, вылупились!

— На разборку? — оживился Суля. — Это правильно. Они, падлы, этого мутного водилу выцепили, с них и спрос.

— Да не транди ты, — поморщился Комиссар, ощупывая ребра. — Гони их сюда — и все. — ., Строители держались насторожённо, подозревая, что принятый нейтралитет может выйти им боком.

Как бы невзначай каждый вооружился: кто — лопатой, кто — увесистым брусом, а бригадир поигрывал молотком каменщика, напоминавшим миниатюрную кирку. Суле не понравилось настроение пролетариата. Разбор полётов не обещал ничего хорошего. Тёмные были мужики, дремучие. Попробуй заясни таким, что «Ауди» на них висит! Одному-двум Суля ещё взялся бы это втолковать, но не четверым, нет уж, спасибо.

Комиссар между тем не стал выискивать крайних.

Велел Суде выдать работягам по двадцатке и объявил, что это их выходное пособие до понедельника.

— Раньше чтобы я вас здесь не видел, — сказал он и вяло махнул рукой.

— Все, свободны.

Возражений не последовало. Тут такие дела заворачивались, что лучше держаться подальше. Собрав манатки, работяги попрощались вежливо и запылили в сторону магазина, оставив охранников в одиночестве.

— Зря бабки отдали, — зло сказал Суля. — Теперь даже на жратву не осталось.

— У студентки этой, которую мы вчера пялили, в сумочке штука рваных,

— успокоил товарища Комиссар.

— В ментовку не побежит? Как её, Валюха?

— Варвара-краса, длинная коса. Никуда она не рыпнется. Зашугал я её до беспамятства. Сама все дырки подставлять готова.

— Это хорошо, — обрадовался Суля, но тут же озабоченно спросил, шныряя взглядом из стороны в сторону:

— А что ты задумал, ваще? Уж не ковбоя ли мочить?

— А ты как думаешь? — глухо поинтересовался Комиссар. На плечах и на спине его проступили багровые отметины. Суля вовсе не стремился обзавестись такими, а потому сказал:

— Никак я не думаю. Не меня же он ломом гвоздил.

— Слушай сюда! — прикрикнул Комиссар. — Грохаем ковбоя и сваливаем на джипе. Все равно нам здесь ничего больше не светит. У Хряка «крыша» ментовская, он от нас не отвяжется, пока мы за тачку не рассчитаемся. А в Москве, к примеру, нас ему не достать.

— Москва! — протянул Суля. — Там знаешь какие бабки нужны, чтобы нормально жить?

— Бабки есть.

— Штука рублей? Ну ты, братела, насмешил!

— Сейчас я тебя немножко удивлю, — сказал Комиссар, с трудом запуская руку в карман. Было заметно, что он внезапно принял какое-то важное решение.

Впившись взглядом в золотую стрекозу, возникшую на раскрытой ладони напарника, Суля весь обратился во внимание.

Слушая рассказ Комиссара об этой драгоценной вещице, он несколько раз возбуждённо вскакивал, а потом возвращался на место, украдкой приглядываясь к товарищу. Комиссар плевался чуть ли не кровью, сгустки которой долго не желали отклеиваться от его губ. И постоянно покашливал, прислушиваясь к тому, что творится при этом у него внутри. Короче, паршиво он выглядел, хуже не придумаешь. Услышав ориентировочную стоимость стрекозы, Суля подумал, что Комиссару не мешало бы поскорее загнуться. Мучается ведь. И подняться самостоятельно с крылечка вряд ли уже сумеет.

— Ну, что скажешь?

— А? — Вопрос застал Сулю врасплох. Голова у него завертелась на плечах чуть ли не вокруг своей оси. Глядя куда угодно, только не на напарника, он предположил:

— Наврал тебе ювелир, наверное. Завысил цену раз в пять, чтобы тебе мозги запудрить.

— Может, и так, — согласился Комиссар. — А разве пятьдесят штук баксов — это мало? Свою бригаду вколотим, стволы купим, обживёмся помаленьку в столице. Но условие моё такое: сначала ты берёшь свой помповик и валишь ковбоя. Сам я, бля, даже руку поднять не могу. Не прощать же гаду такое?

Слова давались Комиссару со все большим трудом.

Он пытался вопросительно заглянуть напарнику в глаза, но тот как раз взялся перешнуровывать свои кроссовки. Не прекращая этого занятия, Суля проворчал:

— Темноты дождаться надо.

Комиссар то ли согласно кивнул, то ли бессильно уронил голову на колени. Суля ободряюще хлопнул его по плечу. Раз, другой. Никакой реакции, если не считать мучительного стона.

Поднявшись, Суля остановился напротив Комиссара, отрубившегося на крыльце. Его голова свешивалась между расставленными ногами, как неживая.

Почти раздетый, могучий, заросший густой растительностью, он походил на снежного человека, наряжённого смеха ради в шорты.

Это было забавное зрелище, но Суля не улыбался.

Он напряжённо присматривался к напарнику, желая удостовериться в том, что тот не притворяется бесчувственным, подманивая его поближе, как лис

— глупую ворону. Нет, Комиссар действительно спал.

Когда Суля заставил его распрямиться и привалиться спиной к кирпичному столбику, его приоткрытая пасть начала издавать низкие клокочущие звуки, заставлявшие подрагивать ниточку слюны, свесившуюся с верхнего ряда зубов. Слюна была красноватой, а капли запёкшейся крови на кафельных плитках крыльца уже сделались чёрными. В окружении этих безобразных клякс валялась бесценная стрекоза на золотой цепочке. Зажатый в её лапках бриллиант источал совершенно невыносимое сияние.

Суля поднял голову, прислушиваясь к тишине, которая на самом деле оказалась сотканной из множества самых разных звуков. Где-то кто-то звал Машу или Мишу. Беззаботный смех и притворный визг, звучавшие на другом берегу ставка, были слишком далёкими, чтобы обращать на них внимание. В белесом небе щебетали невидимые пичуги. Среди цветов натужно гудели шмели или пчелы, а мухи неумело пародировали их, базируясь в основном вблизи засохших плевков Комиссара. И ни одной посторонней души вокруг. Лишь на отдалённом шоссе, проглядывавшем сквозь верхушки тополей, сновали в разных направлениях автобукашки. Некоторые из них, салютуя солнцу, отбрасывали ослепительные снопы света, и тогда Суде, засмотревшемуся на них, приходилось жмуриться.

Неизвестно, сколько времени он глядел вдаль, а когда посмотрел прямо перед собой, то снова увидел щетинистую голову Комиссара. Она была совсем рядом, рукой подать.

Не выпуская её из виду, Суля сходил к кирпичной груде, сложил стопку из семи морковных брикетов и сбросил ношу подле крыльца, едва успев выдернуть пальцы из-под навалившейся тяжести. Его взгляд, обращённый на Комиссара, был внимателен и задумчив.

Он поднял верхний кирпич и повертел его в руках, как бы взвешивая. А в следующий момент импровизированный снаряд кувыркнулся в воздухе и — тумп! — глухо врезался в беззащитный лоб Комиссара.

— А? — Приятель открыл глаза, полные боли и изумления. Возможно, ему приснилось, что он парил над землёй и неожиданно врезался в телеграфный столб.

— Ага! — подтвердил Суля.

Он прицелился прямо в ссадину на лбу Комиссара, налившуюся кровавыми бисеринами, но второй кирпич угодил правее и пришёлся ребром, отчего звук удара получился звонче. Клоц! И вот уже над переносицей Комиссара образовалась светлая вмятинка. Он машинально посмотрел на расколовшийся у его ног кирпич, а когда вновь поднял голову, его лицо выглядело так, словно опившийся огненной воды дикарь попытался изобразить на нем боевую раскраску.

Правый висок перечеркнул почти прямой кровавый потёк. А посередине физиономии, плавно огибая нос, сбегали вниз ещё две алые нити, тянувшиеся к уголкам губ. Уронив нижнюю челюсть, Комиссар скорее ошарашенно, чем испуганно спросил:

— Ты что, очумел?

Суля заворожённо следил за тем, как он опирается руками о крыльцо, наклоняется вперёд и подбирает ноги под себя, намереваясь встать. Из раструба его шортов выкатилось волосатое яичко, похожее на хищно подрагивающего паука-птицееда. Вскрикнув от страха и отвращения, Суля занёс над головой очередной снаряд, скрежеща ногтями о его шершавые грани. Это было так жутко — убивать несколько раз подряд и видеть перед собой упорно не желавшую умирать жертву.

— Га-ад! — взвизгнул он истерично. — Падла!

Брошенный кирпич мягко, почти беззвучно ударился о щетинистую макушку Комиссара, заставив его осесть в исходную позицию.

Под упавшим на крыльцо кирпичом сочно хрустнула кафельная плитка, а ещё одну расколола голова Комиссара, завалившегося набок. Он всхлипнул и попытался прикрыть череп руками, но движения его были вялыми, как будто он грёб сквозь вязкую толщу горячего сиропа.

Суля смотрел, как жизнь покидает распростёртое перед ним тело, и его грудь судорожно вздымалась под взмокшей футболкой. Обращённое к нему бледное лицо в красных разводах казалось Суле самым ярким зрелищем, которое ему доводилось когда-либо видеть.

— Теперь ты у нас парень хоть куда, — пробормотал он. — Прямо кровь с молоком, как добрый молодец из сказки.

Расхохотавшись, Суля вздрогнул и поспешно прикрыл рот ладонью. Звуки, вырвавшиеся из его глотки, напоминали отрывистое карканье.

Его вывел из транса взгляд, брошенный на алый иероглиф, нарисованный кровью, которая набежала на крыльцо. Знак опасности. Сигнал действовать, и быстрее.

Затащив волоком Комиссара в дом, Суля отбросил с пола грязный коврик и обнаружил то, что имелось почти во всех дачных домах, — квадратный люк погреба. Он был сделан из толстого листа железа, но открыть его оказалось значительно легче, чем придвинуть к отверстию двухметровое тело покойника. Суде вспомнилось где-то вычитанное: мол, в момент смерти люди за счёт отлетающих душ становятся на десятые доли миллиграммов легче. Враки, подумал он.

Труп весит раза в два больше, чем живой человек.

Из чёрного проёма веяло сыростью и гнилью. Не самый уютный склеп. Но покойники не выбирают.

Они лишены права голоса.

Неживая голова Комиссара свесилась вниз, а потом он рухнул в темноту, наделав при этом немало шума. Суля расслышал отчётливый щелчок — как будто там, внизу, сломалась толстая сухая ветка.

Ноги трупа постояли немного вертикально, и обрушились на цементный пол, сметая со стеллажей пустые банки и склянки.

Суле удалось кое-как затереть кровавые разводы на крыльце собственной футболкой. Превратившаяся в заскорузлое бурое тряпьё, она полетела вниз. Крышка погреба захлопнулась. Проскрежетала ржавая задвижка. Улёгся на место пыльный коврик.

А Суля вышел во двор и, слегка ошалелый, постоял на крыльце. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем он догадался наклониться и поднять свой драгоценный трофей. А когда кулон повис на его груди, ласково погладил его пальцем и прошептал:

— Теперь мы с тобой дадим джазу, стрекозка! Ох и жизнь же впереди намечается, долбить-колотить!

* * *

Освободиться от пут самостоятельно сумел бы разве что Гудини, но для измученной Вари это оказалось непосильной задачей. От безуспешных перекатываний с ворсистого ковра на твёрдый пол и обратно на её теле появились синяки и жгучие ссадины.

Потные волосы слиплись, пропитавшееся слюной тряпьё едва умещалось во рту.

Появление Сули не повлекло за собой перемен к лучшему, наоборот. Он не стал ходить вокруг да около, а первым делом приблизился к Варе и молча пнул её обтянутые кожей ребра. Сдавленно вскрикнув, она закрыла глаза и мысленно поблагодарила бога. Не потому, что была мазохисткой и находила в побоях приятные стороны. Просто Суля носил на ногах кроссовки, которые легче и мягче туфель. , Похоже, он тоже вспомнил об этом, поскольку в следующий раз оказался изобретательнее. Перевернув пленницу на спину. Суля неожиданно обрушился на неё коленями, угодив туда, куда и метил, — в живот.

Так больно Варе не делал ещё ни один мужчина, хотя многие из них любили поизощряться в разных пакостях. Двух ноздрей оказалось мало, чтобы восполнить ужасающую пустоту, образовавшуюся в её лёгких. Она задыхалась и плакала от боли и унижения, а Суля с интересом наблюдал за ней и, похоже, чего-то ожидал.

— Надо же, не обоссалась, — посетовал он, разочарованно нахмурясь, но тут же многообещающе ухмыльнулся:

— Ничего, в следующий раз обязательно напустишь лужу.

Мычание, прорвавшееся сквозь кляп, означало, что Варя не стремится к продолжению, но Сулю это не волновало. Во всем и всегда он руководствовался в первую очередь собственными интересами. Подойдя к столу, он набулькал себе полный фужер водки, одним махом опустошил его, а вдогонку послал выдохшееся шампанское. Полегчало. В голове прояснилось. Отыскав среди вещей в комнате дамскую сумку, Суля приблизился к Варе и объявил:

— Сейчас поглядим, кто ты есть: невеста с приданым или пылесоска драная. Если денег тут не окажется, ты мне их рожать будешь, по металлическому рублику!

Содержимое сумки вывалилось прямо на голый живот пленницы, рассыпаясь и раскатываясь вокруг неё по полу. Много чего здесь было. Турецко-итальянская косметика, маникюрные причиндалы, духи, денежная мелочовка, бижутерия, жвачка, упаковка прокладок «Олвэйз», какая-то пластмассовая штуковина, напоминавшая негритянский член. Вороша все это изобилие ногой, Суля презрительно кривил губы.

Кажется, купился Комиссар, на дешёвку повёлся, как распоследний лох. Тысяча рублей, конечно, не деньги, но как без них выбраться из Курганска? Нет, надо искать. А вдруг эта белобрысая сучка успела вчера башли где-нибудь в доме припрятать, чтобы не спёрли? Обдумывая этот вариант, Суля ещё разок подзаправился а-ля фуршет, закусив тёплую водку польским грибком. Потом, не выпуская вилку из руки, присел на корточки рядом с пленницей и сказал:

— Сейчас я вытащу кляп. Но не вздумай орать, шмакодявка. Вилку видишь? Глаз поддену и вырву к едрене фене.

Вилка выковыряла тряпки изо рта Вари, но никуда не делась, а уткнулась всеми своими зубцами в её нижнее веко. От этого глаз диковато выпучился и заслезился. Наслаждаясь нескрываемым ужасом жертвы, Суля почти дословно изложил памятный урок, который много лет назад ему преподал один грек, любивший пухлых светловолосых мальчиков.

— Я вообще много разных фокусов знаю. Вот, например, обычная зажигалка. — Он хищно сверкнул золотыми фиксами. — Я заставлю тебя зажать её в зубах и ударю. Снизу — по челюсти, сверху — по маковке.

— Зачем? — спросила Варя слабым голосом.

— В зубах у тебя дыра получится, — с удовольствием пояснил Суля. — Потом тебе в рот что хочешь засовывай, все равно не укусишь…

— Я не собираюсь кусаться.

— Проверим. А пока говори, где бабки, о которых ты Комиссару пела?

— А куда он делся?

— Не твоё собачье дело!

— Но мы с ним не так договорились, — тихо сказала Варя. — Он обещал меня отпустить.

Упаковка прокладок, среди которых была припрятана стопочка сторублевок, находилась от неё на расстоянии вытянутой руки. Но в первую очередь Варя хотела добраться до маникюрных ножниц, а потом — до электрошокера. Как? Да как угодно. Потому что помощи ждать было неоткуда, а в то, что её отпустят добром. Варя уже не верила.

У Сули между тем улучшилось настроение. Эта сучка и не думала отпираться. Значит, тайник все же существует! Признание из пленницы можно выбить, а можно вытащить хитростью и лаской. Лучше сначала попытаться заморочить ей голову. А потом уж, если заупрямится, пустить в ход вилку или ещё какой-нибудь подходящий предмет.

— Так как насчёт лавэ? — спросил он. — Сама отдашь? Я только сотенку потяну, остальное тебе оставлю, отвечаю. И разойдёмся как в море корабли: ты — к папе с мамой, я — за свежим пивком.

— Сначала отстегни наручник — ноге больно, — попросила Варя.

— Ключ у Комиссара остался, — нахмурился Суля. — Но его теперь не дозовешься. Так что терпи, коза, а то мамой будешь.

— Значит, нет Комиссара, — произнесла Варя задумчиво.

— Зато я — вот он! — Суля расправил плечи.

Его воодушевил загадочный взгляд, которым одарила его пленница. И её разлохматившаяся голова по непонятной причине возбуждала Сулю не меньше, чем все её прочие прелести.

— Ты это, — он кашлянул, — не сердись на меня, Варюха. Разозлился я. Думал, наврала ты все, вот и решил проучить немного.

— А мне, если честно, то даже понравилось…

— Что? — не поверил своим ушам Суля.

— Я вся такая беззащитная, голенькая. — Глаза Вари затуманились. — А ты большой, грубый, сильный… — Становясь перед мучителем на колени, она успела прихватить связанными за спиной руками маникюрные ножницы, валявшиеся на полу. Их стальной клюв уже начал пережёвывать путы. — Сделай со мной что-нибудь, — прошептала она, медленно проведя кончиком языка по пересохшим губам.

— Это всегда пожалуйста, — оживился Суля, уже сообразивший, что за штучка ему попалась. Читал он про таких баб, да не верил, что они действительно существуют в природе. И вдруг — на тебе, получи! Таким сюрпризом было грех не воспользоваться.

Он грубо вцепился Варе в волосы и наградил её парой хлёстких пощёчин. На скулах у девушки появились два лихорадочных пятна. Глаза заблестели.

— Может, все-таки зажигалка потребуется? — озабоченно спросил Суля, приспуская штаны.

Заворожённо глядя на него снизу вверх. Варя медленно повела головой из стороны в сторону.

Перерезанный поводок уже распался в одном месте, но все ещё держался, и ножницы вгрызлись в него снова, неохотно повинуясь движениям занемевших пальцев.

— Бери! — прикрикнул Суля, приближаясь вплотную.

— Только ты вниз не смотри, а то я стесняюсь, — предупредила Варя, потупив взгляд.

Путы неслышно упали за её спиной. Одна из освободившихся рук лихорадочно шарила по полу в поисках электрошокера. Варя ничего не смыслила в вольтах и джоулях, но твёрдо знала, что чем дольше контакт шокера с человеком, тем надёжнее. Инструкция гарантировала паралич от десяти минут до получаса.

Этого должно было хватить. Вот только куда задевалась палочка-выручалочка?

— Подожди! — воскликнула она, изогнувшись всем телом назад, чтобы расширить поле поисков. — Не наседай так…

— Тебя не поймёшь, подруга, — возмутился Суля. — То с тобой не церемонься, то нянчиться надо.

Ты уж как-нибудь определись.

— Определилась. Сейчас…

Варя опять выпрямилась на коленях. Её руки судорожно вертели за спиной циллиндрический корпус шокера, выискивая на нем заветную кнопочку.

— Оп-па! — Суля так энергично двинул бёдрами, что девушка едва удержала равновесие.

Гладкий цилиндр выскользнул из её вспотевших ладоней. Попытавшись поймать шокер в воздухе, Варя лишь слегка задела его кончиками пальцев, отчего он отлетел в сторону и покатился по полу.

Услышав подозрительный звук, Суля проворно отстранился и посмотрел вниз.

— Это ещё чего такое?

Держа руки за спиной, Варя передёрнула плечами:

— Какая разница!.. Ты не останавливайся, ты продолжай!

— Покомандуй мне! — надменно произнёс Суля.

Не потрудившись натянуть штаны, он нагнулся и поднял заинтересовавший его предмет.

— Что за приборчик?

— Из секс-шопа, — ответила Варя севшим голосом. Её нога оставалась прикованной к железной громаде сейфа, и бегством она спастись не могла.

Только ложью.

— Сам вижу, что не из гастронома. — Сулин взгляд наполнился любопытством. — Член искусственный, что ли?

— Это вибратор. — Она прикрыла глаза ресницами.

— А, знаю! — обрадовался Суля. — Такими телки в порнухах пользуются.

— Он окинул пленницу изучающим взглядом и предложил:

— Ложись на спину.

Попробую расшевелить тебя немного.

— Зачем? — занервничала Варя, представив себе, какие ощущения её ожидают, если этот дебил осуществит свою затею. — Не надо меня расшевеливать.

Суля не обращал на неё внимания.

— Как твой вибратор включается? О, понял. Нажимаешь красную кнопку и ловишь кайф…

«Вечный», — добавила про себя Варя.

— А это что за две хреновинки торчат? — не унимался Суля. — Чтобы получше пронимало? — С глупой улыбкой он поднёс шокер к своей мошонке и поинтересовался:

— И как оно? Щекотно?

Это были последние Сулины слова, если не считать короткого вопля, вырвавшегося из его глотки, когда игрушка трескуче сработала. Путаясь в свалившихся шароварах, он тяжело рухнул на пол, чудом не раскроив затылок об угол стола. Его глаза закатились, превратившись в незрячие бельма, обращённый к потолку. Разбросанные руки и ноги конвульсивно подрагивали.

Стремительно подавшись вперёд. Варя дотянулась до шокера, приставила его к Сулиному паху и наградила мучителя новым электрическим разрядом. Тр-рр-р! Его грузное тело выгнулось дугой, как у припадочного эпилептика, а потом с ним приключился столбняк. Его вздыбленный член приобрёл лиловый оттенок, а в остальном Суля напрочь лишился прежней здоровой окраски.

— Сейчас ты у меня ещё не так побледнеешь, мразь!

С этими словами Варя ткнула шокер между ляжек Сули и высекла из электрического огнива третью искру. Разряд несколько раз встряхнул бесчувственное тело.

Если бы Варя умела убивать, то её насильник не прожил бы на этом свете ни одной лишней минуты.

Но все, что она смогла, — это обезвредить Сулю до того, как он очнётся.

Руки у девушки тряслись так сильно, что даже такая простая задача казалась ей почти непосильной.

А глаза, полные слез, с трудом различали узлы, которые она вязала.

Глава 18

ДЛЯ ПРОТОКОЛА И БЕЗ ТАКОВОГО

— Т…арищ капитан, как их в протокол заносить, жмуриков этих?

— Ясный перец: трупы с огнестрельными ранениями, общим числом — четыре! Неграмотный, что ли?

— Да не в этом дело… А дальше? Порядковые номера им присваивать или как?

— Погоди…

Глаза у капитана милиции заслезились. Прежде чем ответить новичку, он прижал большим пальцем правую ноздрю, а из левой выдул янтарный сгусток, едва не сбивший с клевера зазевавшуюся пчелу.

Лишь когда с венчика цветка свесилась тягучая клейкая нить и дотянулась до самой земли, капитан нарушил своё глубокомысленное молчание:

— Надо ноги попарить, и всех делов.

— О как! — опешил молоденький опер, потрясённый столь нестандартным началом следственного мероприятия. — А на кой ляд им припарки, мёртвым?

— Да я не о них, — досадливо поморщился капитан. — Простуду вот подхватил в самый разгар лета…

И куда это наш медик запропастился?

— Пиво с прокуратурой глушит, наверное, — авторитетно предположил новичок оперативного отдела, уже успевший поднабраться кое-какого опыта.

— Только толку вам от него никакого. Он ведь по жмурам специалист, а вы как бы… того… То есть не того…

— Ты не умничай, ты действуй давай, — раздражённо прикрикнул капитан.

— Сопли жевать мы все умеем!

Высказавшись таким образом, он взялся за прочищение второй ноздри. В результате его правую пыльную туфлю украсила мокрая блямба, не придавшая милицейской обуви дополнительной элегантности.

Капитан бросил быстрый взгляд на подчинённого: заметил ли? Тот старательно смотрел в сторону.

Туфля шагнула назад, потёрлась о левую штанину и благополучно вернулась на место, чистенькая и сияющая. Капитан удовлетворённо хмыкнул и доверительно сказал младшему по званию:

— Ты, главное дело, не тушуйся. Потом, если что, протокол переписать можно будет. Да и не наши это клиенты. Бандюки отпетые. За ними вот-вот обоповцы нагрянут… Знаешь, как ОБОП расшифровывается? Отстрел Бандитов Очень Полезен… Ха-ха-ха!…

В общем, давай, лейтенант, не тяни резину.

— Я же и спрашиваю, как их фиксировать? Нумеровать?

— Начни с того, на кого выписаны права и техпаспорт на «Мазду», — мудро рассудил капитан.

Молоденький опер сокрушённо вздохнул:

— С этим как раз загвоздочка.

— Какая ещё загвоздочка?

— Трое из жмуров без документов, хотя и при харях. А четвёртому харю своротило. Откуда же мне знать: он на фотографии водительского удостоверения или не он?

— Он, голубчик, — твёрдо сказал капитан. — Он самый. Так и пиши.

Основанием для такой уверенности служили вовсе не какие-то дедуктивные умозаключения. Просто капитану не терпелось поскорее покончить с осмотром поля боя, спихнуть трупы бандитов на компетентные органы и заняться более важными делами, висящими на его отделе. Псих со спицей, проткнувший ягодичный нерв налоговому инспектору Кузякиной.

Некстати обнаруженный труп бомжа не первой свежести. Граната «Ф-1», изъятая у студента профтехучилища. Наркоделец пенсионного возраста, задержанный с уличающим его спичечным коробком анаши. Плюс пара десятков квартирных краж, запутанная история с вымогательством двухсот рублей, пяток самоубийц. Всего и не перечислишь. А в придачу к этим напастям — острая потребность супруги в двух мешках сахара, которые капитану предстояло выцыганить любыми способами у ларёчников с подведомственного рынка. Групповуха с применением огнестрельного оружия была очень некстати. И все из-за энтузиазма грибника, сунувшегося в посадку за день до очередного отпуска капитана. Чтобы он поганками своими отравился, следопыт хренов!

Пока капитан с ненавистью разглядывал бандитские трупы, его подчинённый составлял свой первый в жизни протокол, примостив на дерматиновую папку стопочку бумажных листов. Гелевая ручка легко догоняла милицейские мысли, иногда даже опережая их, что несколько снижало строгость изложения.

Нижележащий покойник установлен как Карнаухин Федор Матвеевич, 1977 года рождения, о чем свидетельствуют водительские права, выданные на его имя… Обращён головой на востоко-север (зачёркнуто)… на северо-восток, лицом вниз, тело находится в противоестественной позе. В результате прямого попадания пули в переносицу лицо покойника обезображено, однако обнаруживает прямое сходство с фотографическим оригиналом…

Опер крякнул. Вот если бы снимок Карнаухина расковырять гвоздиком, а поверх залить красной краской, то тогда да, конечно, получилось бы очень даже похоже. А так…

По-журавлиному задирая ноги, опер переступил через тело предполагаемого водителя «Мазды» и перешёл к следующему персонажу своей протокольной былины, охарактеризованному как «неопознанный труп молодого человека без особых примет». Этот в отличие от первого соблюдал естественную позу — лежал на земле лицом вверх, вытянув руки вдоль поднятых колен, хотя также носил на себе «признаки насильственной смерти, наступившей в результате огнестрельных ранений, затронувших жизненно важные органы внутри соответствующего тела».

Все жарче и жарче становилось лейтенантику, все меньше ему хотелось описывать четырех покойников, валявшихся на солнцепёке. Уже без всякого вдохновения он остановился возле массивного коротконогого тела. Глаз у мертвеца только один, и наблюдает он внимательно этим немигающим глазом за действиями начинающего оперативника. Правильно ли тот классифицирует труп? Не филонит ли? Тут поневоле весь взмокнешь в турецкой безрукавке из плотной набивной ткани.

То, что тело бандита не подаёт признаков жизни, так это неудивительно и легко объяснимо. Но принадлежащее или принадлежавшее мужчине 23 — 27 лет?

Опер сосредоточенно погрыз пластмассовый колпачок ручки, пока не остановился на обтекаемой формулировке: «Мужское тело». Просто и без затей.

После чего он кое-как справился с позой, деталями одежды, содержимым карманов. Отметив в протоколе огнестрельное ранение в бедре бандита, добрался до «входного отверстия в правой глазнице, повлекшего за собой…»

— Повлекшего за собой, — пробормотал опер, стискивая ручку в заартачившихся пальцах, — раздробление затылочной части черепа… черепа…

Он пытался фиксировать взгляд на странице протокола, а перед глазами стояло то, что неряшливо вывалилось в пыль из этого самого проклятого черепа.

В буром месиве явственно проглядывал осколок кости, кривой и острый, как ятаган. Запёкшаяся кровавая лепёшка была притрушена пылью и мусором.

Её пробовали на вкус и растаскивали по крохам суетливые насекомые. Среди прочей ползучей мелюзги выделялась черно-жёлтая оса, сходная своей окраской и алчностью с тигрицей.

Папка едва не вывалилась из ослабевших рук оперативного натуралиста. Если бы это произошло, то исписанные листы пришлось бы поднимать прямо с поверхности мозгового рагу, сдобренного бурой подливой. А может быть, и самого опера довелось бы извлекать оттуда.

Шажок в сторону. Другой. Отвернувшись от трупа, опер открыл рот и задышал так глубоко и часто, словно только что вынырнул на поверхность из едва не засосавшей его трясины.

— Не жеманничай, лейтенант, — донеслось до него сзади. — Не в театре.

Оперативник сглотнул слюну и заставил себя вернуться к исполнению прямых служебных обязанностей.

Данное тело предпочтительно (зачёркнуто)… предположительно состоит в родственных отношениях с трупом, обнаруженным в багажнике вышеуказанного автомобиля иностранного производства цвета синий беж. Об этом свидетельствует однообразная консистенция (зачёркнуто)… конституция родственных покойников и их подчёркнутая принадлежность к нерусской (зачёркнуто)… к национальности восточного типа.

Рука опера порхала все быстрее и быстрее, пока не запнулась на замысловатой фразе, из которой было совершенно неясно, кто именно носил на себе «явные признаки разложения» — автомобиль или же труп, находящийся в его багажнике.

— Т…арищ капитан, — крикнул лейтенант с плаксивой интонацией. — Ерунда у меня какая-то получается, а не протокол. Не умею я!

— Научишься, — снисходительно пообещал наставник, ранние сочинения которого до сих пор цитировались работниками прокуратуры во время застолий. — А вообще-то на сегодня можешь завязывать. Во-он обоповцы катят, они разберутся. Сейчас попросим их нас на видеокамеру заснять рядом с криминалитетом города. Не забудь физию поумнее состроить, на память потомкам…

Организованные борцы с преступностью, вывалившиеся гурьбой из микроавтобуса, были поразительно похожи на своих подопечных. Классические уголовные стрижки, броские шмотки, пристрастие к золотой бижутерии. Дилетант ни за что не отличил бы этих ребят от бандитской бригады, прибывшей на разборки.

Рассыпавшись по округе, обоповцы радостно опознавали своих старых знакомых:

— О, Рваный!.. Шкрек, сучий потрох!.. Братья Садыкбековы — гля, какие красавцы!.. И капитан Бахманов собственной персоной, здрасьте!

Упомянутый офицер милиции крепко обиделся, заслышав такое. Коллеги могли бы огласить его первым в списке, а ещё лучше — особняком, не путая его фамилию с бандитскими кличками.

«Твари продажные, — угрюмо подумал он. — Во время войны гитлеровцев с Курганского кряжа вышибли за пару недель, кажется, а эти только и умеют, что зубы скалить».

Негодование капитана было столь сильным, что он решил стребовать сахар с торгашей сегодня же, не откладывая дело в долгий ящик. И не два мешка, а все три. Пусть знают.

* * *

Переговариваясь приглушёнными, как на похоронах, голосами, трое сотрудников независимой телекомпании «Ракурс» просочились в кабинет Руднева, интервью с которым должно было украсить передачу «Курганск сегодня».

По обыкновению подборка сюжетов отличалась актуальностью затрагиваемых тем, к которым не мог остаться равнодушным ни один житель города. Репортаж о детском танцевальном коллективе «Катигорошек», победившем в недавнем смотре народного творчества. Выставка фартуков, искусно расшитых талантливой землячкой за сорок шесть лет её сознательной жизни. Встреча с ветераном ВОВ, пообещавшим прочитать свои новые лирические стихи у себя дома. Плюс к этому, конечно, освещение некоторых негативных явлений, портящих общую картину. В частности, плачевное состояние жилищно-коммунального хозяйства города. Именно так охарактеризовал его глава области Руднев со свойственной ему прямотой. И получасовое интервью было целиком посвящено этой животрепещущей проблеме.

Беседа могла получиться куда острее, если бы ведущая Людмила Стрекотова ткнула микрофон в каменную физиономию собеседника и саркастически предложила: «Да будет вам придуриваться, Александр Сергеевич. Расскажите-ка лучше нам, тёмным, за какие такие заслуги вы себе без малого 0, 05 гектара жилой площади отхватили? Сколько человек там прописано? Как обстоят дела с квартплатой?»

Но она, независимый репортёр независимой телекомпании, отчего-то больше интересовалась объектами нового строительства. Её ужасно беспокоило, что в сравнении с прошлым годом прирост жилого фонда Курганска сократился на восемь целых и три десятых процента.

— Что ж, это соответствует действительности, — согласился с ней Руднев. — Вы затронули одну из наших ключевых проблем на сегодняшний денъ.

На его взгляд, проблема симпатичной ведущей заключалась исключительно в её кожаных штанах, слишком жарких для летней погоды. Но ведь не снимет же, стерва! А жаль. У неё забавное строение таза.

Будто на невидимой метле летит, зажав её между поджарыми ляжками.

— Да, жилищное строительство ведётся непозволительно медленными темпами, вызывая справедливые нарекания со стороны населения, — произнёс Руднев, стараясь не слишком часто отводить взгляд от направленного на него телеобъектива. — В этом виновны те горе-хозяйственники, которые не желают приспосабливаться к новым реалиям, живут по старинке, с оглядкой на госбюджет. Но возврата к прошлому нет и быть не может! — Руднев веско прихлопнул ладонью по крышке стола. — Как говорится, что посеешь — то и пожнёшь. Без инициативы на местах далеко не уедешь. И не для того страна избирала новый курс, чтобы опять сворачивать в застойное болото. Хватит скорбеть о прошлом на могиле СССР!

Кожаные штанины ведущей возбуждённо скрипнули.

— Значит, вы полагаете, что процесс реформирования общества необратим? — уточнила она, округлив глаза. Всем своим озабоченным видом Людмила Стрекотова просила успокоить её, вселить веру в то, что на её век реформ хватит.

— Естественно, — строго сказал Руднев.

В принципе он был вполне удовлетворён уже осуществлёнными завоеваниями демократии. Для полного счастья ему не хватало лишь одной-единственной реформочки. Нет, даже закона, который обязал бы всех женщин в возрасте от 18 до 35 лет появляться в присутственных местах в таком виде, который наиболее полно отвечал бы его требованиям. А именно: строгая блузка — желательно белого цвета; обувь непременно на высоком каблуке; между блузкой и туфлями — ничего, совсем. Толстых и коротконогих депортировать к едрене фене. Старых и уродливых обязать сидеть дома. Все, никакие другие реформы Рудневу были не нужны.

Его беглый взгляд, брошенный на штаны ведущей, был достаточно красноречив. Людмила интуитивно подумала, что на следующую встречу нужно будет надеть платье покороче. И обязательно прихватить большой австрийский микрофон, хотя качественная запись звука прекрасно обходится без него. Все дело в том, что эта штуковина с алой поролоновой головкой выглядит очень даже эротично, если правильно ею пользоваться. А Людмила знала и как пальчики правильно расположить, и как ротик открывать соблазнительно. Необходимую практику она приобрела не то чтобы исключительно с микрофоном, но тот, кто в этом кое-что смыслит, все поймёт правильно.

И сделает выводы.

Заполучив в постель такого человека, как Руднев, можно было не только значительно продвинуться на профессиональном поприще, но и решить кое-какие житейские проблемы, которые имеются у каждой женщины, вынужденной заботиться о семилетней дочери и двадцатитрехлетнем муже.

— Каковы же главные трудности, которые приходится преодолевать администрации области, — Людмила незаметно скосила глаза в шпаргалку, — на ниве капитального строительства?

Руднев значительно кашлянул.

— Мне не хотелось бы сейчас говорить о хронической нехватке средств и ресурсов. О неплатежах и задолженностях, из-за которых пуста городская казна, сегодня каждый ребёнок знает. Я лучше расскажу нашим телезрителям о положительных сдвигах, не возражаете?

— Нет, конечно, — растерялась Людмила Стрекотова, у которой следующий вопрос как раз касался этих самых неплатежей.

— Вот и отлично. — Руднев ободряюще улыбнулся. — Дело в том, что проводимая в области политика по привлечению иностранных инвестиций начала приносить свои плоды. Первой ласточкой стала крупнейшая турецкая компания «Измирани Яртафат», с которой у меня через несколько часов начнутся переговоры…

В таком деловитом стиле Руднев немного поездил по ушам земляков. Он заливал им про крупномасштабное строительство в пригородной зоне Курганска, которое якобы будет способствовать решению жилищной проблемы. Что примечательно, за то время, пока он нёс всю эту ахинею, в его хорошо поставленном баритоне не прозвучало ни единой глумливой нотки.

Старые знакомые Руднева, Яшар и Левон, крутились в городе с тех давних пор, когда сам он был ещё Итальянцем, а они — шустрыми курьерами, доставлявшими в Курганск конопляную и маковую дурь.

Учреждённая ими строительная фирма позволяла поставить дело на широкую ногу. Поди отыщи наркотики в груде строительных и отделочных материалов.

Так что благодаря деловой смётке Руднева проект с особняками сулил ему одни сплошные сверхприбыли. Помимо выполнения своей основной задачи Яшар с Левоном наймут полсотни бродяг, создадут на территории дачного посёлка видимость кипучей деятельности. Оформят соответствующим образом бумаги — и порядок. Льготное налогообложение и прочие поблажки обеспечены. Чем не инвестиционная программа?

— И это лишь часть совместной деятельности, намеченной турецкой стороной и ведущей коммерческой фирмой региона, — доверительно сообщил телезрителям Руднев. — Компания «Измирани Яртафат» славится в деловых кругах применением самых передовых технологий. Наша, отечественная фирма, АОЗТ «Самсон», известна своей стабильностью и ответственностью. Думается, вместе мы горы сдвинем.

По глазам ведущей было заметно, что она не столько слушает речь собеседника, сколько подыскивает завершающий вопрос, который удачно вписался бы в тему. Лихорадочно ищет и не находит. Пришлось прийти ей на подмогу.

— Наверное, сейчас вы спросите у меня, каков прок рядовым курганцам от строительства загородных коттеджей? — Руднев заинтересованно склонил голову набок. — Не так ли?

— Так, — звонко подтвердила ведущая. — Думается, особняки пока что не всем по карману.

— Пока что! — подхватил Руднев. — Вот именно!

Но ведь наша общая задача и состоит в повышении благосостояния каждого! — Пальцы его рук сплелись в замысловатую фигуру, отдалённо напоминавшую сдвоенную фигу. — Кроме того, за выделение землеотвода под строительство мини-кантона город получит в своё распоряжение треть возведённых строений уже… — Задумчивый взгляд в потолок. — Уже в самом обозримом будущем. Заметьте, — подчеркнул Руднев, — совершенно бесплатно. В перспективе намечается создание на этой базе профилактория, например, где мы сможем лечить и оздоравливать до сотни горняков ежемесячно. Это ли не благородная цель?..

— Спасибо за столь хорошие новости, Александр Сергеевич, — пробормотала Людмила так растроганно, словно оздоровлять в одном из особняков собирались лично её.

Тут по её знаку видеокамера должна была взять её лицо крупным планом для краткого резюме, но Руднев опять нарушил сценарий.

— В заключение беседы хочу пригласить вашу съёмочную группу на место событий, — сказал он, с трудом оторвав взгляд от тесных штанов ведущей.

— Милости прошу ко мне в пятницу в первой половине дня. Вместе прокатимся с турецкой делегацией за город — прикинем, стоит ли овчинка выделки. Ведь лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… А? Руднев интригующе хохотнул.

«Он положит ладонь на мой затылок и станет перебирать пальцами волосы, — подумала Людмила, у которой вдруг сделалось сухо во рту. — Это будет немного похоже на отеческую ласку. И он будет наклонять меня все ниже, а я некоторое время поупираюсь, чтобы посильнее распалить его сопротивлением. Именно так все и произойдёт. Уже завтра».

— Конечно, я… мы с радостью принимаем ваше приглашение, — улыбнулась она. — Нашим зрителям будет интересно проследить за развитием событий.

Людмила сделала отмашку. Выключилась камера, один за другим погасли оба софита. И от улыбки Руднева тоже следа не осталось.

— Когда передача выйдет в эфир? — сухо спросил он.

— Сегодня в 20.00. Завтра утром дадим повтор.

— При монтаже уберите поговорку про овчинку.

— Почему? — искренне удивилась Стрекотова.

— Потому что руководитель моего ранга не имеет права сомневаться, — пояснил Руднев жёстким тоном.

Людмила начала смутно догадываться, что никакого сопротивления этому мужчине она не окажет, даже для виду. Властная рука сгребёт её за волосы и заставит подчиняться каждому своему движению.

Останется только покорно кивать головой да держать рот пошире открытым, чтобы ненароком не задеть Руднева зубами. Такие мужчины никому не прощают промахов. Потому что сами их не допускают.

— Да, Александр Сергеевич, — пообещала она. — Ваше пожелание будет выполнено.

Руднев хмыкнул: ещё бы!

Людмила не обратила внимания на перемену настроения собеседника. Выпрямившись перед ним в эффектной, по её мнению, позе, она сказала:

— У нас по пятницам с десяти до двенадцати, вдет обзорная передача «Панорама». Не возражаете, если мы вставим в неё репортаж о вашей встрече с турками? Прямо вживую и вставим.

— Вживую, — повторил Руднев. — Да, конечно.

Вживую — это хорошо.

Он решил про себя: телевизионщикам, пожалуй, нечего делать в посёлке. Дело даже не в том, что ему не слишком хотелось светиться в прямом эфире, из которого не уберёшь ни случайно вырвавшихся слов, ни жестов… Просто слишком плотные брючки носила ведущая. С такими мороки не оберёшься. И вообще, телевизионщики — ненадёжная публика. Приближать их к себе опасно, в штанах они или без штанов.

Руднев встал и, не попрощавшись, удалился в комнату отдыха. Сюда были снесены все три мобильных телефона, дабы их звонки не мешали интервью. Одна трубка как раз издавала призывные звуки: тирлим-тирлим… Тирлим-тирлим… Специальный телефон, номер которого известен только избранным. Это значит — дело важное, не допускающее отлагательств.

— Алло, — бросил Руднев в трубку. — Кто говорит?

— Я, — представился знакомый голос.

Такую вольность в обращении с первым лицом области могли позволить себе единицы. В данном случае заместитель начальника УБОПа полковник Бурлаев.

Полезный, хотя слишком своенравный тип. Общаясь с Рудневым, никогда не снисходит до просительных или заискивающих интонаций. А в стенах родного управления, говорят, полковничий голос звучит порой так громогласно и страшно, что рядовые пехотинцы банд-формирований пускают лужи прямо на пол. Поэтому Бурлаев никогда не проводит профилактические беседы у себя в кабинете. Поэтому же Руднев предпочёл бы общаться с ним исключительно по телефону. Но даже эта трубка, снабжённая тройной защитой от прослушивания, не всегда годилась для обмена информацией.

— Слушаю, — сказал Руднев без особого воодушевления.

— Я по поводу криминогенной обстановки в городе, — буркнул полковник, не расщедрившийся хотя бы на самое коротенькое приветствие. — Доводилось ли вам когда-нибудь слышать о так называемой бригаде некоего Эрика?

Это походило на скрытую издёвку.

— Нет. — Лицо Руднева окаменело.

— Разумеется, — хмыкнул полковник. — Но, может быть, вам будет интересно узнать, что сегодня обнаружены трупы четверых членов группировки.

— И Эрика в том числе? — вырвалось у Руднева.

— Нет, но перестрелка произошла в паре километров от дачного посёлка, того самого, где…

— Того самого, где и обнаружены трупы, — поспешно перебил собеседника Руднев. — Я понял И что же, выявлены какие-то любопытные обстоятельства?

— Специалисты работают, — неопределённо ответил полковник. Помолчав, добавил:

— Мои.

— Отлично. Вас не затруднит держать меня в курсе?

— Ну, если вас интересуют бандитские разборки.

Ещё одна издёвка, почти откровенная.

— Интересуют! — с вызовом сказал Руднев. — Я не хочу, чтобы город походил на какой-то сраный Чикаго тридцатых годов. — Короткая пауза и уточнение:

— Мой город!

Вроде бы строптивого полковника удалось поставить на место, но облегчения это не принесло. Тревога, охватившая Руднева, была настолько сильной, что он даже попытался самолично дозвониться Эрику, чего не сделал бы ещё полчаса назад. Все попытки оказались безрезультатными. Похоже, Руднев начал терять контроль над ситуацией. А если так, то кто назовёт Курганск своим городом завтра?

Глава 19

ПОСЛЕДНИЙ ДУБЛЬ

Миниатюрная «Нокия» Эрика не издавала даже слабых попискиваний. Уже давно и пузыри не пускала со дна ванны, где покоилась со вчерашней ночи Её владелец находился не в лучшем состоянии и тоже возлежал в остывшей воде. Такой же бесчувственный, как утопленная им «Нокия». Его голова чудом удерживалась на поверхности.

Виной тому были несколько граммулек порошка, хранившегося среди бесчисленных складок цыганской юбки бабы Раи. Раньше Эрик взимал с неё оброк натуральной травкой, а вчера решил перейти от ботаники к химии. Непонятки в посёлке, раздолбанный «мессер» — после всей этой тряхомудии Эрику понадобился допинг, и он его нашёл. Его зацепило с первого раза. Словно копытом по голове.

Это был его первый опыт такого рода. Эрика, как и всех, кто сунулся на героиновую «дорожку», подвело обычное человеческое любопытство. Он ни за какие коврижки не стал бы долбиться иглой, потому что презирал любителей этого дела. В его понимании наркоманами были опустившиеся личности, которые тупо дырявили себе вены, а перерывы посвящали поискам новой ширки. Другое дело — герои «Криминального чтива», которые элегантно нюхали кокаин через свёрнутые трубочкой стодолларовые купюры.

Джона Траволту Эрик уважал. И поинтересовался у цыганки: кокаин имеется? Нет, ответила она. Но есть кое-что покруче. Настоящий героин. Колоться совершенно необязательно. Порошок втирается в язык и десны, вот и вся процедура. Зато кайф неповторимый.

Неопытный Эрик напрасно доверился лживой цыганке, уверившей, что белоснежный цвет порошка является гарантией его высокого качества. Знаток искал бы розоватый или золотистый героин, зная, что заманчивая белизна придаётся товару путём подсыпания истолчённого димедрола в низкосортную серую пудру. Но Эрик угостился чем бог послал. Или черт. Называется, окунулся в море удовольствий.

А очнулся в ванне, наполненной холодной водой.

Первое, что почувствовал он, когда для него забрезжил свет в конце тоннеля, так это ужасный холод и ломоту во всех суставах. Затем напомнили о себе сухой, словно вобла, язык и глаза, глядящие на мир сквозь мутную пелену. В голове было пусто, хоть чугунным шаром покати. Ни одного эпизода вчерашней расслабухи. Ноль.

Он выбирался из ванны долго и неуклюже. Попытался обтереться полотенцем, но вдруг обнаружил, что торчит перед зеркалом при полном параде: во всем чёрном и блестящем. Мокрая одежда весила что-то около тонны. Это не считая зажигалки и прочей ерунды, распиханной по карманам.

Ощущая себя не до конца воскресшим утопленником, Эрик побрёл по коридору: чвяк-чвяк-чвяк. На ходу он беспрестанно ощупывал своё тело, дабы убедиться в его наличии, но пальцы, собравшиеся на кончиках в безобразные белесые гармошки, отказывались что-либо осязать. Только сильный озноб и ноющая боль в костях подтверждали, что бренное тело Эрика обитает на земле.

Очередной сюрприз ожидал его в захламлённой комнате, провонявшей застоявшимся табачным дымом и ещё чем-то, на редкость гадким. Эрик стоял на пороге и тупо разглядывал аршинные алые буквы, протянувшиеся через всю стену наискосок, сверху вниз. Кривая строка, начертанная прямо на обоях, гласила: «НАС НЕ ДОГОНЯТ!» Авторство принадлежало голой малолетке, пристроившейся под своим перлом. В руке она сжимала использованный патрончик помады. Рядом валялись её искромсанная в клочья одежда и большие портновские ножницы.

Приблизившись, Эрик заметил на белых ягодицах малолетки следы человеческих укусов и машинально подвигал челюстями. Зубы побаливали. Он толкнул незнакомку ногой и хрипло велел:

— Поднимайся, э!

После третьего пинка она слабо зашевелилась, попыталась сесть на ковре и испуганно вскрикнула, оглядываясь через плечо:

— Ой! Что у меня с задницей?

— Прыщи высыпали, — хмуро сообщил Эрик. — Поднимай свою прыщавую задницу и волочи её в школу.

— Какая школа? У меня каникулы.

— Тогда отправляйся на каникулы, — разрешил Эрик. — Но задницу все равно прихвати с собой. Ей здесь не место.

Малолетка встала. Грудь у неё была, как у мальчика. Все остальное — как у девочки лет тринадцати, не больше. Плюс к этому глаза вполне созревшей стервы.

— А деньги? — напомнило это чудо природы. — Ты обещал дать денег на новую одежду.

— Знаешь, сколько рулон таких обоев стоит, ты, художница? — Перехватив недоуменный взгляд малолетки, Эрик развернул её за волосы в нужном направлении и ткнул носом в изгаженные обои. — Слизывай давай.

— Это не я, — соврала она.

— А кто? Я, что ли? — Разозлившись, Эрик провёл малолетку лицом по белым обоям.

— Это Маринка писала, её почерк! — пискнула она.

— Какая ещё Маринка?

— Моя подружка, — обиженно пояснила малолетка, потирая покрасневший лоб. — Ты её отпустил домой, потому что она сказала, что родители будут беспокоиться. А на самом деле она живёт с…

— Глохни! — рявкнул Эрик. — Даю тебе на сборы две минуты. Потом выброшу в окно.

Чвяк-чвяк-чвяк. Он сделал несколько шагов вперёд и распахнул балконную дверь. С таким же успехом можно было открыть раскалённую духовку и дожидаться, когда оттуда потянет прохладой.

— Если бы я не закрутила кран, — прозвучало за его спиной, — ты бы сейчас не командовал…

— Ты ещё здесь? — Эрика развернуло вокруг оси так резко, что он едва устоял на раскисших подошвах.

— А куда я в таком виде Денусь?

Малолетка сидела на корточках и перебирала лоскуты своей одежды, прикладывая некоторые друг к другу, словно надеясь, что они срастутся.

Шурша мокрыми брюками, Эрик сходил в спальню, отыскал в шкафу футболку самого большого размера и швырнул её гостье. Сунул ей пару намокших сторублевок, чтобы добралась домой без приключений. И выставил за дверь, испытав первое за сегодняшний день облегчение. Второе наступило, когда мокрое облачение было сброшено на пол. А вот в зеркало Эрик посмотрелся рановато. Зрелище не для слабонервных. Даже если бы Эрик прямо сейчас улёгся в гроб, никто не сказал бы, что он хорошо выглядит.

— Ш-шит!

В квартиру настойчиво позвонили: тире, точка, точка, тире. Пацаны, кто же ещё? Эрик посмотрел на часы. Уже полдень? Шит, шит, шит! Он метнулся к двери, но открывать её не стал, чтобы не показываться бойцам в таком непотребном виде. Просто отозвался отрывистым «кто?», изо всех сил стараясь, чтобы голос прозвучал резко и властно.

— Свои. Ты сказал, чтобы мы подрулили к двенадцати…

— Я помню, что сказал! — отрезал Эрик. — Езжайте в посёлок без меня. Сменяйте Шкрека с Рваным и ждите. Я позже нарисуюсь. Все, конец связи!

Когда топанье трех пар ног удалилось, он перевёл дух и решил, что сегодняшние неприятности на этом закончились. Так ему казалось потому, что телефонная трубка по-прежнему лежала на дне ванны, онемевшая навсегда.

Эрик так и не узнал о кровавой бойне в окрестностях посёлка. Он не ведал об уготованной ему судьбе, а просто спешил ей навстречу.

* * *

Колёса «БМВ», запущенные с места в карьер, огласили двор истерическим визгом. И-и-эх! Прочь с дороги! Эрик едет!

Вырулив из арки, машина не просто влилась в общий поток машин, а решительно рассекла его и помчалась дальше, раздражённо рявкая на встречных-поперечных. Автомобили опасливо виляли своими тяжёлыми задами, словно радиатор «БМВ» мог внезапно оскалиться и тяпнуть их хромированными клыками. Завидев издали стремительную фиолетовую торпеду, каждый светофор спешил заблаговременно переключиться на зелёный свет. А пешеходы, застигнутые на середине магистрали, холодели от ужаса, когда «БМВ» проносилась в считанных сантиметрах, едва не задевая их крутыми боками.

Эрик навёрстывал упущенное. Он переоделся, привёл себя в порядок, сжевал пару бутербродов. Но даже выкуренная на дорожку самокрутка не смогла улучшить настроение. Эрик был зол как черт, которого хорошенько раздразнили, прежде чем выпустить из преисподней.

Горделивая эмблема «Мерседеса», как нарочно, постоянно попадалась ему на глаза. Завидя её, Эрик стискивал челюсти и гонял под кожей желваки. Он уже жалел, что просто пристрелил садово-огородного вредителя, разрушившего его мечту, изуродовавшего её до неузнаваемости. С помощью Губермана можно было придумать для этого ублюдка что-нибудь ещё похлеще, чем фокус с дохлой рыбой. И братья Садыкбековы отделались сравнительно легко. Лежат сейчас рядышком на дне ставка — и все им по барабану. Виновных нет, а проблема осталась, зло подумал Эрик. Проблема в виде покуроченного «мерса», на котором теперь только вокруг городской свалки разъезжать. Слесарюги заверяли, что тачка выйдет из ремонта, как новенькая. Но коротенькая оговорка «как» мешала утешиться этим обещанием.

Ловя колёсами ухаб за ухабом, «БМВ» страдальчески колыхалась на чувствительных рессорах, но хозяин не жалел свою старую клячу, упрямо подстёгивал её, доводя коробку передач до зубовного скрежета. Чем дальше Эрик удалялся от центра, тем хуже становилось асфальтовое покрытие, но зато и машин попадалось все меньше, что позволяло гнать «БМВ» по встречной полосе. На десятикилометровом отрезке между городом и дачными угодьями он нырнул в свой ряд лишь дважды, да и то после того, как водители встречных машин уже попрощались с жизнью, решив, что фиолетовая иномарка идёт на таран.

Притормаживать Эрик начал за добрую сотню метров до поворота на грунтовую дорогу, но разгон был таков, что «БМВ» с трудом выполнила крутой вираж, отчаянно скрипя всеми своими металлическими сочленениями. Она проскочила перед самым носом рейсового автобуса, перегруженного до такой степени, что он временами чиркал брюхом по асфальту. Представив себе кучу-малу, образовавшуюся в салоне после резкого торможения, Эрик позволил себе улыбнуться — впервые за сегодняшний день.

На пыльной дороге, усеянной выемками и булыжниками, скорость пришлось сбросить до тридцати километров, но и эта езда напоминала скачку на диком мустанге. Вверх-вниз, вверх-вниз. Подскакивая на своём сиденье чуть ли не до потолка, Эрик совсем забыл про улыбку.

— Руки бы за такую работу поотрывать!.. Раз… дол…баи! — прерывисто рычал он, словно знал толк в прокладке дорог и сам когда-нибудь стелил их — ровные, гладкие, прямые. А потом, с риском прикусить язык, Эрик добавил к вышесказанному свою коронную присказку:

— Ш-ш-шит!

Это было произнесено уже по совсем другому поводу.

Впереди за кустами и деревьями вот-вот должны были показаться знакомые ржавые ворота цвета запёкшейся крови, но судьба приготовила для Эрика новое испытание, словно издеваясь над его расшатанными нервами.

На дорогу, преграждая автомобилю путь, неизвестно откуда выперся фантастически пьяный мужик, то выписывающий замысловатые кренделя, то оседающий на колени. Раскалённый за день воздух застыл неподвижным желе, но для пьянчуги штиль обернулся индивидуальной бурей, швырявшей его из стороны в сторону. Причём, как назло, он выбрал для своих порывистых вихляний такой узкий отрезок дороги, что его не рискнул бы объехать даже велосипедист.

Фа! Фа-фа-аа-а! — рявкнул клаксон «БМВ». Никакой реакции. Разве что движения забулдыги стали более хаотичными.

— Ну ты, ублюдок! — заорал Эрик, затормозив в нескольких шагах от бестолкового мужика и высунувшись из открытого окна чуть ли не по пояс.

— Сам свалишь или тебе помочь?

Мужику бы забиться в кусты поскорее, а он лишь отмахнулся беспечно:

— Подождеш-шь. Я тут деньги посеял. Искать надо.

Выбравшемуся наружу Эрику показалось, что он очутился в парилке. Как только встречный ветерок перестал обдувать лицо, оно покрылось потом, а чёрная рубаха взмокла от груди до талии. Ноги в штиблетах разогрелись не меньше, чем двигатель автомобиля, но Эрик не жалел, что обулся именно таким образом. Жёсткие квадратные носы штиблет учуяли лёгкую добычу и теперь устремились к ней. В лучах солнца пряжки поблёскивали, как золотые. Подошвы издавали вкрадчивый шорох.

Забулдыга не обращал на приближавшиеся шаги никакого внимания. Наверняка в его голове звучал какой-нибудь удалой мотивчик, заставлявший его топтаться и кружиться на месте.

— Водку жрём? — Эрик стоял в двух шагах от мужика, но сбивать его с ног не спешил. Почему бы не поучить человека уму-разуму, пока тот находится в сознании? — Водку жрём, а работать не хотим? Да, алканос? — неспешно цедил Эрик, разглядывая обращённый к нему затылок. — А потом жалуемся, что жизнь плохая… Так?

— О! — изумился забулдыга, обнаружив, что он на дороге уже не один. — Наконец-то. А я вас заждался, молодой человек.

У него получилось: «челаэк». И никакой почтительности в голосе, несмотря на вроде бы вежливое обращение.

— Меня? — Эрик прищурился. Приподнятый тон незнакомца его слегка озадачил.

— Вас, вас, — подтвердил насмешливый голос.

— Тебя, может, подбросить куда? — зловеще осведомился Эрик. — Я, могу. Так подброшу, что мало не покажется.

— На этой развалюхе? — кивнул забулдыга в сторону «БМВ». — Был бы «Мерседес», это я понимаю.

— «Мер…». — Не договорив, а лишь всхрапнув от избытка чувств, Эрик нанёс оборзевшему мужику три жёстких удара подряд: стопой в коленную чашечку, правым кулаком по подбородку, а левым наподдал снизу вверх, чтобы отбросить падающее тело назад.

Хух! Хух! Хух! Это была молниеносная серия ударов, отработанная до автоматизма. Как всегда, процедура заняла ровно три секунды — по одной на каждое движение. И лишь завершая серию, Эрик сообразил, что все происходит не так, как обычно. Его конечности рассекали пустоту, не задевая ничего, кроме разогретого воздуха. А затем Эрик увидел перед собой совершенно трезвые глаза противника, успел мимолётно подивиться их необычному цвету расплавленного свинца и ощутил, что обе его руки крепко схвачены за запястья, будто в тиски угодили.

— Ты что? — опешил Эрик.

Вместо ответа он услышал отчётливый хруст собственных костей. Противник, не ослабляя хватки, выворачивал руки Эрика внутрь. Запястья сломались почти сразу, но этим дело не ограничилось. Продолжая смотреть в потемневшие от боли глаза Эрика, незнакомец свёл его локти воедино, вплоть до двойного щелчка суставов. Это было проделано с такой лёгкостью, словно ломались косточки хорошо прожаренного цыплёнка. Кр-рак! Кр-рак!

— Уй! — запоздало вскрикнул Эрик, а когда незнакомец занялся его плечевыми суставами, попросту брякнулся в обморок, так и не узнав, чем закончилась экзекуция.

* * *

Прежде чем упасть, молодой бандит попытался доверчиво уткнуться в грудь Громова, но тот брезгливо отстранился, предоставив обмякшее тело земному притяжению.

Применённый им приём джиу-джитсу был прост и незатейлив. Противник, окажись он расторопнее, мог бы освободиться от захвата в два счета. Громовские пальцы, обращённые внутрь, следовало просто резко столкнуть костяшками. Но людей, не ожидающих нападения, очень легко застать врасплох, особенно если они привыкли размахивать руками и ногами совершенно безнаказанно, не встречая отпора.

«Это тебе не в девчонок стрелять из кустов, парень», — мысленно резюмировал Громов, прежде чем приподнять упавшего за шиворот и брючный ремень.

Не церемонясь с покалеченными руками бандита, он подволок его к «БМВ» и запихнул на пассажирское сиденье. Сам сел за руль, включил зажигание и дал задний ход в направлении шоссе. Он знал, что и как станет делать дальше. Он принял решение ещё до того, как налил Сане первую поминальную дозу.

Когда Саня благополучно уснул, Громов некоторое время следил за сторожкой, где новая бандитская стайка маялась в ожидании своего вожака. Исходя из словесного описания, полученного в ходе ночной вылазки, вожак был стройным, широкоплечим брюнетом с длинными волосами, зачёсанными назад. Такого персонажа на площадке у ворот не наблюдалось.

Трое статистов, сменившие мертвецов, не отличались ни привлекательностью, ни статью, ни вольнодумством причёсок. Полное единообразие, стриженное под ноль. Одинаково невыразительные физиономии с раз и навсегда отмороженной мимикой. Малоподвижные взгляды. Наклонённые вперёд, как у бодливых бычков, головы, прочно сидящие на мощных борцовских шеях. Под одеждой — много мяса и раздутых мышц. Из-за этого парни держали руки слегка оттопыренными и передвигались враскорячку.

Безмятежно расположившись на затенённом крылечке, парни, запальчиво переругиваясь, играли в нарды и беспрестанно лузгали семечки, расплевывая шелуху по сторонам. Громову казалось, что он видит перед собой больших раскормленных детей, которых накачали до взрослого размера и научили сквернословить. Хотя оружие у заигравшихся пацанов было настоящее, они осознавали это только тогда, когда убивали их самих. И никому из них не было суждено повзрослеть. Короткая жизнь на свободе или мгновенная старость за колючкой — вот и все возможные варианты. Но будущее данной троицы абсолютно не волновало Громова. Его интересовал лишь отсутствующий молодой человек по имени Эрик, раскатывающий на фиолетовом автомобиле марки «БМВ».

Вот о чьей судьбе нужно было позаботиться лично, не полагаясь на слепой случай.

Громов отправился встречать Эрика, и их мимолётное знакомство состоялось. Теперь оставалось завершить начатое.

Заставляя автомобиль бойко пятиться, минуя рытвины и ухабы, Громов развернулся всем корпусом назад. Одна его рука держала руль, а вторая была заброшена на спинку соседнего сиденья, как бы приобнимая бессознательного спутника.

Уголком глаза он отметил фиолетовые тени, окружившие закрытые глаза Эрика, его потрескавшиеся губы, узлы вен, обозначившиеся на висках. Конечно, парню было ужасно больно. Возможно, даже больнее, чем девушке, которую он застрелил. Может быть, с него хватит?

Вырулив на шоссе, Громов затормозил так резко, что голова его спутника мотнулась вперёд. Это походило на энергичный утвердительный кивок. Эрик полагал, что он искупил свою вину. Громов считал иначе.

Он развернул «БМВ» и покатил в противоположном от города направлении. Через пару минут остановился, утопив тормозную педаль подчёркнуто аккуратно, плавно.

Отсюда дорога убегала вниз, оседала в ложбине и, слегка изгибаясь вправо, взбегала на вершину следующего холма. Асфальтовый отрезок в низине был отмечен белыми бетонными столбиками. Сузив глаза, Громов выключил зажигание, снял «БМВ» с тормозов и позволил автомобилю свободно катиться вниз.

Колёса вращались все быстрее и быстрее. Руль заклинило лишь в самом конце спуска. До этого Громов ни разу не притронулся к нему, а когда потребовалось вмешательство, предварительно повернул ключ зажигания. Мимо пронеслись столбики ограждения. Затем он переключил скорость и погнал машину наверх. Взгляд на часы подсказал, что свободное скольжение заняло ровно 45 секунд и, если бы Громов не взял управление в свои руки, «БМВ» выскочила бы на встречную полосу.

Развернувшись, Громов вернулся на исходную позицию и притормозил у пыльной акации, от которой должен был начаться смертельный слалом. Здесь он снова засёк время и определил, что встречные машины тратят на спуск около минуты. Это означало, что как только в знойном мареве на вершине противоположного холма возникнет подходящий по габаритам автомобиль, нужно будет отсчитать пятнадцать секунд, прежде чем отправить Эрика в последнее путешествие.

Громов повернулся к будущему камикадзе и смерил его задумчивым взглядом. На вид нормальный парень, симпатичный даже. Сложись его жизнь иначе, мог бы стать… А кем, собственно говоря? Челночником? Слесарем? Таксистом? Нет, парни с норовом и внешностью испанских грандов за гроши горбатиться не станут. Гордыня не позволит. А значит, есть у них только одна дорога — большая. Как там в детской считалочке? «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана…» Что ж, вышел. Большая дорога, она — прямая, но очень короткая.

Мысленно прочитав эту эпитафию, Громов отыскал в «бардачке» автомобиля острый разбойничий ножик и занялся тормозными шлангами.

* * *

— Ты кто? — спросил Эрик, с трудом выдавив из глотки эти два коротеньких слова. Он сидел в «БМВ», но не на привычном месте за рулём, а рядом, и от этого собственная машина выглядела слегка непривычно.

— Тот, в кого ты стрелял, — ответил незнакомец без всяких эмоций.

Он стоял подле распахнутой передней дверцы и задумчиво вертел в руках паспорт, в котором Эрик опознал свой собственный. Что за идиотские игры в дорожный контроль? Наблюдая за этими непонятными манипуляциями, Эрик провёл языком по потрескавшимся губам и задал новый вопрос, прозвучавший вымученно и глупо:

— Разве я не попал?

— Почему же не попал? — возразил незнакомец и зачем-то отковырнул ногтями фотографию с паспортной странички. — Попал. Только не в меня. — Он небрежно запихнул фото в карман джинсов, швырнул паспорт внутрь «БМВ» и добавил, глядя уже на Эрика:

— На свою беду.

— Жаль. — Эрику стоило больших усилий держаться вызывающе, но он держался, потому что привык вести себя так в любых ситуациях.

— Очень жаль, — подтвердил незнакомец. Его светло-серые глаза побелели. Можно было подумать, что сейчас последует вспышка гнева, но тон незнакомца оставался подчёркнуто ровным. — Ты убил одну славную девушку, парень. Скажу тебе по секрету: мне кажется, я её любил. — После недолгой паузы совершенно невыразительный голос подвёл итог сказанному:

— Лучше бы ты убил меня. Всем было бы лучше.

— Так можно попробовать заново. — Эрик попытался улыбнуться.

— Нет, — ответил незнакомец с непонятным сожалением. — Заново не получится. Поздно. — Он даже развёл руками.

Эрик не смог бы повторить этот простой жест при всем желании. Руки, начиная от самых плеч, не повиновались ему. Они существовали сами по себе, напоминая о своей принадлежности хозяину только непрекращающейся болью, поселившейся во всех костях и суставах. Руки превратились в генераторы боли. Никакого другого проку от них не было.

— И что теперь? — Вымученная улыбка Эрика превратилась в болезненную гримасу, когда он попытался пошевелить хотя бы кончиками пальцев.

— Теперь? — Незнакомец слегка удивился бессмысленности вопроса. — Теперь пришёл твой черёд, парень. Сейчас ты пересядешь за баранку — вот и все твоё ближайшее будущее…

— Зачем? — поразился Эрик. Он даже растрепавшуюся причёску был не в состоянии поправить, не то что рулить. Из манжетов рубашки отчуждённо торчали синеватые ладони с набрякшими пальцами. Они походили на мёртвых осьминогов, оттаивающих после глубокой заморозки. Собственных кистей и предплечий Эрик не видел, но догадывался, что они выглядят не лучшим образом. Два одутловатых синюшных обрубка. Словно он отлежал обе руки в кошмарном сне, отлежал навеки, без всякой надежды на восстановление кровообращения. — Зачем за руль? — тупо повторил он.

— Ты не болтай попусту, ты действуй, — посоветовал незнакомец. Он приоткрыл дверцу пошире, пародируя позу предупредительного джентльмена, выпускающего из автомобиля даму.

Под его немигающим взглядом Эрику отчего-то хотелось двигаться проворно и быстро, гораздо быстрее, чем позволяло полупарализованное состояние.

Оказалось, что выбираться из машины без помощи рук — невероятно сложное упражнение, дичайшая смесь акробатики и добровольной пытки. Очутившись снаружи, Эрик устоял на ногах лишь потому, что был поддержан за шиворот. Но его все равно тянуло присесть на корточки или даже упасть на землю.

Упасть и забыться, пока все не встанет на свои места.

В первую очередь — искалеченные суставы.

— Тебе нужны деньги? — просипел Эрик, с трудом придав голосу вопросительную интонацию. Он кое-как выговаривал слова, а на остальное не оставалось сил. Силы уходили на то, чтобы делать маленькие шажки, передвигаясь в заданном направлении. Эрик был настолько беспомощным, что его едва не свалил с ног горячий вихрь, порождённый промчавшимся мимо рефрижератором. Если бы рука незнакомца вовремя не выдернула Эрика из воздушного потока, его увлекло бы ветром, понесло бы кубарем по шоссе, как невесомую былинку. — Деньги в заднем кармане, — продолжал Эрик, когда гул рефрижератора отдалился, давая шанс его слабому голосу воззвать к здравому смыслу незнакомца. — Почти пять тысяч…

Я могу привезти ещё.

— Разве тебе известно, сколько стоит человеческая жизнь, м-м? Может, существует какой-то специальный прейскурант? — Незнакомец зло хохотнул.

— Нет? Тогда не болтай, а садись за руль. Дискуссия закончена.

— Погоди, давай разберёмся, — настаивал Эрик. Ты ведь первый мою тачку угрохал, так? « Рассчитывая выторговать свободу, он поупирался немного, но был схвачен за искалеченный локоть и сразу потерял волю к сопротивлению. В глазах потемнело от боли, а когда в них снова проявилось расплывчатое изображение мира, Эрик обнаружил себя сидящим за рулём „БМВ“, надёжно прихваченным к спинке сиденья ремнём безопасности. Распухшие руки обречённо свисали вдоль туловища. Подбородок упирался в грудную клетку, и, когда Эрик заговорил, его нижняя челюсть почти не двигалась, делая речь малоразборчивой, хотя для него это был очень важный вопрос, вопрос жизни и смерти:

— Что… тебе нужно?

Незнакомец стоял рядом и смотрел вдаль, словно ожидая чего-то. Не удостоив Эрика взглядом, он холодно бросил в пространство:

— Ничего. Совсем.

Оставалось лишь принять это к сведению и смириться. Ничего. Совсем ничего.

В динамиках рокотала музыка. Все быстрее и быстрее. Все громче. Незнакомец снял машину с ручного тормоза, и она неохотно стронулась с места. Кнопка заблокировала замок, дверца захлопнулась, пресекая возгласы беспомощного Эрика. Выворачивая шею, он смотрел назад, на пригорок, где осталась постепенно удаляющаяся фигура незнакомца. Тонировка стёкол не помешала ему уловить молящий взгляд Эрика, и он отозвался на него коротким прощальным взмахом руки.

Когда до Эрика дошло, что прощание окончательно и бесповоротно, он повернулся лицом к разгоняющемуся навстречу ландшафту. «Хелтер скелтер!

— ревело в салоне. — Хелтер скелтер!» Серая лента шоссе наматывалась на колёса, втягиваясь под капот «БМВ». С противоположного холма спускался грузовик с красной квадратной кабиной, спеша миновать узкую низину до того, как там окажется встречная иномарка.

Частокол бетонных столбиков внизу указывал Эрику место неминуемого столкновения. Он истошно закричал, безрезультатно давя на провисшую тормозную педаль. С таким же нулевым результатом он попытался вывернуть руль зубами, ломая их о жёсткую пластмассу. Наконец, неимоверным усилием приподнял левую руку и поскрёб омертвелыми пальцами запертую дверцу.

«Лук аут! — предостерегающе взвизгнули динамики. — Хелтер скелтер!»

Красная кабина грузовика неслась навстречу расхлябанно болтающемуся из стороны в сторону капоту «БМВ». За стеклом маячило совершенно белое лицо водителя с тёмным провалом разинутого рта. Он словно соревновался с Эриком и ополоумевшим певцом, кто кого переорет.

Через мгновение перекошенное лицо водителя взмыло вверх, а перед глазами Эрика возник радиатор с сияющим на солнце логотипом «КамАЗа». Он был столь огромен, что заслонил собой весь остальной мир.

Это было последнее, что увидел и осознал Эрик.

А оглушительный удар уже не отложился в его голове, снесённой днищем грузовика вместе с крышей «БМВ».

Глава 20

НЕ ВЗЛЕТИМ, ТАК ПОПЛАВАЕМ

Мокрый от пота, задыхающийся, вынырнул Саня из пьяного омута. Нет, он не сам вынырнул — его выбросило из темноты, вытолкнуло на поверхность и оставило лежать распластанного, как утопленника на берегу. Несколько минут ушло на то, чтобы сообразить, что под головой находится влажная подушка, а над ней — незнакомый потолок, то темнеющий, то светлеющий в такт пульсации в висках. Как бы обрадовавшись присутствию наблюдателя, этот мерцающий потолок вздрогнул и поплыл перед глазами, увлекая за собой Саню. Чтобы остановить это тягостное скольжение в никуда, он попытался уцепиться взглядом за светильник, но тот тоже не захотел оставаться на месте, вздрогнул и пошёл по кругу, втягивая Саню в бесконечный тошнотворный хоровод.

Пришлось встать, чтобы остановить это убыстряющееся кружение перед глазами. Пол накренился, как палуба корабля в штормовую погоду, но Саня удержал равновесие, и вскоре вся эта свистопляска закончилась, сменившись полным штилем. Даже способность думать вернулась… Правда, мысли, мелькавшие в мозгу, были короткими, как вспышки света в темноте. Дачный посёлок… Чужой дом… Ксюха…

Остров… Все стало на свои места, и получилась очень нерадостная картина. Владелец чужого дома, совершенно посторонний Сане человек, по всей видимости, преспокойно спал наверху. А самый родной человек, самый близкий, Ксюха, — Саня сглотнул слюну, — покоилась в нелепом деревянном ящике, наспех похороненная, наспех помянутая… Наспех убитая…

Горестно постанывая, Саня натянул штаны, влез ногами в растоптанные кеды и поплёлся из комнаты, по-стариковски шаркая ногами.

На кухонном столе по-прежнему стояли две бутылки водки — одна почти полная, с готовностью напомнившая Сане свой мерзкий вкус и запах. Стараясь не смотреть на отраву, он выцедил стакан и пошаркал дальше, пока не замер на крыльце, оглушённый сгустившейся снаружи жарой. Несмотря на прозрачную тень виноградных хитросплетений, зной ударил его, как обухом по голове.

А каково сейчас Ксюхе? Он попытался представить и передёрнулся всем телом. Вспомнил всякую подземную нечисть, которую можно обнаружить на лопате. Юркие чёрные жучки, кроваво-красные черви, жирные белые личинки, наполненные чем-то, напоминающим гной…. Брр-р! Сейчас эти слепые твари со всех сторон подбирались к телу любимой, спеша вгрызться в него, ввинтиться, втиснуться.

Какой-нибудь пакостный слепыш пробовал когтями ящик на прочность, какая-нибудь паршивая землеройка совала свой длинный нос в щели между досками… А Саня торчал у чужого порога, вцепившись в дверной косяк. Вместо того, чтобы находиться рядом. Тем более, подумал он, что Ксюха, может быть, ещё жива. С чего они взяли, что рана была смертельной? Они что, врачи, патологоанатомы? Взяли и закопали живого человека.

— Ах ты, господи! — Несмотря на непослушные ноги, Саня резво сорвался с места и быстро пошёл вперёд.

Дорожка, протянувшаяся между буйно заросшими грядками, выглядела совершенно прямой, но на самом деле коварно изгибалась, уходила из-под ног. То и дело Саню заносило в сторону, и тогда под подошвами сочно чавкали помидоры, затерявшиеся в сорняках, а по лицу стегали ветви вконец одичавших яблонь. Но ничто не могло его остановить или заставить повернуть обратно. Он спешил к Ксюхе, спешил к своей Спящей Красавице.

Двери настежь, двери настежь, опустевший дом…

Гроб хрустальный, гроб хрустальный, и принцесса в нем…

Перед глазами уже маячила калитка. Он шёл к ней, вероятно, довольно долго, потому что на ладонях откуда-то взялись жгучие ссадины, а правая штанина оказалась порванной на колене.

Калитка была заперта, стояла на страже послеобеденного сна своего хозяина. Она могла задержать Саню, но никак не остановить.

Хоп! С азартным возгласом он пошёл на приступ.

Оседлав калитку, замер в неустойчивом равновесии. высматривая внизу подходящее место для приземления. Хоп! Пятачок примятой травы понёсся навстречу Сане гораздо стремительнее, чем он рассчитывал.

Но боль при падении не ощутилась, заглушённая сплошной злой решимостью.

Оставалась последняя преграда на пути — ставок.

Его неподвижная гладь маняще лоснилась на солнце.

Взрыхлив подвернувшийся под ноги муравейник, Саня стремительно продрался сквозь прибрежные заросли и с разбега бултыхнулся в воду.

Всплеск был подобен удовлетворённому причмокиванию исполина. Увлекаемый инерцией и остатками недавней решимости, Саня медленно плыл вперёд, неистово молотя по воде руками, как будто его главной задачей было наделать побольше пузырей, брызг и пены. И он старался изо всех сил. Вся маленькая заводь пришла в движение от расходящихся по поверхности кругов и волн. Серебристые рыбьи стайки прыснули в разные стороны, а лягушки поспешно зарылись в ил, оставляя безрассудного пловца один на один со ставком, который, как было известно даже неразумному головастику, только с виду — тихий и неопасный. — Прямо перед Саней колыхался остров. Почерневший, обезображенный, он недобро следил за Саниными потугами удержаться на плаву. Если он и приближался, то слишком медленно, чтобы можно было рассчитывать на его опору. Остров торчал на месте, зато покинутый берег быстро уплывал прочь.

— Грл-л-л! — Тёплая вода погасила Санин крик, превратив его в приглушённое бульканье.

Он вдруг вспомнил, что недавно тонул во сне, и все происходило точно так же, медленно и неотвратимо. Но, проснувшись, он испытал облегчение.

А что будет, когда он утонет наяву? Что он успеет испытать?

Руки с каждым взмахом слабели, отяжелевшие кеды тянули вниз. Это было так глупо и утомительно — двигаться. Поражаясь своему полному безразличию к происходящему, Саня прекратил борьбу. Он ждал, что будет дальше, а настоящее вдруг совершенно перестало его интересовать, будто это не он глотал «оду вместо воздуха и шёл ко дну. Вот как это происходит, вяло подумал он, погружаясь.

Когда под ногами обнаружилась спасительная твердь, Саня не сразу догадался, что он спасён.

И, высунувшись из воды по грудь, смотрел вокруг ничего не понимающим взором. Какая-то зелень, синева, какие-то пичуги носятся над водой. И многомного звуков, которых только что не было, если не считать бурления пузырей, вырывавшихся изо рта.

Неужели он все-таки добрался до острова? Нет.

Саня торчал посреди заводи, между островом и берегом. Справа возвышался глинистый откос, по которому проходила дорога. На откосе маячила узнаваемая фигура в линялых джинсах, тёмная на фоне ярко-голубого неба.

— Поздравляю, — послышалось сверху. — Ты шёл на мировой рекорд. Среди утопающих.

Слова доносились до Сани как бы издалека, с другой планеты. Он помотал головой, вытряхивая воду из ушей, и протёр мокрые глаза. Откликаться не хотелось. Что можно было ответить в его положении?. В положении мокрой курицы, примостившейся на подводной кочке?

— Тебе удобно? — не унимался насмешливый голос Громова. — Решил обосноваться там навсегда?

— Моё дело! — огрызнулся Саня.

— На чем же ты устроился? Оседлал сома?

— Бензовоз там. Полнехонький, — вмешался в разговор третий голос, хрипловатый.

Поискав глазами непрошеного собеседника, Саня обнаружил рыбака, почти затерявшегося среди прибрежных камышей со своим корявым удилищем.

Один из работяг с соседского участка, кажется, Ванька. Он слегка смутился от внимания к своей скромной персоне, но, прокашлявшись, продолжил знакомить чужаков с местной достопримечательностью:

— Малец сейчас на кабине стоит, она на глубину ушла. А зад бензовоза вверх торчит. Еле-еле водой прикрытый. — Мужик смущённо хохотнул, словно вёл речь не о машине, а о купальщице.

Саня, чтобы не торчать на месте полузатонувшим пнём, тут же проверил сказанное и распрямился на корме бензовоза, ощущая под ногами надёжную опору. Заплыв отрезвил его, охладил недавний пыл. Стоя в воде по щиколотки, он прикидывал, сумеет ли добраться до берега без помощи Громова. Со стороны казалось, что он переминается на месте, готовясь прогуляться по водной глади. Но Саня не отваживался искушать судьбу вторично. Возбуждённое состояние, в котором ему было море по колено, сменилось полным унынием.

Громова, похоже, затонувший бензовоз, интересовал больше, чем страдающий на нем паренёк.

— Что ж не вытащили? — недоверчиво спросил он у рыболова. — Бензин всегда в цене, можно выгодно продать.

— А никто больше про бензин не знает, — честно признался тот. — Я один.

— Тем более, — настаивал Громов. — Делиться не надо.

— Так я невезучий. Меня поймают и посодють.

— За что? Обычная коммерция.

Рыболов недоверчиво покрутил головой, поросшей тусклыми волосами, похожими на паклю, и возразил:

— Коммерция — это когда не поймали. А если попался, то одно сплошное воровство получается.

— Слыхал, что в народе говорят? — обратился к Сане усмехающийся Громов, упорно не желавший проникнуться трагизмом его положения. — А ты за чужую собственность цепляешься, как за личную.

Поймают и посадят. Так что бросай этот чёртов бензовоз и греби сюда.

Саня многозначительно промолчал, давая Громову время осознать всю бессмысленность подобного совета.

«Неужели так трудно догадаться, что мне нужна помощь? — сердито думал он. — Или этому бессердечному типу нравится наблюдать, как я пускаю пузыри?»

— Лодку, что ли, пригнать? — проявил участие рыболов. — Как бы не утоп малец. Плавает он не то чтобы очень. — Через полминуты было найдено более точное определение:

— Как цуцик.

— Не надо лодку, — решил неумолимый Громов, продолжая стоять наверху.

— Парнишка сам доплывёт. Никакой он не цуцик, верно, Саня?

Вместо ответа Саня взял да и ухнул в воду, оттолкнувшись от цистерны как можно сильнее. Руками по воде он колотил с такой ненавистью, словно это была насмешливая громовская физиономия. А когда Санины ноги неожиданно уткнулись в вязкий ил и он торжествующе выпрямился у подножия откоса, упиваясь своей маленькой победой, эта самая физиономия обнаружилась совсем рядом. Громов был таким же мокрым, как Саня, и улыбался теперь без всякой издёвки — весело. Будто он тоже впервые преодолел страх перед глубиной. Но Саня нахмурился, словно у него нагло украли медаль за отвагу.

— Зря вы это, — мрачно сказал он, сплёвывая противную на вкус ставочную воду. — Я и без вас могу.

— Кто спорит? — Тон Громова был примиряющим. — Жарко, вот и я тоже решил искупаться.

Они выбрались на берег и стали одновременно взбираться по крутому откосу, шумно дыша и хлюпая мокрой обувью. Пару раз, когда Саня оскальзывался, Громов протягивал руку, но спутник её упорно не замечал, вставал самостоятельно. Когда восхождение наконец завершилось, брови его оставались сведёнными к переносице.

— Что дальше? — Санин голос звучал чуть ли не требовательно. — Этот… как его?… Эрик, он уже появился?

— Уже исчез, — невозмутимо уточнил Громов. — Никакого Эрика больше нет.

— Как? — возмутился Саня. — Вы решили без меня обойтись? — В его тоне зазвенела обиженная интонация ребёнка, которого уложили спать, не дав посмотреть интересный фильм.

— Не нужно было напиваться. — Громов скучающим взглядом смотрел куда-то поверх Саниной головы. — Или я должен был таскать тебя на себе?

— Вы… Вы это нарочно! — запальчиво выкрикнул Саня и даже притопнул ногой.

— Я в тебя водку вливал, м-м?

На это нечего было возразить. Передёрнувшись от негодования, Саня резко развернулся, собираясь идти куда попало, лишь бы подальше отсюда. Прежде чем он успел сделать хотя бы шаг, тяжёлая рука легла на его плечо. Он рванулся вперёд раз, другой… Безрезультатно. Громовская ладонь держалась на плече прочно, как намертво пришитый эполет. Избавиться от этой хватки можно было только вместе с кожей.

— Отпустите меня! — затравленно попросил Саня. Бросив взгляд вниз, где остался рыболов, он повторил тише:

— Отпустите!

— Погоди. — Громов тоже говорил тихо, но от этого голос его не звучал менее властно.

Обернувшись, Саня наткнулся на его взгляд и опешил: выражение светло-серых глаз нисколько не соответствовало резкому тону их обладателя. Глаза мягко укоряли Саню за горячность. А ещё — просили остаться и выслушать.

— Погоди, — повторил Громов уже без нажима. — Думаю, тебе будет интересно взглянуть. — Она трудом извлёк из кармана мокрых джинсов какой-то маленький бумажный прямоугольник и протянул его Сане.

Это была цветная фотография, одна из тех, которые штампуются для документов. Со снимка на Саню высокомерно смотрел видный черноволосый парень. Вскинутая голова, нарочито выпяченный подбородок. Весь из себя крутой — и подбородок, и парень. Саня сразу догадался, кто изображён на портрете. Старательно изорвал фотографию на мелкие клочки, бросил их на землю и поинтересовался, не поднимая глаз.

— Как он?..

Слово «умер» не было произнесено вслух, однако зависло в воздухе.

— Плохо. Трудно. — Понимая Санины чувства, Громов прибег к той же тактике недомолвок.

— Он понял, за что? — глухо спросил Саня, продолжая смотреть на обрывки фотографии с таким выражением лица, словно созерцал прах покойника у своих ног.

— У него было достаточно времени хорошенько обо всем подумать, — уклончиво ответил Громов и зашагал в направлении дома, пресекая все дальнейшие вопросы.

Но Саня больше ничего не спрашивал. Плёлся следом, приотстав на пару шагов, как приблудный пёс. Маленький щенок, увязавшийся за матёрым волкодавом.

Когда миновали сомкнутые створки ворот и свернули вправо, Громов, не слыша больше шагов за своей спиной, недоуменно обернулся.

— Я тут побуду, — угрюмо сказал Саня. Вся его тщедушная фигурка выражала непреклонное упрямство.

Громов оценил его позу и не стал возражать. Только уточнил на всякий случай:

— В воду больше не полезешь?

— Нет, я предпочитаю сидеть на берегу, — язвительно ответил Саня. — Но один. Понимаете? Один!

— Я понимаю, — спокойно сказал Громов. — Скоро я избавлю тебя от своего общества. Мы уезжаем. Здесь больше нечего делать. Можем отправляться хоть сейчас.

— Завтра, — покачал головой Саня.

Громов пожал плечами и пошёл своей дорогой с таким видом, словно для него не существовало никакой разницы между прошлым, будущим и настоящим. ***

Проводив его взглядом, Саня проворно вернулся к воротам и приник к щели, жадно вглядываясь в лица трех парней, собравшихся у сторожки. Да! Никаких сомнений не осталось. Это были те самые амбалы, которые однажды появились перед Саней, чтобы заявить права на его квартиру. И на его жену.

Ходячие шкафы, прикидывающиеся людьми.

— Не просекаю я ситуевину, — жаловался один из них, прихлёбывая из баночки что-то газированное. — Ни пацанов, ни Эрика…

— А на хрена они тебе сдались? — резонно возразил один из собеседников. — Жратвы валом, пойло есть. Чего тебе ещё надо?

«А ведь ничего, — подумал Саня с ненавистью. — Им лишь бы брюхо набить. Ишь, вымахали!

Собственный невзрачный рост придавал Саниной ненависти особую остроту. Он стиснул зубы так сильно, что ощутил во рту вкус крови, выступившей из дёсен.

— Конкретика мне нужна. — Недовольный амбал многозначительно поднял палец. — Во всем должна быть конкретика, я так понимаю.

Во время памятного ночного визита эти скоты тоже хотели все конкретизировать, вспомнил Саня. С этого все началось, с появления амбалов. Выстрел их главаря положил истории конец. Теперь Ксюха заколочена в сосновый ящик, а земля над ней присыпана седым пеплом.

Дело шло к вечеру, солнце мало-помалу сдавало позиции, и у амбалов прорезался аппетит. Взяв в руки по длинному батону и по палке копчёной колбасы, они приступили к незатейливой трапезе, запивая еду минералкой из пластиковых баллонов. Между делом они выкидывали игральные кости, неспешно передвигая по доске шашечки нардов. Казалось, амбалы готовы провести за этим занятием всю оставшуюся жизнь, но появление на площадке новых персонажей заставило могучую кучку отвлечься.

Их было двое. Впереди выступал толстяк в цветастой панамке. На его торсе имелся намёк на две бабские грудки, но зато он был весь покрыт мужественной сивой порослью. Издали можно было вообразить, что толстяк обрядился в телесного цвета мохеровый свитер с густым начёсом. Будь это действительно так, он уже скончался бы от теплового удара. Но и раздевшись по пояс, толстяк явно исстрадался от духоты и жажды, а потому толкал перед собой тачку с мятым алюминиевым бидоном, который намеревался наполнить холодной водой из колонки.

Его спутник, бородатый мужчина с головой, по-пиратски обвязанной косынкой, нёс в руках пустые пластмассовые ведра. Очки на его облупленном носу сидели как влитые, потому что держались не на дужках, а на резинке, извлечённой, скорее всего, из старых трусов. Его наряд довершали байковые штаны, которые на заре перестройки выдавались спекулянтами за джинсы-варенки и распространились в народе под ласковым названием «Мальвины». Судя по интеллигентному лицу, очкарик в те славные времена трудился в каком-нибудь НИИ и был безмерно счастлив, что ему даровали возможность одеваться у кооператоров, смотреть прямые трансляции депутатских разборок и тратить треть зарплаты на демократическую прессу.

Детская панамка и пиратская косынка одновременно склонились над зеленой водопроводной колонкой и озадаченно замерли, обнаружив на ней загадочное отсутствие рукоятки. Потом началось некоторое шевеление: дачники изучали повреждения и обсуждали их между собой. Наконец очкарик, оказавшийся более сообразительным, отнял руку от носика крана и трагически объявил во всеуслышание:

— Тут затычка!

Амбалы на крылечке с готовностью заржали и озорно предположили:

— В заднице у тебя, что ли?

— В кране, — обиделся очкарик. — И рукоятки нет. Как теперь воду набирать?

— А ты отсоси. Хочешь, потренируем?

Толстяк уже разобрался в ситуации и незаметно потянул тележку с бидоном на себя, но его спутник с тупым упрямством продолжал свою изобличительную речь: «

— Это же настоящее вредительство! Весь посёлок без воды оставили, вандалы!

Он не то чтобы прямо обращался к амбалам, но явно взывал к их совести и был услышан.

— Кто тут манда? — возмутился один из парней.

Возможно, он был туговат на ухо, но в остальном находился в отличной физической форме. Это стало очевидно, как только он поднялся в полный рост.

— Руки за такое отрывать надо, — упавшим голосом закончил очкарик.

— Что-о? А ну, иди сюда!

Тележка с бидоном озабоченно заскрипела и поспешно подалась назад. Следом заколыхались пустые ведра, повторяя порывистые движения несущих их рук. Вдогонку дачникам полетела недопитая бутыль с минералкой, угодив в трусливо сгорбленную спину очкарика. Он даже не оглянулся, но перешёл с трусцы на бег, опередив спутника. Обоих проводил издевательский гогот.

Саня в своём укрытии съёжился, как затравленный зверёк. Он принадлежал к такой же слабой породе вечно гонимых и унижаемых. Но ведь и слабак, загнанный в угол, способен показать зубы? Или нет?

Опустив голову, Саня быстро зашагал прочь. Не боги горшки обжигают. И не только громовым дано карать и мстить, думал он.

Переступив через порог дома, он не стал разговаривать с Громовым, а молча уединился в комнате и притворился, что спит. Предвкушение мести было столь сладостным, что заставляло Саню ёрзать и корчиться под наброшенной простыней. Словно не подушку он обнимал в сумерках, а Ксюху. ***

А дивный августовский вечер раскинул над дачным посёлком малиновый шатёр заката, предлагая полюбоваться им всех обитателей, без всяких ограничений и исключений. Различий между живыми и мёртвыми он тоже не делал.

Но мёртвые красотами вечерней зари не интересовались, да и живые возводили очи к небесам реже, чем смотрели себе под ноги. Не сумев очаровать людей, закат налился возмущённым багрянцем, потом потемнел и обернулся назло всем ночью, в которой отчуждённо и холодно поблёскивали звезды. Но и это чудесное превращение не набрало достаточного количества зрителей. Зато луна пристально и неотрывно следила за всеми.

Надо же, как шпарит, подумал с ненавистью дачник Бутько, уставившись в окно, залитое серебристым сиянием. Являясь гастритчиком со стажем, он отлично знал, какую развлекательную программу готовит ему полная луна: урывочный сон, перемежаемый приёмами соды, и, как правило, затяжной запор.

Целительным козьим молоком на эту ночь Бутько не обзавёлся. Хотел было смотаться на своём «москвичке» в соседнюю деревню, но машину через ворота не пропустили какие-то подозрительные личности уголовной наружности. Они матерно предложили Бутько топать пешком, да ещё в обход. Испугавшись личностей и полуденного зноя, Бутько ретировался и теперь крепко раскаивался в собственной нерешительности. Брюхо, не сдобренное молочком, бунтовало.

А впереди была долгая-долгая ночь.

Жившая по соседству бабка Никитична переживала по другому поводу. Вечером она не досчиталась одного из своих длинноухих питомцев и понятия не имела, как станет оправдываться перед нервным зятем, доверившим ей присматривать за крольчатником. Ещё бы ничего, если бы зверёк просто сбежал — тогда можно было бы надеяться, что, порыскав по окрестностям, он вернётся, целый и невредимый. Но в дальнем конце огорода Никитична наткнулась на его пушистые ушки да ножки, а вокруг — громадные следы, смахивающие на волчьи. Как про них зятю скажешь? Живо определит фантазировать в дом престарелых.

Зато её ровесник, отставной генерал, дурью не маялся, а набирался сил перед завтрашним днём. Он лежал на спине, вытянув руки «по швам», разведя носки ног врозь и сведя мозолистые пятки вместе.

Жене казалось, что он вот-вот начнёт вышагивать во сне строевым шагом, хотя это должно было произойти только утром. В парадном кителе, фуражке и сатиновых трусах генерал вот уже второе лето подряд маршировал вдоль огородных грядок, принимая рапорты от наиболее видных кочанов капусты. Забавные со стороны, эти смотры зашли очень уж далеко.

Почти в психиатрическую лечебницу. Стоит бедолаге однажды отказаться от трусов, как это было, сделано в отношении генеральских штанов.

Эксцентричное поведение генерала любили обсуждать вечерами Лыковы и Деревянко, издавна дружившие семьями. Но сегодня, по причине междоусобицы, традиционные посиделки у самовара не состоялись. Юным отпрыскам обоих кланов было запрещено даже перекликаться через ограду. Все началось с элементарного отсутствия запасов воды и хлеба. Примерно час мадам Лыкова и миссис Деревянко попросту пилили своих непутёвых супругов, а потом в запале схлестнулись между собой, выясняя, кто есть кто. Если первая оказалась толстой коровой с блядскими глазами, то вторая вообще стала гадюкой подколодной, у которой изо рта воняет. Естественно, после такого обмена мнениями у противоположных сторон появилась масса поводов для непримиримой вражды. Почти как у Монтекки и Капулетти.

Зато неблагополучные Клычковские сегодня так и не пособачились, что было странно. Днём по-семейному отужинали водочкой, закусили портвешком.

С лихвой хватило обоим, даже на лёгкий утренний аперитив осталось. Они и подлечились, спутав вечернюю зорьку с утренней. Теперь мирно почивали рядышком, и до рассвета у них не предвиделось никаких огорчений.

В отличие от них бритоголовые Савины бодрствовали, занимаясь ритуальным распеванием маха-мантры. Голоса их звучали негромко, но были преисполнены страстной силы. Причиной тому было вечернее омовение супругов в душевой кабинке, увенчанной баком с нагревшейся за день водой. Перед тем как уединиться там с женой, домохозяин Савин многозначительно зачитал ей один из стихов священной книги «Шримад-Бхагаватам». Там говорилось, что верная жена должна помогать мужу осуществлять все его физические желания, создавая ему все условия для сосредоточения на духовной практике. Желание у Савина действительно имелось — одно, но такое необычное, что жена прежде всячески отлынивала от выполнения своего долга. Сегодня же, воодушевлённая авторитетом Священного Писания, она дошла до полного самозабвения.

Сосед Семеныч, вышедший собирать смородину, долго прислушивался к звукам, долетавшим из душевой кабины, а ночью был вынужден трижды самоудовлетворяться, сверля потолок немигающим взглядом. И сухопарая Савина в его грёзах обладала грудью на два номера больше, чем в действительности.

А ближе к утру, когда и одинокий Семеныч угомонился, ночную тишину пронзил заунывный вой большой собаки, на который никто не обратил внимания.

Глава 21

В ТИХОМ ОМУТЕ…

И был уже четверг, день четвёртый. И не увидел бог, что это хорошо.

Это понимала даже приблудная мышь-полёвка, затаившаяся в подполе тёмного дома, и крохотное сердечко её испуганно трепетало, словно события, разворачивающиеся наверху, касались и её тоже.

Светловолосая девушка Варя чувствовала себя такой же затравленной мышкой, но которая точно знает, что страшнее кошки звери есть, да ещё какие!

Одного из них звали Сулей. На его бычьей шее почему-то висела цепочка с кулоном в виде стрекозы.

Она была золотая, как и его передние зубы, которые он скалил в темноте. Ноги, связанные Варей, Суля уже из пут выпростал, а руки пока что оставались стянутыми за спиной.

Прикованная за ногу к массивному несгораемому шкафу, Варя чуть пупок себе не надорвала, пытаясь приподнять эту махину хотя бы на миллиметр, но давно уже потеряла надежду выбраться из ловушки собственными усилиями. Кажется, это был конец.

Время для Вари почти остановилось. Борясь со сном, она неотрывно следила за каждым движением Сули, а он наблюдал за ней, напоминая вовсе даже не пленника, а палача, терпеливо дожидающегося своего часа.

За минувшую ночь он трижды подбирался почти вплотную, норовя вышибить из Вари дух сведёнными вместе ногами в огромных кроссовках. Всякий раз ей удавалось оглушить противника бутылкой, но две из них уже разлетелись вдребезги, и теперь рука сжимала горлышко последней. Как только разобьётся и эта, Варе останется лишь кусаться и царапаться, но вряд ли это сможет остановить такого здоровенного бугая, как Суля, даже если он не освободит руки. Он обещал перегрызть девушке горло своими золотыми зубами, и она в это верила. И не звала на помощь лишь по той причине, что за это Суля грозился расправиться с её отцом.

Не чувствуй себя Варя жалкой собачонкой на привязи, она, возможно, и не восприняла бы всерьёз эти угрозы. Но её похитили среди бела дня, а потом долго насиловали и истязали, и она уже не была той наивной девушкой, которая верила, что в случае опасности достаточно набрать номер 02 или позвать на подмогу прохожих. Варя могла полагаться лишь на собственные силы, хотя их оставалось все меньше и меньше.

— Ну что, — раздался из темноты голос Сули, — не надоело тебе партизанку из себя изображать? Ты же жрать хочешь. И глазки слипаются. Развяжи меня, а я помогу освободиться тебе. Ну, что ты ломаешься, дура?

Вкрадчивое бормотание звучало все ближе и ближе. Помотав головой, чтобы прогнать сонную одурь, Варя прикрикнула:

— Сиди, где сидишь! На этот раз я стану колотить тебя по башке до тех пор, пока ты не окочуришься, учти!

— Давай! — предложил Суля, приготовив ноги для встречного удара. — Иди сюда, маленькая сучка. Попробуй меня достать.

— Я сама знаю, что мне делать!

— Ни хрена ты не знаешь. На что ты вообще надеешься, а?

— На то, что ты сдохнешь раньше, — честно призналась Варя.

— Зря, — так же честно сказал Суля. Кожаный поводок на его запястьях уже дал едва ощутимую слабину. Он пошевелил для пробы обеими ногами. Кровь уже циркулировала в них нормально, и судороги перестали сводить мышцы икр. — Хоп! — Он упёрся подошвами в пол и распрямился во весь рост. Теперь добраться до жертвы мешали лишь спортивные штаны, болтающиеся на щиколотках.

Потерявшая дар речи Варя сидела и смотрела, как огромная мужская фигура, нелепо дрыгая ногами, пританцовывает на месте. Это не выглядело комично. В предрассветном полумраке Суля напоминал какого-то жуткого ночного монстра. Но вот где-то загорланил петух, а он не испарился, разве что издал торжествующий смех. Как будто жесть заскрежетала под порывом ветра.

— Встречай меня, Варюха!

Так и не сумев избавиться от спущенных на кроссовки шаровар, Суля тяжело прыгнул вперёд. На столе задребезжала посуда.

— Не подходи! — взвизгнула Варя, занося над головой бутылку.

Вместо ответа Суля многозначительно показал ей все свои сверкающие зубы и клацнул ими совершенно по-волчьи.

Ещё один прыжок — и вот он уже возвышается над девушкой, пытавшейся вжаться в стальную дверь сейфа.

Варя так и не поняла, упал ли он на неё всем своим весом умышленно или просто споткнулся. Для неё это не имело значения. Девяносто килограммов обрушившейся на неё плоти — вот что занимало её мысли. Но избавиться от этой тяжести было такой же непосильной задачей, как сдвинуть с места несгораемый шкаф.

* * *

Когда Рокки выл на луну, он не мог передать и сотой доли тоски, овладевшей им после «отъезда хозяина. Брошенный на произвол судьбы, голодный, неухоженный, он подозревал, что хозяин забыл о нем навсегда, отдав его на попечение своих двуногих слуг. А те не желали признавать за Рокки прежние права и привилегии. Даже в дом, который он считал своим, его не пускали. У-у-у, как сильно он страдал!

У-у-у!

Объедков, которые перепадали Рокки из чужих рук, хватило бы слепому щенку, но этого было слишком мало для заматеревшего кобеля, приученного к кровавым вырезкам и сочному фаршу. Какое там мясо! Ему даже чистой воды забывали налить, и, измученный голодом и жаждой, ротвейлер был вынужден лакать и глотать все, что попадалось на глаза.

Ещё день такой беспризорной жизни, и он начал бы выпрашивать корки хлеба у прохожих, вот до чего он опустился!

Закончилось тем, что Рокки впервые в своей жизни пошёл на убийство — не от злобы, а для того, чтобы набить брюхо чужой плотью. Это было пушистое длинноухое существо, околевшее от ужаса ещё до того, как его коснулись клыки ротвейлера. Сладкий привкус чужой крови до сих пор не сходил с языка Рокки, напоминая о себе всякий раз, когда в пасти скапливалась голодная слюна.

— Оо-уу, — жаловался он тогда звёздному небу. — Ай-яй, — сокрушался в совершённом грехе.

Потому что вкус крови, пролитой ради насыщения, вызывал особый, неутолимый голод. Каждая капля влекла за собой новую, каждый кровавый кусок требовал добавки. Служебный пёс, питающийся животиной, оказался сродни оборотню.

Перемолотая вместе с жёсткими перьями ворона вкусом напомнила тухлятину. Ящерицы не имели никакого вкуса, но, проглоченные живьём, долго отдавались неприятным шевелением в брюхе. Мыши воняли мертвечиной

— и живые, и дохлые. Но во всех этих маленьких созданиях, перепробованных ротвейлером, было слишком мало крови. На его вкус. На его новый вкус.

Сначала он терпеливо ждал людского участия, несчастный, опустившийся, погрязший в грехе. Даже ненавистный рыжий парень по кличке Суля мог бы завоевать собачье сердце, протяни он руку и небрежно проведи его вдоль хребта Рокки. Но вместо этого был подлый удар в ранимый нос ротвейлера. Увесистый камень, запущенный в него. Насмешки и брань.

Такое не забывается, тем более когда изнутри тебя грызут тоска и голод. На рассвете эта пытка стала совершенно невыносимой.

Прижав уши к тяжёлой башке, вздыбив шерсть на загривке, пёс приблизился к дому. Массивная морда в жёлтых подпалах просунулась в неплотно запертую дверь и оскалилась, ошеломлённая настоящим шквалом всех худших запахов на земле. Воздух здесь был пропитан смертью.

— Ф-фу! — брезгливо фыркнул Рокки, но вслед за головой втянул в дом и тело, ставя лапы так, чтобы не выдать себя цоканьем тупых когтей.

Наверху раздавались голоса. Женский звучал тоненько и очень жалобно. А Суля торжествующе рычал, как будто был оборотнем, превращающимся по ночам в волка.

Дубовые ступеньки ни разу не скрипнули под лапами ротвейлера, когда он взбирался по лестнице.

Вскоре он замер в напряжённой стойке. Все его мышцы и ребра отчётливо проступили под чёрной шкурой. В этот момент он был красив, но никто им не залюбовался. Люди были слишком заняты барахтаньем на полу. Рыжий Суля навалился на трепыхающуюся самочку и энергично двигал всем корпусом.

Осторожно чередуя передние лапы с задними, Рокки огромной гусеницей вполз на второй этаж.

Прямо перед ним красовалась расщелина Сулиной задницы. Очень близкой и совершенно беззащитной.

Челюсти Рокки разошлись в стороны, как пассатижи, когда он ринулся вперёд, оскальзываясь когтями на гладкой поверхности пола. Двойной ряд клыков впился в голый зад с такой силой, что их острия удалось освободить лишь после нескольких неистовых рывков из стороны в сторону. Рыча от вожделения, Рокки повторил манёвр, кромсая податливую мошонку и упругие мышцы, напрягшиеся между ногами. Только теперь Суля нашёл в себе силы завопить, но захлебнулся собственным криком. Пёс остервенело мотал башкой, чтобы отхватить кусок побольше и погорячее. На мгновение Рокки ослабил хватку, но лишь для того, чтобы перехвататься поудобнее и вновь сомкнуть свои мощные челюсти.

Очень скоро у Сули не осталось того, чем он драл свою маленькую самку. Зато теперь его драл Рокки.

Да так, что не успевал глотать лохмотья мяса, пропитанные кровью.

В какой-то момент рыжий парень извернулся, силясь отпихнуть собачью башку, урчащую между его ногами, но это привело лишь к тому, что он лишился сразу двух своих толстых пальцев.

Рокки отстранился, жадно перемалывая зубами все то, что успел урвать. Когда он захрустел суставами человеческих пальцев, его голова склонилась набок, словно он между делом обдумывал, с какой стороны подступиться к врагу на этот раз.

Подвывая, Суля пополз прочь, не двигая ногами, а волоча их за собой. Он напомнил Рокки ящерицу — большущую неуклюжую ящерицу, не умеющую отбрасывать хвост. За ним оставались два мокрых следа. Один был широким, словно по полу мазнули тряпкой, пропитанной красным. Второй след — кривой и беспорядочный — оставляла рука с обрубками пальцев. Полюбовавшись обоими, Рокки одним прыжком настиг жертву и вонзил клыки в её затылок. Для начала ему пришлось перекусить металлические звенья цепочки, затем под зубами затрещали позвонки, а Рокки все стискивал и стискивал свои челюсти.

Все закончилось раньше, чем он ожидал. Неохотно подняв окровавленную морду, пёс принялся вылизывать её длинным языком, глядя в глаза онемевшей самке. Ему понравилось то, что он в них увидел.

Продолжая работать языком, Рокки вразвалочку приблизился к ней и принюхался. От девчушки веяло невыносимым ужасом, который можно было втягивать влажными ноздрями, впитывать зрачками, ощущать всем своим естеством. Человеческая самка беззвучно плакала, и на её тоненькой шее пульсировали голубоватые жилки, перекусить которые можно было, не сходя с места — все разом.

— Bay? — вырвалось из собачьей глотки. Отчасти это походило на судорожный зевок, отчасти — на насмешливый комментарий: ну что, доигралась?

— Спасибо тебе, Рокки, — всхлипнула девчушка. — Тебя ведь Рокки зовут, правда?

Ротвейлер от неожиданности сел. Оказалось, что ощущать чужую благодарность куда приятнее, чем страх. Открытие так поразило его, что он застыл с разинутой пастью, и из неё натекло немало слюны, прежде чем Рокки решил, что ему делать дальше.

Глава 22

ОДИНОЖДЫ ОДИН

Спросонья Громову показалось, что его разбудил истошный вопль, но вскоре он распознал в утренней тишине дурашливые крики петуха-горлопана.

Он провёл ночь на втором этаже своего дома один.

Саня предпочёл остаться внизу, так и не решившись переступить порог комнаты, в которой умерла его любовь. Громов его понимал. Ему тоже было здесь не по себе. Исчезло продырявленное пулей стекло, исчезла лужа крови, пролитая этой пулей, не стало той, которая ещё позавчера расхаживала по комнате, дразня Громова. Но все осталось. Ксюхин голос. Её печальная улыбка, жесты, которыми она прикасалась к заинтересовавшим её предметам, сами предметы: лампа, подсвечник, барометр, телевизор.

Ходики снова остановились, и стрелки уныло обвисли на круглой кошачей мордочке. Было очень тихо. Слишком тихо. Невыносимо.

Поднявшись с дивана, Громов сунул в зубы сигарету и включил телевизор, разогревавшийся важно и неторопливо, как самовар. Его полированные бока стоили сегодня немногим меньше электронных внутренностей, но он до сих пор кое-как функционировал, хотя безбожно перевирал цвета, подменяя жёлтое — зелёным, а красное — синим. Зато самодельная антенна из обычной линейки и медной проволоки ловила целых пять программ. Вполне достаточно, чтобы убить время, пока спит Саня.

Прихватив пепельницу, Громов опять улёгся на диван. На тусклом экране проявилось светлое пятнышко, разрослось с шипением и превратилось в миловидную особу на фоне карты России. Особа взмахивала своей ручкой, как волшебной палочкой, но ничего изменить к лучшему не могла. Все та же жара почти по всей территории.

Когда отмельтешила реклама, на экране возникло странное существо с отбеленными волосами. То ли старуха, прикидывающаяся мужчиной, то ли пожилой дядька, нарядившийся смеха ради женщиной.

Артистическая натура, предположил Громов, и не ошибся. По-жабьи открывая рот, обильно напудренное существо рассказывало о своей новой концертной программе. Ведущий изображал почтительное внимание, но Громов не был обязан внимать этой ахинее и с удовольствием воспользовался своей независимостью.

Пульт ему заменяла собственная правая нога, большой палец которой дотягивался до любой кнопки переключения каналов. Он выбрал первую по счёту и наткнулся на старый-престарый фильм, смотреть который было особенно приятно потому, что почти каждая реплика героев была известна заранее.

Потом была программа новостей, выдержанная в строгом официальном тоне. Потом ещё что-то — яркое, забавное, шумное. Кажется, видеоклипы. Или мультфильмы.

Пора было вставать, но последовательность действий требовала нажатия на пятую кнопку, и Громов нажал. После чего рывком сел и уставился в экран с таким вниманием, которое явно не понравилось бы главному герою передачи.

Это был местный канал, региональный. В студии телекомпании «Ракурс» не пели, не плясали. Здесь знакомили зрителей с важнейшими новостями родного края, и нынешним утром гвоздём программы был и.о. губернатора Курганской области, а на самом деле её полновластный хозяин. Белые буковки в нижней части экрана свидетельствовали, что этого человека величают Рудневым А.С., хотя Громов помнил его под кличкой Итальянец. Некоронованный криминальный авторитет, по приказу которого бандиты вознамерились установить новый порядок в мирном дачном посёлке. Все эти садыкбековы, шкреки и эрики расплодились повсюду под его чутким руководством. А Руднев как ни в чем не бывало распинался по поводу жилищных проблем. Он намеревался что-то строить.

— На чьих костях на этот раз? — мрачно полюбопытствовал Громов.

«…этот вопрос так или иначе затрагивает каждого жителя нашего города, — откликнулся Итальянец. — Но решит проблему не бог, не царь и не герой. — Он тонко улыбнулся. — Это наша с вами общая задача…»

На экране он выглядел синюшно-зелёным, как вурдалак. Он смотрел Громову в глаза — победоносно, нагло, вызывающе. Он собирался попить ещё немало кровушки, и не было никаких шансов добраться до его сердца осиновым колом или серебряной пулей. Потому что Итальянец являлся призраком, таким же эфемерным, как телевизионное изображение Александра Сергеевича Руднева. Он не фигурировал ни в уголовных делах, ни в оперативных донесениях, ни в протоколах. Фантом. Химера.

Под началом этого оборотня находится целая армия упырей помельче, подумал Громов. Днём и ночью, ежечасно, ежеминутно они вышибают из кого-то долги вместе с мозгами, гнусаво диктуют свои условия, трясут, выставляют, канают, кидают, бесогонят, трахают, обламывают рога, ставят на уши. Вся область обложена непомерной данью этого воинства.

А на вид все так пристойно. И на слух тоже.

Существует жилищная проблема, существует губернатор, озабоченный ею до невозможности, а ещё есть некое АОЗТ «Самсон», которое берётся в меру сил и возможностей наращивать жилищный фонд Курганска, и в подрядчиках у него — не абы кто, а турецкая строительная фирма. Если верить Рудневу, то часть особняков, которые вырастут на месте дачного посёлка, будет передана в распоряжение городских властей. Там можно будет разместить детский дом, профилакторий или что-нибудь другое, не менее полезное и нужное. Когда-нибудь потом. Позже. Это ведь звучит лучше, чем никогда?

Наверняка вся эта афёра затеяна не случайно, не с бухты-барахты. Что-то Итальянец просчитал, что-то продумал, каким-то образом нашёл свою выгоду, ради которой он и живёт на этом свете. Но Громова совершенно не интересовала механика этого дела. Он знал твёрдо одно: нельзя, чтобы на островке, где похоронена Ксюха, возник какой-нибудь ресторан с итальянской кухней, где будут насыщаться, поплёвывая в воду, счастливые обладатели особняков. Пусть они сорят деньгами где-нибудь ещё, Громов не возражал. Но не здесь. Не в этом посёлке, возведённом не их руками. Не на этой земле, политой чужими кровью, потом и слезами.

— Не обломится тебе здесь ничего, Корлеоне недоделанный, — пробормотал Громов.

Итальянец его услышал. Снисходительно улыбнувшись, он сказал:

— Я и моя команда привыкли руководствоваться одним простым, но действенным лозунгом: «Сказано — сделано». Я привык претворять свои планы в жизнь немедленно, не откладывая их в долгий ящик. — Он обращался уже не столько к телезрителям, сколько к ведущей, в которой Громов не без удивления опознал свою знакомую — Людмилу. Она прямо вся извелась в своих тесных брючках, бросая взгляды на часы, а Итальянец посматривал на неё, как кот, подстерегающий доверчивую птичку. — Так что, — говорил он, чуть ли не облизываясь, — в заключение беседы хочу пригласить вашу съёмочную группу на место событий. Милости прошу ко мне в пятницу в первой половине дня. Вместе прокатимся с турецкой делегацией за город… Ведь лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… А? — Итальянец интригующе хохотнул.

Громов резко подался вперёд. Неужели он не ослышался? Неужели завтра Итальянец действительно осчастливит своим присутствием посёлок Западный?

Людмила вся затрепыхалась в не менее радостном экстазе, чем тот, который не так давно испытала на этом самом диване, когда лежала под Громовым.

— Конечно, — чирикнула она. — Мы с радостью принимаем ваше приглашение. Нашим зрителям будет интересно проследить за развитием событий.

— Ещё как! — машинально подтвердил Громов, невидящие глаза которого были устремлены на экран. И хотя никакого Итальянца там уже не наблюдалось, он обращался именно к нему, когда мрачно произнёс:

— Ну что, Руднев А. С.? Теперь за спинами пацанов не спрячешься, м-м?

* * *

«Мы в расчёте».

Вот и весь текст послания, оставленного Саней.

Его расчёт был предельно прост. С кухонного стола исчезла бутылка водки, из холодильника — упаковка крабовых палочек, а из-под дивана, на котором спал Громов, — заряженный револьвер.

«Стреляться вздумал, что ли? — тоскливо подумал он. — Только этого мне не хватало!»

Саня исчез с оружием в самый неподходящий момент. Без общества вздорного мальчишки Громов обошёлся бы, причём с превеликим удовольствием.

Но револьвер! Ему как раз нашлось достойное применение, а он оказался в руках юного истерика. Забился небось в какую-нибудь щель, как таракан, и барабан с демонической улыбкой крутит. «Погиб поэт, невольник чести», и все такое. Если напьётся — пьян, может и пальнуть в свою бестолковую башку.

Где же его теперь искать?

Громов натянул джинсы и вышел из дома. Во дворе его поджидал чёрный соседский пёс с героической кличкой… Рэмбо? Ах да, Рокки… Он сидел в нескольких шагах от крыльца, с видом виноватым и торжествующим одновременно. Его глаза то блудливо ускользали в сторону, то вопросительно поглядывали на человека, как бы спрашивая совета.

— Ну, что там у тебя? Выкладывай, — рассеянно сказал Громов, озираясь по сторонам.

Он не ожидал, что его предложение будет выполнено столь буквально. Рокки осторожно приблизился и выложил из пасти на крыльцо блестящую штуковину с обрывками цепочки. «Золото, — определил Громов, вертя в руках стрекозу. — Золото плюс целая россыпь драгоценных камней. Если бриллиант в лапах стрекозы настоящий, то кулон должен стоить целое состояние».

Рокки выжидающе смотрел на Громова, доволен ли?

Странный пёс. О сороках-воровках, падких на «все блестящее, Громову слышать доводилось. Но собаки…

— Где ты это взял, м-м? — спросил он.

— Ау-уф! — неопределённо отозвался Рокки.

— Очень вразумительно, — сказал Громов. — Спасибо за исчерпывающую инфор… Черт!

Присмотревшись к неожиданному дару, он обнаружил на звеньях цепочки бурые пятна. Абсолютно чистого золота, конечно, в природе не существует, но обычно его все же отмывают от крови, а не выставляют его сомнительное происхождение напоказ.

Соседский дом угрюмо наблюдал за Громовым всеми своими тёмными окнами. За ними что-то явно таилось. Что?

Стиснув стрекозу в кулаке, он двинулся туда, отметив про себя, что Рокки занервничал, засучил лапами, а с места так и не сдвинулся. Только проводил Громова трагическим взглядом. «Не надо, — умоляли его глаза. — Не ходи туда, останься со мной».

На участке — ни рабочих, ни охранников. И гнетущая тишина вокруг. А в самом доме скопилось слишком много зелёных мух и веяло нехорошим покоем.

Вечным.

Разгадка крылась наверху. Здесь царил разгром, напоминавший последствия пьяной оргии. Загулявшая парочка валялась прямо на полу. Растерзанный холуй Суля в спущенных до щиколоток штанах и совершенно голая девушка — бледная, худенькая, с закрытыми глазами. Похоже, она не дышала.

Очень осторожно, чтобы не наследить и не оставить нигде своих отпечатков, Громов подошёл поближе. Суля лежал на животе со свёрнутой набок головой. Скорее всего, перед смертью он насиловал бедняжку, приковав её за ногу к сейфу. Но обрывки ремешка на его собственных руках свидетельствовали о том, что и сам он являлся пленником. Как это произошло, Суля, естественно, рассказать не мог.

Его лицо приняло тот неприятный тёмный оттенок, которым наливаются сгнившие изнутри овощи.

Только рыжая поросль на голове сохранила прежний задорный цвет. Но её обладатель уже никогда не пригладит её ладонью, отправляясь по своим мутным делишкам. И не поведает миру о том, что он не поделил с хозяйским ротвейлером.

Прислушавшись к себе, Громов понял, что лично он ничего не желает знать о произошедшей в доме трагедии. Скорее всего, разгадка крылась в золотой стрекозе. Потому что лучше не задаваться вопросами, на которые можно получить слишком обескураживающие ответы. Мёртвым — их тайны, а живым…

Нагнувшись, Громов поднял брелок с ключами от автомобиля. Он вывалился из спортивных штанов покойника и был украшен эмблемой «Мицубиси».

Хитрая вещица, открывающая машину на расстоянии, хвастливо тявкая при этом.

Выглянув в окно, Громов отыскал глазами крышу вороного джипа. Она темнела за деревьями, как лоснящаяся спина одинокого буйвола в загоне. Если бы она попалась на глаза Громову вчера, когда он разгружал самосвал кирпича, вряд ли «Мицубиси» выглядел сегодня так нарядно. Громов подбросил брелок на ладони и сунул его в карман джинсов. Он ещё не знал, как использует находку, но это было даже хорошо. Будет чем занять мысли. Куда более приятная тема для размышления, чем эти…

Бросив последний взгляд на покойников, Громов начал спускаться по лестнице, когда был остановлен слабым металлическим звяканьем. Он медленно обернулся, ожидая увидеть направленное в спину оружие, но позади ничего не изменилось. Почти.

Нога девушки, которая только что была согнута в колене, теперь вытянулась на полу.

«Так, быстренько убирайся отсюда, пока она не очнулась, — сказал он себе строго. — Хватит с тебя чужих проблем. Только и знаешь, что путаешься в них».

Это было абсолютно верное решение. Единственно правильное. Спустившись ещё двумя ступенями ниже, Громов выругался и повернул обратно. На то, чтобы разомкнуть браслеты наручников с помощью отломанного зубца вилки, ушло две минуты. Ещё минута — и завёрнутое в плед тело легло поперёк громовского плеча. Но его вовсе не радовала собственная расторопность. Выражение лица оставалось мрачным, как будто он взвалил на себя чужой крест, с которым не очень-то весело шагать по жизни.

Снаружи его встречали солнце, птичьи голоса и Рокки, застывший подле крыльца чёрным изваянием.

Он явно ждал приговора. Когда Громов взглянул на него сверху вниз, его голова виновато свесилась.

— Будет тебе кокетничать! — невесело усмехнулся Громов. — Мы с гобой одной крови, ты и я. Но нашу охоту не назовёшь счастливой, м-м?

— Угум, — согласился Рокки, отвесив что-то вроде неуклюжего поклона.

— То-то, — буркнул Громов, направляясь со своей ношей домой. Его тень и впрямь выглядела так, словно он нёс на плечах крест.

* * *

— Вода не слишком холодная? — угрюмо спросил Громов. — Может, подбавить кипяточку?

— Нет! — поспешно выкрикнула девчушка за его спиной. Судя по плеску, произведённому при этом, она попыталась нырнуть в выделенный ей тазик с головой.

— Не бойся, — заверил он её. — Я тебя не обижу.

— Они тоже так говорили.

— Кто они?

— Комиссар и Суля.

— Как же ты к ним попала, дурашка?

— Не ваше дело!

— И как тебя зовут — тоже не моё дело?

— Не ваше! — Через несколько секунд сквозь плеск воды прорвалось неуверенное:

— Вообще-то я Варя.

— А я Громов.

— У вас какая-нибудь одежда найдётся, Громов?

— Старое платье моей дочери. Устроит?

— Вполне… Давайте его сюда. Только не вздумайте оборачиваться! Закричу!

— Раньше надо было кричать. — Громов наугад протянул Варе платье. Оно было выхвачено с такой поспешностью, что он едва не остался без пальцев.

— Эти подонки обещали убить моего папу. Или засадить нас обоих в тюрьму.

— Ну, это вряд ли, — откликнулся Громов, вовсе не испытывая той убеждённости, которая прозвучала в его голосе. — Кстати, твой отец кто?

— Так называемый простой человек, над которым сегодня позволено измываться всем, кому не лень.

Он на стройке работал, у этих сволочей.

— Ванька? — осенило Громова. Он вдруг понял, кого смутно напоминает ему девчушка.

— Почему это — Ванька?! — возмутилась Варя. — Иван Сергеевич он… Все, можете поворачиваться.

Громов пересел и, бросив взгляд на забрызганный пол, неодобрительно покачал головой. Как и следовало ожидать, смутившаяся девчушка пообещала все за собой убрать, а он бросил короткое: «Надеюсь».

Чтобы вывести человека из шока, лучше всего загрузить его бытовыми проблемами, не давая сконцентрироваться на своём горе. Это все, что мог сделать Громов для Вари, — не мешать ей делать вид, что ничего не произошло, и даже подыгрывать ей. Довольно лёгкая задача, учитывая, что Суля благополучно подох без его участия, а Комиссар исчез в неизвестном направлении.

— Куда тебя отвезти? — сухо спросил он.

— Никуда, — ответила Варя.

— Разве ты не собираешься домой?

— Собираюсь. Но я доберусь сама.

— Как хочешь, — буркнул Громов.

— Надо же, какое благородство! — воскликнула Варя. — А я уж решила, что отныне должна делать только то, что требуют от меня всякие… — Она запнулась и прикусила губу. — Извините.

— Ничего. Просто там, у ворот, в последнее время дежурят дебилы вроде соседских охранничков, — начал было Громов, но договорить не успел.

— Поэтому я должна обходить их десятой дорогой? Не дождётесь!

Громов поднялся с табурета и подошёл к Варе, застывшей на пороге его дома.

— Я хотел сказать совсем другое, — сказал он. — Ну, например, что если тебя обидят, то ты знаешь, к кому обратиться.

— Спасибо. — Она опустила голову.

— Но главное не в этом, — продолжал Громов. — Может быть, ты не помнишь, но не так давно всякая мразь пряталась от порядочных людей, а не наоборот, как это происходит сейчас. Так вот: это время обязательно вернётся. Надо только перетерпеть.

— Само собой вернётся?

— Нет. Но это не твоя забота. Ты просто верь, что так будет.

— Хорошо, — согласилась Вера, — я постараюсь.

Когда она ушла, Громов вдруг почувствовал себя настолько одиноким, что обрадовался бы даже возвращению Сани. Однако лишь чужой пёс дожидался его снаружи. Такой же неприкаянный, как сам Громов.

— Тоскливо тебе одному? — спросил он у Рокки.

— Угум, — откликнулся тот.

— Тогда пойдём со мной. Попробуем найти одного глупого мальчика, который вздумал играть в мужские игры.

Пёс в два прыжка догнал человека, пристроился рядом и перешёл на важное шествие с высоко поднятой головой и выпяченной грудью. Хоть медаль на такого красавца навешивай. Или его законный трофей — драгоценную стрекозу.

Они на пару прогулялись по посёлку, а потом — вдоль ставка, но Сани нигде и в помине не было.

Стоя на берегу, Громов машинально швырял в воду камешки, наблюдая за расходящимися кругами. Так разрастаются события, вызванные мелкими на первый взгляд причинами. А потом пересекаются и сталкиваются, меняя направление. Круги на воде.

Очередной брошенный камешек заставил Громова насторожиться. Он породил не только всплеск, но и приглушённый звук совсем другого рода. Цвиньк!

Прямо напротив Громова находилась цистерна затонувшего бензовоза — та самая, которую вчера оседлал Саня.

Взгляд Громова переметнулся к воротам в дачный посёлок. Там заступили на пост новые охранники, и так будет продолжаться, пока сидит на своём троне Итальянец, отдающий приказы. А револьвер, которым можно было угомонить его навсегда, исчез. Есть только ключи от чужого джипа.

Между сведёнными бровями Громова проступили две горизонтальные морщины. Некоторое время он оцепенело смотрел на рябь, бороздящую поверхность ставка, а потом присел рядом с Рокки и потрепал его по загривку.

— Порядок, — пробормотал он. — Теперь обойдусь без «Мистера Смита».

Треугольные уши пса сделали вопросительную стойку, но тут же опали бестолковыми лопухами. Он не понимал. Точно так же, как осиротевший джип, который дожидался своей участи, не подозревая, что она уже решена. Могучий вездеход, весящий чуть меньше трех тонн. Японский внедорожник, способный преодолевать самые крутые откосы. Выбраться на таком из посёлка окольными путями, минуя пост у ворот, — раз плюнуть.

Громов проник на соседский участок и, направившись прямиком к этому чуду техники, обошёл его вокруг, оглаживая лакированные бока. Джип должен был сослужить свою службу ночью, а пока незачем ему мозолить глаза прохожим и охранникам.

Волшебный брелок разблокировал двери джипа.

Забравшись внутрь, Громов обнаружил документы на традиционном месте — за солнцезащитном козырьком. А в заднем кармане джинсов у Громова хранилось отличное средство для отпугивания придорожных милиционеров — строгая корочка сотрудника ФСБ, которую у майора не удосужились изъять. Пока. Все шло к тому, что его карьера подошла к логическому завершению. Странное дело, но это его совершенно не волновало. Как незапертая дверь дома.

Как пропавший Саня. Громов наметил для себя «одну — самую важную, самую определённую — цель и больше не хотел отвлекаться на посторонние задачи.

— Садись, Рокки, — предложил он, похлопав по соседнему сиденью, — прокатимся.

Пёс потупился и остался на месте. Его большая голова понуро свисала между широко расставленными передними ладами. Видимо, хозяйский джип пробудил в нем кое-какие воспоминания… и угрызения совести.

Громов медленно достал сигарету, медленно прикурил, не спеша включил зажигание. Ровно полминуты было дано псу на размышления. Потом передняя дверца захлопнулась, и джип сорвался с места.

Рокки, изменивший решение на тридцать первой секунде, долго гнался за джипом, но, наглотавшись пыли, отстал и прилёг в тени. Его бока ходили ходуном, алый язык болтался, как лист на ветру. Надеясь, что человек с глазами цвета зимнего неба ещё вернётся, он твёрдо решил, что в следующий раз лучше умрёт, чем оставит его одного.

Глава 23

МНЕ СВЕРХУ ВИДНО ВСЕ, ТЫ ТАК И ЗНАЙ

Если от посёлка махнуть в центр Курганска по прямой, птицей, то на расстоянии двенадцати километров от него можно обнаружить элегантное двенадцатиэтажное здание, возведённое в своё время по проекту главного архитектора города. Автомобильный спидометр намотал бы километров раза в три больше, но на тихую улочку, которая вела к зданию, сумел бы въехать далеко не каждый.

Это не означало, что там был создан маленький оазис для пешеходов. Машины сюда подъезжали, да ещё какие! Но лишь те, владельцы которых имели на то право. Новые хозяева жизни. Или хозяева новой жизни.

Справить нужду украдкой в одном из подъездов многоэтажного дома не удалось бы даже самому секретному агенту. Слишком много ведомственной и вневедомственной охраны было понатыкано вокруг, внутри и даже в припаркованных рядом машинах.

Круглосуточно хрипели рации, бесстрастно фиксировали происходящее глазки телекамер, несли службу системы сигнализации. Стены, двери и окна большинства квартир были снабжены несколькими слоями защиты. Дежурный наряд из соседнего отделения милиции добирался до дома за 1 минуту 49 секунд даже в приличном подпитии.

У телохранителей, сопровождавших здешних жильцов, встречались как табельные пистолеты, так и противозаконные «узи». Все зависело от того, кто кого и от кого охраняет. Народ в доме подобрался настолько разношёрстный, что редкие прохожие никогда не знали наверняка, кого видят перед собой: народного депутата, прокурора или бандита. Все они одевались примерно одинаково, передвигались на однотипных раздутых иномарках и глядели на окружающий мир с одинаковым высокомерием.

Среди этой публики и обосновался Александр Сергеевич Руднев, которому стало не слишком удобно оставаться в своём дворце после того, как он окончательно закосил под политика. Это был лучший из всех возможных вариантов. Универсальная конструкция дома складывалась из просторных квартир, расположенных на двух уровнях — прихожая, гостиная и кухня — внизу, а спальни и службы — этажом выше. Будучи персоной самой важной, Руднев устроился с наибольшим комфортом. Им были приобретены все четыре квартиры на лестничной площадке, образовав очень даже недурственные хоромы, где хватило места всем: и Рудневу с женой и сыном, и многочисленной челяди.

Квартиры соединялись между собой переходами, но доступ в рудневские апартаменты перекрывался при необходимости стальными панелями. И если никто не ведал, чем там занимается хозяин, то сам он имел возможность наблюдать за всеми благодаря системе телеобъективов. Сидя перед тремя цветными мониторами и переключаясь с канала на канал, можно было запросто возомнить себя всевидящим господом. Ещё недавно Руднев был очень близок к этому состоянию, но теперь все изменилась. Непонятки, начавшиеся в посёлке Западном, вывели его из состояния эйфории.

Выключив «Шарп», на грандиозном плоском экране которого давало телеинтервью его собственное изображение, Руднев вот уже в который раз взглянул на часы и решительно встал. До назначенной встречи оставалось целых пять минут, но терпеть дольше не было сил.

Для тайных встреч была приспособлена квартира в соседнем подъезде. Если бы кто-нибудь и взломал её металлическую дверь, обшитую дубом, украшенную глазком, звонком и табличкой с номером 35, то за ней обнаружился бы совершенно неприглядный антураж холостяцкой берлоги. Минимум мебели, максимум мусора и пустых водочных бутылок. Дверные замки стоили в несколько раз больше всего этого хлама. Они заставили бы попотеть даже опытного медвежатника и открывались ключами, когда Руднев отключал у себя электронный блокиратор.

Сам он проникал в квартиру сквозь узкий ход, прорубленный в бетонных плитах. Обычно люки были задраены. Но если было необходимо, Руднев в два счета мог исчезнуть из одного места, чтобы появиться в другом. Как чёртик из табакерки.

Он всегда чувствовал себя глуповато, проникая таким вот макаром сквозь стены. Когда ты выходишь из стенного шкафа, заставленного для блезира всякой рухлядью, нелегко сохранять внушительный вид, даже если твой костюм пошит в фешенебельном лондонском ателье «Лорд Кирчнер», а твой галстук стоит 314 долларов 99 центов, потому что на его изнанке красуется шёлковая роспись изготовившего его Пьетро Дельпоне. Или Пьедро Мальпоне. В общем, какого-то знаменитого искусника.

Визитёр, дожидавшийся Руднева в колченогом кресле, выглядел проще. Костюмчик на нем сидел препаршиво, галстук вообще отсутствовал. И все же он был одним из тех избранных, кого Руднев одарил ключами от явочной квартиры. Пусть заместитель начальника УБОПа совершенно не следил за модой, зато он был в курсе всех важнейших событий, происходивших в Курганске.

— Добрый день, — пропыхтел Руднев, выбираясь из чулана.

— Утро, — поправил его полковник Бурлаев. Такая у него была неприятная манера здороваться.

Брови Руднева сползлись мохнатыми гусеницами на переносице, однако больше он ничем не выразил своего неудовольствия. Слишком сложные отношения связывали его с этим человеком, не всегда и разберёшь, кто от кого зависит.

Стряхнув паутину с лацкана пиджака, Руднев устроился точно в таком же хилом кресле, что и собеседник. Их разделял столик со следами сигаретных ожогов и многое другое, невидимое невооружённым глазом. Не произнеся ни слова, полковник извлёк из нагрудного кармана пачку цветных снимков и развернул их веером, как заправский шулер. Позволив Рудневу полюбоваться крупными планами четырех мёртвых лиц, он прокомментировал:

— Это бандиты из самой опасной группировки города. Братья Садыкбековы, Шкрек, Рваный. Бычье, рядовые исполнители. А этот красавец,

— полковник перетасовал снимки и сложил их заново, — бригадир топ-компании…

Руднев помассировал виски. На фотографии была изображена беззубая голова, лежащая на куске грязного полиэтилена. Лицо закрыто слипшимися от крови волосами, но Руднев догадался. Эрик. Это действительно был он. В морге — отмытый, причёсанный, с головой, приставленной к туловищу, и линейкой на голой груди — он смотрелся гораздо пристойнее.

— Этот, — прокомментировал Бурлаев, — был обнаружен неподалёку от дачного посёлка. Того самого — Чертовщина какая-то, — пробормотал Руднев. — Заколдованный он, что ли?

— Эрик? — поинтересовался полковник с непроницаемым выражением лица.

— Посёлок! Как это было? Что с ним приключилось?

— С посёлком? — Заметив опасные огоньки в глазах собеседника, полковник Бурлаев решил, что валять ваньку не время и не место. Щёлкнув пальцем по глянцевому снимку, он доложил:

— Этот парень плохо кончил, очень. Чтобы достать его из машины, пришлось срезать крышу автогеном. Она оказалась под днищем встречного «КамАЗа», а это не шуточки.

Удивительно, что ему только снесло голову, а не смяло в лепёшку.

— Он обкурился? — с надеждой предположил Руднев. — Был пьян?

— Нет. Кто-то вывел из строя тормоза его машины, усадил его внутрь и пустил под горку. Эксперт утверждает, что в этот момент он был ещё жив.

— Почему же не сопротивлялся? Так и сидел истуканом?

Полковник отстранил фотографию, чтобы полюбоваться Эриком на расстоянии.

— Об этом можно только догадываться, — сказал он с удовольствием, — но руки у парня были сломаны — каждая в трех местах. Скорее всего незадолго до того, как его усадили в «БМВ» с перерезанными тормозными шлангами.

— «БМВ»? — Руднев встрепенулся. — Я точно знаю, что Эрик… гм, этот парень должен был пересесть на «Мерседес»!

— Числится за покойником такая машина, — согласился полковник. — Но она в авторемонтной мастерской. Со вторника.

— Что, тоже авария? — Руднев расслабил узел гажтука, твёрдо решив про себя снабдить явочную квартиру каким-нибудь плохоньким кондиционером.

Просто невыносимая духота, а пот наверняка оставит на белоснежной сорочке желтоватые пятна.

Полковник покачал головой:

— Мои ребята осмотрели «Мерседес». Говорят, его умышленно покурочили.

Не усидев на месте, Руднев вскочил на ноги и принялся мерить шагами почти пустую комнату. Тут было где разгуляться. «Не то что в общей камере следственного изолятора, куда ты рано или поздно угодишь, — саркастически подумал полковник. — Если доживёшь, конечно».

Деньги он уважал, а бандитов терпеть не мог. Это был тот случай, когда любовь сильнее ненависти, хотя и не намного. Сочетание столь противоречивых чувств приводило к тому, что полковник Бурлаев был постоянно преисполнен жёлчи.

— Кто мог покурочить «Мерседес»? — трагически воскликнул Руднев, остановившись напротив собеседника. — Зачем? И эти пять трупов! — Он раздражённо ткнул пальцем в снимки, разложенные на столе. — Чья это работа? «Конторы»? Каких-нибудь залётных отморозков? Но какого хрена им понадобилось в дачном посёлке?

Глядя не на Руднева, а на стену с отставшими обоями за его спиной, полковник заговорил, как бы размышляя вслух:

— Представим себе такую ситуацию. Есть группировка численностью в пару сотен стволов. А её лидер занят совсем другими делами. Шампиньоны там выращивает или в политику ударился, не знаю. — Пренебрежительный взмах рукой. — Вместо него у власти оказался какой-нибудь барыга, не пользующийся авторитетом. Держать воинство в ежовых рукавицах он не способен…

— Или делает вид, что он сбоку припёка, — подхватил Руднев, всем весом обрушившись в кресло.

— Никто к его мнению не прислушивается, — монотонно продолжал полковник, — а потому в группировке начался полный разброд. Вот и мочат друг друга бандиты от нечего делать.

— Или по чьей-то указке, — процедил Руднев. — Барыги, они ох какие ушлые бывают… Вот что. — Он требовательно взглянул на Бурлаева. — «Самсоновский» офис прослушивается?

— И проглядывается… Дело житейское.

Руднев удовлетворённо кивнул, хотя, по идее, милицейское признание должно было произвести прямо противоположный эффект.

— Вот! — воскликнул он. — Генеральным директором АОЗТ «Самсон», как вам должно быть известно, числится некто Губерман. Я хочу знать, чем он дышит сегодня, кто с ним рядом сшивается, о чем разговоры ведутся. Это возможно?

Полковник хмыкнул:

— Кто платит, тот и заказывает музыку. Хоть даже реквием Бетховена.

— Про реквием поговорим особо, — сказал Руднев, устремив взгляд в одну точку. — Вечером надо бы опять встретиться, часиков в шесть. Я у вас, кстати, деньги занимал, вот только запамятовал, сколько.

— Три тысячи, — буркнул полковник с отсутствующим видом.

— Точно, — согласился Руднев, вставая. — Вот вечером и отдам. Только разузнать бы о Губермане побольше. Интересная, оказывается, личность.

В ответ — ни слова, только — тяжёлые шаги и грохот захлопнутой двери. Но Рудневу было недосуг учить милиционеров хорошим манерам. Он стремительно нырнул в стенной шкаф, вернулся в свой кабинет, заблокировал запоры и тут же схватился за телефонную трубку. Ему не терпелось услышать голос Губермана, и это произошло уже после второго призывного гудка.

— Слушаю вас.

— Это я тебя слушаю, Боря, — добродушно пророкотал Руднев. — Внимательно.

Злополучный посёлок выбрал Губерман, он же им и занимался. Порядком пощипанную бригаду тоже он туда определял. И «Мерседес» вручал Эрику он…

Пока что Руднев не мог сложить воедино все факты, но надеялся, что сделает это очень скоро. Прижимая трубку плечом к уху, он намалевал на белом листе финской бумаги схематического человечка в очках.

Малюсенькую такую фигурку, возомнившую себя главной на игровом поле.

— Александр Сергеевич? — преувеличенно радостно откликнулся голос на другом конце провода.

Зачем Губерман переспрашивает? Разве не узнал?

Руднев помалкивал, а сам продолжал рисовать. На листе возник прямоугольник, оснащённый кружочками-колёсиками. Ручка добавила к воображаемому «Мерседесу» кудряшки дыма.

— Александр Сергеевич! — Теперь голос Губермана звучал так тревожно, словно он заблудился в темноте.

Чует кошка, чьё сало съела. Руднев улыбнулся.

— Я слушаю, слушаю, — успокаивающе произнёс он. — А ты ничего мне не рассказываешь, Боря.

— Эрик куда-то запропастился, — пожаловался Губерман.

— Вот как?

— Телефон не отвечает, дома никого. И другие пацаны исчезли…

— Какие ещё пацаны»! — машинально одёрнул собеседника Руднев. — Охранники из твоей фирмы, что ли?

— Ну да… охранники.

— В посёлке кто-нибудь дежурит?

— Трое.

— Трое, — повторил Руднев. Он как раз закончил рисовать пять могильных холмиков с крестиками.

Очень наглядно. Восемь минус пять будет три. Все сходится. — Что с заказчиками? — спросил он.

— Один сегодня окончательно созрел, Александр Сергеевич. Деньги приготовил, особняк себе подыскивает. А Эрика нет. Я же не могу сам… — Губерман запнулся.

Конечно, он не мог сам — пытать, убивать. Все всегда чужими руками.

Разглядывая изрисованный лист, Руднев сказал:

— Заказчик — это хорошо. Дорога, как говорится, ложка к обеду. Вечером можно будет разыскать этого твоего заказчика?

— Легко.

— Тогда будь на месте, Боря. Из офиса никуда не отлучайся. Я подошлю специалистов, поработаете вместе.

Губерман принялся что-то пояснять своим напряжённым, вибрирующим голосом, но Руднев заткнул его одним движением пальца. Положив телефонную трубку, он попытался определить, что за картина у него вырисовывается, и грязно выругался. Бред абстракциониста! Ни в какую логичную схему события последних дней не укладывались.

Рудневская рука яростно смяла лист бумаги вместе с маленьким человечком, изображавшим Борю Губермана.

* * *

Шестое чувство не обмануло Руднева — голос главы АОЗТ «Самсон» действительно звучал взволнованно. Хотя причиной тому послужило решение, принятое Губерманом, о котором Руднев пока что ничего не знал.

Мыслей в голове скопилось, как перьев в подушке.

Время от времени в кабинет заглядывали сотрудники, что-то докладывали, в чем-то оправдывались, а он их в упор не видел. Якобы выслушивал, деловито кивал и отправлял восвояси небрежным взмахом руки: позже разберёмся. В действительности же дела фирмы уже абсолютно перестали волновать Губермана. Он был занят тем, что обзванивал различные банки, трастовые компании и прочие места, куда мало-помалу вкладывал свои капиталы, утаённые от «семьи».

Чем дальше продвигалась работа, тем азартнее посверкивали стёклышки губерманских очков.

Некоторые из Бориных должников пытались оттянуть сроки выплат, ссылаясь на разные глупые обстоятельства, но он чётко говорил, куда должны быть перечислены деньги не позднее 10.00 завтрашнего утра, не ленясь лишний раз напомнить, где и на кого он работает.

На самом деле Губерман отныне работал исключительно на самого себя, горячо уважаемого и трепетно любимого. Вырисовывающаяся итоговая цифра — пять миллионов долларов — придавала ему уверенность в завтрашнем дне. До послезавтрашнего дня Губерман задерживаться в директорском кресле не собирался. Подсунуть Рудневу друга детства, Макса Мамотина, а самому срочно сваливать за границу — таков был его план. Как говорил смертник на электрическом стуле, «некогда мне тут с вами рассиживаться».

Что ж, в принципе Боря Губерман вовремя почуял, что запахло жареным, и все просчитал верно. Но не учёл лишь одной мелочи. В самый разгар переговоров с лимасольским «Hellenic Bank» в кабинете генерального директора АОЗТ «Самсон» ожили милицейские микрофоны, включавшиеся до сих пор урывками, в целях экономии магнитофонной плёнки. Медленно и неумолимо вертелись бобины, фиксируя каждое слово, произнесённое Губерманом. И обратного хода у этого процесса не было.

Глава 24

ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ

Планета Земля продолжала выделывать в пространстве сложнейшие кульбиты, а её разумные обитатели, если только не покоились в могилах и не спали, так же неустанно вращались среди себе подобных, выясняя и налаживая свои непростые человеческие отношения. Один только маленький изгой по имени Саня был предоставлен самому себе. Во всяком случае он чувствовал себя так — самым одиноким существом во Вселенной.

Пришёл ко мне нелепый сон… Душит мрак со всех сторон…

Кажется, получилось неплохо, подумал он и тут же скорбно улыбнулся своим мыслям. На самом деле все получилось плохо, так плохо, что хуже не придумаешь. Он сунул в рот сорванный колосок и с остервенением впился в него зубами. Когда стебель был измочален до неузнаваемости, четверостишие приняло законченный вид.

И вижу я из темноты: уходишь ты, уходишь ты…

Стало жаль себя до слез. Даже Ксюху Саня жалел не Так сильно, как себя. Потому что для неё все закончилось. А Саня…

Чем выше поднималось солнце, тем более бессмысленной представлялась в его беспощадном свете затеянная вылазка. Это был не Дикий Запад, и дело происходило не в ковбойском посёлке, а в самом обычном, дачном, где не принято орудовать «кольтами» среди бела дня, даже если кто-то возомнил себя мстителем из Техаса. И засел Саня не в каком-нибудь живописном каньоне, а на краю мирного пшеничного поля, откуда виднелась незатейливая шиферная крыша сторожки. Под этой крышей обитали амбалы, которые не стали бы изображать из себя трех перепуганных поросят, если бы Саня вздумал колотить в дверь, потому что на злого и страшного Серого Волка он никак не тянул. Исходя из этого обидного для него факта, он решил устроить засаду у дороги. В полусонных грёзах все происходило легко и просто. Вот три амбала открывают ворота и едут в своей амбальской машине по своим амбальским делам. А вот на их пути внезапно встаёт вооружённый человек. Невысокий, но смелый и решительный. Бах, бах, бах! — в лобовое стекло. Конец эпизода. Уносите покойников.

Так выглядело все ночью. Теперь взведённый курок револьвера напоминал Сане вопросительно открытую пасть, ждущую от обладателя конкретных действий — прямых и бесповоротных. Хуже всего было то, что Саня не знал, как возвратить курок в исходное положение. По его убеждению, это могло закончиться выстрелом, громким, оглушительным выстрелом. Может быть, он ошибался. Но экспериментировать почему-то не хотелось.

Саня с ненавистью посмотрел на револьвер и с не меньшей ненавистью на солнце, не пожелавшее отложить восход на потом. Теперь обязательно придётся что-то делать: то ли использовать похищенный револьвер по назначению, то ли возвращать его Громову. Никогда ещё Саня не ощущал неопределённости и бессмысленности своего существования так остро, как сегодня.

В нескольких шагах от него валялся полуразложившийся трупик суслика (сурка? хомяка?). Сквозь его оскаленную пасть и пустые глазницы оживлённо сновали муравьи. Возможно, незадолго до смерти суслик тоже вынашивал мстительные планы. Теперь валялся, ни на что не годный, и пованивал дохлятиной.

Приснилось мне, что умер я. Ах как холодна земля!

И слышу я: из темноты…

Когда до Саниных ушей донёсся шум автомобильного двигателя, он привстал и увидел, как от ворот в его направлении движется красная машина. Две антенны колыхались над ней подобно рапирам, которые пробуют на гибкость. За рулём сидел один из ненавистных амбалов. Наступил момент истины.

Саня вышел на обочину, лихорадочно прикидывая, какой глаз следует зажмурить во время выстрела.

Левый?

Машина неумолимо увеличивалась в размерах.

Уже можно было расслышать постреливание камешков, вылетающих из-под её колёс — паф… паф… паф…

Или все же следует зажмурить правый глаз?

Пока Саня соображал, прикрывая револьвер корпусом, автомобиль, раскачиваясь на волнистой дороге, неспешно проплыл мимо. Грозный и неуязвимый, как танк, в который не отважился швырнуть гранату маленький солдатик.

Уязвлённый и подавленный, вернулся Саня на свой наблюдательный пост за кустом репейника и попытался взбодрить себя добрым глотком водки, оказавшейся тёплой и невероятно вонючей. Никакого заряда бодрости выпитое не принесло. Крабовые палочки, механически перемалываемые Саниными зубами, не имели вкуса. На душе было пакостно — самое подходящее состояние для того, чтобы придумать завершающий куплет.

И вижу я из-под земли, как чужие руки увели…

Кого и куда увели чужие руки, связно изложить не удавалось. Саня задумчиво всколыхнул содержимое бутылки и попытался подстегнуть творческое воображение ещё одним глотком. Закончилось это полным конфузом. Фыркнув, как будто он собирался гладить отсутствующую сорочку, Саня выплюнул изо рта ядовитое пойло и удушливо закашлялся. Бутылка, сверкая на солнце, полетела в пшеничные дали, к которым, несмотря на этикетку, не имела ни малейшего отношения.

Хорошо бы отправить вслед за ней вонючего суслика или самому перебраться от него подальше, вяло подумал Саня, но с места не сдвинулся. Он не нашёл бы себе места даже в самой густой тени, как не находил его под палящим солнцем. Не осталось у него таких дел, ради которых стоило бы суетиться, двигаться.

— Саня!… Са-а-аня!…

Это вновь подал голос Громов — в который раз за это утро? И снова Саня не откликнулся. Он окончательно возненавидел этого человека. Громов был способен на такие поступки, которые оказались не под силу Сане. И никакие поэтические метафоры не могли подсластить эту горькую пилюлю.

Прошло ещё некоторое время, и объект Саниной ненависти возник на чужом участке. Спокойный, невозмутимый, он как ни в чем не бывало расхаживал вокруг принадлежащего совсем не ему джипа, а потом и вовсе забрался в него, как в свой собственный.

Этого и следовало ожидать, жёлчно подумал Саня.

Такой же бандюга, как все те, с кем он воюет. Ничем не лучше. Даже хуже, значительно хуже, потому что притворяется положительным героем. Подонок и лицемер.

Джип завёлся. Стронулся с места. Промчался мимо на всех парах, преследуемый чёрным псом. Громов уехал в неизвестном направлении, бросив Саню на произвол судьбы. Сломал ему судьбу и бросил.

Чтоб он сдох!

Как только в раскалённом, зыбком воздухе повисло это проклятие, Саня понял, как ему быть дальше.

Провожая взглядом удаляющийся джип, он постепенно оживал, словно с его души мало-помалу снимали тяжёлый камень.

В беспросветном отчаянии, охватившем Саню, наметился выход, свет в конце тоннеля. Прямая дорожка в милицию, где следует все честно рассказать, от начала до конца. Чего невиновному человеку бояться? Зачем прятаться? Саня никого не калечил, не убивал. Пошёл на поводу у безумца, верно. Стал свидетелем его преступлений, да. Но не более того. За то, что не сразу сообщил об убийстве Ксюхи, по головке, конечно, не погладят. И поделом! Он с готовностью искупит свою вину. Зато Ксюху экс… эксгумируют и похоронят по-христиански. И с квартирой разберутся. А Саня начнёт все заново, начнёт, как говорится, с чистого листа. Станет вести нормальную, осмысленную жизнь. Он молод, умен, талантлив. У него все ещё впереди, так что нечего строить из себя безразличного ко всему суслика, откинувшего лапки кверху. Все, что произошло в этом проклятом посёлке, — это просто…

— Бред какой-то! — с наслаждением выговорил Саня. И повторил с ещё большей убеждённостью:

— Бред сивой кобылы!

Стало легко и просто. Один только изготовленный к пальбе револьвер мешал окончательно отделаться от прошлого. В милицию следовало идти с чистой совестью и полностью разоружившимся, иначе не так поймут — ненароком запишут в пособники убийцы.

Осторожно сжимая в руке ребристую рукоять смертоносного механизма, Саня зашагал в направлении ставка, мечтая поскорее услышать бульканье, с которым утонут страшные воспоминания.

Концы в воду, думал он на ходу. Вот и весь сказ.

На слабые попытки вьюнков удержать его, цепляясь за ноги, Саня не обращал ни малейшего внимания.

* * *

Одиночество и тишину Ванька переносил плохо, ещё хуже, чем головную боль с бодуна. А потому из дома выбрался он ранёхонько, ещё затемно. И часам к десяти утра находился в состоянии лёгкого ошеломления, вызванного распиваемой из горлышка водкой. Если он родной дочери больше не нужен, то себе — тем более. Таков был на сегодня Ванькин наипервейший тост.

На заветный островок Ванька больше не совался, отпугиваемый его жутковатым видом. Омертвелый, почерневший, как гнилой зуб великана, торчал он посреди ставка немым укором неизвестно кому. Ванька на него старался не глядеть, от пёрышка самодельного поплавка глаз почти не отрывал. И все равно остров давил его своим присутствием, пока водка как следует не разогналась по Ванькиным жилам, подобно белке в колесе.

Ведёрко, прихваченное Ванькой, оставалось абсолютно пустым. Пропал его рыбачий дар, зато жажда все усиливалась. Сделав очередной обжигающий глоток из горлышка, Ванька потянулся за сигаретами и поперхнулся от неожиданности. За его спиной стоял невесть откуда возникший парень. Вроде как улыбчивый, даже симпатичный. А глаза пустые, как у дохлой рыбы. Оттого и усмешка его скорее пугала, чем радовала. С таким же выражением лица Ванькин сосед кабанчиков забивал.

— Рыбачим? — спросил улыбчивый.

— Оно так, — осторожно согласился Ванька, прислушиваясь к хлопанию автомобильной дверцы за кустами. Не один, значит, гость пожаловал. Так и оказалось.

Пока первый парень, посмеиваясь, какой-то анекдот про рыбалку рассказывал, по тропинке спустился его приятель, коренастый, плотный и плешивый, хотя больше тридцати ему не дашь. Оба в пиджаках, несмотря на несусветную жару. От этого смотрелись они подозрительно, как шпионы или инопланетчики.

В горле у Ваньки враз сухо сделалось, словно он с десяток песен без передыху отгорланил.

— Ты местный, дядя? — поинтересовался плешивый.

— Не то чтобы, — ответил Ванька и махнул рукой в сторону шоссе. — Я дальше проживаю. В деревне.

— А рыбу часто ловишь? — подключился улыбчивый. — Вчера, например, ловил? Или позавчера?

— Позавчера мы работали, — ответил Ванька, прокашлявшись. — А вчера — да, было дело. Опосля обеда.

— «Бээмвэшку» не примечал? Фиолетовую?

— Не-а.

Ванька не понял, о чем идёт речь, но ничего фиолетового он и в самом деле не видел, если не считать собственных трусов.

— Мы из милиции, — неожиданно признались парни и одновременно взмахнули в воздухе карточками, похожими на проездные билеты, только с фотографиями.

Ванька покосился на бутылочное горлышко, предательски торчащее из травы, и потускнел. Однажды он побывал в милиции — давно, ещё когда рождение сынишки обмывал. Так его там побили сильно и до утра в клетке продержали, как обезьяну в зверинце.

А часы и деньги отобрали.

— Вон оно как, — тоскливо протянул Ванька, пытаясь незаметно дотянуться до бутылки ногой. Хотел её в воду спихнуть, да сам туда чуть не бултыхнулся.

Его за шиворот придержали и посмеялись незлобиво.

— Не напрягайся, дядя. Мы не по твоей части, не на вытрезвитель работаем. — Это плешивый сказал.

— Из УБОПа мы, — добавил улыбчивый приятель. — Бандюков ловим. Много их тут у вас? — Буднично так спросил, как будто речь про окуней шла.

— Разве они у нас водятся? — засомневался Ванька.

— А как же! — весело воскликнул плешивый. — Они теперь всюду.

Ваньку даже в жар бросило. Значит, пока он тут рыбалил, его могли ограбить налётчики? Денег в карманах немного осталось, но все ж таки!

— Беглые, что ли? — уточнил он. — Зэковцы?

— Зачем беглые — нормальные бандиты, — обиделся плешивый. — Ну, такие крутые, все на понтах, пальцы веером. — Он показал. — С пушками, на дорогих тачках… Неужто не доводилось встречать? Ванька пожал плечами. Пушки какие-то, тачанки… — Будто махновцы из кино на тему Гражданской войны.

Парни переглянулись.

— Пошли отсюда, — предложил улыбчивый. — Что с него, дремучего, возьмёшь.

Плешивый сделал было шаг назад, но вдруг как гаркнул:

— Э, э!

Невольно вздрогнув, Ванька обернулся. На косогоре появилась голая по пояс человеческая фигурка с большущим револьвером в руке. На Ванькином языке оружие это называлось «левонверт», а его обладатель был «мальцом», хоть и давно не бритым. Тот самый, что вчера мостился на утопшем бензовозе, как мокрый цуцик. Услышав окрик, он оторвал взгляд от земли и попытался попятиться, что сделать на крутом травянистом склоне было довольно сложно.

— Стоять! — закричал улыбчивый милиционер, вмиг перестав улыбаться.

— Брось ствол! — взвизгнул плешивый по-бабьи.

Оторопевший малец с размаху сел на задницу. Револьвер в его руке грохнул, да так громко, что у Ваньки уши заложило.

Малец зашевелил губами, но слова его были неразборчивы. Плешивый что-то проорал в ответ, доставая из-под пиджака маленький чёрный пистолет. Его напарник тоже запустил руку под мышку. А малец уже приподнимался с травы, показывая свои пустые растопыренные ладони. Дымящийся револьвер валялся у его ног. Ванька услышал:

— Я нечаянно!… Нечаянно!…

Малец ещё не успел распрямиться до конца, как вдруг — будто по столу сдуру доской шарахнули. На груди мальца, слева, дополнительный сосок появился — крохотный, тёмный. Переступив через револьвер, он пошёл вниз, прямо на плешивого, из пистолета которого поднимался дымок.

Тумп! Этот выстрел прозвучал глуше, но громче.

Вторая пуля тоже попала в приближающуюся безволосую грудь — туда, где цыплячьи рёбрышки сходились аркой. Мальца качнуло назад, но ноги уже несли его вниз, все быстрее и быстрее.

Ванька едва успел увернуться от бегущей фигуры.

Провожая её оторопелым взглядом, он увидел, что спина у мальца вся мокрая и красная. Споткнувшись у самого берега, он рухнул лицом вниз, да так и остался лежать — наполовину в воде. Ноги, обутые в не по росту большие кеды, ещё подёргивались, но вода у берега быстро темнела, принимая бурый оттенок.

Утоптанная трава притянула Ваньку, вынудив его сесть там, где он стоял.

— Вот же блядство какое, — пожаловался плешивый плаксивым голосом. — Откуда он взялся?

Его спутник, вместо того чтобы ответить, приблизил своё лицо к Ванькиному и сказал:

— Ты же видел, как этот бандит на нас напал, верно?

Он опять улыбался, хотя лучше бы этого не делал.

От такой улыбки у Ваньки засосало под ложечкой.

Как будто змея перед ним маячила, а не человеческое лицо.

— Он не то чтобы напал, — напомнил Ванька, втягивая голову в плечи. — Он как бы даже наоборот…

— Мало ли, что тебе с пьяных глаз померещилось! — Это плешивый подключился. — А дело было так, запоминай… Мы тебя опрашивали, так? Вдруг этот, с револьвером, появился. Он первый выстрелил. И только тогда мы огонь открыли.

— Ну, вспомнил? — нетерпеливо спросил второй.

— Вроде как. — Ванька отвёл глаза.

— Молодец. Будешь теперь нашим свидетелем.

— Не надо, — взмолился Ванька. — Я не умею свидетелем.

— Научим. Протокол подпишешь — и свободен.

Главное, чтобы ты ничего не напутал. Сначала бандит палить начал, и только потом уже мы… Так? Так, я тебя, гнида, спрашиваю?!

— Да-а! — завопил Ванька благим матом. Ещё бы не согласиться, когда тебя промеж ног хватают пальцами, цепкими, как клещи.

Позже Ваньке и впрямь стало казаться, что дело было так, как ему втолковали. Однако мальца все равно было жаль. Такой щуплый, безобидный на вид.

И чего на рожон полез?

Глава 25

В ЧЁРНОМ СВЕТЕ

Восседать за рулём тонированного «Мицубиси Паджеро» было почти то же самое, что управлять небольшим межпланетным кораблём. Рядовые транспортные средства реагировали на соседство джипа с нескрываемой опаской. Держали дистанцию, подрезать даже и не пытались, безропотно пропуская в любой ряд. Громов впервые понял причину, по которой соотечественники спешили потратить первые же заработанные деньги на иномарки покруче. Из такой машины унылая действительность выглядела по-другому. Не зная, что тебя ждёт завтра, ты все равно начинал взирать на мир с самомнением победителя.

Пьянящее, как молодое вино, чувство.

Порывшись в «бардачке», среди залежей кассет с приблатненным шансоном и слащавой попсой. Громов с приятным изумлением откопал коробочку древних хитов «Роллинг Стоунз». Ещё совсем молодые, дерзкие и бесшабашные английские парни охотно включились на всю катушку, увеличивая ощущение скорости.

Станет небо чёрным и цветы — чернее нет. Пусть даже солнце льёт на землю чёрный свет…

Это походило на заклинания. Которые, черт подери, звучали в затемнённом салоне джипа очень даже убедительно. Сколько раз Громов заводил песню сначала? Десять? Двадцать? Он понятия не имел. Очень уж она соответствовала его настроению. И сердце с готовностью отбивало заданный «роллингами» ритм.

Пусть будет мрак… мрак… мрак…

Одновременно с последними тактами мелодии Громов подкатил к вещевому рынку и затормозил на стоянке. Выключил двигатель, магнитофон. Но впечатление, что он стремительно мчится навстречу неизвестности, не исчезло. И солнце, на которое он посмотрел, выбравшись из машины, легко было представить себе чёрным.

* * *

Никого не удивило, что чёрный джип был брошен без присмотра. Когда владелец ведёт себя так беспечно, он знает, что делает. В любом случае мужчина, оставивший джип, не принадлежал к тому типу людей, которым хочется давать советы. Даже платные.

Одет он был очень просто, проще не придумаешь.

Далеко не новые джинсы, небрежно расстёгнутая синяя рубаха. Приглядевшись повнимательнее, на ней можно было заметить бледно-розовые следы тщательно застиранных пятен. Явно не от варенья или компота. Безногий инвалид афганской войны, собиравший подаяние у входа на рынок, как глянул, сразу смекнул — кровь. А в необычном медальоне на груди мужчины в синей рубахе он угадал расплющенную пулю.

Разбитная торговка косметикой при виде загорелого мужчины с необыкновенно ясными глазами принялась перекладывать товар. Когда она наклонялась, её фасад просматривался в вырезе блузки до пупа, и торговка на этот раз превзошла себя, едва не перевалившись через прилавок к ногам мужчины. Но он в её сторону даже не глянул, прошёл мимо. И, провожая его разочарованным взглядом, торговка подумала, что шансов закадрить такого

— не больше, чем завлечь ковбоя с рекламы «Мальборо».

Мужчина продвигался сквозь толпу, как бесплотный дух, никого не задевая и сам избегая столкновений.

Громов? Ну конечно же, он. Кто ещё способен вести себя с достоинством испанского гранда, находясь среди людского столпотворения?

Мужчину в джинсах узнал бывший сексот КГБ, кандидат экономических наук Онищук, раскинувший свою скатерть-самобранку прямо на асфальте.

На ней хаотично громоздились бэушные бытовые приборы, разнообразные детали и инструменты. Человек с понятием обнаружил бы здесь все, что может пригодиться в хозяйстве, — от электрических счётчиков, которые Онищук снимал по ночам в соседних подъездах, до оконных шпингалетов, которые он свинчивал у себя дома.

Громов его не замечал, шёл своей дорогой. И для Онищука было большой неожиданностью, когда он остановился напротив и бросил небрежно, будто они виделись только вчера:

— Привет.

— Здравствуйте, Олег Николаевич. — Онищук давно зависел не от «конторы», а от собственной изворотливости и расторопности, но многолетняя привычка брала своё, заставляя позвоночник почтительно прогибаться в пояснице. — Рад вас видеть живым и здоровым. Все там же трудитесь?

— Похоже, что нет. — Громов непонятно чему усмехнулся. — Аббревиатура поменялась.

— ФСБ? — изумился Онищук.

— СЗС.

— И как это расшифровывается?

— Сам За Себя.

Онищук смешливо закудахтал. Ему было приятно сознавать, что не один он выбит из привычной колеи. Громов внимательно посмотрел на него, и пришлось Онищуку делать вид, что он надсадно кашляет, а не веселится.

— Мне нужно сделать кое-какие покупки, а шляться по рынку нет желания, — сказал Громов. — Подсобишь по старой памяти?

— А как же! — воскликнул Онищук. Воспоминания о тех годах, когда он исправно стучал на всех окружающих, включая собственную супругу, были не самыми приятными в его жизни. Но посредническая деятельность сулила доход, а это было главным в той новой жизни, к которой без особого успеха пытался приспособиться Онищук.

— Во-первых, мне нужен самый прочный и надёжный автомобильный трос, который здесь можно найти. — Громов загнул палец.

— Сейчас сбегаю, тут рядом… За товаром присмотрите?

— Присмотрю. Но я ещё не закончил.

— А? — Онищук замер в неустойчивой позе бегуна, сообразившего, что сделал фальстарт.

— Наручники. — Теперь на громовской руке загнутыми были уже два пальца, и это походило на постепенно сжимающийся кулак. — Не какие-нибудь допотопные железки, а хорошие браслеты, самозатягивающиеся, с зубчиками.

— Есть у меня такие, — засмущался Онищук. — За тысячу отдам. Но тут один нюанс.

— М-м? — заинтересовался Громов, прикуривая сигарету.

— Ключика нет. Защёлкиваться наручники защёлкиваются, а открывать их скрепкой приходится. Или с помощью иных подручных средств.

— Ключик, пожалуй что, не понадобится, — решил Громов после недолгого раздумья. — Показывай свою цапку.

Онищук успешно провёл торговую сделку, а потом смотался к местным автомобильным магнатам и возвратился со сверхпрочным импортным тросом, запросив за него чуть ли не вдвое больше реальной стоимости. Громов торговаться не стал. Оплатил и эту покупку, но уходить не спешил, стоя на месте и разглядывая товар.

— Что за зажигалка? — спросил он, щурясь от сигаретного дыма.

— «Зиппо», — похвастался Онищук. — С лучших времён осталась. Воронёная сталь, час непрерывного горения. А на корпусе, — он поднёс зажигалку к глазам покупателя, — девушка в развевающемся платьице. Это фирменный знак, которого на нынешних подделках не встретишь.

Громов принял вещицу из рук Онищука, чиркнул колёсиком и установил горящую зажигалку на раскрытой ладони, любуясь почти незаметным в дневном свете пламенем. Захлопнув откидывающийся колпачок, попросил:

— Заправь.

— Да она и так почти полная!

— Вот и дозаправь, чтобы совсем полная стала.

Пока Онищук возился с баллончиком, Громов поинтересовался:

— Как живёшь, секретный сотрудник Ясень?

Онищук хотел в ответ съязвить, но совершенно неожиданно для себя признался:

— Хреново. Вешался два раза.

Громов помолчал, прежде чем задать следующий вопрос:

— За зажигалку сколько просишь?

— Пятьсот! — заявил Онищук со злобной решимостью. Ему стало обидно, что он не услышал в голосе собеседника даже намёка на сочувствие.

— Вот, тут ровно полторы тысячи.

Громов протянул ему стопку сотенных купюр, а остальное сунул в карман. У него на две-три бутылки пива оставалось, не больше. Глаз у Онищука был намётанный.

— А я не нищенствую, спасибо.

Он попытался возвратить лишнее, но Громов мягко отстранил его руку:

— Лучше скажи мне, как до Мушкетовского кладбища лучше добраться. Там у меня родители.

Онищук выпучил глаза:

— Вы что же, ещё ни разу у них на могиле не побывали?

Глаза Громова сверкнули, но голос его оставался совершенно невыразительным:

— Знаешь, прежде мне как-то не приходило в голову любоваться могилами. Дата рождения. Дата смерти. А то, что между ними, быльём поросло.

— Почему же тогда…

Вопрос повис у Онищука на кончике языка. Глядя куда-то сквозь него, Громов пробормотал:

— У меня ведь тоже однажды появится своя могила. — Он вставил в рот очередную сигарету, забыв поднести к ней пламя зажигалки. И бросил, прежде чем уйти:

— Хочу посмотреть, как это будет выглядеть.

Он зашагал прочь. Тяжёлая бухта троса в его руке казалась невесомой, как моток лассо. И, глядя ему вслед, Онищук незаметно для себя расправил плечи, чего не делал уже целую вечность.

* * *

Мужик плёлся вдоль дороги такой понурой походкой, словно скопировал её у бродячей собаки, которая уже давно помышляет о смерти, а не о дальнейшем существовании. Когда он оглянулся через плечо на догонявший его джип, Громов не сразу признал в нем Ваньку — так сильно тот изменился. Лицо постарело и почернело. Видать, сильный пожар полыхал в его душе после дочкиной исповеди. Стоило лишь посмотреть ему в глаза, и сразу стало ясно; знает. Всю горькую правду, без прикрас.

Притормозив, Громов высунулся в окно:

— Куда путь держишь, Иван?

— А то вы не знаете. Второго искать иду.

Так, стало быть, и об участии Громова успела Варя поведать отцу.

— Зачем ты со мной на «вы», если я с тобой на «ты»? Непорядок.

— Непорядок — это когда милиционеры с бандюками схожи, а бандюки насильничают, от милиционеров не таясь, — сказал Ванька, сплюнув в пыль.

— Так ты, значит, несправедливость решил топором править? — прищурил глаз Громов, изучая оттопыривающийся пиджак собеседника.

— А если и так? — спросил тот с вызовом.

— А если так, то сунь свою железяку в багажник и садись рядом. Поможешь мне в кое-каком деле, потом водочки выпьем, за жизнь поговорим.

Ванька оживился:

— Если в таком деле, какое вы вчерась на мамотинском подворье затеяли, то я согласный. Ух, я бы им, сволочам!.. — Он потряс кулаком.

— Ну, на сегодня у нас задача мирная, — усмехнулся Громов. — Что касается парня, которого ты собираешься уму-разуму учить, то он, наверное, смылся давно.

— Жаль, — крякнул Ванька и полез в автомобильное нутро. Чинно сложив руки на коленях, он осмотрелся и неожиданно заявил:

— Взорвать бы её, к японе матери. Не верю я, что в нищей державе в таких машинах честные люди разъезжать могут.

— Это не мой джип, Иван.

— Знаю, что не ваш. Иначе не сидел бы тут, рядом с вами.

— А водку пил бы? — ехидно осведомился Громов.

Помолчав немного, Ванька честно признался:

— Водку пил бы. А только машину потом все равно бы взорвал.

— Да нет, приятель, — погрустнел Громов. — Кто пьёт с кем попало, тот потом дрыхнет без задних ног и ни хрена вокруг себя не видит. Пока в жопу жареный петух не клюнет.

— Меня уже клюнул, — просто сказал Ванька и надолго умолк, устремив неподвижный взор на проплывавшую под колёсами дорогу. Как будто перед его глазами прокручивалась собственная бестолковая жизнь.

Глава 26

НА КРУГИ СВОЯ

На снимках мёртвое Санино лицо, окаймлённое бородкой, не производило впечатление юного или наивного. Напротив, посмертный оскал придал ему достаточно свирепое выражение. Вылитый киллер, тем более что невзрачность его фигуры скрадывалась фотографическими масштабами. Плюс револьвер, преподнесённый крупным планом, и увеличенные входные отверстия от пуль на груди трупа.

Руднев отложил стопку снимков и откинулся на спинку кресла. Полковник Бурлаев, сидевший точно на таком же, его примеру не последовал. Ножки кресел на конспиративной квартире были хлипкими.

Подломятся — всю солидность враз растеряешь.

— Кто таков? — спросил Руднев, кивнув на фотографии.

По правде говоря, полковника это абсолютно не колебало. Более того, он полагал, что оперативники очень удачно шлёпнули бестолкового парнишку с револьвером. Есть на кого списывать трупы в дачном посёлке. Люди уже были отозваны оттуда и занимались более важными делами.

— Личность покойного выясняется, — сказал полковник, делая озабоченное лицо. — В республиканской базе данных он не значится. Обычное дело для опытного исполнителя. Выйти на заказчика теперь вряд ли удастся.

— Так какого же!.. — вскипел Руднев, но тут же взял себя в руки и сменил тон на нейтральный. — Живым никак нельзя было взять?

— Он был ещё тот волчара! — Полковник цокнул языком. — В одиночку на двух вооружённых убоповцев попёр. Но так оно даже к лучшему.

— Что — к лучшему? Что ему язык теперь не развяжешь?

— Завести уголовное дело легко, а вот закрыть… — Полковник сделал многозначительную паузу. — Вот выйдем мы, к примеру, на заказчика, а тот начнёт показания в прокуратуре давать.

— Мне-то что за дело?

— Я так полагаю, что заказчик входит в ваше ближайшее окружение. Нужны вам его показания?

— Губерман! — выдохнул Руднев. — Его работа! — Казалось, он помаленьку выпускает пар, чтобы не захлебнуться переполнявшей его яростью.

Бурлаев промолчал. Если кому-то не даёт покоя еврейская фамилия, то это чужие проблемы. Плевать было полковнику на то, кто кого заказывает и перезаказывает в этом бандитском мире. В мутной воде лучше рыбка ловится. Полковник чувствовал, что заработает сегодня значительно больше, чем рассчитывал. Серьёзные дела затевались. Это было видно по напрягшемуся лицу собеседника.

— Губерман, — убеждённо повторил Руднев, закуривая вот уже третью сигарету подряд.

«Совсем не бережёт здоровье, — равнодушно подумал полковник. — И правильно делает. На долгие годы оно ему не понадобится. Такие всегда умирают в расцвете сил. В лучшем случае вспоминают славные деньки на нарах».

— Его слушали? — спросил Руднев. Заметив, как поскучнел милиционер, он достал из кармана белый конверт и швырнул его на стол. — Вот. Как договаривались.

Конверт моментально исчез. Окаменевшее лицо полковника смягчилось.

— Генерального директора АОЗТ «Самсон» весь день слушали и продолжают слушать, — сказал он. — Аппаратура на голос включается, плёнку в паузах зря не жрёт. Но язык у вашего Губермана — что помело.

До 17.30 целый роман успел наговорить. Вот перезаписи.

С этими словами Бурлаев выложил на столе башенку из пластмассовых коробочек. Руднев нетерпеливо сгрёб их, взвесил на ладони, как будто это имело особое значение, и положил себе на колени.

— Есть у меня к вам ещё одна просьба, — признался он, хмуря брови. — На полу, слева от вас, свёрток лежит. Загляните.

Полковник последовал предложению и почувствовал, что у него пересохло во рту. Сто тысяч долларов, если верить надписям на банковских упаковках.

Такие деньги за мелкие поручения не платят.

— Сегодня мне потребуется много ваших людей, — заговорил Руднев глухо. — Вплоть до СОБРа.

Задача намечается такая…

Выслушав план собеседника, полковник замялся.

— Провернуть такое в одиночку мне не под силу.

— Так поделитесь там у себя, — раздражённо проворчал Руднев. — Не мне ментов учить, как это делается.

«Не тебе!» — согласился Бурлаев мысленно.

— Посоветоваться надо, — сказал он вслух. — Часика через два перезвоню.

— Через час! — отрезал Руднев. — И ни минутой позже!

Можно было сохранить чувство собственного достоинства и потерять деньги; Полковник УБОПа поступил наоборот. И впервые с того дня, когда он переступил порог этой квартиры, удалялся Бурлаев не вразвалочку, а чуть ли не трусцой, как халдей, торопящийся обслужить богатого заказчика.

Проводив его взглядом, Руднев прихватил кассеты и заперся в своём кабинете. Он слушал записи урывками, нетерпеливо перематывая плёнку вперёд, но и этого было достаточно для того, чтобы понять, где собака зарыта. Сразу несколько собак.

Судя по переговорам Губермана с банками, этот умник дербанил бабки. Чужие бабки. Те, которые не попали в карман Руднева, а значит, фактически были вынуты оттуда.

Крысеныш запасливый! Кто мог ожидать от него такой прыти? Там лимончик, там половинка. И все за бугром, от греха подальше. Туда-то Губерман и намыливался завтра, судя по заказанному авиабилету Курганск — Стамбул. Решил, падла, челноком заделаться, с большущей сумкой. А в ней

— обналиченные доллары. Пять миллионов, надо же! С ними хоть на Кипре осесть можно, хоть в Аргентине. Или все же Израиль? Теперь это не важно. Осталась Губерману только одна дорожка — очень короткая и прямая.

Что касается кровавых событий в дачном посёлке, то тут, по мнению Руднева, все было предельно просто. Позарившись на лёгкие деньги, Губерман решил сыграть втёмную. Сговорился с Эриком, и стали они на пару всем подряд особняки липовые впаривать, вырученные деньги под себя подгребая. А Рудневу голову морочили, время тянули. Когда миллионов порядочно на банковских счетах накопилось, Эрик, естественно, делиться предложил, да было поздно.

Губерман киллера нанял и такую свинцовую кашу заварил, что всем тошно стало. Ушлый, паскуда! Мало того, что хозяина обобрал, так ещё и подставил его капитально. Теперь как локоть к носу ни прикладывай, а за оставшиеся дни выполнить требования президентского наместника нереально. Оставалось лишь отступать на заранее подготовленные позиции.

Выключив магнитофон, Руднев положил перед собой лист бумаги и вооружился ручкой. Не было счастья, да несчастье помогло, подумал он, быстро набрасывая схему своих будущих действий. Скоро все будет разложено по полочком. И некоторых, думал Руднев злорадно, полочки ожидают самые неожиданные. В холодильниках моргов.

* * *

Криминальная империя Руднева базировалась на четырех китах с авторитетными в преступном мире именами. Каждый из них располагал собственной дружиной боевиков, внушительным арсеналом и занимал примерно равное положение в «семейной» иерархии.

Попка-диспетчер обзвонил их всех, назвав время и место сходки. Не офис, не ресторан и даже не какое-нибудь укромное местечко под открытым небом. Дом Руднева, только подъезд и квартира другие. Настоятельная просьба: во дворе шухера не устраивать, сходиться чинно-благородно, без вооружённых до зубов головорезов. Потому и время было назначено каждому с разбежкой в пять-десять минут, чтобы уважаемые люди не гурьбой в дом вваливались, а поодиночке.

Намеченные посиделки в домашней обстановке показались криминальным генералам кощунственной насмешкой над прежними славными традициями.

Итальянец почти исчерпал кредит доверия, отпущенный ему за былые вклады в общак. Купленная им за сумасшедшие бабки воровская корона если ещё и не упала, то едва-едва держалась на горделиво поднятой голове. С тех пор как Итальянец почти отошёл от дел, прикрываясь еврейским барыгой и задвигая красивые речи на телевидении, многое изменилось и в его владениях. Сколоченная им группировка находилась на грани развала. Ещё соблюдались неписаные законы, ещё выполнялись приказы, даже лавэ, худо-бедно, наверх отстёгивались, но все это было лишь видимостью. Приближённые Итальянца все меньше праздновали друг друга, все чаще собачились по поводу и без. Если бы не эти тёрки, они, пожалуй, давно завалили бы Папу сообща. В одиночку решимости пока не хватало, но если кого-то окончательно задавит своя персональная жаба. Итальянцу — вилы.

Хотя бы за то, что с ментами слишком близко сошёлся. Стоит одному бросить предъяву: «ссучился!» — и остальные дружно подхватят. Все к тому и шло.

Слон, к примеру, уже просчитывал такой вариант и долго раздумывал, принимать ли ему приглашение Итальянца или послать подальше вместе с его депутатским мандатом и прочими выгибонами. Останавливало подозрение, что на сходняке общество сговорится против него. Слона, и тогда хоть на матрасы с братвой ложись, хоть в общую могилу. Порвут. Вокзалы под себя подомнут, гостиницы, турфирмы.

Когда такой лакомый кусок держишь, охотники сожрать тебя вместе с ним всегда найдутся.

Нерусский человек Арам тоже колебался, прежде чем отправиться на сходку без трех или хотя бы двух боевых экипажей. А когда решился, трижды поцеловал свой нательный крест и попросил господа быть ему опорой и защитой. Он всегда загодя подвох чуял, Арам. Аккуратный, подтянутый, обряженный в китель со стоячим воротником, он смахивал чем-то на пастора, особенно после того, как серебристую бороду отрастил. Перетирать с ним вопросы было все равно что с иезуитом спорить — всегда на слове поймает, а сам тысячу наговорит, но ни одного такого, за которое зацепиться можно.

Ступая мягко, как камышовый кот, он проследовал в нужный подъезд через шесть минут после Слона, и тем, кто наблюдал за ним издали, почудилось, что у входа он на скорую руку перекрестился.

Выждав ровно десять минут, навстречу неизвестности отправился грузный Леха Ярославский, сильно подозревавший со стороны Папы какую-то подлянку. Его бизнес был более цивилизованным, чем откровенний рыночный рэкет Арама. Леха опекал автосалоны, рестораны и казино, частенько появлялся также в кабинетах управляющих банками. Его, конечно, рады бы не пускать на порог приличных заведений, но тем не менее он всюду был вхож, открывал нужные двери ногой, а уходя, мог милостиво потрепать по щеке даже самого владельца единственной авиакомпании Курганска, и тот бы только польщенно улыбнулся. До того как у него наладились с Лехой столь дружеские отношения, магнат передвигался на двух ногах, а теперь пользовался костылём. Когда партнёры докучали расспросами, отшучивался: мол, неудачно с парашютом прыгнул. Что было ложью чистейшей воды, поскольку Леха Ярославский его без всяких подручных средств с семиметровой вышки в пустой бетонный бассейн снарядил. Но лишь теперь Леха, кажется, начал понимать, что испытывает человек, падающий с высоты.

Под ложечкой у него засосало, когда в подъезде ему преградили путь двое штатских мусорской наружности. Представились невнятно и давай охаживать Леху ладошками — гладили, мяли, щупали, как доступную бабу. Но совсем не по себе ему стало, когда «вальтер» у него изъяли, а разрешение на ношение оружия ловко вытащили из кармана. И теперь интересовались с наглецой, по какому такому праву Леха с пушкой по городу расхаживает?

— Вы же сами документы у меня из кармана вынули, — возмутился Леха.

— Неужели? — синхронно осклабились менты. — Из какого?

Перед началом операции они получили вполне определённые инструкции: гостей встречать без должного почтения, гонористых сразу ставить на место, при необходимости даже ломать немного. Насчёт алкоголя специальных распоряжений не было, но почти все задействованные убоповцы хорошенько приняли на грудь.

— В каком кармане разрешение было, тебя спрашивают? — юродствовали менты, развернув Леху возмущённым лицом к стене. — В этом?

Чья-то пятерня принялась лапать ягодицы и промежность обыскиваемого. Получилось двусмысленно и обидно.

— Что ж вы творите, козлы? — выкрикнул Леха, содрогнувшись от унижения.

— Что? Ты как нас назвал, бандитская морда?

И тут грозный Леха Ярославский, державший под ружьём не менее полусотни вольных стрелков, неожиданно уразумел, что один на один с ментами — беззащитный и безоружный — он является рядовым гражданином Российской республики со всеми вытекающими отсюда последствиями. Для начала его впечатали лицом в стену, потом развернули и пристукнули уже затылком, после чего направили дальше, наградив пренебрежительным поджопником и советом запастись на обратную дорожку перевязочными материалами.

Растрёпанный и истерзанный, Леха, очутившись в кабине лифта, принялся лихорадочно шарить по карманам в поисках подброшенного патрона или пакетика с морфием, но ничего там не обнаружил. Вместо того чтобы обрадоваться, он со всей дури бухнул кулаком в стену лифта. Из пиджака пропали не только деньги, но даже расчёска и зажигалка.

Леха не подозревал, что легко отделался. Свирепого Слона до него вообще встретили жёсткими зуботычинами, а потом ещё вчетвером охаживали дубинками, пока тот не перестал огрызаться и махать руками. Арама уложили лицом на пол и во время обыска постоянно наступали ему на пальцы, надеясь, что бандиту откажет христианское смирение. Арам долго крепился, и все обошлось бы, не помяни он адвоката.

После этого до лифта ему пришлось добираться по-стариковски, в три погибели.

Всего этого Леха Ярославский не знал, а потому лихорадочно приводил себя в порядок, чтобы не появляться перед честной компанией с носом, перепачканным побелкой и кровью. А тем временем в подъезд пожаловал последний из четвёрки, Червоня.

Этот имел за плечами опыт боксёра-чемпиона и уголовника-рецидивиста, а потому, нарвавшись на ментов, с ходу залепил одному из них промеж глаз.

Им занялись камуфлированные молодчики в масках и тяжёлых ботинках, а потому до нужной квартиры он добирался дольше всех.

В итальянской команде его открыто уважали за физическую силу и тайно презирали за умственную отсталость. К тому же отрасль он курировал малопочетную — проституцию. Утеплёнными кошёлками торговал, другими словами.

Что касается Руднева, то на все недостатки Червони (кроме одного, самого главного) он смотрел сквозь пальцы. Если бы не чрезмерная потливость, то все закончилось бы для Червони иначе. Но во время стычки с ментами он сильно вспотел и в таком виде ввалился в нужную квартиру. Выносили его потом — ещё не до конца обсохшего — вперёд ногами.

* * *

Каждому из поочерёдно входящих в комнату гостей приходилось дожидаться начала разговора стоя, потому что единственное кресло занимал Руднев, а второе он распорядился убрать. Слон, испытывая сильную неловкость оттого, что его заставляют торчать столбом, попытался было умоститься задом на старом журнальном столике, но Руднев демонстративно забросил на него ноги и с вызовом посмотрел на приближённого. Поведение хозяина было из ряда вон выходящим. Он даже не отвечал на приветствия гостей, а молча разглядывал их с неприятной усмешкой на губах. Если бы у гордого человека Арама не конфисковали ствол, то он, может быть, уже пустил бы его в ход. А так — терпел. Как и все остальные.

Когда они наконец собрались вместе, подавленные тем, как обошлись с ними на входе в подъезд, Руднев соизволил разжать губы.

— Ну, с чем пожаловали, гости дорогие?

Словно он никого не ждал, а соратники припёрлись сюда по собственной инициативе, и никто им тут особо не рад.

— Нет, ну что за дела, я не врубаюсь, — угрожающе протрубил Слон.

Руднев заинтересованно приподнял бровь.

— Менты в подъезде беспредел творят, — подключился Леха Ярославский, чуть гнусавя из-за распухшего носа.

— Шмонают, как сявок последних. — Вспотевший Червоня смахнул со лба пот, но лицо его так и осталось влажным.

Нерусскому человеку Араму тоже было что сказать, но лишь до тех пор, пока в руке Руднева не возник никелированный пистолет, который он пока ни на кого не направлял, а просто разглядывал, давая понять, что оружие интересует его куда больше оскорблённых гостей.

— Ай-яй-яй, — пробормотал Руднев, когда в комнате воцарилась тишина.

— Нехорошие менты, бяки!

Разве можно правильных мальчиков обижать? Ну ничего, Папа им по попкам задаст: ата-та, ата-та! Будут знать, как беспредельничать…

— Слышь, — вскипел Червоня, — ты нас позвал, чтобы дурней из нас лепить? Не нравится мне этот базар гнилой, конкретно не нравится!

Высказавшись подобным образом, он покосился на соратников, но те промолчали, заворожённо наблюдая за тем, как Руднев передёргивает затвор пистолета. Чувствуя себя все более неуютно, Червоня переступил с ноги на ногу и попытался смягчить своё выступление:

— Обидно, Итальянец.

— Что-что? — Руднев расслабленно положил вооружённую руку на ляжки, но таким образом, что дуло пистолета оказалось направленным Червоне куда-то в область живота. И Червоня вспомнил вдруг, что однажды получил огнестрельное ранение в брюхо — едва выкарабкался с того света. А ещё вспомнил строгий приказ не произносить прежнюю кличку главаря. — Обидно, говорю, Александр Сергеевич, — поправился Червоня. Пот заливал его глаза, как будто он плакал.

— Сам-то ты кто? — вопрос Руднева был хлёстким, как удар кнута.

Червоня опять оглянулся на братву и опять не получил поддержки. Разговор он затеял, ему и продолжать.

— Что притих? — глумливо осведомился Руднев. — Позабыл, кто ты есть? Так я напомню. Николай Панкратович Бубенчиков, верно? Как к тебе обращаться? Панкратыч? Или лучше просто — Бубенчиков?

Зрители, которых этот диалог пока что не касался никаким боком, сдержанно засмеялись. Червоню они не уважали, а без своей клички он вообще выглядел дурак-дураком. Не вовремя сунулся с «Александром Сергеевичем», вот и был пойман за язык. Итальянец, правда, самолично распорядился обращаться к нему исключительно по имени-отчеству, но на то он и Папа, чтобы отдавать приказы и их же отменять.

Червоня обливался потом и сверкал глазами, словно его обругали последними словами. Руднев уловил опасную перемену в его настроении и переключил внимание на остальных. Нагибать людей нужно постепенно, а то ведь и распрямиться могут в самый неподходящий момент.

— Вижу, придётся знакомиться заново, — сказал он с ясной, обезоруживающей улыбкой. — Лично я — Итальянец. Теперь ты откликнись.

Приглашающий взмах стволом адресовался Слону, и он решил не кокетничать:

— А то ты не знаешь, Итальянец… Слон я.

Он тоже улыбался, потому как понимал: выйти из этой комнаты суждено не каждому. Зато потом…

Итальянец насмешливо наблюдал за ним. Слоновьи морды плохо приспособлены для сокрытия тайных планов. А слоновьи головы — не для того, чтобы думать. Их набивают или опилками, или чужими мыслями — в зависимости от обстоятельств.

И Итальянец заговорил — размеренно, монотонно, убедительно, как опытный гипнотизёр, постепенно завладевающий вниманием аудитории. Иногда в его голосе проскальзывали вопросительные нотки — он как бы советовался с собравшимися. Потом Итальянец переходил на беспрекословный тон, рубя воздух решительными жестами. И, главное, все фразы его были правильными, убедительными. Он говорил о прописных бандитских истинах, и недоверие мало-помалу таяло в глазах слушателей.

…Разве ваш Папа скурвился, ссучился? Он же о вас, глупых, заботится, в «белом доме» сидя, политического деятеля из себя корча. Ему, Папе, это одному нужно? Или всей семье, безнаказанно жирующей в области? А? То-то и оно! Силы и власти у итальянской семьи стало больше или меньше? А денег?

И когда в последний раз с ментовкой непонятки возникали? Или с центровыми? Или с залётными?..

Слон, Леха, Арам, даже Червоня — все они уже кивали в такт его словам, и, убедившись в этом, Итальянец бросил своим псам кусок, щедро сдобренный ненавистью. Боря Губерман в интеллигентных очочках. Крысеныш, запустивший руку в общак. Нате!

Рвите!

— Падла он, — коротко сказал Червоня, разглядывая свои кулаки, накачанные парафином для удара убойной силы. — Хрен проссышь, сколько он бабок под себя загребает. Одно слово — жидяра.

— Ты, конечно, извини, Итальянец, — вмешался Арам, — но я тебе как на духу скажу, не стану держать камень за пазухой… Губермана ты сам наверх задвинул. А это непорядок. Барыга — он и есть барыга. Хитрозадый и мутный.

— Согласен. — Итальянец наклонил голову, проверяя заодно, снят ли пистолет с предохранителя. — Какие будут предложения?

Леха изобразил, как он натягивает кое-кого на кое-что, сопроводив пантомиму короткой репликой:

— На кукан Губермана!

— Под асфальт! — рявкнул Слон.

Вот и все. Обида, недовольство, подозрительность вмиг растаяли перед лицом общего врага. А уж когда дело дошло до перераспределения губерманского бизнеса, во взглядах гостей не осталось ничего, кроме преисполнившего их азарта. Спиртовые каналы и водочные линии перешли Слону, который даже хрюкнул от удовольствия. Бензиновая и угольная темы поручались людям Арама. Курировать Кредитные и финансовые операции отныне должен был Леха.

— А я? — спохватился Червоня, сообразивший вдруг, что лично он пока радуется вместе с остальными неизвестно чему. Выражением физиономии смахивал он на ребёнка, которому не досталось мороженого.

Только дети никогда не потеют, как взрослые мужики, подумал Итальянец, глядя на Червоню. Решение сходняка следовало скрепить кровью, не важно чьей. Ещё минуту назад главным кандидатом в покойники оставался Слон. Но теперь Итальянец брезгливо втянул ноздрями кислый запах, наполнивший комнату, задумчиво уставился Червоне чуть повыше глаз и пробормотал:

— Тебе, брат, похоже, ничего не осталось. Разве что кладбищенский бизнес.

— Я что, венками торговать стану? Гробами?

Итальянец прищурился.

— Зачем же гробами? Тебе одного хватит.

Лоб у Червони отличался не высотой, а шириной и гладкостью. Даже в моменты сильнейшего умственного напряжения на нем никогда не собиралось больше двух продольных морщин. Между ними и прошла пуля, посланная из ствола со встроенным глушителем. Плонк! Словно пивную банку откупорили.

Продырявленная голова ударилась о стену, к которой прислонился спиной Червоня, и тут же качнулась вперёд, как бы любопытствуя: что происходит?

— Стучал, — холодно пояснил Итальянец опешившим зрителям. — Проходил у ментов под оперативным псевдонимом Пекарь. Вот и спёкся…

Обвинение было бездоказательным, но Итальянец небрежно покачивал стволом своего пистолета, давая возможность каждому заглянуть в его зияющее дуло.

В любой момент оно могло выплюнуть огонь — ещё раз… другой… третий… Затем внимание гостей переключилось на Червоню, который, издав страшный хрип, рухнул лицом вниз посреди комнаты. И можно было с уверенностью утверждать, что зрительские симпатии находятся не на его стороне.

— Вот я и вернулся, — сообщил Итальянец с приветливой улыбкой. — Вы же этого хотели? Слон?..

Леха?.. Арам?.. — Он поочерёдно смотрел на каждого, и каждый отводил глаза. Итальянец не огорчился. — Не рады, значит? — спросил он весело. — Ну ничего, представление только начинается.

Повелительный хлопок в ладоши, и вот уже в комнате — полным-полно здоровенных парняг в масках, с короткими автоматами в руках. Приближённые Итальянца затравленно озирались, готовясь к самому худшему. Но никто в них не стрелял, их даже прикладами ни разу не задели, обступая со всех сторон.

Просто один из парней включил видеокамеру, а Итальянец поманил к себе Арама, вручил ему свои пистолет и жестом указал на труп: уважь, мол, хозяина. Арам подчинился, а потом Леха и Слон также покорно последовали его примеру.

Час назад в квартиру вошли четыре крутых мужика, вынашивающих планы мести зарвавшемуся главарю. Теперь их осталось только трое, и каждый из них помышлял не о мести, а о том, как сохранить собственную шкуру.

Итальянец улыбался. Отснятая видеокассета должна была обойтись ему в дополнительные пятьдесят штук, но полученное удовольствие того стоило.

* * *

Если бы Губерман услышал продолжение беседы босса с ближайшими приближёнными, то бросил бы все и подался в бега, плюнув на все незаконченные дела. Но он послушно сидел в своём кабинете, дожидаясь дальнейших указаний. Дурацкое, если разобраться, занятие — рассчитывать на завтрашний день.

Беда ведь всегда приходит сегодня. Сейчас.

Беззвучно открылась дверь, и в кабинет вошёл Арам в застёгнутом наглухо френче. Губерман вздрогнул от неожиданности и, вместо того чтобы сигануть в окно, сделал вид, что просто потянулся за какой-то бумагой на столе.

— Добрый вечер, — сказал Арам, приближаясь к хозяину кабинета. Его туфли, пошитые из мягчайшей кожи, ступали по полу совершенно неслышно.

— Привет, — буркнул Губерман, изо всех сил стараясь держаться естественно. Это ему плохо удавалось. Он чувствовал себя неуютно, как во сне, когда ты вдруг оказываешься без штанов в людном месте.

И указательный палец Губермана, которым он решил поправить очки, промазал мимо переносицы.

— Ну, что? — спросил Арам, пряча улыбку в седой бороде.

— Что «что»? — глупо переспросил Губерман.

— Папа сказал, дружок у тебя имеется, с которым потолковать нужно.

— А! Есть такой.

— Так звони.

Сделавшись излишне суетливым, Губерман пробежался пальцами по клавиатуре телефона и, дождавшись ответа, зачастил в трубку:

— Макс?.. Это я. Не узнал, что ли? Значит, хо-хо, богатым буду… Все, говоришь, там будем, хо-хо?.. — Губерман взглянул на Арама, как бы предлагая повеселиться вместе, но, перехватив его изучающий взгляд, резко оборвал смех. — Ты вот что, Макс… К серьёзному разговору готов?.. Чудненько. За тобой мои ребята сейчас заедут, так что одевайся… Что? Нет, Дело срочное. В общем, до встречи…

Закончив разговор, Губерман заговорщицки подмигнул Араму:

—  — Клиент готов к употреблению. Адрес записать или так запомнишь?

Арам медленно покачал головой:

— Вместе поедем.

Губерман скривился, будто уксусу глотнул:

— Зачем вместе?

— Так ведено.

— Но я не могу! Мы же с Мамотиным друзья детства как-никак…

Кончай эту хренотень, Боря, — попросил Арам. — Сказано — вместе, значит — вместе. Ты мне вот что лучше скажи: заготовка у тебя имеется?

— Какая ещё заготовка? — насторожился Губерман.

— Ну, типа окуня, с помощью которого ты первого заказчика раскрутил. Мои пацаны оборжались прямо, когда про этот фокус услышали. — В глазах Арама не промелькнуло ни единой смешливой искорки.

— Да это не я придумал, — неохотно признался Губерман. — Книга такая есть. «Пытки и казни народов мира» называется. Вот, гляди…

Он выложил на стол увесистый фолиант в яркой обложке. Она изображала какого-то библейского мученика, утыканного стрелами. Несчастный выглядел скучным и отрешённым, словно происходящее его совершенно не касалось. Примерно так же вёл себя Губерман, сдавший друга детства бандитам.

Арам внимательно посмотрел на него и предложил:

— Открой наугад.

Репродукция старинной гравюры, помещённая на развороте, Губермана не вдохновила.

— Обычная дыба, — прокомментировал он.

— Не совсем обычная, Боря, — возразил Арам. — Гляди, тут двое подвешены — кто кого перетянет.

Один на цыпочках стоит, а второй в воздухе корячится. Потом наоборот. Прямо как в Писании. — Арам хмыкнул. — Нижайший возвысится, а тот, кто вверху, да будет опущен… Как тебе такая задумка?

Улыбка наискось перечеркнула побледневшее лицо Губермана.

— Годится, — сказал он сиплым голосом.

— Тогда не будем терять время. — Арам указал бородой на дверь. — Вперёд, Боря.

Губерман поднялся с кресла и обвёл взглядом кабинет. Эти стены, мебель, компьютеры и факсы, среди которых он провёл не один год, — все вдруг показалось ему незнакомым, странным, почти нереальным. «Я сюда уже никогда не вернусь», — понял он с неожиданной тоской.

Арам цепко взял его за плечо и подтолкнул к выходу.

Глава 27

НАКАНУНЕ

Первое, что сделал Громов по возвращении из города, — это потрепал выскочившего навстречу Рокки по холке. Приятно было сознавать, что кто-то тебя помнит и ждёт.

Воодушевлённый покровительственной лаской, пёс сделал неуклюжую попытку лизнуть присевшего рядом человека в лицо, но был остановлен укоризненным:

— Фу! Что ещё за телячьи нежности, м-м?

Пристыженный Рокки сделал вид, что он всего лишь намеревался протяжно зевнуть. Актёр из него был никудышный. Усмехнувшись, Громов развернул его мордой к Ваньке:

— Запомни, это — свой.

Втянув знакомый запах, Рокки чихнул, а Ванька уважительно поинтересовался:

— Это тот самый кобель, который Вареньку мою спас?

— Ага, — подтвердил Громов. — Вам сейчас службу предстоит вместе нести. На пару.

— Службу?

— Джип постережете во время моего отсутствия.

У меня тут кое-какое дельце есть.

Поскучневший Ванька присел на корточки и запыхтел сигареткой, отпугивая настырных комаров.

Рокки тоже не проявил энтузизма, когда ему было сказано:

— Охраняй. Я скоро вернусь.

Обнаружив, что человек встал и сделал несколько шагов прочь, пёс двинулся за ним. Ему казалось, что в вечерних сумерках он вполне сойдёт за чёрную тень, присутствие которой не будет замечено. Но Громов оказался не так наивен. Обернувшись, он язвительно осведомился:

— Ты не умеешь охранять? Может быть, тогда тебе известна команда сидеть ?

Вздохнув, Рокки опустил зад на землю.

— А лежать?

И тут нельзя было ничего возразить. Знал Рокки такую команду.

— Вот и лежи, — напутствовал пса Громов, возобновив путь к запертым воротам, за которыми возвышалась тёмная крыша сторожки.

Лишние противники были ему ни к чему. Завтра их и так достаточно наберётся. И вообще присутствие итальянских быков в посёлке представлялось Громову полным недоразумением.

Перемахнув через забор, он направился к крыльцу, на котором расположились охранники. Один, глядя на неспешно приближающуюся фигуру, недоуменно хлопал глазами, а второй вёл переговоры по мобильному телефону, повернувшись к Громову спиной.

— Не, ну если Папа велел, то без базару, — бубнил он в трубку, казавшуюся неестественно маленькой в его руке. — Подежурим до завтра, замётано. Тока тут непонятки. Слон. Мусора весь день вокруг шныряют. Пусть пробьют там, чего и как… Может, принять нас собираются, а? Мы стволы на всякий случай в город оттарабанили, а без них нынче никуда, сам понимаешь… Ага… Угу… Ну все, давай. Мы на связи, ждём.

Его голос звучал в вечерней тишине неуместно.

Умиротворённый лягушачий хор, сверчки, сонное воркование диких голубей на чердаке, и вдруг — базары, непонятки… Вся эта блатная музыка здорово поднадоела Громову за последнее время.

— Вам не на связи ждать нужно, — заявил он, остановившись за спиной охранника, складывающего телефонную трубку. — На привязи.

— А?

Парень обернулся. Его напарник распрямился на крыльце и спросил, скорее ошеломлённо, чем негодующе:

— Ты че, мужик, бесогонишь?

— Тебя самого — на привязь! — нашёлся наконец второй. Похоже, не имея под рукой оружия, он чувствовал себя не слишком уверенно.

— А я не в зверинце обитаю, — возразил Громов.» — Со слонами всякими не общаюсь.

— Ты хоть знаешь, чьё имя треплешь? — зловеще осведомился охранник с телефонной трубкой. Он был высок, широкоплеч, но переходить от разговоров к рукопашной почему-то не спешил. — Знаешь, что за это бывает? Слон — авторитет.

— Я сам себе авторитет. — Громов сузил глаза.

— Ух ты, какой крутой выискался! — съязвил второй парень, мало-помалу заходя ему в тыл.

— Может, стрелку Слону забьёшь?

— А что, — согласился Громов, — и забью, отчего же не забить… Дай-ка телефон. — Он требовательно протянул руку.

Озадаченный охранник машинально протянул ему трубку. В следующее мгновение её элегантный корпус раскололся, как яичная скорлупа. Во лбу охранника, куда впечаталась трубка, остался торчать пластмассовый осколок, а все остальное осыпалось к его ногам.

Того, кто попытался навалиться сзади, пригнувшийся Громов пропустил через себя. Избыточная масса пошла парню во вред, а не на пользу. Было отчётливо слышно, как ёкнула его селезёнка, когда он обрушился на землю всеми своими килограммами.

Все, что успел сделать за отпущенные ему секунды второй охранник, так это извлечь из надбровья осколок трубки. Дело, конечно, нужное, но в схватке — второстепенное. Эта простая истина была вколочена в его башку двумя точными ударами, после чего Громову осталось лишь посторониться, чтобы не быть задетым падающей тушей.

— Похлопай дружка по щекам, — распорядился он, обращаясь к сохранившему сознание парню, сидевшему посреди площадки. — Я намерен кое-что вам сказать и хочу, чтобы вы оба хорошенько запомнили мои слова.

— А чего это ты тут раскомандовался? — по-детски спросил парень. Левую руку (вывихнутую или сломанную) он прижимал к груди.

Обозначив на губах полуулыбку, Громов задал встречный вопрос:

— Ты предпочитаешь, чтобы приводили в чувство тебя самого?

Пока оба возились на площадке, невнятно бухтя и шурша гравием, Громов успел закурить и сделать пару обстоятельных затяжек. Удостоверившись, что охранники готовы воспринимать его речь, он пронзил темноту сигаретным огоньком и произнёс:

— Если в самое ближайшее время вы не удалитесь отсюда собственным ходом, то вас ждут носилки, гипс и всякие неприятные медицинские процедуры.

Я не шучу.

— Так мы без тачки! — пожаловался тот парень, у которого одна рука сделалась раза в два толще другой.

Громов подумал, что бандитская машина с припрятанным в ней оружием стоит сейчас где-нибудь на платной стоянке, дожидаясь своего часа, и ему вдруг захотелось попросту пришибить обоих не мудрствуя лукаво. Борясь с искушением, он процедил:

— Вы можете научиться ходить пешком прямо здесь. А можете заняться этим в реанимационном отделении. Конечно, не раньше, чем вас отсоединят от всяких капельниц и питательных трубочек.

— Послушай, мужик, — попытался урезонить его второй парень, — чего ты на нас вызверился? Мы ж с тобой вроде как не пересекались. — Его дикция была затруднена повреждённой челюстью. Казалось, он угрожающе выдвигает её вперёд, и это совершенно не соответствовало затравленному выражению его глаз.

— Грядки не надо было вытаптывать, — сказал ему Громов.

— Какие грядки, э? — неуверенно возмутился тот, который баюкал свою руку.

— Клубничные.

Громов отлично знал, что охранники не побегут жаловаться начальству. Их засмеют. Какой» то дачник взял и настучал по голове обоим за вытоптанные грядки. Признайся парни в этом, братва их уважать перестанет. Это в лучшем случае. Нет, они лучше отсидятся где-нибудь, а потом расскажут своим байки.

Про ментовские облавы, про тёрки с разборками и наезды с переездами. Придумают что-нибудь. Котелки у обоих худо-бедно варят, судя по тому, что они даже не пытались возобновить схватку.

— Не трогали мы твою клубнику, — проворчал охранник с травмированным лбом.

— Некогда мне тут с вами препираться, — заявил Громов, холодно глядя на парней. — У вас ровно…

Он отреагировал на изменившееся выражение их лиц мгновенно, но все-таки чуточку позже, чем следовало бы. Ночной воздух за его спиной был вспорот шуршащим звуком, и, отпрянув, Громов успел уберечь от сокрушительного удара затылок, но не правое плечо.

Ш-шух! Мимо пронёсся тёмный силуэт с вытянутой вперёд ногой. Скорее всего он прятался где-нибудь в кустах, куда его загнала большая нужда. Но покатившийся по земле Громов знал точно одно: он допустил непростительную беспечность, не выяснив точное количество охранников. И теперь его застал врасплох самый опасный боец из всей троицы, пружинистый, прыгучий, жилистый, явно владеющий десятком убийственных приёмов.

Пока нападавший по-кошачьи изворачивался в воздухе, парень с повреждённой головой подхватил с земли булыжник и метнул его в лежащего на спине Громова. Он встретил камень подошвами сведённых вместе ног, но это дало прыгуну возможность перегруппироваться и возобновить атаку.

Второй удар пришёлся в левую половину груди Громова, ненадолго парализовав работу сердца. Он умудрился подсечь ноги нападающего, но тот, кувыркнувшись, моментально принял боевую стойку, а на Громова обрушился уже не булыжник, а целый обломок бетонной плиты с торчащими во все стороны прутьями. Как Громов успел откатиться в сторону — одному богу известно. Но он оказался обращённым к противникам незащищённой спиной, и прыгун не замедлил этим воспользоваться.

— А-а-а! — заорал он во весь голос, вероятно, стремясь ошеломить жертву.

И…

Дивясь тому обстоятельству, что вслед за этим ничего не последовало, Громов вскочил на ноги и развернулся на сто восемьдесят градусов. Прыгучий боец стоял вовсе даже не в стойке, а на коленях, да и эту позу сохранял с трудом. За его спиной возвышался Ванька с плотницким топориком наперевес.

— Я его обушком, — сообщил он с извиняющейся интонацией. — Не повернулась рука иначе.

— Это хорошо, что не повернулась, — успокоил его Громов, потирая ушибленное плечо. — Мы же не звери какие-нибудь, чтобы людей за клубнику жизни лишать. — Не давая изумлённому Ваньке опомниться, он переключил внимание на окончательно деморализованную троицу охранников:

— Помните, на чем мы остановились? Вам даётся ровно десять минут, чтобы убраться отсюда. Время пошло.

Прыгун послушно кивнул и, попытавшись встать, упал лицом вниз. Соратники кое-как подняли его на ноги и двинулись всей живописной группой прочь.

— Осталось восемь с половиной минут, — сухо сообщил Громов — А вы ещё должны успеть отомкнуть ворота, снять створки с петель и бросить их в ставок — Мы что, нанимались? — неуверенно возразил кто-то.

— Ровно восемь минут… Семь минут пятьдесят шесть секунд…

В отпущенное им время парни не уложились, хотя их подгонял Рокки, бесцеремонно покинувший свой сторожевой пост. Но Громов не стал их наказывать, пусть возятся. Хоть какая-то польза будет от них в этом мире.

* * *

Положив тяжёлую башку на вытянутые лапы, Рокки делал вид, что спит, а на самом деле незаметно следил за новым хозяином, приоткрывая то левый глаз, то правый. Пёс боялся, что Громов исчезнет, растворится в темноте. Черкнёт темноту огоньком своей сигареты в последний раз и — сгинет.

Уже перевалило за полночь, а они чего-то ждали, расположившись на берегу маленькой компанией:

Громов, Ванька и гордый оказанным доверием Рокки.

На весь посёлок только в одном далёком окне горел свет, и пёс догадывался, почему. Остальные люди погасили свет, опасаясь привлечь к себе внимание неведомых существ, рыскавших во мраке. Рокки твёрдо знал, что эти твари бродят где-то поблизости, хотя ни разу не натыкался на них. Поэтому звезды казались ему их зрачками, хищно сверкавшими в темноте.

Когда Громов и его спутник встали, Рокки моментально перестал изображать дрёму и тоже вскочил на ноги. Следуя за мужчинами, как на поводке, он даже моргать старался пореже, чтобы не выпустить из виду смутно синеющую впереди рубаху своего господина.

Некоторое время они толклись возле джипа, принадлежавшего Мамотину, воспоминания о котором почти изгладились из сознания пса. Мужчины вязали петли на стальном тросе, расстеленном на траве.

Одним концом они прикрепили ею к заду джипа, завели вокруг столба и полезли с тросом в тёплую воду, заставив всех окрестных лягушек заикаться от страха.

Рокки тоже не удержался от сдавленного поскуливания, когда обнаружил, что ставок — вовсе не ставок, а ещё одно небо, перевёрнутое. В нем плавала луна, рассыпавшаяся на осколки, и мерцали искрами тонувшие звезды.

Возвратившийся на берег хозяин был мокрым, слегка продрогшим и почему-то весёлым. Мимоходом склонившись над Рокки, он коснулся рукой его гладкой шерсти и забрался в джип. Пёс вытянулся в одну тревожную линию — от вытянутого носа до кончика хвоста.

— Не волнуйся, — сказал ему Громов. — Никуда я не денусь. Некуда мне деваться, вот в чем дело. Понимаешь?

Ещё бы не понять. Рокки находился точно в таком же положении. Успокоенный человеческим голосом, он опустил зад на землю и, поёрзав немного, выбрал оптимальную позу для терпеливого ожидания. Издали его можно было принять за чёрное изваяние.

Джип ожил: озарился изнутри светом, зарокотал сдержанно, выбросил в ночь первую порцию едкого дыма. По мере того как набирал силу механический гул, Рокки всей шкурой, всем нутром ощущал усиливающееся напряжение. Зашуршали камыши, потревоженные натянувшимся тросом, разошлась вспоротая гладь ставка. И тогда собачьи уши уловили низкое гудение, словно кто-то тронул исполинскую басовую струну. Вау-ау-аууу. Звук становился все выше… выше… Нервы Рокки вибрировали в унисон»

Рррунг! Заставив его вздрогнуть от неожиданности, взревевший джип подпрыгнул на месте. Его передние колёса взмыли в воздух и, бешено вращаясь, вновь ударились об землю. Он то норовил встать на дыбы, то рыскал из стороны в сторону, как заарканенный жеребец. Во все стороны летела взрыхлённая колёсами земля и клочья измочаленной травы.

Воздух пропитался запахом бензина, разогретого металла и тлеющей резины. Р-рунг… р-рунг…

Рокки метнулся в сторону. Джип, нещадно пришпориваемый седоком, тяжело сдвинулся и неохотно пополз дальше. Трос уже не гудел — звенел. Пса обдало фонтаном земли, а, когда он закончил отряхиваться и чихать, прямо на него из воды надвигалась таинственная тёмная громадина. Оседлавший её Ванька что-то кричал.

Рокки не бросился наутёк. Он оставался на месте, пытаясь отпугнуть чудище свирепым оскалом и рычанием. Но потом все-таки пришлось пятиться, постепенно сдавая позиции под напором тупой, безжалостной мощи.

Когда чудище, полностью выбравшись на берег, неожиданно замерло, Рокки тоже остановился. Это было комичное зрелище: бензовоз, облепленный тиной, и хрипящий от ненависти пёс, распластавшийся перед ним в угрожающей позе.

Но Громов, выбравшийся из джипа, не позволил себе даже намёка на улыбку. Он знал, как болезненно реагируют на насмешки хозяев собаки. Тому, кто прослужил двадцать лет в ФСБ, легко представить себя в шкуре служебного пса.

— Ну что, Рокки, — окликнул он ротвейлера, — но пасаран? Они не пройдут, м-м?

Пёс понятия не имел, о ком идёт речь, но стремглав бросился к присевшему на корточки хозяину, надеясь, что успеет прикоснуться языком к его щеке.

Громов распрямился секундой раньше и укоризненно напомнил Рокки, что терпеть не может телячьих нежностей.

— А вот я лично, — сказал приблизившийся Ванька. — за ласку все бы отдал. Это я теперь понимаю, каково без неё. Без любви и ласки скучно жить.

Точно филин в дупле сидишь и глазами на людей лупаешь.

— У тебя есть Варя, — сухо напомнил Громов, сматывая трос в бухту.

— Ей теперь небось не до нежностей, — насупился Ванька.

— Сколько любви отдаёшь, столько её и получаешь. Арифметика простая. Проверь — сам убедишься.

— А вот вас, к примеру, любят?

Громов молчал так долго, что Ванька уже и ответа перестал дожидаться, залюбовавшись звёздами. И невольно вздрогнул, когда за его спиной прозвучало:

— Я, брат, специалист по ненависти. А эта штука — как бумеранг.

— Что за бумеранг такой? — вырвалось у Ваньки.

— Займись-ка бензовозом, Иван. Водоросли его явно не украшают.

— А…

— А бумеранг — это то, что всегда возвращается обратно, — коротко бросил Громов и отвернулся, давая понять, что разговор на отвлечённые темы закончен.

Глава 28

ПО ОБЕ СТОРОНЫ БАРРИКАДЫ

Было утро пятницы, и Итальянец шагал по театральному офису АОЗТ «Самсон» так размашисто, что сопровождавшая свита едва поспевала за ним. Иногда он неожиданно менял курс, и тогда идущие следом проскакивали мимо поворота, а потом всей гурьбой догоняли босса, толкаясь и наступая на ноги соседям.

Давно Итальянец не обходил свои владения, очень давно. Поменялся интерьер и штат сотрудников.

Лично он не собирался знакомиться с каждым, но они должны были понять, с кем имеют дело.

— Ты! — Остановившись на пороге губерманской приёмной, он наставил указательный палец на привставшую секретаршу.

Между ними было метра три, но она почти физически ощутила прикосновение ложбинкой между своими аккуратными грудками, упакованными в кружевной лифчик.

— Я? А в чем, собственно говоря…

— Сегодня останешься после работы. Драть тебя буду.

В трусиках секретарши сделалось горячо. Она не знала Итальянца в лицо, но сообразила, что этот незнакомый высокий мужчина с надменным выражением лица волен тыкать в неё и пальцем, и всем иным, чем пожелает. Разрумянившаяся от своих фантазий девушка охнула и выронила из рук чашку с остатками кофе.

А Итальянец уже шёл дальше, изредка открывая на ходу дверь. Офисная публика заикалась при попытках ответить на самый простой вопрос. Тревожный шёпот провожал босса на всем пути его следования по коридорным лабиринтам.

В уютной берложке штатных охранников он грохнул о пол включённый видеомагнитофон. Торг, нарезанный сотрудницами бухгалтерии, надел вместе с коробкой на голову именинницы. Финансовый директор, ухваченный Итальянцем за шиворот, врезался своим высоким интеллигентным лбом в экран монитора, на котором космические корабли бороздили просторы компьютерной галактики.

Гнев Итальянца был напускным, напыщенным — в полном соответствии с антуражем театрального офиса. На самом деле ему было весело, он был до предела взвинчен, но счастлив, как человек, возвратившийся на родину из дальних странствий. Как здорово сбросить ненавистную личину и вновь стать самим собой, не притворяясь, никого из себя не изображая!

Тихушник Губерман, похерив доверенную ему операцию, разрушил тем самым все политические амбиции босса. Теперь ему, не оправдавшему надежды столицы, грозила не просто опала, а месть по полной программе. Но полномочный представитель президента мог добраться только до Александра Сергеевича Руднева, и.о. губернатора области. Пусть попробует достать Итальянца, если он. Итальянец, снова в авторитете!

В подземном гараже, куда Итальянец спустился уже без сопровождающих, было сухо и чисто. Под потолком еле слышно зудели лампы дневного света.

Машин здесь было собрано предостаточно, но посередине помещения имелось свободное пространство, на котором разместилось несколько человек.

Арам и его люди образовали круг, а в центре его, семеня ногами, приплясывали две голые человеческие фигуры. Иногда они сходились вплотную, сталкивались и снова разлетались в стороны. Их сведённые за спиной руки были вздёрнуты к потолку. Там, перекинутая через трубу горячего отопления, скрежетала стальная цепь, намертво сковавшая обоих. Как только один из пленников умудрялся коснуться ногами цементного пола, стремясь облегчить боль в вывихнутых суставах, второй, зависавший в воздухе, принимался отчаянно извиваться, желая во что бы то ни стало нарушить равновесие. Тот, что потолще, подвывал незнакомым Итальянцу голосом. Его визави тихонько плакал. Это был Боря Губерман, абсолютно непохожий на себя без иронично посверкивающих очков.

— Перетягивание каната проходит с переменным успехом, — доложил Арам не без юмора.

— Что рассказывают интересного? — спросил Итальянец, награждая помощника беглым поцелуем и принимая ответный.

— А что они могут рассказывать, когда их ни о чем не спрашивают? Вас дожидаются, как было ведено. — Арам понизил голос. — У Бори Губермана какой-то листок с расчётами нашли. Итоговая цифра — чуть больше пяти миллионов долларов.

— Особнячками, значит, втихую приторговываешь, — прошипел Итальянец, уставившись на бывшего фаворита.

— Александр Сергеевич! — взмолился тот, раскручиваясь на цепи. — Это недоразумение! Я все объясню!

— Закрой хлебало! — Итальянец отвернулся.

Выставив вперёд ладонь, он терпеливо ждал, пока закончатся осторожные прикосновения лап поочерёдно приближавшихся боевиков. Причастившиеся отходили с глуповато-счастливым видом. Некоторые из них лицезрели Папу впервые, и для них церемония рукопожатий означала очень многое. Итальянец усмехнулся.

— Зубки господину Губерману зачем попортили? — спросил он, присмотревшись к своему генеральному директору. — Сопротивлялся, что ли?

— Не! — отозвался один из боевиков Арама, похожий на жизнерадостного дебила. — Мы с пацанами так думаем, что он, тварюга, цепь пытался перегрызть.

— А!.. Алек!.. Александр Сергеевич!..

Тут Губермана, потерявшего опору под ногами, поволокло в сторону и закрутило-завертело, как новогоднюю игрушку на ёлке. Его товарищ по несчастью временно умолк. Стоя на цыпочках, он лишь шумно переводил дыхание и весь напрягался, не давая вздёрнуть себя снова.

Хищные челюсти наручников вгрызлись в запястья обоих чуть ли не до кости. Вокруг никелированных браслетов лохматилась, содранная до кровавого мяса, кожа. Итальянец с удовольствием полюбовался вывихнутыми плечами Губермана, его сведёнными воедино лопатками и бугрящимися на спине позвонками. Задав ему пинком новую орбиту вращения, он полюбопытствовал:

— Давно эти члены так телепаются?

— Часа четыре, не больше, — ответил Арам. — Пока цепь до нужной длины подгоняли, пока то да се…

— А изобретение чьё? Мне нравится.

— Можно считать, что Губерман сам себе казнь выбрал.

Заслышав свою фамилию, генеральный директор оживился. Зацепившись пальцами ног за невидимые неровности пола, он переместил центр тяжести на себя и, искательно заглядывая Итальянцу в глаза, зачастил:

— Александр Сергеевич… Не надо больше… Я все исправлю, все верну-у-у!..

Тут перевес вновь оказался на стороне напарника, и, дико взвыв, Губерман взмыл вверх с закатившимися глазами. Заподозрив, что он собирается потерять сознание или вообще окочуриться, Итальянец требовательно крикнул:

— Хватит! Снимите эту дохлятину!

— Обоих? — уточнили бойцы.

— Обоих.

Когда пленников поставили перед ним на колени, Итальянец внимательно посмотрел на них. Измождённое лицо Губермана было залито слезами, но все ещё светилось робкой надеждой. Его товарищ по несчастью уже ни на что не надеялся — глаза мёртвые, пустые, губы мелко трясутся. Ухватив его за подбородок, Итальянец резко спросил:

— Как тебя зовут?

— Макс… Максим Мамотин…

— Ты понимаешь, Максим, что твой друг детства тебя подставил? Ты здесь по Бориной наводке.

Пленника, похоже, совсем не волновало, как и почему он очутился в подземном гараже. Он просто очень хотел выбраться отсюда, хотя шансов у него практически не было.

— Я сделаю все, как скажете, — произнёс он замогильным голосом. — Подпишу любые бумаги, сделаю перечисления… Отпустите только… Богом молю…

— Встань! — велел Итальянец.

Мамотин выпрямился, готовый в любой момент снова бухнуться на колени. Сосредоточив мрачное внимание на его съёжившемся хоботке, Итальянец протянул руку в сторону зрителей и потребовал:

— Нож! Острый!

Перехватив его взгляд, Мамотин по-детски прикрылся ладонями и тоненько крикнул:

— Я же сказал, что все подпишу!

— Ну и что теперь? — насмешливо спросил Итальянец, сжимая рукоять тяжёлого тесака, положенного на его ладонь. — Орденом тебя наградить?

— Посмертно! — хохотнул кто-то из бойцов.

Губерман всхлипнул. Наградив его многообещающим взглядом, Итальянец опять пошевелил пальцами в воздухе:

— Стул дайте.

— Может, кресло принести?

— Стул! Деревянный!

Когда приказ был выполнен, Итальянец перевернул стул вверх ножками и с неожиданной яростью прыгнул на него, без труда отломив спинку. Сухой треск дерева прозвучал как выстрел, заставив присутствующих вздрогнуть. Рыхлые щеки Мамотина мелко затряслись. Покосившись на него, Итальянец присел возле сиденья с растопыренными ножками и принялся строгать одну из них, с усилием откалывая длинные неровные щепы.

Услышав смешки бойцов и дробный перестук капель там, где стоял Мамотин, Итальянец не оторвался от своего занятия.

Закончив работу, он выпрямился и полюбовался делом своих рук. Заострённая ножка поломанного стула выглядела очень убедительно.

— Ну что, Макс, играет очочко? — весело поинтересовался он.

Дар речи вернулся пленнику лишь с третьей попытки.

— Я подпишу, — пролепетал он. — Печать при мне.

— Твои деньги мне на хрен не упали! — отрезал Итальянец. — Подойди сюда.

С явным усилием волоча босые подошвы по цементному полу, Мамотин подчинился.

— Ближе, — подбадривал его Итальянец. — Ещё ближе… Этот стул всегда будет находиться здесь, в гараже. Посмотри на него внимательно. Вспоминай, когда будешь сидеть в директорском кресле. И если когда-нибудь твоя задница вздумает вилять, то вот что её ожидает…

Превращённая в кол ножка стула выжидательно уставилась вверх.

— Стул?.. Директорское кресло?.. — Мамотин выглядел совершенно потерянным.

— Я беру тебя вместо Губермана. — заявил Итальянец безапелляционным тоном. — Человек, который способен заработать два с половиной миллиона для себя, не оставит в обиде и своих новых товарищей… Верно я говорю?

Бойцы сдержанно загоготали, но уже не злобно, а дружелюбно.

— Я согласен. — Глаза Мамотина увлажнились.

— Куда же ты денешься, — усмехнулся Итальянец. — Сейчас ты наденешь штаны и обстоятельно побеседуешь со своим другом детства. Он должен подробно рассказать, сколько денег успел у меня натырить, где их хранит и как до них добраться. Коллеги тебе подсобят, если вдруг господин Губерман вздумает запираться, но, думаю, до этого дело не дойдёт… Да, Боря?

Губерман подался вперёд, вытянув шею, как примерный ученик на уроке любимого преподавателя.

— Я все расскажу, Александр Сергеевич!

Итальянец не удостоил его взглядом.

— Арам, проводи меня, — распорядился он, направляясь к выходу. Дождавшись, когда фигура во френче пристроится по правую руку от него, он сказал:

— Мамотин этот на нас полгодика поработает, а потом мы его заменим. Нельзя барыгам волю давать.

Она их портит. За каждым глаз да глаз нужен… Ну ничего, я скоро порядок в этом крысятнике наведу!

Они начали подниматься по лестнице, когда Итальянец достал из кармана телефонную трубку и немного подержал её перед собой, как бы взвешивая на ладони. Наконец трубка перешла к Араму с напутствием:

— Возьми. Того, кто позвонит, обложишь по полной программе и посоветуешь забыть этот номер, если ему жизнь дорога.

— Кого именно? — деловито спросил Арам, шагая в ногу с боссом по ковровому покрытию коридора.

— На эту трубу только один человек позвонить может, не ошибёшься. — Представив себе лицо полпреда, полагающего, что он достиг таких высот, что обматерить его может один лишь президент, Итальянец улыбнулся. Потом, покосившись на сосредоточенно шагавшего рядом Арама, добавил:

— Трубку после разговора уничтожь. Она мне больше не понадобится.

— Понял. — Они уже стояли на крыльце бывшего театра и одновременно щурились от яркого солнца, ударившего по глазам. — Далеко собираетесь, шеф? — полюбопытствовал Арам, заприметив, что вокруг хозяйского «Мерседеса» собралось несколько машин сопровождения.

— Прокачусь в посёлок злоедучий, — проворчал Итальянец. — Раз уж напряг турок, то отступать нельзя — мы с ними на наркоте скоро плотно повяжемся.

Да и задумку с особняками хоронить рановато. — Он хохотнул.

Степенно огладив седую бороду, Арам задал последний вопрос:

— Как с Губерманом поступить, когда он все выложит?

— На стул, — бросил Итальянец, уже спустившийся на несколько ступеней вниз. По его спине было заметно, что оборачиваться он не собирался.

— На стул так на стул, — пробормотал Арам.

Прежде чем вернуться в офис, он снял с шеи цепочку с крестом и бережно спрятал её в карман.

* * *

Чем ближе к полудню, тем более дремотным и разомлевшим становился посёлок Западный. Жизнь протекала где-то рядом, но все равно мимо, словно расплавленная лента шоссе, огибавшая эти места.

Все оставалось с виду таким же, как недели, месяцы, годы назад. Вот только невесть откуда взявшийся бензовоз торчал посреди грунтовки, вынуждая редкие автомобили объезжать его по бездорожью.

Загорелый светлоглазый водитель оставил капот открытым, давая понять: заглох. Но вместо того, чтобы ковыряться в моторе, он бесцельно расхаживал возле бензовоза да поглядывал на далёкое шоссе. У его ног крутился громадный чёрный пёс, которого мужчина то и дело пытался прогнать прочь. Пёс проявлял завидное упрямство: отбегал на несколько метров и возвращался обратно.

Когда солнце приблизилось к зениту, мужчина зачем-то подогнал вплотную к бензовозу ещё один автомобиль. Шикарный джип выглядел на пыльной дороге совершенно неуместно и окончательно преградил проезд в посёлок. Правда, в такую жару сюда никто не стремился. Они были совсем одни — пёс и человек.

— Полковнику никто не пишет, — пробормотал он. — Полковника никто не ждёт. Так, Рокки?

Пёс приподнял одно ухо и фыркнул.

— Тут ты абсолютно прав, — произнёс человек с таким видом, как будто понимал, что имеет в виду Рокки. — Я до полковника не дослужился, в майорах хожу. Но и мне тоже никто не пишет, как ни странно… А было бы здорово получить письмо. — Он запрокинул голову к небу и мечтательно продекламировал:

— «Громову, лично… Ввиду важности предстоящего задания высылаем вам ящик холодного пива и блок сигарет американского производства. Связную узнаете по стройным ногам, длина которых…»

Почему-то вспомнилась Ксюха, и Громову абсолютно расхотелось зубоскалить.

Он провёл рукой по синей рубахе — там, где ткань сохранила розовый оттенок. После ночного купания и возни с бензовозом она смотрелась не лучшим образом, но Громов и сам не тянул на лондонского денди. Бахромистая дыра на колене джинсов, как у какого-то панкующего юнца; колючая щетина до самых глаз. Послушав, как она шуршит под пальцами, Громов осведомился у Рокки:

— Вылитый разбойник с большой дороги, м-м?

Ротвейлер отрицательно завилял задом, компенсируя таким образом отсутствие полноценного хвоста.

— Хороший ты пёс, а все-таки лучше бы шёл своей дорогой, — предложил Громов уже в который раз за сегодня. — Ничему хорошему ты у меня не научишься Рокки отвернулся и независимо уставился вдаль, словно сказанное его никоим образом не касалось.

Он, когда хотел, совершенно переставал понимать человеческую речь, а других собеседников поблизости не было.

Ванька со своим топориком терпеливо хоронился на пшеничном поле, полагая, что выполняет важную боевую задачу. Ему было строго-настрого ведено не высовываться, пока не будет подан особый сигнал в виде синей ракеты. Поскольку никакой ракетницы у Громова не было, то Ваньке при любом исходе операции предстояло сегодня вернуться домой целым и невредимым. Ничем другим отблагодарить преданного мужика Громов не мог.

Взобравшись на раскалённую цистерну бензовоза, он развернулся лицом к далёкому шоссе. Никаких признаков приближающегося кортежа Итальянца там не наблюдалось, но он остался наверху, не обращая внимания на шквал солнечного света и едкие бензиновые пары, струящиеся вокруг. Горючего в ёмкости было не много — треть от силы. Оптимальный вариант. Ведь если бы цистерна оказалась полной, то даже трехтонный внедорожник вряд ли смог выволочь её на берег.

Курить, сидя на бензовозе, Громов воздерживался.

Оставалось лишь глазеть по сторонам, чтобы не скиснуть от жары и скуки. Самыми интересными объектами для наблюдения оказались две мальчишеские фигурки, пылящие по грунтовой дороге.

«Будете плавать наперегонки, нырять, ловить раков, — обратился к ним Громов мысленно. — Счастливые вы, пацаны, хотя сами не подозреваете об этом. Я в вашем возрасте тоже был счастливчиком, но не радовался этому, полагая, что так будет всегда.

Поздно спохватился. Поздно сообразил, что в детстве каждый день — праздник. Сколько всего можно было переделать за один-единственный день, с утра до ночи! Подраться и помириться с лучшим другом…

Тайно влюбиться в незнакомую девчонку… Затеять любую из тысяч известных игр… Обменять коллекцию марок на коллекцию значков, а значки снова обменять, например, на отряд солдатиков, а потом отливать их фигурки из расплавленного свинца, добытого из куска кабеля… И ещё остаётся время на футбол… На страшные байки у костра… На «Двух капитанов» или «Трех мушкетёров»… И…»

Глаза Громова сузились, Мальчишки, увлечённые беседой, находились уже совсем близко от бензовоза. Старшему было лет десять, его спутнику и того меньше.

— Артамонова, сучка, тридцатник мне торчит с июля, — бубнил он. — Я ей: «Отдавать когда думаешь?» А она: «Потом, потом». И лыбится.

— Нет башлей — пусть натурой расплачивается, — авторитетно заявил тот, что постарше. — Ты её на остров замани, там мы её живо на хор поставим.

— Мне-то какая с того маза? — Маленький пренебрежительно сплюнул. — Мне деньги нужны.

— Если Артамонову подгонишь, мы тебе с пацанами по червонцу скинемся, внакладе не будешь… Погодь! — Старший пацанёнок остановился возле бензовоза и требовательно уставился на Громова. — Дай закурить!

Он молча покачал головой, меряя взглядом подростка с абсолютно недетским выражением лица.

Вызывающая поза, уверенная посадка остриженной почти наголо головы. Уменьшенная копия молодого бандита, рыскающего в поисках наживы.

— Не понял, — повысил голос пацанёнок. — Нету или жаба давит?

Стремительно наклонившись, Громов поймал его за дёрнувшееся предплечье и, легко оторвав от земли, приблизил к себе.

— А тебе не все равно? — спросил он.

— Больно, гад! — взвизгнул пацанёнок, отчаянно извиваясь всем своим жилистым телом.

Второй застыл с открытым ртом. На его глазах рушился авторитет отчаянного дружка, который, как выяснилось, рановато возомнил себя взрослые — Больно, говорят тебе! Отпусти!

Громов разжал пальцы и, дождавшись, когда пацанёнок лягушонком приземлится возле бензовоза, предупредил:

— В следующий раз схвачу тебя за ухо. Вот тогда будет действительно больно, по-настоящему.

Удалившись на несколько шагов, пацанёнок обернулся с лютой ненавистью во взгляде, но ничего не сказал. Открыть рот он отважился, когда оказался с приятелем на приличном расстоянии:

— Тебе хана, мужик! Пиши завещание!

— Мы тебя достанем! — подхватил голос с писклявинкой. Громов выпрямился и, глядя вслед перешедшим на рысь мстителям, подумал: «Через десять лет они станут совсем взрослыми. Не хотел бы я дожить до старости в такой компании. Нынешние бандиты покажутся в сравнении с этим поколением жалкой шпаной. Теперешние политики — безобидными врунишками».

— Знаешь, Рокки, — пробормотал Громов, — если ты — лучший друг человека, то на свой собачий рай можешь не рассчитывать. Такой грех тебе ни за что не спишется.

На поднявшего голову пса он при этом не смотрел.

Его светлые глаза были устремлены туда, где в жарком мареве возникла вереница разноцветных автомобилей, беззвучно ползущих в сторону посёлка. Струящийся над раскалённым шоссе воздух был зыбок, и призрачные очертания машин постоянно менялись, но это был не мираж.

Автомобили постепенно увеличивались в размерах — первый, второй… четвёртый… шестой… А распрямившаяся на бензовозе мужская фигура в линялых джинсах и развевающейся рубахе была одна-одинёшенька.

Глава 29

ОГОНЬ!

Съёмочная группа была допущена в хвост кавалькальды в самый последний момент, когда Руслан и Людмила, представлявшие собой творческий коллектив программы «Панорама», уже подумывали о том, что вместо передачи в прямом эфире их ждёт грандиозный разнос в кабинете редактора.

Учитывая важность события, им был выделен не разболтанный «РАФ», а новёхонький автобус с красочной эмблемой региональной телекомпании «Регион». Руслан и Людмила, привыкшие путаться в проводах и спотыкаться о сваленные как попало в «рафике» кофры и штативы, чувствовали себя просто отлично. Но лишь до тех пор, пока не сунулись в приёмную Руднева, пригласившего их побывать вместе с ним на месте возведения чудо-посёлка.

В кабинете губернатора не оказалось, и секретарша не могла сказать о его местонахождении и распорядке дня ничего определённого. Она казалась очень растерянной, когда поминутно брала телефонную трубку, чтобы произнести в неё одни и те же слова:

— Нет, Александр Сергеевич ещё не появился…

Нет… Не знаю… Попробуйте перезвонить позже…

— Карауль здесь, а я буду поджидать его на стоянке, — решительно распорядилась Людмила.

Она с недавних пор являлась законной супругой Руслана, была на три года старше и числилась в телекомпании не только ведущей информационной программы «Панорама», но и её режиссёром. Стоило ли препираться с ней Руслану, который был всего-навсего оператором с минимумом жизненного и профессионального опыта?

Он остался в приёмной и проторчал там около двух часов, пока счастливый случай не вывел его на след Руднева.

— Александра Сергеевича сейчас нет, — заученно сказала секретарша очередному посетителю, вошедшему в приёмную.

— Да мы виделись пять минут назад, — отмахнулся тот. — Офис в здании театра знаете? Александр Сергеевич поручил мне забрать у вас всю документацию, касающуюся землеотвода под новое строительство…

Вот записка…

Не дослушав, Руслан пулей выскочил из приёмной и помчался вниз, перепрыгивая через три ступеньки.

Заранее отснятая передача началась в десять утра, но до 12.00 ещё можно было успеть выйти в прямой эфир с заявленным репортажем.

Оставив мужа дежурить в приёмной, Людмила тоже времени даром не теряла. Техническую поддержку её передаче обеспечивал некто Кокушкин, матёрый мужик с развитой мускулатурой и почти незаметными залысинами на висках. В его обязанности входило водить автобус и управляться со всей аппаратурой, которой тот был напичкан. Но Кокушкин, как выяснилось, разбирался не только в технике, но и в женщинах. Он так оперативно снял с Людмилы трусики и уложил её на плед, расстеленный в фургоне, что она даже опомниться не успела, а когда опомнилась, менять что-либо было уже поздно… и глупо.

Живот Кокушкина отклеился от Людмилиного за полторы минуты до того, как боковая дверца отъехала в сторону, впуская в затемнённый фургон солнечный свет и взъерошенную голову Руслана.

— Скорее поехали к театру! — заорал он. — Руднев там!

— Жми, Кокушкин! — распорядилась Людмила, голос у которой был прерывистым, как будто бегала по жаре она, а не Руслан. — Попробуем перехватить его там, — деловито говорила она, демонстрируя завидное хладнокровие и быстроту реакции.

Но и Кокушкин был малый не промах. Незаметно управившись с «молнией» своих бежевых штанов, он наткнулся взглядом на трусики Людмилы, валявшиеся на полу, схватил их и принялся энергично протирать монтажный стол, который, честно говоря, и впрямь был грязноват.

— Давай я, — нетерпеливо предложил Руслан.

— Это моя работа, — с достоинством ответил Кокушкин, сплёвывая на тряпку.

* * *

Направляясь к своему дымчатому «Мерседесу», Итальянец заметил подкативший автобус телекомпании и, конечно, вспомнил о своём приглашении.

Именно поэтому он поманил к себе одного из бодигардов, намереваясь приказать ему послать телевизионщиков куда подальше. Но тут дверца распахнулась, и оттуда высунулась знакомая ведущая, одетая на этот раз не в дурацкие штаны, а в лёгкое платьице, плотно облепившее её разгорячённое тело.

— Александр Сергеевич, — радостно заверещала она, сползая с сиденья на подножку. — А вот и мы!

— Гнать? — предположил телохранитель, механически выдвинув вперёд нижнюю челюсть.

Итальянец не ответил, переваривая увиденное.

Мимолётно оголившаяся ведущая заставила его изменить решение.

— Следуйте за нами, — крикнул он, улыбаясь одной из самых приветливых своих улыбок.

— Я только хотела спросить…

— Разговоры потом, — строго прервал ведущую Итальянец, — а сейчас — все по машинам.

Лично он занял своё место последним, желая удостовериться, что зрение не сыграло с ним злую шутку.

Но как только под платьицем телеведущей, полезшей в автобус, снова мелькнуло то, что ожидал увидеть Итальянец, он удовлетворённо подумал: «Прогрессивная девушка, такую не грех поощрить немного.

Кроме того, когда ещё выпадет случай выступить перед своими земляками?»

Он улыбался, садясь в лимузин, и шутил с водителем на протяжении всего пути. Хорошее настроение покинуло его лишь через полчаса, когда головная машина, свернувшая с шоссе на грунтовку, затормозила впереди, вынуждая остановиться весь караван.

«Мерседес» Итальянца шёл третьим. Высунувшись из окна, он увидел преграждающий ему путь бензовоз с открытым капотом и такими грязными скатами, словно он побывал в болоте. Развёрнутый поперёк дороги джип уткнулся в его зад, как породистый кобель, брезгливо обнюхивающий чужака. На цистерне бензовоза невозмутимо восседал простоватого вида мужик в расхристанной синей рубахе. Он смотрел на собравшихся с вежливым любопытством, не проявляя желания освободить проезд целому скопищу разномастных иномарок.

Повинуясь отмашке Итальянца, бойцы его личной гвардии высыпали наружу. Двенадцать человек рассредоточились на местности, занимая позиции для круговой обороны. Один, придерживая оттопыренную полу квадратного пиджака, направился к бензовозу.

— Сдавай назад, — велел он мужчине, оседлавшему бензовоз.

Чёрный ротвейлер, неожиданно вынырнувший из-под колёс бензовоза, заставил охранника отпрянуть и запустить руку под мышку, но мужчина прикрикнул на пса, и тот послушно уселся в сторонке, открывая пасть лишь для того, чтобы вывалить из неё розовый язык.

Итальянец бросил взгляд назад. Там выказывали своё нетерпение турецкие партнёры, Яшар и Левон, у которых через полтора часа начиналась посадка в самолёт. Подводить их не хотелось. Вряд ли они доверят перевалку оптовых партий наркотиков человеку, который не способен с ходу решать даже самые простые проблемы.

— Пусть проваливает на хер! — крикнул Итальянец бойцу, вступившему в переговоры с водителем бензовоза.

— Слыхал? Проваливай на хер! — велел парень, распахивая пиджак, чтобы собеседник увидел, что находится под его левой полой.

— Не могу, — сокрушённо сказал тот, глядя не на парламентёра, а на Итальянца. — У нас тут авария приключилась. Не видно разве? Джип меня тюкнул, мать его Япония. — Мужчина выругался более пространно и сообщил:

— Владелец за гаишниками отправился. А я жду вот…

— Сейчас дождёшься, — пообещал боец упрямцу. — Сказано, проваливай, значит — проваливай.

— А кто мне ремонт оплатит? — возмутился мужчина. — Если разъедемся, как я потом свою правоту доказывать стану? , — Правоту, говоришь? — засопел боец. Почему-то это слово задело его больше всего. — Правоту, да? — Подтянувшись, он легко взобрался на бортик цистерны и попытался сбросить оттуда мужчину, после чего шумно сверзился на землю сам.

Итальянец не вполне понял, как это произошло.

Почему натренированный, крепкий парень не удержался на бензовозе, если мужчина даже с места не сдвинулся, а лишь лениво взмахнул рукой, точно назойливое насекомое отгонял? Ему показалось, что чёрный пёс глядит на него с ироническим сожалением.

Фа-фа! В хвосте каравана негодующе квакнул клаксон «Вольво», выделенной туркам. Упавший боец свирепо матерился, но встать никак не мог, а только неуклюже перебирал конечностями, как жук, перевёрнутый на спину. Заметив уголком глаза движение справа, Итальянец увидел, что двое его охранников вскинули пистолеты, направив их на безоружного водилу.

— Отставить! — рявкнул он. — Только пальбы тут не хватало, мудачье!

Морщась от жары и яркого солнца, Итальянец выбрался из «Мерседеса» и зашагал по направлению к злополучному бензовозу.

* * *

Руслан тоже полез наружу, когда Кокушкин заявил, что это самый удобный случай вывести изображение на мониторы и отрегулировать все должным образом.

— Сначала общий план дай, а потом картинку покрупнее, — распорядился он, устраиваясь за пультом в наушниках.

— Ага! — откликнулся Руслан, беря камеру наперевес.

Проведя объективом вдоль сгрудившихся на просёлке машин, он поймал в видеоискатель бензовоз и сделал максимальное увеличение кадра. Прямо на него, внимательно и холодно, смотрели глаза водителя. Мужчина сидел на фоне неба, обесцвеченного зноем почти добела Но его глаза выделялись ещё более светлыми мазками. Руслан никогда не видел таких.

— В чем дело? — донеслось до его ушей.

Это вмешался в события сам глава областной администрации Руднев. За ним увязались было плечистые молодцы с крепкими затылками, но он остановил их властным движением руки. Когда водитель повторил свою историю про владельца джипа, обязанного оплатить ремонт, Руднев жестом фокусника выудил из нагрудного кармана две купюры и протянул их собеседнику:

— Здесь двести долларов. Хватит тебе, чтобы поменять заднюю фару на твоём вонючем драндулете? «

— Вот если бы ещё сигаретку…

Руслану вдруг показалось, что водитель паясничает, подделываясь под простачка. Суровое выражение его глаз совершенно не соответствовало ёрничающему тону.

Макушка Руднева, пойманная в видеоискатель, неодобрительно качнулась, но сигаретная пачка все же была извлечена и протянута водителю.

— «Мальборо-лайтс». Устроит?

— Вообще-то я к другим привыкший. — Ухмылка держалась на губах мужчины как приклеенная, но глаза его постепенно раскалялись добела.

Вот тут-то Руслан окончательно понял, что перед ним разыгрывается сцена, от которой скоро будет не отвести ни глаза, ни объектива камеры. Трансляция ещё наверняка не началась, но Руслан нащупал на камере нужный рычажок и включил запись. Закрутились катушки кассеты. С одной на другую перематывалась отснятая плёнка — виток за витком. Неумолимо, как ход разворачивающихся на дороге событий.

— Господи, — прошептала за его спиной выглянувшая из автобуса Людмила. — А я ведь знаю этого человека.

— Откуда? — машинально спросил Руслан, регулируя резкость.

— Его фамилия Громов. Он спас Эллочку от этого ужасного чёрного зверя. Помнишь, я тебе рассказывала?

— Это ротвейлер, а не зверь, — возразил Руслан, изучив пса с помощью видеоискателя.

— Не знаю, — с сомнением произнесла Людмила. — И вообще вся эта история добром не кончится.

Вот увидишь.

* * *

Громов принял из руки Итальянца сигарету, а протянутые доллары проигнорировал.

— Спрячьте свои бумажки, — произнёс он небрежно. — Если я захочу, то завтра у меня целая куча таких будет.

— Что ты сказал? — вырвалось у Итальянца.

— Вы такое когда-нибудь видели? — продолжал играть свою роль Громов, доставая из кармана золотую стрекозу на порванной цепочке. — Высшая проба. — Он щёлкнул языком.

Брови Итальянца вскинулись вверх:

— Откуда у тебя эта цацка?

— Ха, цацка! Она в десять раз дороже «мерса» вашего стоит, — похвастался Громов, поднося кулон к носу собеседника. — Как думаете, на сколько этот брюлик потянет?

— А ну-ка!..

Перехватив протянутую руку, Громов молниеносно защёлкнул на ней один браслет наручников, а второй прикрепил к скобе на цистерне. Не давая Итальянцу опомниться, он чиркнул зажигалкой, прикурил, а потом, не гася пламя, осторожно установил её на кромку открытого люка.

— Теперь начинается самое интересное, Руднев А. С., — предупредил он.

— Ты охуел, мужик? — В голосе Итальянца пока что не было ни гнева, ни ярости. Он ещё только недоумевал. — Что за дела?

— Дела неважные, Руднев А. С., — сказал Громов. — У вас. Я вижу, ваши мальчики в меня целятся, а я при падении непременно зажигалку в цистерну уроню. — Прищурившись, он добавил:

— Кажется, сейчас так оно и произойдёт.

* * *

За спиной Итальянца прозвучал хлопок выстрела.

Судя по визгу пули, она отрикошетила от откинутой крышки люка. Незнакомец, устроившийся с ней рядом, даже бровью не повёл.

— Не стрелять! — заорал Итальянец так громко, что едва не сорвал голосовые связки. Его шейным позвонкам тоже пришлось несладко, когда он обернулся к своим бойцам, держащим на изготовку пистолеты и укороченные автоматы. — Опустили стволы, живо!

— Не опустили, а бросили, — невозмутимо поправил его незнакомец. Глаза у него были серебристые, очень холодные на вид, резко контрастируя с горячим язычком жёлтого пламени, пляшущего на бортике цистерны.

Оценив взглядом эту картину, Итальянец досадливо махнул свободной рукой:

— Бросайте оружие!.. Мы сейчас с этим мужиком договоримся, он отомкнёт наручники, и мы забудем все, что здесь произошло… Верно я говорю, мужик?

— Зовите меня лучше Громовым, — предложил незнакомец. — Если вы хорошенько покопаетесь в своей памяти, то обязательно выудите там эту фамилию.

— А, «контора»! — вспомнил Итальянец. — Но тебя же вроде в Москву перевели.

— Сработал принцип бумеранга, — усмехнулся Громов.

— Слушай, кончай мне тут загадки загадывать! — Морщась, Итальянец подёргал прикованную к бензовозу руку и потребовал:

— Отстёгивай!

— Ключа нет.

Итальянец неестественно засмеялся и произнёс:

— А ты мужик рисковый — с огнём играешь… Или цистерна пустая?

— Полная, — невозмутимо возразил Громов.

В хвосте колонны завёлся автомобиль. Это разворачивались турецкие партнёры, решившие, что им больше здесь делать нечего.

— Доволен? — злобно спросил Итальянец. — Из-за тебя сорвалась сделка на десятки миллионов долларов.

Громов пропустил его слова мимо ушей. Обведя взглядом застывшую вокруг итальянскую свиту и остановив выбор на самом молоденьком охраннике, он велел принести «что-нибудь простенькое», как он выразился, «девятимиллиметровое, автоматическое».

— Ты когда-нибудь держал дохлую крысу за хвост? — спросил незнакомец у парня. — Вот Примерно так и пистолет бери, двумя пальчиками… Пристрелян? — поинтересовался он, когда ствол «ТТ» оказался у него на ладони. — Не знаешь? Ладно, сейчас проверим…

Выстрел прозвучал не правдоподобно громко. Итальянец решил, что «тэтэшник» разнесло в руке незнакомца, но тут позади раздался сдавленный крик, и он понял, что это были сразу два выстрела, слившиеся в один. Обернувшись, он увидел падающего телохранителя с помповым ружьём в руках. Парню явно был присущ героизм, но не меткость и быстрота реакции.

Жаль. Попрактиковаться в стрельбе ему уже было не суждено. Красная метка, образовавшаяся на его переносице, свидетельствовала о том, что отныне он принадлежит к неприкасаемой касте покойников.

— Беспокойный какой народ у вас подобрался, Руднев А. С., — укорил Громов пленника.

— Вуф! — важно поддакнул чёрный пёс, устроившийся в тени бензовоза.

— Что тебе нужно? — выдавил из себя Итальянец.

— Что мне нужно? — Мужчина в джинсах на мгновение задумался, а потом принял решение. — Пусть ваши охранники отъедут к шоссе. Телевизионщики остаются.

— Ты не понял. От меня тебе что нужно?

— От вас? — удивился незнакомец. — Разве не ясно? Я хочу, чтобы вы донесли моё пожелание до своего воинства. Зычным командирским голосом.

— Пусть тогда и телевизионщики уезжают, — предложил Итальянец, мучаясь от унижения. — Нечего им тут делать!

— Как же так: нечего? Вы, Руднев А.С., сейчас выступать будете. В прямом эфире, как и было обещано.

— Болт тебе! — ощерился Итальянец. В запале он даже попытался сделать красноречивый жест, однако наручники сковали свободу его движений.

— Будет так, как я сказал. Или вообще никак не будет.

Произнося эти слова, проклятый камикадзе держал руку возле зажигалки, показывая, что в любой момент может отправить её внутрь бензовоза. Одним щелчком.

Заворожённо следя за пальцами Громова, Итальянец прокричал своему воинству требуемые команды.

* * *

Полковник милиции Бурлаев пожалел о том, что согласился сопровождать Итальянца, задолго до того, как начались настоящие неприятности.

Завалив одного из своих приближённых, человека в криминальных кругах небезызвестного, а потом замазав его кровью ещё троих своих подручных, Итальянец нарушил сразу столько уголовных заповедей, что жизнь его повисла на волоске. Но никакой, даже самый отчаянный бандит не станет сводить счёты в присутствии заместителя начальника УБОПа. Таким образом, приглашая Бурлаева принимать участие в различных рискованных мероприятиях, Итальянец терял тысячу долларов в сутки, а приобретал годы жизни. Неплохая сделка.

В принципе Бурлаева такой расклад тоже устраивал, поскольку, сопровождая авторитета, он получал возможность узнать много интересного и чрезвычайно полезного для своей основной работы. Но сегодня с утра его мучило жутчаишее похмелье — накануне обмывали с коллегами свою самую удачную операцию, принёсшую им сто тысяч баксов. Одна мысль о том, что придётся тащиться куда-то за город в такую несусветную жару, приводила Бурлаева в ужас. Он пересилил себя, потащился. И теперь лежал в кустах со взведённым пистолетом, смахивал с мокрого лица паутину и мрачно следил сквозь листву за происходящим на дороге.

Неподалёку от него притаился молодой член группировки, который, как и полковник, воспользовался суматохой, возникшей при посадке в машины.

Открывать пальбу никто не спешил. Над серебристой зажигалкой по-прежнему мерцал крошечный огонёк, и было достаточно лёгкого толчка, чтобы она упала в ёмкость, наполненную бензином. Но зажигалка не могла гореть вечно. И мужчина в джинсах не мог сидеть на цистерне до скончания века. Рано или поздно ситуация должна была измениться в пользу тех, кто затаился в засаде.

После того как разъехались автомобили, вокруг стало удивительно тихо. Цвиринькали в вышине невидимые пичуги, стрекотали кузнечики. Но слух полковника Бурлаева был занят не этой ерундой. Он старался не пропустить ни единого слова из разговора двух людей, оставшихся возле бензовоза.

— …выпишу тебе чек на лимон зелени, — бубнил Итальянец. — Прямо здесь, не отходя от кассы. Слышишь меня, Громов? Чек можно будет обналичить в любом…

Начало и конец тирады заглушила возня непоседливого соседа в кустах. А из ответа человека по фамилии Громов удалось разобрать одно-единственное — слово:

— …подотрись…

Тем не менее суть состоявшихся переговоров Бурлаев для себя уяснил, сделав вывод, что лично он в мифический чек тоже не верит; и теперь, поглядывая на Итальянца, гадал: держит ли тот золотую стрекозу в кулаке или выронил её на землю. Помнится, пару лет назад из Ростова пришла ориентировка на очень похожую вещицу, похищенную у убитого ювелира.

По оценкам специалистов, та стрекоза с крупным бриллиантом в лапках стоила около четверти миллиона баксов. Если так, то чем раньше Громов пристрелит своего заложника, тем лучше. Уж кто-кто, а полковник милиции всегда найдёт возможность незаметно обыскать труп и так же незаметно завладеть интересующим его предметом.

Он сдул с носа комара, сменил позу и увидел, что Громов созвал на дорогу всех сотрудников телекомпании. Две мужские фигуры и одна женская

— в симпатичном платьице, подол которого затянуло в расщелину между ягодицами. Но ей было не до форса: она поглядывала то на пистолет в руке мужчины, то на труп горе-стрелка, распластавшегося неподалёку.

Зрелище, как заключил Бурлаев, не для слабонервных. Даже ему, повидавшему виды, было неприятно смотреть на лицо, превратившееся в сплошной разинутый рот, перепачканный кровью.

— Ты что, не узнаешь меня, Громов? — неожиданно спросила теледива, и её кокетливый голосок прозвучал в сложившейся ситуации довольно дико.

— Почему же, узнаю, — ответил безразлично мужчина в джинсах и посоветовал:

— Держись от меня подальше.

Теледива раздражённо оправила платье и отошла на несколько шагов. Нетрудно было догадаться, что Громов нажил себе ещё одного врага, словно ему было мало тех, которые у него уже имелись. Бурлаев подумал, что, если ему когда-нибудь доведётся допрашивать этого человека, он обязательно поинтересуется, что связывает его с особой, которая, похоже, не носит нижнего белья.

— Прямой репортаж займёт пять-десять минут, — говорил между тем Громов, обращаясь одновременно и к телевизионщикам, и к Итальянцу, который с каждой минутой принимал вид все более бледный и затравленный.

— Господин Руднев А.С. представится зрителям в своём главном итальянском качестве, покается в том, что лучшие годы жизни посвятил бандитизму, и на том попрощается. Потом творческий коллектив сядет в свой автобус и уедет отсюда. Дальнейшее для трансляции по телевидению не годится.

— С нас головы за такое поснимают! — заметил баском телевизионщик в наушниках.

— Самую большую опасность для головы представляет вот что. — Громов продемонстрировал ему пистолет.

— Когда начинаем? — деловито спросил телевизионщик. — Я могу выйти в эфир хоть через две минуты.

— Ну что, Руднев? — обратился Громов к пленнику. — Вы готовы? Или сначала требуется небольшая профилактика? Я знаю массу различных способов убеждения, поверьте.

— Что я должен говорить конкретно? — спросил Итальянец сдавленным от ненависти голосом.

— Я уже сказал. Если ваше выступление покажется недостаточно откровенным, то я пристрелю вас прямо на глазах у тысяч благодарных земляков. Но на миру и смерть красна. Так, кажется, в народе говорят, м-м?

Дальнейшее происходило буднично и скучно.

Проворный юноша с видеокамерой приблизился к бензовозу и несколько раз менял ракурсы, пока Итальянец с вымученной улыбкой обращался к телезрителям. Бурлаев не сомневался, что этому человеку пришёл конец. Отныне его фамилия и кличка будут вызывать лишь насмешливое презрение. Его прилюдно опустили, да так, что обратного хода не будет.

Если бы не золотая стрекоза, которую зоркий взор полковника Бурлаева высмотрел в дорожной пыли, он давно сунул бы пистолет в подмышечную кобуру, сплюнул и пошёл прочь. Но он остался на месте и дождался, когда остались лишь три человека: поникший Итальянец, Громов и юноша с видеокамерой, который почему-то не укатил вместе с коллегами.

«Не повезло тебе, сынок, — посочувствовал ему Бурлаев мысленно. — Не там ты оказался».

Громов распрямился на бензовозе и потянулся с таким видом, словно только что закончил утомительную, но очень важную работу, результатами которой он несказанно доволен. Прикинув, что до него не больше двадцати пяти метров, Бурлаев положил кисть правой руки на ладонь левой. Он целился Громову в голую грудь, чуть ниже крошечного медальона Осталось лишь задержать дыхание и плавно нажать на спусковой крючок. Стоящий во весь рост человек никак не успевал дотянуться до своей зажигалки, даже если бы очень поднапрягся перед смертью. Но после выстрелов полковника Бурлаева мало кому удавалось прожить хотя бы лишнюю секунду. В тире он творил настоящие чудеса.

Бурлаев убрал мешавшие обзору ветки. Ему показалось, что это было проделано совершенно бесшумно, но проклятый ротвейлер, который до сих пор неподвижно сидел в сторонке, неожиданно взвился и, хрипя от ярости, помчался прямиком к его укрытию.

Сначала — хозяина, а потом — его пса, — хладнокровно решил Бурлаев. Горячий воздух заполнил его лёгкие до предела. Указательный палец напрягся.

А потом все пошло кувырком.

Прострекотала короткая очередь, выпущенная соседом. Дорогу перечеркнула полоса взметнувшейся пыли. Громов, только что лениво стоявший на цистерне бензовоза в своей развевающейся на ветру синей рубахе, нырнул оттуда ласточкой, словно не укатанная дорога под ним расстилалась, а водная гладь. Он начал стрелять в полёте, успев выпустить две пули в молодого бандита, засевшего слева от Бурлаева, а одну — в него самого. А ещё два выстрела произвёл после того, как кувыркнулся через голову.

Бандит заверещал так отчаянно, что сразу стало ясно: не жилец. Бурлаев же собственного крика не услышал. Не успел осознать, что эта засада оказалась самой неудачной из всех, в которых он когда-либо сиживал.

* * *

Когда зазвучали выстрелы, Руслан метнулся в сторону, чтобы противники сдуру не прихлопнули и его.

Оказавшись на безопасном расстоянии, он с удивлением увидел, что мужчина в джинсах, проделавший головокружительный кульбит, цел и невредим, а заросли, из которых по нему вёлся огонь, почти неподвижны.

Чёрный ротвейлер держался рядом с человеком, сидящим в пыли. Прикованный к бензовозу губернатор Руднев, уткнувшись в выпуклый борт цистерны, прикрывал свободной рукой голову.

Человек поднялся во весь рост и, прихрамывая, сделал несколько шагов по дороге.

«Его фамилия Громов, — вспомнил Руслан. — Интересно, что общего могло быть у Людмилы с таким типом? Если она с ним спала, то за каким хреном ей понадобился я? В качестве десерта после чересчур острого блюда?»

Но философствовать было некогда. Руслан, оставшийся здесь ради редчайших кадров, которые могли принести ему если не Пулицеровскую премию, то главный приз в передаче «Вы — очевидец», спохватился и поднял видеокамеру.

Громов обернулся. Его взгляд без труда пронзил все линзы объектива. «Как пуля, которую он сейчас б меня выпустит», — пронеслось в голове Руслана. Но нет. Этот загадочный человек улыбнулся Руслану и даже подмигнул:

— Дубль первый, он же последний. Как тебе это чёртово кино?

— Нормально! — отозвался Руслан, у которого все равно не нашлось бы никаких других, более подходящих слов.

— Извини, но отснятую тобой плёнку придётся уничтожить. — Улыбка на лице Громова погасла.

— Да вы что! — заволновался Руслан. — Это же уникальный материал! И потом — вы все равно пару раз попали в кадр во время прямого эфира.

— Прямой эфир к делу не приложишь. Неси кассету сюда, — распорядился Громов. — В качестве компенсации можешь взять себе драгоценную вещицу, которая лежит у ног этого ублюдка. — Он указал пистолетом на безучастного пленника. — И поспеши. Через пять минут после моего ухода здесь будет полным-полно людей. Настроенных решительно и недружелюбно, имей в виду.

— Сейчас, — пробормотал Руслан, торопливо снимая все, что попадало в объектив его камеры. — Такие кадры пропадают!.. Жалко…

С одной стороны дорогу окаймляли густые кусты и деревья. С другой — тянулось пшеничное поле. Руслан охнул, когда сообразил, что за тёмное пятно рассекает жёлтую равнину. Это спешила на помощь боссу машина сопровождения, нашедшая обходной путь. Громов слишком далеко отошёл от бензовоза, и теперь ему нужно было как следует поспешить, чтобы добраться туда раньше охранников.

К изумлению Руслана, Громов не попытался исправить ошибку, а метнулся в противоположном направлении. Чёрный пёс, припустивший следом, походил на его стремительную тень.

Стрелять из открытых окон джипа начали ещё до того, как он вырвался на дорогу. Было ясно, что седоки не станут жалеть ни патронов, ни наглеца, посмевшего взять в заложники их хозяина.

Человеческая фигура, вынырнувшая из колосьев прямо перед радиатором зеленого внедорожника, взмахнула рукой. Кувыркающийся в воздухе предмет оказался вовсе даже не гранатой, как предположил Руслан, а самым обыкновенным топором. Врубившись в лобовое стекло, он заставил водителя вильнуть в сторону, и пули, выпущенные седоками, лишь измочалили несколько придорожных кустов, не причинив Громову ни малейшего вреда. Вместо того чтобы воспользоваться выигранными секундами для бегства, он неожиданно остановился, припал одним коленом к земле и, вскинув пистолет, заорал:

— Молодец, Ванька! А теперь ложись! Ложись, дурачина!

Джип не притормозил, не сбавил ход. Окружённый ореолом пыли, трухи и сухих колосьев, он прорвал жёлтый полог и буквально выпрыгнул на дорогу, подброшенный подвернувшейся под колёса колдобиной.

Высунутые из окон автоматы частили наперебой, и пыльные стёжки, оставляемые пулями, неумолимо приближались к одинокому стрелку, который открыл ответный огонь, держа пистолет обеими руками.

«Слишком поздно он стал стрелять, — тоскливо подумал Руслан. — И слишком высоко целится».

Он ошибался. Мишенью стрелка являлся не громадный джип, а крошечная зажигалка, установленная на цистерне бензовоза. Но сообразить это Руслану предстояло уже потом, а пока в его объективе набух багровый волдырь и лопнул с таким оглушительным грохотом, что никаких других звуков в мире не осталось.

Раскалённая волна подхватила Руслана, играючи приподняла над землёй и швырнула прочь, подальше от эпицентра взрыва. В полёте он с замиранием сердца дожидался удара о землю. Потом его кубарем повлекло по кочкам.

В голове начало проясняться после того, как он выплюнул изо рта камешки и осколки зубов. Видеокамера, которую Руслан по привычке примотал ремешком к руке, при беглом осмотре выглядела неповреждённой. Сидя на земле, Руслан приник глазом к окуляру и поймал в объектив перевёрнутый джип, из которого вместо выстрелов доносился один только жуткий вой.

Джип пылал ярко, но настоящий огненный смерч бушевал прямо за ним. Изредка в нем мелькали чёрные останки бензовоза, а того, кто был прикован к нему наручниками, Руслан разглядеть даже не пытался. Руднев Александр Сергеевич превратился в пылающую головешку.

Лохмотья пламени то взмывали к небу, то втягивались в водоворот огня. Над багровым занавесом разрастались клубы чёрного дыма, сквозь который урывками проглядывал солнечный диск. Руслан никогда в жизни не видел так много огня сразу. И не подозревал, что рёв пожара может быть таким неистовым. На этом фоне гул приближающихся автомобилей звучал не громче жужжания встревоженных ос.

Машины постепенно увеличивались в размерах, а две мужские фигуры, пересекающие жёлтое поле, все уменьшались и уменьшались. Этот загадочный человек по фамилии Громов уходил с приятелем к горизонту, не скрываясь и не оглядываясь, но за них вряд ли стоило беспокоиться. Руслан был уверен, что никто из возвратившихся охранников не бросится в погоню.

— Чёртово кино! — прошипел Руслан. Кажется, у него горели волосы. Прежде чем заняться их тушением, нужно было отложить видеокамеру, а это оказалось нелёгкой задачей: рукоять приплавилась к ладони, окуляр — к глазнице, и отрывать их пришлось вместе с кожей.

— Чёртово кино! — повторил Руслан запомнившуюся ему фразу Громова.

Стало ясно, что все его труды пошли насмарку — пластмассовая кассета вместе с плёнкой наверняка расплавилась при такой адской температуре. Но он знал также, что воспоминания об этом удивительном дне никогда не сотрутся из его памяти и обязательно будут прокручиваться в мозгу теми редкими бессонными ночами, когда хочется понять, по какой такой счастливой случайности ты живёшь на этой земле.

Где-то совсем рядом хлопали автомобильные дверцы, перекликались возбуждённые голоса, надрывались мобильные. А Руслан, приставив ладонь козырьком ко лбу, продолжал неотрывно смотреть вслед удаляющимся мужчинам. Вот они замерли, постояли немного рядом, а потом двинулись в разные стороны. Серая фигурка вскоре затерялась в лесополосе, а синяя продолжала следовать прежним курсом.

Высокая пшеница не позволяла разглядеть, сопровождает ли Громова ротвейлер, но Руслан мысленно пожелал уходящему, чтобы верный пёс был с ним рядом. Потому что тогда Громов не будет таким одиноким, каким казался сейчас, затерявшись среди золотистого поля.

FB2 document info

Document ID: 273bda70-6a2d-4c45-8cf0-c55096d6c306

Document version: 1

Document creation date: 2006-12-10

Created using: FB Tools software

Document authors :

MCat78

Document history:

v 1.0 — создание fb2, быстрая ёфикация — (MCat78)

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.28.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.28.0 написанного Lord KiRon