Владислав Крапивин

Владислав Крапивин

Трофейная  банка, разбитая  на  дуэли

Вы  про  меня   ничего  не                 

знаете, если не читали книжки

под названием "Приключения

Тома Сойера", но это не беда.

Марк Твен.  "Приключения Гекльберри Финна"

ВСТУПЛЕНИЕ

Слухи

 Послевоенные годы были временем трудностей, неясностей и перемен. В такие времена обязательно появляется множество слухов. О чем угодно! Так оно случилось и в конце сороковых.

Слухи были всякие — и "масштабные", и ерундовые. То похожие на правду, то совсем фантастические. Верили на всякий случай тем и другим. Сразу-то ведь не разберешь, где есть проблески истины, а где лишь несусветный трёп.

Из гущи этих слухов иногда выскакивал на поверхность один — казалось бы не очень серьезный, не для всех интересный, однако любопытный. Говорили, будто Верховный Главнокомандующий и Великий Вождь страны-победительницы решил возродить в армии (тогда уже не Красной, а Советской) обычай офицерских дуэлей. Для того, чтобы герои недавней военной поры, изрядно подраспустившиеся в нынешней безопасной жизни, перестали затевать ресторанные драки и уличные скандалы, а решали споры по-благородному — как во времена гусар и кавалергардов. Это, мол, укрепит среди них понятия офицерской чести и воинского этикета...

Слух, понятное дело, интересовал прежде всего мужчин. Особенно тех, кто еще не так давно ходил в командирской форме, но затем оказался причисленным к гражданскому населения. Будет ли дуэльный кодекс предназначен и для них или только для тех, кто носит погоны с просветами в нынешние дни? Если так, то где она, справедливость? Среди теперешних лейтенантиков немало таких, кто и пороха не нюхал, а туда же!..

Порой в тесных подвалах забегаловок-"американок", у пивных киосков и за доминошными столами слышались неспокойные речи:

— Эх, только бы разрешили! Я бы сразу с десяти шагов всадил бы в эту интендантскую рожу всю обойму!

— А если бы он в твою?

— Кто-о-о? Эта тыловая крыса?! Да он и пистолет не знает за что держать! А я на спор бил ворон из "вальтера" на всем лету!

— За что их, ворон-то?

— Дык фрицевские же, под Кёнигом! Где меня как раз контузило...

— Оно и видно, что контузило. Потерял даже понятие, что не бывает ворон немецких и советских, у них своя нация, воронья.

— Ага, не бывает! А почему они, падлы, каркали там по-фашистски! "К-хайль, к-хайль"!.. А пока  дуэлей нету, я тебе щас по зубам!..

Слух, однако, не подтвердился. То ли Вождь забыл об этом проекте за массой других дел (первая послевоенная пятилетка, испытание атомной бомбы, заваруха в Корее, поиски новых "врагов народа", потому что без них — как?), то ли рассудил здраво: "Разреши им дуэли, так они  напрочь перестреляют друг друга, а кто будет крепить оборонную мощь перед лицом наглеющих западных агрессоров?" Не исключено, что Иосиф Виссарионович на досуге перечитывал "Трех мушкетеров", а там говорится, что Ришелье категорически запретил поединки. Дворяне должны были отдавать жизнь только на службе королю. Похоже, что у генералиссимуса и кардинала оказались на этот предмет схожие взгляды.

Так, по крайней мере, рассуждали тогда наиболее эрудированные мальчишки города Тюмени.

Правда, "Трех мушкетеров" никто из них не читал, достать легендарную книгу было невозможно. Ходил слух, что в Областной или Городской библиотеке есть один до невозможности растрепанный экземпляр, но как его заполучить? Он или на руках у какого-нибудь счастливчика, или (скорее всего!) под семью замками у библиотечного начальства. Однако узнать о мушкетерской жизни можно было, посмотрев кое-какие трофейные фильмы — они тогда нередко появлялись на экранах и приводили ребячий (да и взрослый!) народ в состояние повышенного азарта и возбуждения. А про запрет на дуэли имелось даже специальное кино — "Под кардинальской мантией". И хотя, в этом фильме мушкетеры были отрицательные, а кардинал удивительно благородный, но все равно интересно до жути!..

Да, а в Советском Союзе дуэли так и не ввели. И не было никаких известий о том, что кто-то где-то дрался в ту пору боевым оружием по всем правилам — вежливо, честно, при секундантах. По крайней мере, в Тюмени такого точно не случалось. Кроме...

Вот благодаря этому "кроме" восьмиклассник, которого звали Лодька или Лодик, имел право  считать себя единственным участником настоящей дуэли.

...Нет, речь идет совсем не о давнем случае — печальном и забавном — когда второклассник Глущенко вызвал на поединок соседа майора по фамилии Кан. В тот раз показалось ему, второкласснику, что майор слишком ухаживает за мамой, вот и пришлось встать на защиту отцовской чести. Майор Кан отнесся к делу серьезно, отговаривать противника не стал, и тому удалось даже щелкнуть спуском браунинга (из которого, как потом стало понятно, были вынуты патроны). Там все было всерьез, но... не по правде. И с майором Иваном Константиновичем они помирились через полчаса (тем более, что оказался тот ни в чем виноват).

А дуэль, о которой сейчас идет речь, была совсем другой. В память о ней Лодька долго носил на шее, на суровой нитке, маленькую свинцовую лепешку...

"Стоп! — может сказать внимательный читатель. — А почему вы, автор, утверждаете, что Лодька был единственным участником дуэли? Куда девался другой? Неужели этот самый восьмиклассник Глущенко уложил противника наповал? Как Онегин Ленского, как Печорин Грушницкого, как подлый Мартынов Лермонтова? Или смертельно ранил, как гнусный иностранец Дантес — Пушкина?

Да ничего подобного!

Но дело в том, что Лодькин противник считать себя настоящим участником поединка не имел никакого права...

А в общем, история эта долгая, и чтобы в ней разобраться, лучше начать издалека. С той поры, когда Лодька и Борька Аронский считали себя крепкими (да так оно и было!) друзьями...

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

Стволы и шпаги

Глава 1.  Мозаика

Шнуровка

Если речь должна пойти о дуэли, с чего начать? Логичнее всего с рассказа об оружии.

Значит, в данном случае — с медных трубок.

Но у памяти есть свойство: она часто "дает откат" (это Лодька уяснил уже потом, во взрослой жизни).

Вот и вспоминается: трубки-то нашлись, когда Лодька и Борька пошли добывать золотую рыбку. А мысль о рыбке появилась, когда Лодька вытащил из чемодана с мелким имуществом стопку разноцветной пластмассы. А в чемодан полез он, чтобы найти проволоку для футбольной шнуровки...

А шнуровка...

В общем, так. В начале августа компания с улицы Герцена (та, что обитала в  кварталах между улицами Первомайской и Челюскинцев) стала наконец обладательницей нового футбольного мяча.

Копили на мяч с весны. Со вздохами сожаления, но и с пониманием общественного долга, жертвовали мятые желтые рубли из сдачи, полученной в школьном буфете или при покупке билета в кинушку. По-честному, кто сколько может. А отдать на мяч половину выигранных в чику пятаков — это вообще была святая обязанность, никто не мыслил увильнуть. Бумажки и звонкую мелочь прятали в пол-литровую банку зеленого стекла, которая хранилась в надежном тайнике, за поленницей у кирпичной стене пекарни. А пока нужная сумма не набралась, пинали ветхий волейбольный мяч с латаной-перелатаной покрышкой... Но вот один из главных людей в команде — девятиклассник Игорь Атусов по прозвищу Атос — вытряхнул из банки на лист фанеры содержимое, пересчитал, добавил из своего кармана зеленую трёшку и подвел итог:

— В самый раз...

"Футбол" за шестьдесят рублей девяносто копеек торжественно купили в спортивном отделе центральных "Культтоваров". У него был восхитительный запах  новой кожи и будущих побед. Каждый вдохнул его по очереди, утыкаясь лицом в толстый панцирь еще не накачанного мяча; дали "нюхнуть" даже семилетнему Славке Тминову, который по малолетству в играх не участвовал (разве что в самых несерьезных тренировках). И дали справедливо, потому что Славка в свое время пожертвовал на общее дело двадцать копеек, которые нашел, когда ползал под щелястым дощатым тротуаром в поисках "чего-нибудь такого"...

Потом устроились на крыльце Вовчика Санаева и приступили к "надуванию".

С тех событий прошло больше, чем полвека, и теперь не все уже помнят, что в давние времена футбольные мячи выглядели не так, как сейчас. Нынче их шьют из мелких пятиугольников и шестиугольников и накачивают сквозь крохотное отверстие с ниппельным клапаном. А раньше панцири мячей кроили из широких кожаных полосок, сшивали три вдоль, три поперек — и так, пока не получался шар, в который заталкивалась резиновая камера. Для заталкивания делался в панцире специальный разрез с дырками по краям — для шнурка. Шнурок изготовлялся из тонкой полоски сыромятной кожи.

Зашнуровывать накачанный мяч было делом  непростым. Хорошо, если имелся специальный инструмент "шнуровка" — похожий на толстенное изогнутое  шило с расплющенным концом и "ушком", как в громадной игле. Такие штуки продавались там же, где мячи, но денег не хватило. Пришлось орудовать самодельной "ковырялкой" из мягкой алюминиевой проволоки, и Атос шипел сквозь зубы, что "как пинать мячик, так только свистни, а позаботиться о шнуровке ни один не почесался..."

И Лодька решил, что он "почешется".

Дело в том, что Лодька давно уже не жил на улице Герцена. Он по-прежнему причислял себя к этой компании и постоянно прибегал в старый двор поиграть с давними приятелями, но порой возникало опасение: а полностью ли он тут свой? Никто его чужим не называл, но... если, например, собрались на Туру или готовятся к футбольной игре с пацанами с соседней улицы, про Лодьку Глущенко могут и не вспомнить. Только Борька обязательно скажет: "Лодьку надо позвать", но кому охота бежать за несколько кварталов, через лог, к Андреевскому дому! Борька-то, он сбегает, если есть время, но ведь оно есть не всегда... И вот Лодьке чудилось временами, что на него смотрят, как на второстепенную личность (чуть ли не как на Славку Тминова). Тем более, что никакими доблестями Лодька не отличался, никакими яркими случаями "герценскую" компанию ни разу не прославил (эти случаи старательно заносил в свою "летописную тетрадку" Шурик Мурзинцев, друг и одноклассник Атоса). Теперь, чтобы придать себе весу в глазах команды, Лодька решил: он смастерит такую шнуровочку, что все будут его вспоминать, когда придет время опять возиться с мячом...

После футбольной тренировки в сквере у цирка решили наконец, что "пора до завтра", и Лодька небрежно сказал Борьке:

— Кажется, мячик слегка ослаб под конец...

— Ну дак чё? — сказал Борька. — Наверно, пипку завязали фигово...

— А если камера с браком?

— Ну дак чё? Вытащить да проверить в бочке — долго, что ли? И заклеить...

— А потом опять маяться со шнуровкой... Надо сделать хорошую, раз и навсегда. У меня дома есть как раз подходящая проволока...

— Ну дак айда! — сказал понятливый и не всегда ленивый Борька.

Андреевский дом

В небольшой и малоэтажной Тюмени той поры у некоторых приметных зданий были свои имена. Трехэтажный кирпичный дом с закругленным углом (слегка похожий на крепостной бастион), что стоял на Первомайской за мостом через лог, назывался Андреевским. В честь довоенного наркома путей сообщения Андрея Андреича Андреева. В тридцатых годах прошлого века все, что имело отношение к железной дороге, принято было называть Андреевским.  Поселок за рельсовыми путями — Андреевский. Сад железнодорожников с деревянным клубом, недалеко от Лодькиного дома — тоже Андреевские (только позже клуб стал имени Ильича). Ну и дом назвали Андреевским — потому что недалеко от вокзала и потому, что строили его, говорят, для путейцев. Дом считался "с особыми удобствами". Ходили слухи, что до войны там были даже отдельные квартиры, ванны и отопление с батареями. Ну, а в военные годы какие там ванны, какие батареи (разве что артиллерийские!)... Сложили печки, квартиры заселили поплотнее (жильцов-то прибавилось за счет эвакуированного люда), поставили во дворе сарайчики и дровяники — в общем, все стало как везде. Однако дом по старой памяти оставался известным (тем более такая необычная архитектура!).

И Лодьке нравилось при случае говорить: "Я живу в Андреевском доме".

Впрочем, он хитрил. Жил он не в здании с закругленным углом, а в соседней двухэтажке, которая стояла позади главного дома. Но она считалась как бы частью общей постройки, так что хитрость была небольшая...

С улицы Герцена Лодька переехал сюда летом сорок шестого года, вскоре после того, как появился отец. Он долгое время считался то пропавшим без вести, то погибшим и все же вернулся!

Здесь автор считает уместным вспомнить своего любимого Марка Твена, который повествование о Геке Финне открывает словами: "Вы ничего про меня не знаете, если не читали книжку "Приключения Тома Сойера..." Так вот, вы ничего не знаете про Лодьку, если не читали повесть "Сказки Севки Глущенко".

В этой повести говорится о второкласснике Севке, о его друзьях и недругах, о том, как Севка долго не верил в гибель отца-моряка и написал о нем стихи. И однажды, в трудный для Севки день, отец вернулся. Контуженный, с искалеченной рукой, но — живой! Живой...

Впрочем, если не читали, ничего страшного. Все равно та повесть обрывается на возвращении отца. А "Трофейная банка" — это совсем об ином. О другом времени, о выросшем уже мальчишке, которого и звать-то стали иначе.

В Лодьку Севка превратился благодаря папе. Потому что папа, оказывается, еще до войны называл сына Лодиком или Лодей. От того, что он Все-во-Лод.  Было похоже, что это от слова "Лодья". А "Лодья", как известно, — корабельное название. А папа — морской человек...

Мама слегка поспорила и некоторое время продолжала называть сына Севой и Севкой, но в конце концов и для нее он стал Лодиком. Потому что главным в доме был теперь морской человек папа, его слово сделалось законом, и подчиняться этому закону было радостью и праздником...

...Сергей Григорьевич Глущенко, старпом с транспорта "Ямал", вернулся к семье после многих бед и горьких приключений. В начале сорок третьего "Ямал", который шел в составе северного конвоя, потопила немецкая подводная лодка. Старпома, оказавшегося в разбитой шлюпке, раненного и без сознания, несколько суток носило по морю, а потом его подобрал британский фрегат. Были английские госпитали, где очень медленно приходил в себя русский моряк, частично потерявший память и лишившийся кисти на левой руке. Были советские госпитали, а после — лагерь, в котором неторопливой, изматывающей душу проверке подвергали тех, кто вернулся из плена. То, что старпом Глущенко вернулся не от немцев, а от союзников и с английским боевым орденом, "проверяльщики" почему-то не хотели принимать во внимание. Писать из лагеря не разрешалось, и разыскивать семью Сергей Григорьевич начал лишь летом сорок пятого, когда наконец отпустили на все четыре стороны. Мотался по разным городам, писал в сотни адресов, но настоящего, тюменского адреса жены и сына не знал — так все запуталось в те военные годы, когда тысячи и тысячи людей потеряли друг друга... И неизвестно, как бы все кончилось, если бы однажды на ростовском рынке моряк-инвалид Глущенко не увидел посреди дощатого прилавка, среди предназначенных для обертки бумаг, номер "Пионерской правды". Взгляд скользнул по мятому листу, зацепился за мелкие буквы подписи под ребячьими стихами:

"Сева Глущенко, 9 лет. Город Тюмень, школа № 19, 2-й класс "А"...

В первую секунду в сознании просто отметилось совпадение фамилий. Потом — "Сева"... Жена иногда называла так малыша Лодьку...

И строчки:

Мой папа не вернулся с моря,

Он на войне погиб в воде.

Прощайте дом родной и город,

Ему не плавать уж нигде...

О, господи... Неужели сын?..

Глущенко вычистил и отутюжил старую морскую форму, кинулся за помощью к начальнику вокзала, потому что купить билет в кассе было немыслимо. Начальник, тоже бывший моряк, вошел в положение...  Потом — десять суток пути в теплушках с демобилизованными солдатами, спекулянтами и всяким бесприютным народом. Десять суток надежды и страха...

А затем началась счастливая жизнь. Полоса удач. Сергея Григорьевича Глущенко взяли на судостроительный завод — инженером по наладке навигационного оборудования. Оно и понятно: моряк ведь, штурман! Мало того — дали "расширенную жилплощадь"! Вместо одной комнаты в старом доме на улице Герцена — две в "Андреевском"...

...Нельзя сказать, что третьекласснику Глущенко (тогда еще Севке-Лодьке, напополам) сразу понравилось новое жилье. Комнаты показались неуютными. И запахи были чужими. В старом доме привычно пахло потрескавшейся краской, пересохшим деревом ступеней и дверей, рогожными кулями, в которых жильцы хранили выкопанную картошку, медью древних, выставленных в коридор самоваров и канифолью от паяльника соседа дяди Шуры. А здесь, как войдешь в коридор —  запах влажной штукатурки, жареного лука и примусов из общей кухни. В доме на Герцена тоже хватало примусов, но кухонных запахов никогда не ощущалось...

Впрочем, скоро Севка привык. Было у нового жилья и немало преимуществ. Гораздо просторнее, чем на прежнем месте. Совсем рядом Завод пластмасс, рядом с которым, на склонах лога, великолепная свалка, где удавалось найти немало интересных вещей. А по дну лога бежал широкий ручей, который вырывался из железного туннеля под насыпным мостом. В ручье можно было пускать деревянные линкоры и крейсера, которые Севке-Лодьке помогал мастерить папа...

И еще одно удобство — совсем рядом оказалась теперь Железнодорожная баня. Раньше Севка бывал здесь лишь изредка, когда его брал с собой сосед дядя Шура. А теперь он каждую неделю ходил сюда с папой. По пятницам. Вообще-то полагается мыться в бане по субботам, но здесь суббота была "женским днем". Ладно, пятница — тоже неплохо... Гулкое, заполненное паром, шумом струй, лязганьем железных тазиков и раскатистыми голосами помещение казалось таинственным жилищем пещерных духов, куда пробиваются горячие ключи...

Папа, придерживая Лодика за шею культей левой руки, надраивал его от затылка до пяток мыльной беспощадной мочалкой и окатывал из шайки сперва горячим, а потом очень даже прохладным водопадом. Лодька радостно верещал, внося свою мелодию в симфонию общего банного гула.

— Терпи, пацан, — подбадривали мальчишку мывшиеся на соседних скамьях мужики. — Будешь героем, как папаша... — И с уважением поглядывали на искалеченную руку Сергея Григорьевича. И Лодька поглядывал. Без всякого страха, только со спрятанной в душе жалостью. И с той же тайной жалостью (но и с гордостью за папу) он смотрел на шрамы, напоминающие формой австралийские бумеранги — когда усердно скреб мочалкой отцовскую спину...

Потом сын с отцом неспешно возвращались домой. Это всегда было вечером. Больше всего Лодьке запомнились осенние возвращения. Переливались в холодной  высоте звезды Большой Медведицы, по-аптечному пахло опавшими листьями привокзального сквера, где призрачно белела среди тополиных стволов тонкая фигура гипсового оленя. Перекликались паровозы,  кудрявился над станционными постройками просвеченный прожекторами густой пар. А дома жарила картофельные блинчики мама... И все это называлось — счастье...

...Вот что значит "откат памяти". Сначала-то автор хотел всего лишь упомянуть, что Лодька и Борька, решив смастерить шнуровку, топали к Андреевскому дому.

Посреди моста через лог Борька сдержанно, с пониманием давней беды своего друга, спросил:

— А что слышно от Сергея Григорьевича? Пишет?

Он всегда так почтительно называл Лодькиного отца — только по имени отчеству (маму же — просто "тетя Таня"). А Лодька уважительно звал Борькину мать — Софья Моисеевна. А отца его никак не звал (и, по правде говоря, даже не знал его имени и отчества). Борькин отец был арестован еще до войны, сгинул без следа, и говорить об этом было не принято...

Лодька ответил, что да, отец пишет, на здоровье не жалуется и надеется на скорый пересмотр дела. Впрочем, надеялся на это Сергей Григорьевич с первого дня, как его "взяли".

...Счастье в семье инженера Глущенко длилось чуть больше двух лет. Летом сорок восьмого Сергея Григорьевича прямо с работы вызвали в известный всему городу дом на углу улиц Республики и Семакова. А оттуда увезли уже под конвоем. Видимо, у людей, работавших в том доме и носивших голубые фуражки с красными околышами, не укладывалось в головах, как это человек, столько времени проведший среди заграничных военных, не стал иностранным шпионом. Наверняка его завербовали! Нет доказательств? Но ведь нет и доказательств, что не завербовали! А потому... Тем более, что началось время новых чисток. Заново сажали многих из тех, кто был арестован еще до войны и в военные годы, а после великодушно отпущен...

Мама в то время работала в Гороно, в отделе дошкольного воспитания. Туда она в сорок седьмом году перевелась из конторы "Заготживсырье" с должности простой машинистки. В Гороно должность, прямо скажем, тоже была не великая, особенно на первых порах, но маме удалось закончить какие-то курсы и устроиться по "педагогической линии". В том же учреждении, кстати, занимала какой-то пост бывшая Севкина учительница Гета Ивановна, особа мерзкая и подлая ("Всеволод, не смей так говорить про учителей!"). К счастью по работе она и мама почти "не пересекались". Зато мама "пересекалась" с разными людьми, чьих детей когда-то помогла устроить в детские сады. Теперь эти люди осторожно пытались помочь Татьяне Федоровне, что-то разузнать. Давали советы. И мама билась, хлопотала, выясняла, пыталась доказать, что муж не виноват... Пока ей не сказали, что она может принести один только вред — и мужу, и себе. Что лучше всего — терпеливо ждать. Пять лет — не такой большой срок, даже "милостивый" по сравнению с другими.

Судьба и вправду оказалась милостивой (если судить по тем временам). Квартиру не отобрали. Маму из Гороно не уволили, только слегка понизили в должности. Отцу через год лагерный срок заменили ссылкой, он стал жить в глухом поселке недалеко от Салехарда, работать в какой-то звероводческой конторе. Мама, когда узнала про это, рванулась было: "Поедем жить к папе!" И Лодька рванулся. Но отец непривычно строгим тоном написал, чтобы не делали глупостей. Во-первых, все равно не разрешат. Во-вторых, если и разрешат, это дикая идея — ломать жизнь и переться в такую глухомань. Были в письме даже совсем суровые слова: "Надо не изображать жену декабриста, а думать о сыне"... Ну, а кроме того, писал папа, есть надежда, что вскоре дело будет пересмотрено и он вернется...

Арест отца крепко ударил по Лодьке. Подкосил его. Маму, конечно, тоже, но Лодьку — сильнее. Он в ту пору как раз окончил начальную школу, съездил в пионерский лагерь — живи бы да радуйся каникулам. Но июль и август сорок восьмого года оказались для него черным временем. Без всяких радостей. Мама была закаленнее Лодьки.  Конечно, она тоже плакала, особенно по ночам (Лодька слышал, когда просыпался). Но все же она держалась твердо, утешала и себя и сына:

— Главное, что живой! Ведь могло быть в сто раз хуже. Он мог погибнуть в море и не вернуться совсем и никогда. А теперь все равно вернется...

В конце концов Лодька привык успокаивать себя этой мыслью...

Забегая вперед, следует сказать, что вернулся отец только летом пятьдесят третьего, но уже без всякой вины. "Реабилитированный", как тогда стали говорить...

Подарок

Пришли наконец к Лодьке, поднялись на второй этаж сквозь привычный — давно уже "свой" — запах штукатурки, лука и керосина. В общей прихожей Лодька подпрыгнул, достал с карниза над дверью ключ. (Можно было бы и не запирать свои комнаты, все равно красть нечего, но мама считала, что "так полагается".) Вошли, Лодька отдернул на окне зеленую сатиновую шторку и сразу сунулся под кровать — выволок на свет ободранный чемодан со всякими  полезными вещами. Там лежали молоток, плоскогубцы, механизм старого будильника (который жужжал, если завести), рассыпанные шахматные фигуры, моток суровых ниток для змея, два старинных пятака, коньки "снегурки", противогазная маска с вырезанными для рогатки полосками резины, кораблики из сосновой коры, сделанный из кухонного ножа кинжал и много еще чего... Среди этого "чего" нашлась и свернутая в кольцо железная проволока. В меру толстая, в меру мягкая (но не как алюминий) — то, что надо.

Теперь следовало пойти в сарайчик — там была и наковальня из куска рельса, и приспособленная под верстак широкая скамейка, и много подходящих инструментов. Но спускаться на двор было лень. Лодька притащил из общей кухни литой старинный (тоже общий) утюг, утвердил его на подоконнике и приготовился гнуть и плющить проволоку прямо здесь.

А за стенкой в это время не смолкала красивая, слегка печальная музыка.

Борька покривился:

— К вам когда ни придешь, обязательно этот патефонный вой...

— Ну и что? Если человеку нравится такая мелодия? Это Пуччини...

— У меня от такой Пуччини пучит живот, — неуклюже сострил Борька.

— Балда ты. Это увертюра  к опере "Чио-Чио-сан". Галчуха ее всегда заводит, если у нее опять сердечные неудачи...

Галчуха (то есть Галка или Галя) была племянница соседей Суреповых: паровозного машиниста Кузьмы Степаныча и его жены тети Таси. В прошлом году она приехала из села Голышманова, поступила в фельдшерско-акушерское училище (что рядом с прежней Лодькиной школой, в старинном доме бывшего капиталиста Яши Шайчика), прижилась у дядюшки с теткой и стала им помощницей. Была она чувствительная, добрая и некрасивая. И влюбчивая. У некрасивой и влюбчивой — какая жизнь? Сплошные душеные расстройства. Галка лечила страдающую душу музыкой. Кузьма Степаныч в сорок шестом году привез из Манчжурии трофейный японский патефон и два десятка большущих тяжелых пластинок с вишнево-золотыми этикетками фирмы "Viсtor". Музыка на пластинках была мелодичная, трогательная (вроде этого Пуччини), Лодьке она нравилась Бывало, что он приходил к Галчухе, и они слушали патефон вдвоем. При этом Галя иногда признавалась Лодьке в своих страданиях.

— Сперва улыбался так по-хорошему, обещал "пойдем на танцы", а потом я вижу, как дружкам издали показывает на меня, и они хихикают. Разве это благородно, Лодик?

— Гад какой! — сочувствовал ей Лодька.

— Ты все понимаешь... — вздыхала Галчуха. — А они... Конечно, если я такая уродина...

— Никакая ты не уродина! — уверял он скуластую, отчаянно курносую и белобрысую Галку. — Не обязательно ведь быть как Наталья Гончарова! У тебя глаза красивые.

Глаза у Галки и правда были славные: серые, большие, опушенные густыми ресницами... Услышав Лодькин комплимент, Галчуха утешалась и ставила новую пластинку. Потом садилась рядом на диван с дребезжащими пружинами, обнимала Лодьку за плечо и доверительно шептала:

— Спасибо, Лодик... А кто такая Наталья Гончарова?

— Ты что! В школе не учили, что ли? Это жена Пушкина, из-за которой он стрелялся с Дантесом.

— Ой, да... я знаю. Только забыла, что у нее такая фамилия... А у тебя, наверно, всегда пятерка по литературе, да?

— Вовсе не всегда, — неловко отпирался Лодька. И слегка отодвигался, ощутив через рубашку теплое Галкино плечо...

Плоскогубцами Лодька и Борька отгрызли от проволоки полуметровый кусок, согнули в узкую петлю и начали на утюге плющить и сгибать еще сильнее.

Музыка выключилась, Галчуха возникла в дверях.

— Вы чего это грохочете, как на танковом заводе? Даже патефон подскакивает.

Борька собрался, конечно, сообщить, что ни фига, мол, с твоим самурайским трофеем не сделается, но Лодька опередил:

— Да мы быстро. Шнуровку мастерим для нового мячика. Кончаем уже...

Галчуха подошла, глянула, работу одобрила (знала, что такое "шнуровка").

— Подождите, я сейчас...

Сходила к себе, принесла из дядюшкиных запасов моток синей блестящей изоленты (в ту пору это была редкость).

— Вот, обмотайте рукоятку.

Рукоятку из согнутой в четыре раза проволоки обмотали. Шнуровочка стала прямо как фабричное изделие.

— Галка, спасибо!

И Борька смягчился, пробормотал, что, мол, мерси вам...

Галчуха ушла, за стенкой опять зазвучала "Чио-Чио-сан", Лодька стал укладывать в чемодан инструменты и проволоку. Борька перегнулся через его плечо.

— А это у тебя что? — И он вытащил из-под противогазной маски неровную, стянутую резинкой пачку целлулоидных пластинок  Разноцветных и блестящих.

— Да так... — слегка смутился Лодька. — Насобирал на свалке...

— А зачем?

— Ну, ни за чем. Красивые потому что. Думал: может, смастерю чего-нибудь...

— А чего? — настырно спросил Борька.

Борька снаружи не был похож на человека с тонкой натурой. Мешковатый и толстогубый, с круглой, стриженной ежиком головой и мясистыми ушами, он незнакомому человеку мог показаться туповатым лентяем (впрочем, лентяйничать он и в самом деле любил, но не всегда). Однако нервы у него были чуткие. И теперь он сразу ощутил, что Лодька не говорит всей правды.

Значит, вот как! Мало того, что лучший друг в одиночку, без него, без Борьки, лазил по свалке, так еще и с какой-то тайной целью! И теперь что-то скрывает!

Борька не стал прятать обиду.

— Чего ты хотел мастерить-то? Что-то задумал без меня, а теперь еще и скрываешь...

Лодька знал, что друг не только чуток, но и ревнив. Не стал осложнять обстановку.

— Балда ты, Боренька. Я скрывал, потому что это для тебя... Хотел сделать мозаику, морскую картину из пластмассы в подарок на твой прошлогодний день рожденья. А потом увидел в "Когизе" "Героя нашего времени" и решил, что такой подарок лучше...

Борька засопел. Читать он любил не меньше Лодьки, "лермонтовским подарком" был весьма доволен и теперь видел, что "накатил" на друга зря.

— Да я чего... Просто спросил... А давай, правда, сделаем мозаику! Вместе!

На Борьку порой находило "художественное" вдохновение. Так он в прошлом году выдвинул идею смастерить из картона рыцарский замок (как в трофейном кино о Робин Гуде), и они с Лодькой смастерили и не раз потом играли в осаду крепости, которую пытались взять штурмом шахматные пешки, а защищали бумажные солдатики.

— Да зачем нам теперь мозаика? — усомнился Лодька.

— Ну... подарим кому-нибудь.

— Кому?

— Кому-нибудь... — Борьку, видать, соблазнял сам процесс изготовления мозаичной картины из разноцветной пластмассы (изумрудно-зеленые и синие с белой рябью пластинки так и просились превратиться в бурное море). И вдруг его осенило: — А давай Матвею Андреичу! Ему в сентябре стукнет уже пятьдесят лет! Порадуем старика!

Эта мысль не вызвала у Лодьки никаких возражений. Наоборот...

Про кольчугу

Матвей Андреевич преподавал русский и литературу. Седоватый, с редкими, зачесанными назад волосами и морщинистым лицом, он ходил в мешковатых штатских брюках и суконной гимнастерке с широким ремнем. Говорили, что гимнастерка — с военных времен, когда Матвея Андреевича крепко ранили под Варшавой... Его любили. Впрочем, не все. Некоторые типы, вроде Суглинкина и Бахрюкова,  считали, что он "псих" и "зануда". Бывали случаи, что "Матвей" хватал какого-нибудь балбеса за шиворот, вытаскивал из-за парты и кричал:

— Я вам преподаю русскую словесность, а не фигли-мигли! А вы под стихи Пушкина смеете плеваться жеваной бумагой! Убирайтесь вон!..

(Матвей Андреевич в особо напряженные моменты обращался к ученикам на вы.)

Однажды Лодька видел в коридоре, как Матвей Андреевич тряс за плечи девятиклассника Лешку Григорьева и, заикаясь, выговаривал:

— В-вы негодяй! К-как вы смели!.. Я больше не желаю вас видеть! П-прочь с моих глаз!

И Лешка пошел, сутулясь.

Лодька догнал его во дворе и сочувственно спросил:

— За что он тебя так?

— За дело... — буркнул тот, не глядя. И быстро зашагал к школьной калитке...

Но такое случалось не часто. Обычно Матвей Андреевич был добродушен, почти никогда не ставил плохих отметок за невыученные стихи, а говорил: "Ты, голубчик, сегодня дома еще позанимайся, а завтра я опять спрошу, а то ведь срам — получать двойку за всем известное "Белеет парус одинокий..." И рассказывал про писателей он вовсе не занудно, а всегда интересно, гораздо лучше, чем написано в учебнике (будто он с этими писателями долго жил рядом и все про них знает)...

Был Матвей Андреевич классным руководителем в шестом "А", где учился Борька. Шестиклассник Аронский не отличался ни грамотностью, ни усердием в изучении русской литературы (при всей своей любви к чтению!), но Матвей Андреевич ценил его за хороший голос. Петь Борька умел и любил и всегда выручал свой класс (а значит и руководителя) на конкурсных школьных смотрах и пионерских концертах.

— Эх, если бы ты, Боренька, и диктанты писал с теми же успехами...

— Я подтянусь, Матвей Андреич, — обещал Борька и верил в тот момент, что говорит правду...

А Лодьку Матвей Андреевич однажды спас от большой беды, от переэкзаменовки. Это еще в пятом классе. В день самого ответственного экзамена — письменного по русскому — Лодика Глущенко с утра неожиданно скрутила непонятная хворь — боли в животе, тошнота. Какой уж тут диктант! Лодька промаялся до вечера — сперва от "желудочных" страданий, потом от горького понимания, что у него загублены каникулы. Тогдашняя классная руководительница Евдокия Валерьевна (изрядная ведьма), сообщила маме, когда та пришла в школу объясняться:

— Ну что же, напишет диктант в августе. А летом походит на занятия, ведь считается, что за весеннее испытание у него неудовлетворительная оценка, поскольку не явился...

Лодька взвыл. Тогда мама пошла к Матвею Андреевичу. И он рассудил справедливо:

— С какой стати мальчику страдать без вины...

На следующий день он усадил Всеволода Глущенко в пустом классе и продиктовал ему экзаменационный текст. А после сказал:

— Проверь как следует... Проверил?

— Да, Матвей Андреич...

— Давай... А скажи, голубчик, в предложении "Ему показалось, что уже вечер" нужен какой-нибудь знак препинания?

— Конечно нужен! Запятая перед "что"!

— А где же она у тебя?

— Ой... я прозевал...

— Не зевай больше... — Лодькиным пером с фиолетовыми чернилами Матвей Андреевич аккуратно вставил запятую, а своим, с красными, нарисовал в уголке листа пятерку. — Успехов тебе и на других экзаменах. Старайся...

И Лодька старался! Всё остальное сдал тоже на пятерки, только по письменной математике получил неизбежный трояк (тут уж ничего не поделаешь...)

Но не этот случай был главным в добрых отношениях Матвея Андреевича и Лодика Глущенко. Самое интересное случилось уже в шестом классе, в конце зимы. Проходили "Капитанскую дочку". Матвей Андреевич на уроках говорил не только про Гринёва, но и про жизнь Пушкина. И про его несправедливую, преждевременную гибель — тоже. О том, что,  если бы Дантес промахнулся, многое в русской литературе могло быть иначе.

— Но увы... Как известно, история не терпит сослагательного наклонения... Бахрюков и Суглинкин! Что такое "сослагательное наклонение", вы все равно не помните, Александр Сергеевич вам тоже безразличен, поэтому можете пойти погулять, жаловаться завучу я не стану... Тогда сидите смирно и уберите с парты ваш "морской бой"... А что касается Дантеса, то этот испорченный французский мальчишка, конечно же не понимал, что он делает. Был игрушкой в руках светских интриганов. Лермонтов писал про это совершенно справедливо... Кстати, время от времени среди знатоков литературы всплывает любопытный слух. Будто бы Дантес, отправившись на дуэль, надел под мундир кольчугу... Как вы полагаете, друзья, похоже ли это на правду?

— Конечно, похоже! — возгласил Бахрюков. Решил, видно, показать, что он тоже заинтересован уроком (авось, пригодится!). — Дантес же был трус, на фиг ему зазря подставлять пузо под пулю!

Матвей Андреевич поморщился:

— Лексика у вас, Бахрюков... Кстати, с чего вы взяли, что Дантес был трусом? У него и без того хватало всяких пороков... Знаете что? У меня предложение всему классу. Напишите небольшое сочинение на эту тему. Мог ли Дантес де Геккерен явиться на поединок в кольчуге под мундиром...

— У-у-у... — пронеслось над партами.

— Вы меня не поняли! Это добровольное сочинение. Для тех, кто в самом деле неравнодушен к Пушкину и его судьбе. Тем, кто не захочет писать или напишет неудачно, я не стану ставить плохую оценку. А тем, кто интересно раскроет  тему, обещаю пятерку за четверть независимо от всех прежних отметок. Согласны? Срок — до понедельника.

Была пятница...

Лодька сперва решил, конечно, что не будет писать. Домашних заданий и так выше головы! Но в субботу с утра его "засвербило". Все, что связано с Пушкиным, Лодьку не оставляло равнодушным. Ведь именно по его стихам Лодька в свое время учился читать, листая мамин "Пушкинский календарь". А строчки "Прощай, свободная стихия" толкнули второклассника Севку сочинить: "Мой папа не вернулся с моря..." (и это стихотворение изрядно прославило его в начальной школе номер девятнадцать, когда появилось в "Пионерской правде").

И сейчас застучал в голове знакомый с давних пор пушкинский размер: "Прощай свободная стихия"... "Мой папа не вернулся с моря"... "Дантес не мог надеть кольчугу"...

А в стихах про отца есть такие строчки:

Но я все жду, что он вернется

И постучит тихонько в дом...

И он ведь тогда вернулся! И должен вернуться снова!...

Суеверное опасение, что если он, Лодька увильнет от сочинения про кольчугу, он что-то сломает в этом строгом стихотворном ритме, а значит и... в судьбе. Потому что получится обман. Обман Пушкина (хотя в общем-то сейчас речь не о нем, а о Дантесе), и обман Матвея Андреевича, который спас Лодьку в пятом классе, и... будто бы обман собственных строчек про папу. Что он вернется...

Все перепуталось в голове, но одна мысль стала ясной: не писать нельзя — и чтобы не дразнить судьбу, и ради исторической правды!

"Дантес не мог там быть в кольчуге..."

Лодька давно уже не сочинял стихов. Почти не сочинял. Разве что для открыток с поздравлением отца и мамы с Новым годом. Его "стихотворные таланты" заглохли где-то в третьем классе. Потому что было в жизни столько "отвлекающих" событий... Но сейчас тревога потянула в голове строчку за строчкой — как гиря ходиков тянет шестеренку и заставляет размеренно тикать механизм...

В понедельник утром, перед уроком литературы, Лодька дождался Матвея Андреевича у двери в учительскую.

— Я... Здрасте, Матвей Андреич... Я вот... — И протянул тетрадку.

— Что это, голубчик?

— То, что вы задавали... Про кольчугу..

— Да? Прекрасно, прекрасно... Только почему здесь, а не в классе?

— Потому что... ну, вы сами увидите. Там... получились стихи. Все начнут ржать... то есть смеяться, если прочитаете при всех...

— Вот как? Ну-ка отойдем...

И они (Лодька — на ватных ногах) отошли к окну, и Матвей Андреевич несколько совершенно бесконечных минут читал его, Лодькино, "творчество" и, кажется, даже шевелил губами. Потом вскинул глаза — карие, с красноватыми следами утомления на белках. Глянул с каким-то... удивлением, что ли?

— Голубчик мой... Это же лучше всего, что я мог ожидать от кого-то из вас. Это... вы просто удивительный молодец... Я только не понимаю: отчего же нельзя это вслух, при всех?

Лодька смотрел на свои валенки со следами растаявшего снега и дергал измочаленный конец пионерского галстука. Не мог он объяснить, про отвратительную слабость, когда все начинают гоготать над тобой, про Бахрюкова и Суглинкина, про свой липкий страх...

— Страх, это ведь не то, что украшает человека. Не правда ли... Лодя Глущенко? — вдруг сказал тихонько Матвей Андреевич.

Лодька дернул галстук изо всех сил и обреченно вздохнул:

— Ну, ладно...

Оказалось, что, кроме Лодьки, написали сочинение еще трое. В том числе и Бахрюков. Наверно, потому, что перед этим он ухитрился схватить по литературе  две "пары" (один из всего класса!) и теперь надеялся спасти положение. Однако не спас.

— Сударь мой, — горестно сказал Матвей Андреевич. Я оставляю без внимания такие выражения, как "гад" и "подлюга", хотя это не лезет ни в какие рамки... но не могу пройти мимо вашей грамматики. Даже Дантес, который, говорят, совершенно не знал русского языка, не сумел бы сделать столько ошибок на одной странице... Возьмите ваш опус и, перечитывая его через несколько лет, вы, может быть, покраснеете... если к тому времени обретете эту способность...

Потом приступил Матвей Андреевич к умному (даже в очках!) Олегу Тищенко.

— Значит, вы полагаете, что Дантес выполнял тайное задание царя, который хотел уничтожить поэта за его сочувствие декабристам? И, будучи наемным убийцей, он вполне мог бы воспользоваться кольчугой, но, скоре всего, не сумел ее найти, поскольку в ту пору кольчуги были уже редкостью?.. Ну что ж, мнение довольно спорное, однако же, всякая точка зрения достояна уважения. Тем более, что изложена литературно и грамотно. Полагаю, вы заслужили пятерку...

Олег с достоинством поправил очки и сел.

— Теперь, текст Игоря Калугина...

Игорь Калугин считал, что, конечно, злодей Дантес был в кольчуге, зря говорить не станут. Ведь не даром же М.Ю.Лермонтов написал про него и про других таких же: "А вы, надменные потомки известной подлостью прославленных отцов..."

— Здесь больше горячих чувств, чем доказательств, — подвел итог Матвей Андреевич. — Однако же, в целом неплохо. Но как я могу поставить "пять", если вы слова "надменные" и "прославленных" пишете с одним "эн". Конечно, это не диктант с проверкой грамотности, но все же... Согласны на четверку за четверть?

Калугин, у которого до сих пор были сплошные трояки, заверил, что он очень согласен...

А Матвей Андреевич взял наконец тетрадку Лодьки, который до этой минуты обмирал от всяких предчувствий и сейчас обмер еще сильнее.

— А вот, самое значительное, на мой взгляд, сочинение. С весьма четким доказательством авторской позиции и, к тому же, поданное в очень интересной форме. Классическим четырехстопным ямбом пушкинской эпохи...

И он стал читать, а все слушать (Лодька — полыхающими ушами).

Дантес не мог там быть в кольчуге,

Надетой подло под мундир.

Никто бы в офицерском круге

Ему такого не простил.

Дворяне, да — сей факт известен —

Нередко мучили крестьян,

Однако же в вопросах чести

Средь них немыслим был изъян.

И если б пуля пистолета

Расплющилась о твердь колец,

Все — даже недруги поэта —

Дантесу б молвили: "Подлец!"

Ведь кодекса, что смерти строже,

Не смел нарушить ни один

Пускай ничтожнейший, но все же

Кавалергард и дворянин.

А мы все... Если б силой чуда

Там оказались, то любой

Поэта спас бы не кольчугой

А просто бы закрыл собой...

Несколько секунд висело молчание ("Провалиться бы куда-нибудь", — думалось Лодьке). Потом два-три человека нерешительно захлопали. Но хлопки были слабенькие, и тут же их прервал Бахрюков — увесистым, жирным таким "х-хы!"

Матвей Андреевич среагировал немедленно:

— Бахрюков, объясните смысл вашего маловразумительного междометия.

— Чё? — сказал тот.

— Что означает ваше "хы"?

— А потому что...ха! Закрыл бы он! В штаны бы напустил...

Кое-кто с готовностью захихикал.

Матвей Андреевич уронил на стол тетрадку, скрестил руки в потертом на локтях сукне гимнастерки.

— Я не понимаю Бахрюкова... и других, кто хихикает. Глущенко написал очень неплохие стихи. Он не думал хвастаться своей храбростью, а создал поэтический образ... всех тех юных людей, кто неравнодушен к творчеству Александра Сергеевича. А что касается вас, Бахрюков, то вашим брюкам в этой ситуации ничего бы не угрожало. Ведь вы не стали бы заслонять поэта, не так ли?

— Я чё, разве мешком ушибленный... — пробурчал Бахрюков, но не очень громко.

— А Глущик, обязательно стал бы! — громко заявил Бахрюковский подпевала Суглинкин. — Он ведь тоже знаменитый поэт. Еще во втором классе писал стихи, их даже в "Пионерке" печатали. Во, шуму было!..

Да, Лодька помнил, конечно: ведь Суглинкин тогда учился вместе с ним, с второклассником Глущенко, в девятнадцатой школе. Смирненький был в ту пору, незаметный, дразниться даже и не думал. А теперь... Растреплет, скотина, всем про те давние дела...

Но Матвей Андреевич резко изменил течение разговора:

— Приступаем к уроку. Пусть Суглинкин выйдет к доске и расскажет нам, что хотел подчеркнуть автор "Капитанской дочки", когда сделал эпиграфом повести пословицу "Береги честь смолоду"...

Суглинкин, волоча ноги, вышел и начал мямлить. Судя по всему, он понятия не имел, чего хотел Пушкин, и, видимо, даже не помнил, что такое эпиграф...

А Лодька (постепенно остывая ушами) смотрел за окно. Там была широченная площадь, на дальнем краю которой четырьмя рядами окон светилась школа номер двадцать один, в которой учились девчонки. На улице было еще темно, утренние сумерки...

Лодька не жалел, что написал стихи и что они оказались прочитаны вслух. И дело не в пятерке за четверть (он ее, скорее всего, и так получил бы), а в том, что теперь легче на душе. Не будет суеверного страха за отца. Не будет угрызений, что струсил и будто бы увильнул от поединка... Конечно от придирок и насмешек сейчас не спастись, ну да не привыкать...

На перемене подкатил, разумеется, Бахрюков, заухмылялся:

— Ну чё, кав... легергат и дворянин? По правде хочешь кидаться пузом на вражеский огонь? Как Матросов?..

Рядом опять захихикали. Бахрюков был мелким подручным некоего Бабуси, главаря местной блатной компании. Поэтому с Бахрюковым не связывались, а некоторые то и дело подпевали ему. Лодька не подпевал. Правда, и на рожон не лез, старался не иметь никакого дела с этим бабусиным "шестеркой". Но тот, видать, ощущал его, Лодькино, неприятие и время от времени устраивал пакости: то сумку выкинет в окно со второго этажа, то сзади даст пинка и заухмыляется: "Это не я", то вот такие, как нынче, устроит подковырки... Рассудительный Борька Аронский говорил: "Набить бы ему, гаду,  рожу, да ведь Бабусина кодла тогда не даст проходу, хоть беги из Тюмени..." Лодька понимал, что Борька прав. В компаниях, вроде Бабусиной, не знали правил и, если ловили кого-то им неугодного, то били одного скопом. А могло быть и хуже: некоторые из этих "блатняков" ходили с финками...

Сейчас, однако, у Лодьки нашлись защитники. Игорь Калугин сумрачно сказал:

— Да ладно тебе, Бахрюк, чё скёшь не по делу. Сам-то двух строчек сочинить не умеешь...

— Где уж нам! — по-клоунски застеснялся Бахрюков. — Это лишь такие вот умеют, умненькие... — И  потянул лапу, чтобы погладить "умненького" по головке. Лодка отмахнулся.

— Талантливый, а дерется! — так же шутовски удивился Бахрюков. — Ну-ка, ребя, расступитесь, я размахнусь...

Запахло нехорошим. Но в коридоре спасительно затренькал колокольчик и тут же с указкой наперевес ворвалась в класс биологичка, которую все звали по фамилии — Собакина.

— Что за толпа, почему не на местах?! Для кого звонок?! Кто дежурный?! Почему у доски мусор?! Встать как следует! Ковязин, что ты акробатничаешь! Может встанешь на голову?! Или сядешь мне на шею?! Муромцев, тебе мало недавней двойки, хочешь еще одну?! Я могу поставить, даже не спрашивая, все равно ты ни черта не знаешь!.. Черепашин, к доске!.. А дневник за тебя мама понесет?!

В общем, все вошло в свое русло...

Клад

Все это вспомнилось, когда Борька предложил сделать подарок Матвею Андреевичу. Правда, ходили слухи, что он заболел и, возможно, не станет преподавать в будущем учебном году. Но, в конце концов, поздравить-то все равно можно. В крайнем случае — узнать адрес и зайти домой. Да и далеко еще до того дня. А пока главное — заняться картиной...

Раскидали по половицам разноцветные пластинки. Сразу стало ясно, что море получается само собой. Надо только подогнать друг к дружке синие и зеленые, со светлыми прожилками,  куски пластмассы — и вот вам неспокойные, ершистые гребни с пенной оторочкой.

Борька сказал, что, конечно же, для такого моря нужен корабль. Тем более, что хватает белых обрезков для парусов... Но Лодьке вдруг вспомнилось, как в ужасно давние, довоенные годы, он, совсем кроха, лежал на широкой кровати рядом с папой и тот читал ему размеренным глуховатым голосом:

Вот пошел он к синему морю;

Видит, море слегка разыгралось.

Стал он кликать золотую рыбку...

— Борь, корабль это слишком обыкновенно. Давай сделаем старика, который зовет золотую рыбку. Для Матвея Андреича это в самый раз, он вон как любит Пушкина...

Борька спорить не стал. Только заметил, что с рыбкой будет немало возни.

— Надо рисовать, вырезать, чешую процарапывать...

— Ничего не надо! Есть готовые! На свалке их полным полно!

В военные годы Завод пластмасс (у которого был тогда номер 666) выпускал, говорят, взрывчатые вещества — чуть ли не начинку к снарядам для "катюш"! — а после победы начал штамповать из целлулоидных смесей всякую мелочь: портсигары, тарелки, расчески, вазочки и множество дешевых игрушек. Видать, мирное производство не всегда ладилось, потому что среди пахнувших едкой химией отвалов и осыпей было много заводского брака: раздавленные желтые пупсы (которых Лодька тайно жалел), скрученные гребешки, треснувшие стаканчики для бритья, кривые пистолетики, петухи с обломанными хвостами, дырявые лодочки... Были и рыбки, которых при изготовлении полагалось склеивать из двух половинок, но которые не всегда склеивались и потому летели в мусор...

Лодька и Борька почти сразу отыскали несколько "половинчатых" рыбешек длиной с мизинец — желто-золотистых, симпатичных, улыбчивых. Таких, что сами просились на гребень крутой изумрудной волны. Правда, оба "рыбака" изрядно перемазались жирной пахучей пылью, но добыча того стоила. К тому же, кроме рыбок, их ждала и другая находка — неожиданная и удивительная!

Когда выбрались с осыпи к рыжей от ржавчины груде металлолома, Лодька зацепился брезентовым полуботинком за рваный клеенчатый ремешок. Тот высовывался из под мятого кровельного листа. Лодька пригляделся — похоже на ручку хозяйственной сумки. Потянули, выволокли с великим трудом. Ох и тяжесть! Ну и понятно: сумка была наполнена медными и латунными штуковинами. Всякие патрубки, вентили, тяжеленные болты, сломанные подсвечники,  остатки непонятных механизмов, мотки желтой проволоки и даже безголовая статуэтка голой тетки. Разглядывать тетку Лодька и Борька застеснялись, но другие "фиговины" рассматривали с интересом.

Понятно, что в руках у них оказался клад. Какой-то хитрец насобирал эту медь, чтобы сдать на базу утильсырья. Видать, накопил это добро и до времени припрятал. На базе, что на углу Профсоюзной и Герцена, принимали всякий металл, но за железо и чугун давали копейки, а медь стоила во много раз дороже.

Интересно — сколько дадут за все это?

Лодька и Борька заоглядывались. Но сейчас, кроме них, на свалке не было ни одного "добытчика". И вообще в логу — ни поблизости, ни вдали — никто не усматривался.

— Сильный был парень... а то и дядька... раз приволок сюда эту тяжесть, — заметил Борька.

— А может, не один...

— Такие дела обычно творятся в одиночку, — значительно произнес Борька. — Нам повезло, что вдвоем. Но тоже придется попотеть...

У Лодьки что-то зацарапалось внутри.

— Борь...

— Чего? — с неприятным ожиданием поморщился тот.

— Ну... нехорошо как-то...

— Почему? Это же все наверняка краденое! Иначе бы не стали прятать!

— А может, и не краденое. Может, человек честно насобирал, где мог, а спрятал на всякий случай. Не знал, где хранить...

— Ох уж, не знал! Прячут лишь то, что жульнически добытое...

— А мы... будет не жульнически, что ли? Получится "вор у вора дубинку украл"...

Борька засопел и высказал "литературное" возражение:

— Когда Том и Гек нашли в пещере золото, которое там спрятали бандиты, разве кто-то говорил, что они воры? Они были искатели клада...

— Вот именно искатели! Они специально искали, даже рисковали жизнью. А мы... А если это пацаны, вроде нас, копили медь для денег на что-то важное? Вдруг, тоже на мяч...

— Ну и... так им и надо. В другой раз не будут разинями...

Но Лодька видел, что в Борьке теперь, как и в нем, скребутся сомнения. Ведь тот читал те же книжки, что и Лодька, любил те же фильмы, где у красных конников и мушкетеров главнее всего были справедливость и честь. И вообще они смотрели на жизнь одинаково. Может, порой Борька смотрел чуть попроще и бывал иногда... ну, попрактичнее, что ли, но не настолько же, чтобы по крупному счету лукавить с другом и совестью... Тем более, что в карманах лежали рыбки, одна из которых предназначалась для Матвея Андреича. Подарок для доброго учителя и похищение чужой добычи — как-то оно не укладывалось рядом...

— Давай засунем обратно, — уже решительно сказал Лодька.

— Тьфу... давай... Но имеем же мы право хоть на маленький трофей!

— На какой?

— Вот на этот! — Борька поднял в кулаке несколько обмотанных проволокой трубок. Длиной сантиметров тридцать.

— Конечно, имеем!

Хотя во Всеволоде Глущенко временами и оживал этакий "кавалергард и дворянин", однако даже он не смог бы сейчас упрекнуть Лодьку в нечестности. Трубки были военным трофеем, законным призом (и, к тому же такой мелочью по сравнению с общим весом!). Если медь принадлежала жулику — тут вообще нет вопросов. Если это ребячья добыча, пусть скажут спасибо, что им вернули находку в целости и сохранности. Почти...

Кроме трубок, Лодька прихватил прямоугольную печать, на которой прочитал поставленные задом наперед буквы:

ТЮМЕНСКОЕ ДОБРОВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО

СТРАХОВАНIЯ  ОТЪ ПОЖАРОВЪ

И НАВОДНЕНIЙ

Кроме этих букв на печати был якорь в кружочке и мелкие цифры на вертящихся железных роликах.

Борька, жалеющий, что не усмотрел для себя такую интересную вещицу, завладел медным узорчатым шариком — похоже, что головкой от пресс-папье...

Потом они укрыли тяжеленную сумку в прежнем тайнике, и Лодька добросовестно спрятал под железный лист ее клеенчатую ручку...

Глава 2. Боевые забавы

Иностранные языки

Чтобы закончить историю с золотой рыбкой, надо забежать вперед.

Конечно, Лодька и Борька соорудили мозаику. У Борьки в кладовке нашелся кусок текстолита, из него выпилили прямоугольник размером с развернутую тетрадь. Ацетоном наклеили на него подогнанные друг к дружке кусочки пластмассы "морских" расцветок — это были волны и штормовое небо. На них поместили желтый берег с коричневыми "камнями", а на краю берега — сложенную из разноцветных квадратиков и треугольничков фигурку старичка. У него была голова с круглым носом, белым клинышком-бородкой и седыми, разлохмаченными ветром волосами. Вскинув голову, старик выкрикивал жалобную просьбу Рыбке. А выпуклая желтая Рыбка смотрела на него с высокого гребня волны: "Не печалься, ступай себе с богом..."

Закончили работу, отдышались от ацетона (дело было в комнате у Борьки), полюбовались.

— Хоть на выставку, — заявил Борька без лишней самокритики. — Или повесить у себя. Если бы не Матвей Андреич...

Готовую работу вставили в рамку. Ее, подходящую, заранее отыскали в Борькиной кладовке и заново покрыли лаком.

— Мам, смотри! Шикарно, да?

Софья Моисеевна вдвинулась в комнатку на вечно больных, опухших ногах. Согласилась ровно-жалобным голосом (тон этот — от привычки к постоянным жизненным бедствиям, одним из которых был Борька):

— Красиво, ничего не имею против. Только запахов тут вы напустили вашим клеем...

— Щас развеется... Мы это в подарок Матвею Андреичу!

Софья Моисеевна отозвалась все так же печально:

— Лучше бы Евгении Евгеньевне подарили. А то вот как впишет она тебе двойку на переэкзаменовке... Ты, Боря, совсем не занимаешься. Вот сделаешься второгодником... Моня приедет, опять надает тебе подзатыльников...

Моня был старший брат, он учился в машиностроительном техникуме и всегда на отлично.

— А я чё! Я каждый день учебник читаю... — притворно заныл Борька. А Лодька уже который раз пожалел, что судьба с Борькой и с ним обошлась так нелепо.

Что ей, судьбе, стоило засунуть их в один класс! Но когда они кончили начальную, девятнадцатую школу и были  записаны в десятилетку, оказалось, что Аронский — в пятом "А", Глущенко же — в другом. Даже не в "Б" и не в "В", в "З"! Вот такое количество пятиклассников набралось в только что построенной мужской средней школе № 25 в сорок восьмом году двадцатого века. В классах от "А" до "Г" изучали английский язык, в остальных — немецкий. Лодька тогда изрядно огорчился: человеку, который собирается в моряки, английский гораздо нужнее! Но разве мальчишек спрашивали!.. А Борьке было все равно — что английский, что немецкий, в моряки он не собирался и вообще толком не знал, кем будет: может, певцом, если после взросления не пропадет голос, а может, начальником строительства, потому что любил придумывать проекты городов...

Лучше бы Борьке достался немецкий, тогда,  возможно, не было бы несчастий. А с английским у него дело не пошло с первых дней. Пожилая сухопарая Евгения Евгеньевна закатывала глаза и говорила: "Аронский — это бедствие. Ни малейших способностей к языку, и к тому же он постоянно жует на уроках. Нет понятий о культуре". Борька однажды выдал в ответ, что невозможно учить язык в котором слово "культура" пишется почти нормально: "культурэ", а произносится по-папуасски: "калче", как больничный анализ. И что жует он, Борька, не постоянно а изредка... Из пятого в шестой Борька переполз только после осеннего экзамена по английскому, а в следующем году опять схлопотал переэкзаменовку...

Матери Борька сказал, что вредная "Евгеша" перетопчется без подарка, а у Матвея Андреевича скоро юбилей.

Матвей Андреевич, вопреки слухам, не ушел из школы, вел уроки по-прежнему. В середине сентября случилось торжественное собрание по поводу его пятидесятилетия. Пятиклассников на собрание не позвали (школьный зал не вместил бы такую ораву), и подарок Лодька и Борька отдали Матвею Андреевичу на другой день, в коридоре, на перемене. Сдернули с мозаичной картины обертку, и...

— Матвей Андреич, подождите минуточку! Мы вас поздравляем... вот...

У Матвея Андреевича заулыбалась каждая морщинка.

— Голубчики... Какая чудесная вещь. Замечательный пушкинский сюжет... Будет память на всю жизнь. Спасибо, мои хорошие... — Он обоих потрепал по  ершистым прическам. Борьку — с оттенком печали и будто бы со скрытыми словами: "Ну, что я мог сделать..."

Потому что Борька Аронский не был теперь в его классе, в нынешнем седьмом "А". Он все же остался на второй год из-за английского.

Лодьке надолго запомнилось горестное возвращение Борьки с переэкзаменовки. Тот, видимо, до последнего момента не верил, что может случиться такое — он станет второгодником. И теперь брел по своему кварталу с упавшей головой и мокрыми полосками на пухлых щеках. В тишине солнечного дня поскрипывали под ним хлипкие доски тротуара.

Приятели и мать в молчании ждали Борьку у калитки. И видели издалека — дело паршивое. Борька остановился перед матерью, что-то пробубнил, голову опустил еще ниже. Она только рукой махнула. Повернулась, чтобы уйти в калитку, но не ушла, смотрела, как ненаглядный сынок бредет к приятелям. Тот встал перед ребятами, вытер щеки, выговорил, глядя в сторону:

— А чё... Евгеша такая сволочь...

Все молчали. Евгения Евгеньевна была не сахар, это факт, но то, что Борька валял дурака все лето,  надеясь на дурацкое "ништяк, обойдется" — тоже факт.

Да, все молчали и смотрели с жалостью и даже виноватостью, потому что у всех было все хорошо, а вот у него, у несчастного Борьки...

С самой большой жалостью, но в то же время и строго, смотрела Борькина соседка, десятиклассница Зина Каблукова — очень славная, красивая такая (только досадно, что постоянно хромая из-за костного туберкулеза). Зина умела разбираться в ребячьих бедах, с ней делились тайнами, часто просили советов. И теперь ждали ее слов.

Зина сказала:

— Борька, бестолочь, иди сейчас же, попроси у мамы как следует прощенья. И скажи, что теперь будешь учиться изо всех сил...

Все ощутили, что это мудрое решение. Или, по крайней мере, единственное.

Борька беспрекословно побрел опять к матери. Слышали, как он забормотал:

— Мама, прости... Я теперь никогда... то есть всегда... буду все учить...

Софья Моисеевна, видно, не ожидала от вредного и упрямого чада столь безоглядного раскаяния. Развела руками, жалобным своим голосом, громко — не столько для сына, сколько для других  — как бы подвела итог:

— Ну так что. Не я ведь в школе-то учусь, а ты. Потерял год по дурости. Может, хоть сейчас поумнеешь...

— Ма, я поумнею. Я буду...

— Скажи спасибо, что Мони нет, отправили их курс картошку рыть...

Это известие, сулившее Борьке избавление (или хотя бы отсрочку) от заслуженной кары, слегка разрядило обстановку. Заулыбались...

Борька быстро оправился от потрясения и в тот же вечер как ни в чем ни бывало гонял с ребятами в цирковом сквере футбольный мяч (уже потерявший к тому времени магазинный лоск)... А по английскому он в своем шестом "А" начал получать вполне благополучные тройки, поскольку учила его теперь не "Евгеша", а мирная и не желавшая никому несчастий Анна Георгиевна, у которой была одна задача — дотянуть до пенсии...

Стрелка

Но в тот день, когда нашли "медный клад", Борька еще не ведал о скорой беде на переэкзаменовке и не думал об английском. Впрочем, и о мозаике они с Лодькой тогда больше не думали, уговорившись отложить это дело "на потом". Теперь главными были медные трубки. Две из них — совершенно прямые, с толстыми стенками, с "калибром" примерно в полсантиметра, являли собой идеальные заготовки для самодельных пистолетов. Смастерить "поджигальники", когда появилась такая возможность, не упустил бы случая ни один нормальный пацан в славном городе Тюмени...

К делу подошли обстоятельно.

Отправились в сарайчик, где Лодькин отец в свое время устроил маленькую мастерскую. Лодька старался, чтобы и сейчас было здесь "как при  папе". Вернется и увидит, что все в полном порядке...

На куске рельса расплющили у трубок "хвостовые" концы. Лодька вытащил с полки ручную дрель. Сергей Григорьевич умел работать ей, несмотря на искалеченную руку, и научил сына. В "хвостах" просверли по три маленьких дырки. Потом Лодька притащил из кухни примус. В прошлом году еще он опасался иметь дело с этой керосиновой "кочегаркой" (вдруг рванет!), но теперь действовал бесстрашно. Примус загудел круглым синим огнем. На конфорку поставили жестяную банку и в ней растопили кусочки свинца, которые нашлись в коробке с паяльником.

Зажали трубки в слесарных тисках вверх дульными срезами. По специально изогнутому жестяному лотку налили в них небольшие порции свинца — для прочности "казенной части".

Оба оружейника мастерили пистолеты впервые, но не раз видели, как это делают те, кто постарше. Поэтому работали умело. Проволокой измерили внутреннюю длину ствола — от среза до свинца. На этом расстоянии просверлили крохотные воронки — запальные отверстия. (Обычно их делали с помощью пропилов и пробивания гвоздем, но сейчас была дрель — замечательная штука!)

Много пришлось повозиться с деревянными рукоятками. Пока выпилили из доски, зачистили рашпилем и наждачной шкуркой, пока прикрутили к ним стволы мелкими шурупами и плотными витками алюминиевой проволоки, совсем завечерело, солнечные полоски на земляном полу стали оранжевыми. Лодька включил лампочку, охлопал со штанов древесную пыль. Покачал в ладони готовый "маузер".

— Во, погрохаем...

По правде говоря, раньше стрелять из поджига ему не приходилось, только видел со стороны, как палят другие. И сейчас побаивался. Но не показывать же это Борьке!

Борька потряс коробком спичек (ими недавно разжигали примус).

— Испытаем?

Лодька рассудил здраво:

— Сбегутся соседи, будет нам испытание... Завтра на Стрелке попробуем...

Стрелкой называлось глухое место позади большого двора на улице Герцена — того, в котором обитали несколько Лодькиных приятелей и в котором до лета сорок шестого года жил он сам. Там часто собиралась компания со всего квартала — и старшие, и младшие. Эту укрытую от посторонних глаз территорию с одной стороны огораживала кирпичная стена городской пекарни, с противоположной — двухэтажные бревенчатые сараи (ровесники старинного купеческого дома), с третьей — высоченный забор, за которым тянулась малолюдная улица Дзержинского, с четвертой — могучие поленницы, сооруженные жильцами обширного двора. Кроме того, дрова были сложены и вдоль стены, забора и сараев. В холодные времена за ними сюда наведывались хозяева многочисленных печек, а летом почти никогда не заглядывали. Здесь можно было без опаски резаться в чику, дымить "бычками", от души лупить мячом о кирпичи и обсуждать дела, которые совершенно не касались взрослого населения.

Штабеля сосновых и березовых поленьев прекрасно глушили звуки. Именно по такой причине эта квадратная территория — вытоптанная посередине, а по краям поросшая лопухами и густой городской ромашкой — получила свое название. "Стрелка" — место, где стреляют. Здесь испытывали пугачи и поджиги с давних времен — еще те пацаны с улицы Герцена, многие из которых потом не пришли домой с войны...

Памятью о них были надписи, выцарапанные на кирпичах: "Боба Кнопов 1936"; "Сёма + Тамара = Да! И что такого?"; "No pasaran!" (это память об Испанской войне); "С.Мурзинцев. Я ухожу. 15 авг 1941".

Про некоторых знали. Например про Серегу,  старшего брата "летописца" Шурика Мурзинцева. Тоже не вернулся...

Утром, когда Лодька и Борька объявились на Стрелке, здесь уже собрались несколько человек. Десятиклассники Атос и Лешка Григорьев, а также конопатый Толька Сатин по кличе Синий (человек вредный, но замечательный вратарь),  Рашид Каюмов, Валерик Сидоркин и Гарик Логинов. Толька и Рашид были приблизительно одногодками Лодьки и Борьки, Валерик младше на год-полтора. Гарик — тоже, но казался младше своих лет.

Был Гарик тоненьким дружелюбным существом с  редкими золотистыми веснушками и пушистой желтой головой. Поэтому — "Гарик-Фонарик". На первый взгляд этакий примерный мальчик с лямками крест-накрест и большими робкими глазами, а на самом деле — человек удивительно храбрый: в разных рискованных делах и на футбольных площадках — всегда впереди.

Лодька тайно завидовал смелому характеру Фонарика, а Борька — его ясному голосу. Голос был не такой сильный, как у Борьки, но удивительно чистый. Когда собирались на веранде Зины Каблуковой попеть разные любимые песни, Фонарик в общем хоре всегда был заметнее, чем Борька...

Атос и Лешка возились с мячом. Толька Синий хмуро поведал пришедшим, что за сутки мяч обмяк, в камере, как и опасались, оказалась крохотная дырка. Ее обнаружили, засунув надутую камеру в железную бочку с дождевой водой (бочка была с давних пор вкопана у сарая, под ржавой водосточной трубой). Поставить заплату было раз плюнуть, накачать мяч велосипедным насосом — тоже минутное дело. А со шнурованием опять началась возня. Лешка и Атос, дергали гнучую алюминиевую проволоку, что-то цедили сквозь зубы и косились на Фонарика — тот всегда розовел от крепких выражений.

Лодька вынул из кармана сделанную вчера шнуровку.

— Атос, попробуй этой...

— Ух ты... — не скрыл удовольствия Атос.

— Нашлись наконец-то люди с головой и руками, — возвестил Лешка Григорьев и по-братски хлопнул Лодьку между лопаток. — Севкин, ты герой пятилетки...

Безобидным прозвищем "Севкин" Лодьку часто звали  здесь, на улице Герцена, помнили его прежнее имя...

— Между прочим, шнуровку мы делали вдвоем, — слегка надулся Борька.

— Да, мы вместе! — спохватился Лодька.

— Оба герои, — согласился Лешка. Но на Борьку посмотрел без интереса, а на Лодьку одобрительно. Он с давних пор сдержанно симпатизировал "Севкину", потому что одно время они были соседями по квартире.

Чтобы Борька не надулся сильнее, Лодька торопливо похвастался:

— А еще у нас вот что... Борь, доставай! — и они разом вытащили из-под одинаковых полинялых ковбоек свое оружие.

Конечно, их облепили со всех сторон.

Атос глянул с высоты своего роста, взял в ладони оба пистолета. Понюхал стволы.

— Не пробовали еще?

— Не-а. Вчера чуть не до ночи клепали... — солидно разъяснил Борька.

Лодька полувопросительно сказал:

— Надо бы пальнуть...

Атос кивнул и прицелился поверх голов. Лодька смотрел на него без опасения. Пистолеты Атосу явно нравились, но о том, что он захочет их "кон-фис-ко-вать", невозможно было и помыслить. Оружие — вещь неприкосновенная.

— Каюм, — дай спички, — велел Атос Рашиду Каюмову.

— Нету у меня!

— Не верти задницей. Мы знаем, что ты опять куришь, — сказал Лешка. Старшие следили (хотя и не очень рьяно), чтобы "мелочь лопоухая не слишком коптила легкие".

Рашид медленно полез в карман рваных сатиновых шаровар.

— А я маме скажу, что у тебя спички... — встряла его девятилетняя сестренка Райка. Она появилась на Стрелке вместе с малышом Славиком Тминовым и длинным губошлепистым Семеном Брыкалиным по прозвищу Цурюк.

— А я тебе секим-язык, — пообещал Рашид сестрице, но без лишней суровости: он знал, что Райка не ябеда.

Складным ножиком Валерки Сидоркина аккуратно соскребли на донышко мятой консервной жестянки серу с двадцати головок. Атос решил, что по десять на пистолет — безопасная норма, оружие выглядело прочным. Всыпали боевые заряды  в стволы, забили их тугими бумажными шариками, которые скатали из обрывков воздушного змея (он валялся за поленницей). Здесь пригодился шомпол, который Лодька с Борькой накануне смастерили из той же проволоки, что шнуровку.

— А пули то... — спохватился Сидоркин...

Обычно пули для такого оружия делали из толстых гвоздей — распиливали их на кусочки. Но сейчас не было под руками ни гвоздя, ни напильника с кусачками (и "Севкин" с Борькой не подумали об это заранее, растяпы!)

Выручил Цурюк. По локоть запустил длинную лапу в карман замызганных необъятных "шкер", вытащил несколько патронов от винтовки-малопульки. Никто не удивился. Знали, что папаша Цурюка работает заведующим оружейной частью в стрелковой школе ДОСАРМа (которая рядом с мостом через лог, над откосом). Дома у него водились боеприпасы — то ли "сэкономленные", то ли списанные за истекшим сроком годности. Любивший поддать Брыкалин-старший не всегда следил за сохранностью этого имущества, и сынок, случалось, добывал патрончики для своих забав.

— Не мог раньше-то появиться, — проворчал Атос. — Зарядили бы порохом, а не спичками... Ладно, давай... — Он и Лешка крепкими своими пальцами вытащили свинцовые пульки из патронов, примерили к трубкам... И вот ведь удача! Пули оказались точно по трубочному калибру! Вошли в медные стволы без лишнего сопротивления, но с мягкой плотностью, как поршни.

В проволочные скобки у запальных отверстий вставили обломки спичек с головками. Фонарик нетерпеливо пристроил на торчащем из поленницы кругляке жестянку. Атос и Лешка одинаково покачали в ладонях пистолеты, Атос взял в левую руку коробок.

— Ну чего! — порядка ради возмутился Лодька. — Мы же должны первые...

— Тихо, Севкин, — добродушно отозвался Лешка Григорьев. — Первыми стреляют взрослые. Испытание оружия всегда риск...

— Подумаешь, старики... — пробубнил Борька. Но, скорей всего, тоже для вида. Наверно, он, как и Лодька, был в глубине души рад: пусть сперва палят опытные люди

Атос откинул со лба темное крыло волос, прицелился в жестянку с пяти шагов, поднял к запалу коробок... Славик Тминов бесстрашно (в том смысли, что не стесняется бояться — маленькому можно) воткнул в уши указательные пальцы. Райка прижала к ушам ладони. Гарик словно подрос на тонких ногах, вытянул шею и аж засветился от храброго нетерпения.

Атос чиркнул коробком...

Лодьке и раньше, когда он видел стрельбу из поджигов, горенье запальной головки казалось томительно длинным (а на самом-то деле — маленькая доля секунды!). Вот и сейчас шипучий звук по- змеиному заскользил в тишине. Лодька держал руки в карманах, чтобы не заткнуть, подобно Славику, уши...

Ка-ак ахнуло!..

Маленькая Райка села на корточки. Сидевший на фанерном ящике Славик воробушком упорхнул в подорожники. Гарик восторженно подпрыгнул. Остальные в навалившейся тишине смотрели сквозь синий дым на жестянку.

Жестянка была на месте.

— Наверно, дуло кривое, — заявил Толька Синий.

— Сам ты кривой! — немедленно ответствовал Лодька (Атос испытывал именно его пистолет). Реплика эта могла привести к небольшой кулачной стычке, Синий не прощал необдуманных выражений. Но Атос опять откинул волосы и небрежно разъяснил:

— Ничего ни у кого не кривое. Просто я промазал с непривычки... Леш, давай... — Он протянул коробок Григорьеву.

Теперь прицелился Лешка (а Славик Тминов забыл заткнуть уши.

Снова грянуло! Банку снесло с кругляка. Все заорали ура. Славик на четвереньках подбежал к поленнице, отыскал жестяную мишень в траве и восторженно поднял над головой. В ржавом донышке, в самой середке,  была дырка с рваными краями. Лешка со скромным видом продувал ствол. Редкие Лешкины веснушки (вроде как у Гарика) победно золотились...

Для новой стрельбы в пистолеты засыпали порох.  Рассудили, что порции из патрона для одного выстрела будет в самый раз. Ведь винтовки-малокалиберки бьют такими зарядами ого с какой силой!.. Ну и пришла Борькина и Лодькина очередь.

Лодька сейчас уже почти не волновался. И промазать не боялся, потому что вместо маленькой жестянки Валерик Сидоркин приспособил поломанный и надорванный воздушный змей из пожелтевшей "Тюменской правды". Изобразил на нем карандашным огрызком бандитскую рожу — страшную и забавную (он, Валерка, был настоящий художник, хотя видом своим напоминал не  юного живописца, а лохматого деревенского подпаска с картины известного художника — Лодька не помнил, какого)...

Лодька храбро навел ствол на светлое пятно змея и чиркнул. Пистолет выпалил не так громко, как у Атоса. Но все же крепко. И руку слегка толкнуло назад. Зазвенело в ушах. С нескольких шагов было не разглядеть, есть ли в нарисованной роже пробоина. Однако оказалось, что есть. Правда, не в самой роже, а в оттопыренном ухе, но все равно Лодька был доволен... За бумагой, в срезе соснового полена он обнаружил круглую дырку — пуля глубоко ушла в древесный торец. На миг стало почему-то зябко...

Борька попал злодею в кривой зуб и был счастлив...

Потом стреляли все по очереди. Лодька передал пистолет нетерпеливо танцующему Фонарику, Борька — Синему. Ну и так далее... Зарядов хватило даже подошедшим Шурику Мурзинцеву  (однокласснику Атоса и Лешки) и Вовке Неверову. Шурик сетовал, что не успел к началу и не сможет обо всем подробно записать в своей "летописи".

— Расспросишь свидетелей, — утешил его Вовка.

Вовка Неверов был на год старше Лодьки. Поэтому одинаково вписывался и в компанию старших, когда те собирались в Ленинский сад на танцы или дымили "беломорчиками", и в игры тех, что "помельче" — сыщики-разбойники, пряталки, попа-гонялу и штандер. Младшие признавали его вроде как за командира. Тем более, что в Вовкином дворе располагался пустующий сеновал — убежище, где можно собраться в дождливую пору...

У Вовки было солидное прозвище — Фома. Кто-то где-то когда-то услыхал, что была в человеческой истории такая личность — Фома Неверующий. Обмолвился об этом однажды, вот имя и прилепилось к Вовке. Он не возражал. Потому что Вовок видимо-невидимо, а Фома, похоже, один на всю Тюмень.

Кроме солидного прозвища, было у Фомы немало и других достоинств. И в числе их — умение делать великолепные рогатки. Из этих рогаток он с больших дистанций расшибал без промаха мелкие аптечные пузырьки. Чемпион был в таком деле. И потому рогатки считал оружием более удобным и эффективным, чем огнестрельные громыхальники. В этом смысле он выразился и сейчас, хотя пальнуть из Лодькиного пистолета не отказался (и попал нарисованному злодею в левый глаз).

На этом кончились заряды. Вернее, кончились пули. В двух пустых патрончиках, их которых пули вынули в самом начале, оставался порох, но его просто сожгли ("пфыкнули") все в той же многострадальной жестянке. Опустевшие гильзы ("пистончики") бросили в крохотный костерок, и они там безобидно щелкнули капсюльной начинкой...

После этого решили, что на сегодня стрельбы достаточно. Сели в траву у поленницы, сложенной вдоль кирпичной стены. Пахло сухими дровами, теплыми кирпичами и не имеющей лепестков дворовой ромашкой (у которой чуть различимый земляничный аромат). А еще, чуть-чуть, — сгоревшим порохом.

Висели над головами набухшие солнцем ватные облака, робко цвиркал где-то одинокий кузнечик.

— Тишина после боя... — вдруг усмехнулся Лешка Григорьев.

Пришла Зина Каблукова с черным котенком Бобой на руках (Атос поспешно спрятал только что вынутую папиросу). Зина поводила тросточкой по траве — где бы присесть? Шурик Мурзинцев торопливо подкатил к ней березовый чурбак. Она улыбнулась, осторожно опустилась, вытянула больную ногу.

— Ребята, в "Комсомольском" кино завтра "Остров сокровищ" пойдет. Может, насобираем на билеты, чтобы все вместе?..

"Комсомольским" в просторечии именовался кинотеатр имени 25-летия ВЛКСМ, тот, что рядом с главным, с "Темпом".

— Да ну, я его сто раз смотрел, — с длинным зевком сказал Синий.

— Ну и что? Его можно тыщу раз смотреть, — сказал Лодька.

— Там такие песни... — поддержал его Сидоркин.

— Йо-хо-хо, веселись, как черт... — деловито вспомнил Вовка Неверов.

— Это не самая лучшая там песня, — задумчиво сказала Зина. — Мне больше всех там нравится "Я на подвиг тебя провожала"... Помните ее?

— Я мотив помню, а слова еле-еле, — признался Вовка. — Посмотрю опять, тогда вспомню заново...

Остальные молчали.

— Боря, Гарик, а вы помните? — спросила Зина.

— Я помню, но петь ее никогда не буду, — сумрачно отозвался Борька. — Потому что она девчоночья...

— Ну и глупо, — огорчилась Зина.

— Ну и что же, что девчоночья? Она все равно про героев, — вдруг тихо проговорил Фонарик, который обычно ни с кем не спорил. Он сидел, прижимаясь теменем к дровяному торцу и смотрел куда-то перед собой и вверх.

Он, Фонарик, был храбрый человек. Не только в рискованных играх, но и вообще. В добрых делах — тоже. Он, видимо, понял, что Зине хочется услышать эту песню. (А может быть, и еще что-то почуял — словно заглянул в недалекое будущее). Никто не просил Фонарика, но он вдруг вздохнул и запел негромко, словно для себя:

Я на подвиг тебя провожала,

Над землею гремела гроза.

Я тебя провожала,

Но слезы сдержала,

И были сухими глаза...

Никто не удивился. Просто все притихли и сидели осторожно, словно у каждого на руках был уснувший котенок, вроде Зининого Бобы. Даже Борька смотрел без сердитости.

"Зря он так с Зиной, — думалось Лодьке. — Но, наверно, он это от неловкости. Чтобы не показаться чувствительным... А если что-нибудь случится... ну, когда "если ранили друга", он ведь тоже бросится на помощь..."

Ты в жаркое дело

Отважно и смело

Иди, не боясь ничего...

...В кино сходили через два дня. Всей компанией. Даже Синий пошел, потому что одно дело смотреть фильм просто так, а другое — вместе со всеми.

А из пистолетов Лодька и Борька больше не стреляли. Спрятали их у себя в укромных местах. Если у тебя оружие, не обязательно палить из него каждый день. Достаточно ощущения, что оно есть. На случай какого-нибудь "жаркого дела"... А для обычных стрелковых забав и состязаний вполне достаточно простых рогаток — их таскал в кармане каждый, даже старшие...

Впрочем, скоро интерес к стрельбе совсем отодвинулся, сменился другим увлечением — шпагами. И пошло это опять же от Лодьки и Борьки.

Непобедимый Диего

Напротив Андреевского дома, по другой стороне Первомайской, тянулся сад с жидкой желтой акацией — тоже Андреевский. Посреди сада стоял обшитый досками, одноэтажный Клуб железнодорожников. Он был бы похож на большой сарай, если бы не украшенная карнизами надстройка, венчавшая центральную часть клуба. Она придавала деревянному строению архитектурную завершенность. Тем более, что на треугольном фронтоне надстройки красовался написанный на круглой фанерине герб Советского Союза, а под ним тянулся красный с белыми буквами лозунг: "Слава героям послевоенной пятилетки!"

Позади клуба лежало изрядно заросшее футбольное поле, на котором разрешалось гонять мяч всем желающим. Но главное не это. Главными были фанерные афиши, прикрепленные проволокой     к литой решетке у входа в сад и клуб. На одной всегда синело осточертевшее слово "ТАНЦЫ", на другой часто менялись объявления о фильмах. Обычно это были старые, всем известные картины, однако порой вдруг било яркой краской по глазам незнакомое название. В таком случае над названием стояли многозначительные слова: "Первым экраном". Это значило, что фильм в городе Тюмени показывается впервые. Почему же не в главном кинотеатре "Темп" или хотя бы не в "Комсомольском" (тоже центральном)? Похоже, что городские власти опасались упреков других властей (еще более высоких и строгих), что "вы излишне пропагандируете буржуазное киноискусство". Ведь фильмы-то эти были не про героев пятилетки, не про отважных советских летчиков и разведчиков, не про жизнерадостных колхозников, собирающих небывало высокие урожаи. Они были иностранные и трофейные. С захватывающими душу приключениями пиратов, рыцарей и путешественников, но... Герои таких кинокартин восхитительно владели мечами и шпагами, проявляли небывалую храбрость, отстаивали справедливость, и все же они были оттуда — из чуждого нам буржуазного мира. Значит — не наши. Значит, восхищаться ими следовало с осторожностью...

Впрочем, немало трофейных фильмов шло и в "Темпе". "Приключения Робин Гуда", "Башня смерти", "Газовый свет", "Королевские пираты", "Остров страданий", "Сети шпионажа", "Путешествие будет опасным"... Но иногда киношное начальство словно спохватывалось (или получало от партийного начальства нагоняй) и очередную трофейную киноленту стыдливо загоняло на клубные экраны...

На следующий день после испытания пистолетов, Лодька отправился, как обычно, на улицу Герцена и увидел через дорогу киношное название, от которого стукнуло сердце: "Таинственный знак". Лодька галопом пересек булыжную мостовую (перед испуганной мордой кобылы, впряженной в тряскую пролетку) и, часто дыша, прочитал над крупными буквами другие, помельче: "Первым экраном. Заграничный художественный фильм". Все было ясно! Сердце застукало крепче. Афиша сообщала, что "нач. сеансов — 14, 16 и 18 ч."

У прохожего железнодорожника Лодька спросил "сколько времени". До сеанса "14 ч." оставалось десять минут. К Борьке и обратно — никак не успеть. Что поделаешь... Лодька выудил и кармана своих "пузырчатых", давно не помнивших об утюге брюк мятую трешку. Билет стоил два рубля. В пыльном фойе у кассы стояли всего трое пацанов и бабка с девчонкой дошкольного размера. Видимо, слух о новом "трофее", не разнесся еще по Тюмени.

...Потом, уже взрослый, Всеволод Сергеевич смотрел немало всяких вариантов про отчаянно храброго, неуловимого, укрытого под черным плащом и маской борца за справедливость Зорро. Иногда — с интересом. Но не было уже ничего похожего на тот восторг, который он испытал в начале августа пятидесятого года в темном, пахнувшем сухим деревом и мышами зале, когда на мигающем черно-белом экране изящный и неуязвимый дон Диего своим звонким клинком наводил порядок в захолустном старинном Лос-Анжелесе... И когда он этот порядок навел и метнул в потолок уже ненужную шпагу, Лодька, булькая от восхищения, помчался к Борьке.

— Такое кино!.. Отец думал, что он трус и жалкий фокусник, а он... Они за ним толпой, а он шпагой р-раз, р-раз, и в заросли! А потом приходит в дом и улыбается, как ни в чем не бывало. А на стенах уже везде его знаки — буква "зэт"!.. Борька, там бои на шпагах почище, чем в "Железной маске"!..

— Ма-а-м! Ну дай два рубля!

— Я вот дам тебе сейчас веником! Кто будет английский учить?! За учебник не брался целую неделю!..

— ...А этот капитан раньше был учитель фехтования в Мадриде! Мастер, ничего не скажешь! Но такой гад!.. И вот они сошлись! Капитан р-раз по свечам — и срубил фитильки! А Диего тоже р-раз — и будто мимо! Капитан: "Ха-ха-ха!", а Диего берет свечку вежливо так, а она перерублена пополам...

— Ну, ма-а!..

— Замолчи, я тебе говорю, или я не знаю, что сделаю! А ты, Лодик, лучше бы сказал ему, чтобы он занимался...

— Софья Моисеевна, я скажу!.. Только пусть сперва посмотрит, а то ему не будет покоя... А завтра он целый день... А Диего капитана прижал к портрету,  сделал приемчик и клинком ему в белую рубашку. Тот бряк на пол и портрет тоже. А под портретом на стене опять знак Зорро...

— Ма-ма-аа! — Борька пустил слезу.

— Вот я дам тебе "мама"!  Придет Моня, он тебе покажет эту самую... Зорру...

Борька глянул на ходики и, подвывая, выскочил из дома...

Жил Борька в глубине двора, в кирпичном флигельке, примыкавшем все к той же бесконечной стене пекарни. А в желтом приземистом доме, что выходил тремя окнами  на улицу Герцена, жила Зина Каблукова. Борька и Лодька промчались через двор. К счастью, Зина сразу попалась на глаза, она подметала широкую веранду.

— Зинка, дай взаймы рубль! — взмолился Борька (другой рубль ему с самого начала отдал Лодька). —  Скорее! А то кино через пять минут!

Зина перекинула на грудь косу, подбородком уперлась в черенок швабры.

— Ты, Боря, лучше бы...

— Ну, да-ай! Я же опоздаю!

Зина покачала головой, ушла, прихрамывая, в дверь. Вернулась (через целую вечность!), высыпала в Борькину вспотевшую ладонь несколько денежек. Борька ударил подошвами о дощатый настил и рванул за калитку.

Лодька остался с Зиной. Посмотрели Борьке вслед, потом друг на друга.

— Что за кино-то? — спросила Зина, опять опираясь на швабру.

— Ух, такое... трофейное... — И Лодька с неугасшим вдохновением пустился в новый пересказ.

Зина не стала притворяться, будто ей неинтересно. Наоборот. Присела на лавку, прислонилась к ручке швабры щекой. Слушала и не перебивала. Лодька оседлал перила веранды, постукивал по ним стертыми каблуками полуботинок (будто сапогами со шпорами) и вещал о подвигах Диего-Зорро, на ходу добавляя кое-что от себя...

Зина чуть покачивалась и смотрела куда-то мимо Лодьки. Наверно, представляла киноэкран, по которому вихрем проносились приключения...

Зина была сирота. Она жила со сгорбленной кривозубой бабкой, которую не любили. Ходил слух, что как раз из-за бабки Зина стала калекой. Будто бы Каблучиха однажды ударила маленькую Зину по ноге поленом и у девочки началась затяжная болезнь кости. Сама Зина говорила, что это совершенная неправда и что на самом деле бабушка добрая. Впрочем, бабка и в самом деле иногда казалась доброй: например, если надо было уговорить мальчишек сложить в поленницу привезенные дрова, убрать на дворе и на крыше сарая снег или встретить вечером бредущую из стада бурую корову Дуню (этим чаще других занимался Борька).

На Зининой веранде, под высоченной плакучей березой, часто собирались ребята. Особенно младшие. Поболтать о кино и книжках, сказки порассказывать, поиграть в лото или в подкидного... Вот и сейчас, когда Лодька заканчивал рассказ, появились два друга-приятеля — Фонарик и Валерка Сидоркин. Фонарик принес растрепанную книгу "Сказки дядюшки Римуса" (это где про братца Кролика и братца Лиса), которую брал почитать. Валерка, покосившись на Лодьку, протянул Зине большую самодельную тетрадь:

— Вот... ну, то, что обещал...

Зина взяла, раскрыла. Медленно заулыбалась. Фонарик стоял рядом, но не любопытствовал: наверняка он видел рисунок раньше. А Лодька не видел. Он потянулся с перил:

— Можно поглядеть?

Зина вскинула от тетради посветлевшие глаза.

— Валерик, можно?

Сидоркин пожал плечом с заплатой на рыжей рубашке: мол, как хочешь.

Лодька прыгнул на половицы, встал рядом с Зиной.

На широком нелинованном листе был карандашный Зинин портрет. Удивительно похожий и... будто с дрожащим над листом робким светом. Взглянувшие прямо на тебя глаза, дрогнувшие в полуулыбке губы, шевельнувшаяся на ветру прядка...

Лодька заметил, что Валерка смотрит с деланным равнодушием, за которым прячется вопрос: "Что скажешь?"

— Обалдеть... — шепотом сказал застеснявшийся Лодька. Потом добавил: — Как живая...

Потом, во взрослые годы, Лодька (Всеволод Сергеевич) не раз вспоминал Валерку и думал: как у маленького Сидоркина, сына шумного, многочисленного и бедного семейства появился этот светлый дар? Отец был возчиком, доставлял на телеге в магазины со складов разные товары (и, кстати, любил катать на этой "тачанке" своих и чужих ребятишек). Мать работала уборщицей в стоявшем неподалеку драмтеатре. Старшие братья и сестры — личности ничем не примечательные. Да и сам Валерка со стороны казался обычным уличным шалопаем. Но иногда вдруг прорезалось в нем вот это...

— Если надо, возьми себе насовсем, — насупленно выговорил Сидоркин.

— Ой, Валерик, спасибо...

И тут принесло Борьку (никогда не склонного к лирике). Зина сунула тетрадку за спину. Борька булькал восторгом, как недавно Лодька.

— Ну, кинуха!..

Он с ходу принялся пересказывать Валерке и Фонарику лихие похождения Диего, и те легко заразились его возбуждением (а кто не заразился бы?). Но на сегодняшний сеанс (на 18 ч.) было уже не успеть, Гарик и Сидоркин решили, что побегут в клуб завтра к середине дня, а сейчас помчались по домам — заранее выпрашивать у родителей рубли на билеты.

Зина, пятясь, ушла в дверь дома.

Борька поволок Лодьку в свою кладовку, что была в крохотной будке рядом с сараем — жилищем коровы Дуни. Здесь он за кусками фанеры и досок отыскал несколько обрубков стальной проволоки — не такой из которой делали шнуровку, а гораздо толще. Из нее в прежние годы Борька и Лодька мастерили "каталки" для обручей, которые принято было гонять по тротуарам.

Теперь проволока, понятное дело, пошла на клинки...

По правилам и без правил

Делать настоящие рукояти — с деревянными эфесами и жестяными щитками — не хватило терпения (решили, что это потом). А пока просто концы каждого проволочного куска выгнули петлей. Так, что образовались скобы и перекладинки — для защиты пальцев. Ну и сразу — дзынь, дзынь!..

О, как восхитительно звенели упругие проволочные клинки! Не хуже, чем шпаги Зорро и его врага — коварного капитана! Удар, защита, ответный удар! И еще, еще!..

Но скоро оказалось, что все не так просто и радостно. Это когда у Лодьки на плече оказалась рассажена кожа, а у Борьки — от ответного выпада —  появилась на щеке красная черта с мелким кровяным бисером.

— Царапина взбодрила меня, — храбро повторил Борька слова Диего, сказанные в поединке с капитаном. Но, по правде говоря, она его не очень взбодрила. Да и Лодьку тоже. Оба малость поостыли. Сообразили, что дело может кончиться худо, если махаться без оглядки. Конечно, проволочные шпаги не были отточены, однако и защитных наконечников, как у тренировочных рапир, у них не было.

— Надо правила выработать, — сказал Борька, трогая щеку помусоленным пальцем. — Чтобы в рожу не тыкать и не колоть будто навылет...

— И приемы надо изучить. Помнишь, как там, в начале картины, офицеры тренируются? Шеренга против шеренги. Нападение, защита, ответный удар. По- благородному так...

Они стали отрабатывать "благородные" приемы. Прямо у крыльца. Софья Моисеевна время от времени кричала в окно, чтобы Борька шел учить английский, а то вот придет Моня... Борька отмахивался клинком, как от неуклюжих калифорнийских стражников. Но тут на веранде появилась Каблучиха, заголосила издалека:

— Боренька, не мог бы ты сходить встретить Дуню?! А то у меня спина совсем разболелася...

Борька плюнул:

— Вот и занимайся тут английским! Только соберешься, как сразу Дуня...

Отказать старухе он не мог. Кирпичная избушка, где жили Аронские, принадлежала, как и большой дом, Каблучихе (считалась хозяйственной постройкой). От Борькиного поведения во многом зависело, будет ли бабка настырно требовать очередную квартплату или обождет...

На следующий день  благородный разбойник Зорро невидимо носился по улицам. Там и тут возникали на заборах знаки Z, начертанные мелом и оранжевыми обломками кирпича. За этими заборами то и дело слышался металлический звон и деревянный стук самодельных клинков...

Когда Лодька и Борька со своим оружием и запасной проволокой появились на Стрелке, народ встретил их с шумной радостью. Сразу были изготовлены еще несколько шпаг. Лодька и Борька, ощутив себя идейными вдохновителями, разъяснили, что главное — не просто уткнуть в противника шпагу, а сделать это красиво и по правилам. "Чтобы ощутить поэзию фехтовального искусства", — думал про себя Лодька, но вслух такие слова произнести не решился. Потому что всякие ведь есть люди! Синий и Гоголь, небось, сразу же загогочут... Впрочем, и они сейчас Лодьку и Борьку слушались без вредностей. Те построили фехтовальщиков-новобранцев двумя шеренгами: Толька Синий, Рашид Каюмов и Фонарик против Сидоркина, Вовки Гоголева (который и есть Гоголь) и Костика Ростовича.

Вовка (одногодок и вечный приятель-соперник Синего) и кудрявый десятилетний Костик (сын "замначальника" городской автоинспекции) только сегодня утром вернулись из пионерского лагеря, фильма "Таинственный знак" еще не видели, но сразу прониклись общим азартом...

— Сперва вы наносите сверху удар! — командовал вошедший в роль тренера Лодька...

— А вы защищаетесь... вот так... и отвечаете, но не рубящим, а колющим ударом! Потом делаете обманное движение и бьете сбоку...

Наверно, любой, кто хоть немного знаком с настоящим фехтованием, покатился бы от смеха, увидев эту "тренировку". Но мальчишки с проволочными шпагами относились к делу с великой серьезностью. Запыхавшись, повторяли выпады и защиты, и это было почти так же занимательно, как бой-поединок...

О правилах боя договорились в самом начале и железно: по голове не бить, в лицо и шею не колоть, сильно не "тыкать" и ноги, если они голые (как у Костика и Фонарика), не задевать...

Потом разбились на пары — и началось!

Оказалось, что все разученные приемы разом позабыты. Лодьке пришлось растаскивать Синего и Гоголя, которые бросили шпаги и вцепились друг в друга. Фонарику, несмотря на строгие правила, Рашид украсил длинной ссадиной ногу, а сам заработал от него   клинком по уху...

К счастью, появились Атос, Лешка Григорьев, Шурик Мурзинцев (со Славиком Тминовым на плечах), а за ними — сонный и хлопающий губами Цурюк. Старшие быстро навели порядок. Если кто-то превращал благородный поединок в драку, то на первый раз ему — пинок, на второй — вообще отдыхай на поленнице, рядом со смирным Славиком.

Сами старшие за шпаги не брались. Может, и хотелось им, да, видимо, считали, что несолидно уже... Шурик Мурзинцев чиркал карандашиком в блокноте — наверно, для своей "летописи". Только Цурюк сунулся: дайте, мол, с кем-нибудь посражаться. Но ему сказали, что он еще не знает приемов и пусть посидит, как Славик. Цурюк стал уныло доказывать, что приемы знает лучше всех, но тут прикатил на новеньком звенящем велосипеде "ЗИЧ" Вовчик Санаев. Это был одноклассник Атоса и Лешки, сын известного в городе хирурга. Велосипед ему купили только вчера. Все, конечно, обступили счастливца. Сверкающий руль "ЗИЧа" был круто изогнут, как у гоночного велосипеда. Подержаться за такой (поскольку прокатиться все рано не дадут) и то была радость. Вся старшая компания отправилась в обширный двор, именуемый "большая ограда" — испытывать новинку. Потащился туда и Цурюк — вдруг и ему дадут проехаться?

Остальные снова взялись за оружие.

Но, едва зазвенели клинки, как опять появился велосипедист. Вовка Неверов. Его велосипед был, в отличие от санаевского, ржавым и дребезжащим. Не поймешь даже, какой марки, потому что собран из "всякого утиля". Но все равно сразу несколько человек заныли: "Фома, дай прокатиться". Вовка великодушно толкнул велосипед от себя: вот, мол, вам на растерзание. Синий, Сидоркин и Фонарик подхватили его в шесть рук. Синий первый сумел прыгнуть на седло и покатил, вихляясь, в объезд Стрелки, вдоль поленниц. Фонарик и Сидоркин побежали следом, требуя, чтобы Толька уступил им очередь после первого же круга...

Неверов, между тем, увидел шпаги, сходу сообразил что к чему и пожелал, конечно скрестить с кем-нибудь клинки.

— Давай с тобой! — глянул он на Лодьку. Видимо, угадал в нем заводилу всей этой шпажной затеи. Лодьке не очень-то хотелось. Фома ворвался со стороны, он еще не был посвящен в сложившиеся здесь правила фехтовального искусства.

— Ты же не знаешь приемов...

— Кто? Я? — Фома сдернул со лба мотоциклетные очки из толстого небьющегося стекла (у мальчишек оно называлось "пластиглаз"), кинул их в траву, направил на Лодьку проволочный клинок. — Защищайся, несчастный гвардеец кардинала!

— Сам ты гвардеец! — огрызнулся Лодька (потому что ничего иного не оставалось) и принял правильную — как в кино — стойку.

Но Фоме было наплевать на правила. Он знал только одно: задавить противника натиском, нанести решающий удар и заставить сдаться. Он сразу насел так, что Лодька увидел перед собой сплошное мелькание черных, размазанных в воздухе линий. Начал бестолково отмахиваться и пятиться.

— Да подожди ты, Фома! — заорал со стороны Борька. — Чего ты как псих! У нас не так! Надо по-честному!..

— А я, что ли, не по-честному?! — вдохновенно орал Фома. — Победу надо завоевывать боевым напором! — И снова рассекал воздух у Лодьки перед глазами.

Он напирал пузом и махал, как бешеный. И при этом часто открывал грудь. Лодька мог уже не раз нанести прямой удар своей шпагой, но понимал: на легкий тычок, Фома не обратит внимания, а если ткнуть стальным прутом сильно... Фома был в белой рубашке, и Лодька отчетливо помнил, какое черное отверстие оставила шпага Диего на полотне, обтянувшем грудь капитана...

— Да подожди ты! — почти со слезами крикнул (вернее, взвизгнул) Лодька. — Я тебя уже сто раз мог уколоть, а ты...

— А чего не колол?!

— Потому что ты как паровоз! Прёшь не глядя!..

— А чего глядеть! Защищайся!

Лодька попятился. Прижался лопатками к твердым торцам поленьев. Он чувствовал (не первый уже раз), что Неверов его не любит. Это была не явная, а спрятанная нелюбовь. И непонятная. Ведь им совсем нечего было делить и никогда они не ссорились. Но Фома порой смотрел с усмешкой, будто знал про Лодьку Глущенко что-то нехорошее. Вот и сейчас...

Лодька опустил шпагу.

— Ну тебя! Ты как ненормальный...

— Я нормальный! А ты трус! Дерись давай! Или я тебя выпорю! — Вовка хлопнул проволочным клинком Лодьку по бедру. У Лодьки от оскорбления брызнули слезы. Конечно же, Фома изображал барона из кино "Под кардинальской мантией"! Настырный барон грозил высечь ни в чем не повинного дворянина, если тот не станет драться на дуэли. И заставил драться, и убил, и был бы за это повешен, если бы не вмешался кардинал... Но Фому-то никто не станет вешать, вот он и выхваляется!

Глядя сквозь мокрые ресницы, Лодька выговорил:

— Иди ты в ... Мы так не договаривались. Чего ты привязался?

Вовка ухмыльнулся откровенно:

— А занятно смотреть как ты боишься.

И тогда Лодька сказал в сердцах:

— Дур-рак ты! Я за себя, что ли, боюсь? — (Он опять видел перед собой черный след укола в полотне). — Я за тебя боюсь! Всажу тебе между ребер, тогда что?

— Ты-ы? — удивился Вовка. — Всадишь?

— Конечно! — принялся защищать друга Борька. — Ты прешь так, что тебя можно только настоящей раной остановить. А он же не может настоящей...

Фома зевнул пренебрежительно:

— Врете вы. Севочкин боится настоящей раны для себя. Царапинки. У него от крови головка кружится...

— Да?! — тонко крикнул Лодька. И отбросил шпагу. — На, коли хоть навылет! Пожалуйста! — (И чуть-чуть не рванул на груди рубашку. Но сдержался.)

— Пхы... — Похоже, что  Фома слегка смутился. — Безоружного-то...

— А он и так был безоружный, — послышался тонкий и храбрый голос Фонарика. Оказалось, что все стоят вокруг. Фонарик прыгнул с велосипеда, и с ноги его падали приклеенные к ссадине листья подорожника. — Лодик обещал выполнять правила, а ты, Вовочка, полез без правил, как трактор на кузнечика. Вот он и оказался беззащитный. Это нечестно...

Неверов был умен. Он ощутил, что общее настроение на Лодькиной стороне. Были бы здесь только Синий, Гоголь и Рашид, тогда Фоме можно рассчитывать на поддержку (они не прочь похихикать над "шибко грамотными"). Но был сейчас Борька Аронский. А кроме него — Сидоркин, Костик и Гарик. Они, конечно, помельче других, но, в споре никогда не сдают позиций. Особенно Фонарь с его беззаветной готовностью биться за справедливость с кем угодно, хоть с целой дивизией СС...

— Тебе, Фонарь всегда больше всех надо, — с зевком сказалФома. — Ты не видел, как твой Севкин жмурился от страха...

— Сам ты жмурился! — крикнул в ответ Лодька и это было ужасно глупо, себе во вред. Фома довольно заухмылялся.

— Не я, а ты... Потому что всегда боишься. Зимой в логу на лыжах все съедут вниз, а ты наверху все топчешься, собираешься с духом...

Это была почти правда, и Лодька хотел уже отчаянно соврать про расхлябанные  крепления, но Фома, все ухмыляясь, продолжил обличения:

— А вчера, когда стреляли, тоже зажмурился перед тем, как чиркнуть...

А это была уже неправда. То есть правда, но не с той начинкой.

Лодька пожал плечами.

— Все жмурятся, когда надо прицелиться. Одним глазом. А ты, что ли, двумя глазами таращился на мишень?

— Я таращился, как надо. А ты закрыл обе гляделки и шарах наугад.

— Как же он тогда в мишень попал? — поддел Фому Борька.

— Попал-то в краешек, — хмыкнул тот. — Случайно...

Спор был явно не равный. Фома, он старше, сильнее, крепче характером. И непонятно даже, чего ему вздумалось наседать на Лодьку Глущенко. Но тому, раз уж такое дело, куда деваться?

Махая отсыревшими ресницами, Лодька бросил Вовке дерзко и презрительно:

— Я, Фома, никогда не моргаю от страха. А при тебе и вовсе не стал бы. Можешь в меня хоть из пулемета...

— Как храбрый Натти Бумпо в книжке "Зверобой"? — Вовка был не меньше начитанный, чем Лодька или Борька. — Когда в него индейцы метали томагавки. Да?

— Да! — кинул Лодька в Вовкину физиономию (довольно симпатичную, кстати, если бы не ехидные желто-зеленые глаза). Он считал, что ничем не рискует. И тут же понял, что вляпался.

— А тогда сыграем в Вильгельма Телля, — предложил Фома ласково. Почти с настоящим дружелюбием. — Как я предлагал в прошлый раз. Когда все забоялись...

— Я не забоялся! — тут же напомнил Фонарик.

В начале июня, когда всем, даже самым большим, вздумалось попрактиковаться в стрельбе из рогаток, Фома оказался, как обычно, чемпионом. Поставленные на поленницу аптечные склянки он с десяти шагов рассаживал в стеклянную пыль без промаха. Его даже убрали из соревнований, когда Атос предложил разыграть в виде приза свой медный екатерининский гривенник (очень удобный биток для игры в чику). То есть предложили участвовать Фоме вне конкурса. Фома не показал досады, но в душе, конечно, разозлился (гривенник ему нравился). И в отместку, чтобы посмотреть, как все начнут ежиться от опасения, предложил "вильгельмо-теллевскую" забаву. Мол, жил в древние времена такой борец за свободу, Вильгельм Телль, который на спор с коварным герцогом сбил из самострела с головы собственного сына яблоко. Потому что был снайпер... А он, Фома, готов, не хуже этого Вильгельма, сбить с любой головы стеклянный пузырек. Не бойтесь, не промажет... А тому, кто готов сделать свою голову подставкой, Фома после удачного выстрела вручит в виде приза свой знаменитый складной ножик.

Все запереглядывались.

— А если после неудачного? — подозрительно спокойно спросил Атос.

— Тогда тем более, — гордо пообещал Вовка. — А меня можете расстрелять у стенки. Шайбочками... Ну, кто хочет?

— Я! — рванулся вперед Фонарик. Он только что выиграл тяжеленный гривенник, и его легонькие штаны обвисали от опущенного в кармашек груза. Лешка удержал его за лямку.

— Уймись, Фонарь...

Потом Лешка глянул на Атоса и пообещал Фоме, что сшибет склянку с него самого, с Фомы. Поставит этого "Вильгельма" раком, укрепит на самой выпуклой точке его туловища пузырек и вмажет по нему ботинком. А если промахнется и попадет ниже, такова его, Фомы то есть, судьба...

Фома засмеялся, превращая дело в шутку...

А вот сейчас была явно не шутка. И рядом — никого из  старших, которые могли бы тормознуть опасный спор. Только приковылял на своих разлапистых ступнях Цурюк, но от него какой прок? Ростом с Атоса, а соображения меньше, чем у Славика Тминова...

У Лодьки заныло, захолодело в животе, но он пренебрежительно скривил губы:

— Подумаешь! Ну, давай!

Борьке, балбесу, крикнуть бы "не вздумайте, ненормальные, я сейчас Атоса позову!" Но он сказал совсем другое:

— Если Лодька не дрогнет, отдашь ножик. Как обещал в тот раз. Хоть промажешь, хоть нет...

Все вразнобой подтвердили, что это будет справедливо.

— Ладно, — улыбнулся одной щекой Фома. — А если Севкин хоть чуть-чуть сойдет с места или дернется... тогда что?

— Тогда бери мой поджигальник, — небрежно предложил Лодька.

— Ха! Самоделку-то! А ножик фирмы "Золинген", трофейный!

Нож и в самом деле был что надо! С узорчато-зеленой, как малахит, рукояткой, с никелированными лезвиями и всякими полезными инструментами: штопор там, отвертка, ножницы.

Лодька развел руками:

— У меня трофейного парабеллума нету. Не хочешь, не соглашайся... Но тогда кто из нас забоялся?

Фома сплюнул в подорожники.

— Ладно. Я-то ничем не рискую. Только имей в виду: стрелять буду шайбочкой.

...Эти железные шайбочки были похожи на таблетки размером с ребячий ноготь. За ними специально плавали через Туру, на свалку завода "Цепи Галля", там такое добро можно было брать горстями. В полете шайбочки свистели, как пули, и разносили стекло любой толщины.

У Лодьки опять отяжелела в животе холодная лепешка. Но он тоже сплюнул:

— Хоть разрывной пулей...

— А во что стрелять-то? — спохватился Гоголь. — Ни одного бутылька...

— Щас!.. — Толька Синий слазил за поленницу у кирпичной стены и выволок на свет пол-литровую стеклянную банку. Ту, в которой недавно хранились собранные на мяч деньги.

— Э... Э! — заволновался Цурюк. — Это моя банка!

Трофей Семена Брыкалина

Про банку надо рассказать отдельно. Она появилась в хозяйстве компании год назад, весной сорок девятого.

На улице Республики, напротив тогдашнего рынка, пленные немцы достраивали трехэтажный кирпичный дом — с высокими окнами и красивыми карнизами (говорили, что там будут отдельные квартиры с теплыми уборными и ваннами — для начальства, мол). Эти "гансы" и "вилли" доживали в плену последние дни, готовились ехать в свой "фатерлянд" и настроены были жизнерадостно. По городу они ходили теперь без конвоя, веселыми группами, иногда с гитарой, гладили по головам ребятишек, и те уже не шарахались, как раньше, а бывало даже, что угощали "немчухаев" семечками подсолнуха.

— О данке, данке, унзере либе киндер! — расчувствованно вопили пленные. — Русише дети есть отшень добрый!

Но не все "русише дети" были очень добрые. Однажды мимо стройки шел Семка Брыкалин, чье прозвище тогда было еще не Цурюк а Хнырь. До этого он болтался по рынку и, похоже что (вечно голодный) посматривал, не перепадет ли чего-нибудь с прилавка от невнимательных бабок. Но все бабки были внимательны. Разочарованный жизнью Хнырь перешел дорогу и побрел, загребая резиновыми сапожищами грязь на тротуаре у стройки. Немцы в это время — согласно строгому расписанию — расположились на обед, накрыв газетами невысокий кирпичный штабель. На самом краю штабеля, вблизи от тротуара, стояла стеклянная банка с какой-то снедью. Ближе всего остального — судков, консервов, кусков хлеба. Ну, сама просилась... Хнырь  махнул над банкой, будто крылом, широким ватным рукавом и помчался прочь, прижимая добычу к замызганной телогрейке. Немцы что-то кричали вслед. Не сердито. Может, даже "мальчик, вернись, мы тебя здесь угостим!" Но Хнырь летел, разбрызгивая апрельскую грязь, аж до самой Стрелки. Думал, наверно, что там слопает содержимое банки без помех. Однако, на Стрелке оказалось многолюдно. Грелись на весеннем солнышке (ветер сюда не залетал), чинили чей-то велосипед и латали старый многострадальный мяч.

— Хнырь, тебя откуда сбросило? — поинтересовался Лешка Григорьев. — Дышишь, как стадо бегемотов...

Раз уж нельзя полакомится в одиночку, оставалось выглядеть героем.

— Во... — выдохнул Хнырь. — У фрицев надыбал. Они там расселись пошамать, а я — фьють! Наверно, варенье...

Красный сок обильно проступал сквозь самодельную бумажную крышку. Ее содрали...

Хныря никто особо не хвалил, но и ругать, конечно, не стали. Немцы, они теперь добродушные, но сколько люди от них потерпели во время войны, тоже помнилось. И потому урвать у них мелкую добычу никто не считал грехом.

Плоской, оторванной от полена щепкой подцепили то, что в банке, попробовали. Оказалось — не варенье, а что-то вроде компота из мелких, растущих по городским скверам и окраинным садам яблочек (видать, собранных еще с осени). Жилось-то пленным не сытно, вот они — люди аккуратные и деловитые — приспосабливали для еды все, что можно. Даже собирали по дворам крапиву для своих фрицевских щей и упорно звали ее "тополя", хотя добродушные хозяйки внушали им, что это "кра-пи-ва", а "тополя" это вот, большие деревья...

Когда попробовали все по очереди, осталось полбанки, и эту долю разрешили съесть Хнырю — все-таки его добыча. И он съел без промедления. Но при этом морщился:

— Кисло. Я думал, будет как чернослива. Они там орали: "Урюк, урюк!"

— Темный ты, будто печная вьюшка,  Хнырь, — вздохнул Шурик Мурзинцев (прикидывая, конечно, как опишет этот случай в своем дневнике). — Они наверняка орали: "Цурюк!" То есть "назад". Дословно значит "к спине". "Цу" — это предлог "кы", "рюк" —  спина. Возьми, например, "рюк-зак". "Спинной, то есть заплечный, мешок...

— Мы не проходили... — бормотнул Хнырь, старательно облизывая щепку.

Конечно, он врал. В пятом и шестом он сидел дважды, то есть учил немецкий уже четыре года подряд. А Лодька в ту пору был в пятом и уже тогда прекрасно знал, что такое "цурюк". Правда, не понимал дословного перевода — "к спине". Сам не догадался, а безжалостный и придирчивый Вильгельм Августович никогда не объяснял даже самых простых вещей. Зубри всё  как попугай — и дело с концом. Главное, чтобы у всех был самодельный, из обрезанной тетрадки, словарик, в который полагалось постоянно записывать новые слова. Если забыл его дома, Вильгельм краснел, орал, и "пара" была обеспечена, пускай ты знаешь на память хоть целый словарь для вузов...

После того объяснения Шурика Мурзинцева (про "цурюк") Лодька поймал себя, что начинает смотреть на изучение немецкого языка более внимательно. Со "сравнениями". Интересно было делать открытия. Если подумать, то оказывалось, что "ди Зофа" — то же самое, что "софа" то есть диван. Парта называется "дас Пульт", потому что такая же наклонная, как пульт дирижера. "Ди Тафель" — доска, на которой пишут — похожа на "табель", на нем ведь тоже пишут для общего сведения. И на "таблетки" — не лекарственные пилюли, а глиняные дощечки, на которых в древности писали клиновидными знаками... А от слова "цайт" (время) происходит "цейтнот" (нет времени) и "ди цайтунг" (газета, то есть сообщения о событиях последнего времени). Ну и так далее... Этими соображениями он однажды поделился соседкой Галчухой, и они порой развлекались по вечерам, открывая новые "словесные связи".

— Галка, слушай! "Дер Цуг" это поезд. А упряжка цугом, это когда лошади друг за другом, как вагоны на рельсах!

— Да! А бухгалтер это от "дас Бух", книга, и "хальтен", держать. Тот, кто "держит книги". Отвечает за всякие денежные записи в них. У меня мама в Голышманово бухгалтер...

— Ха! А "бюстгалтер" значит "держатель бюста". Титьки поддерживать, чтобы не висели...

— Лодька! Хулиган бессовестный! Я скажу Татьяне Федоровне!

— А я-то при чем?! Это немцы! — Лодька уклонялся от пущенного в него учебника и укрывался за стулом. Галчуха отбрасывала стул,  укладывала "хулигана" пузом поперек кровати, щипала за бока и лупила маленькой вышитой подушкой. Лодька верещал. Он боялся щекотки, но все равно получать такую взбучку было весело и приятно. А маме Галчуха ничего не скажет. Она знала про Лодьку вещи и поинтереснее, но не наябедничала ни разу.

— Ай, Галка всё! Только не щекоти! Больше не буду, Гитлер капут!.. "Капут" и "капитуляция" от одного слова...

— Безоговорочная?

— Ай! Да!.. Лучше заведи патефон! Ту самую пластинку, Пуччини!.. — Он знал, чем остановить Галчуху...

Ох, опять у автора случился "откат памяти". Он приносит свои извинения.

...А в тот апрельский день Хнырь выскреб щепкой банку, вытащил из языка занозу и шепеляво сказал, что пошел домой.

— Банку-то оставь, — сказал Лешка Григорьев.

— Зачем? Это моя...

— Ну и пусть твоя. А пригодится для общего дела.

— Для какого? — Хнырь глянул на опустевшую посудину с туповатым интересом.

Банка была как банка. Они, кстати, и через полвека остались почти такими же — из толстого стекла, с рубчатым ободком, чтобы закатывать вокруг него крышку. В общем, для фруктовых консервов и варений. Тольку в пору Лодькиного детства их чаще называли молочными. Потому что на обширном рынке, в громадном, как заводской цех, павильоне владелицы буренок и пеструшек продавали в них молоко, сметану и простоквашу. Пол-литровая банка молока стоила пять рублей...

Украденная Хнырем посудина отличалась от других только окраской — была не бесцветно-прозрачная, а бутылочно-зеленого оттенка (такие тоже попадались, но не часто).

Лешка разъяснил:

— Копилку из нее сделаем.

Хнырь опять прижал банку к закапанному компотом ватнику. И пошел было со Стрелки.

— Хнырь, цурюк! — строго сказал Шурик Мурзинцев.

— Сам ты цурюк, — огрызнулся Хнырь, которому почему-то было жаль банку.

— Не я, а ты "Цурюк", — разъяснил "летописец" Шурик. И всех вдруг одолел смех. С той поры новое прозвище приклеилось к Семке Брыкалину накрепко...

Бронестекло

Вот эту банку (теперь пустую, без единой денежки) и выволокли теперь на свет.

— Это моя, — сразу напомнил Цурюк.

— Твоя, твоя, — успокоил Фома, разматывая  рогатку (знаменитую, с отполированной ручкой и полосками оранжевой резины).

— Она же разобьется, — не отступал Цурюк.

— Я тебе новую подарю, — терпеливо пообещал Вовка. Перед ответственной стрельбой он берег свои нервы.

— Не надо мне новую. Эта моя... — не отставал Цурюк.

— А еще свою рогатку подарю Не эту, а запасную...

— Из красной резины?

— Из красной, Как зад у павиана...

Цурюк тяжело задумался.

— В такую-то бадью хоть кто попадет, — сказал Синий.

— Давай другую, — отозвался Фома. — Мне все равно. Однако посудины помельче под руками не было. "Да и какая разница..." — подумал Лодька.

Борька сдернул с Синего мятый "кемель" с растрепанным козырьком.

— Ну чё... — сказал Синий.

— Ничё... Через плечо... — сказал Борька и крепко надел кемель на Лодьку.

— Не надо — дернулся тот.

— Надо. От банки будут мелкие осколки, не выскребешь из волос... — Борька оглянулся на Неверова. — Или ты, Фома, против?

Тот пожал плечами:

— Мне-то что...

Борька поднял из подорожников неверовские крепкие очки и тоже надел на Лодьку (который опять побрыкался). Снова спросил:

— Может, ты, Фома, против?

И тот вновь пожал плечами: мне, мол, все равно.

Лодька встал спиной к поленнице. Прямо встал. Сам поставил себе на голову банку. Прочно, чтобы не соскользнула. И стал смотреть поверх голов.

Неверов отмерил привычную дистанцию — десять широких шагов. Подумал и отмерил еще пять — наверно, потому, что банка была крупная, не аптечный пузырек. Повернулся. Лодька замер. Он знал, что если вздрогнет, переступит или просто шевельнется, Фома завопит, что он, Севкин, струсил...

— И не жмурься, — сказал Фома издалека.

— Жмуриться можно, — сказал Фонарик. — Это ведь не мешает тебе стрелять.

— Ты, Батарейка-лампочка, не вякай под руку, — попросил Фома. — Ладно, пускай жмурится.

— Да не буду, успокойся, —хмыкнул Лодька осторожно, чтобы не качнуть банку. — Стреляй давай.

— И в штаны не напусти, — тонко улыбнулся Фома (вот гад!).

— А в штаны он тоже имеет право, — вдруг заговорил Толька Синий, в общем-то не склонный к юмору. — Тоже его дело, тебе оно Фома тоже не мешает. — И непонятно было: Фому он решил поддеть или Лодьку.

Лодька, закаменев плечами и шеей, спросил:

— Долго я так должен стоять? Я не нанимался, чтоб целый час...

Он теперь ни капельки не боялся. Не убьет же его Фома в конце концов, даже если промажет. Конечно, металлическая таблетка, когда врежет по лицу или по телу, может оставить крепкий шрам. Но это будет героическая отметина. И пускай Лодька не удержится от слез, никто его за это не осудит. А Фоме будет вечный позор: и за промах, и за его, Лодькину, рану. Так что промахиваться нет Фомочке никакого резона...

Лодька опять стал смотреть сквозь очки поверх голов, спокойно так, и жмурится ничуть не хотелось. Позади Фомы шел по верху березового штабеля котенок Зины Каблуковой, черный Боба...

Борька сказал:

— Ты, Фома, чё из себя строишь? Не вы...йся, а стреляй. Или сам затрепыхался?

И Фома сразу выстрелил. Почти не целясь.

И ничего не случилось. Только банка звякнула и  шевельнулась.

— У-у-у! — разочарованно пронеслось над Стрелкой. И Лодька сразу понял: Фома не промазал, но и не разбил банку. Видно, "пуля" задела посудину по касательной. Выстрел для чемпиона Неверова явно не лучший...

Лодька спросил с насмешкой и облегчением:

— Ну что? Можно уже шевелиться?

Подскочил Борька, схватил и катнул в траву банку, сдернул с Лодьки кемель и очки.

— Иди сюда, Фомочка, пощупай его штаны. Сухие...

— Верю, — усмехнулся Неверов, старательно пряча досаду.

— Тогда давай ножик, — не отступал Борька.

Фома подошел, поднял банку:

— Вот зараза. Я же ей точно в середку вляпал... Бронестекло, как в танке...

— Ты, что ли причину ищешь? — настырно спросил Борька. — Жалко отдавать, что проиграл?

Фома глянул на него, как на глупого младенца: за кого, мол, ты меня принимаешь? Вынул из кармана аккуратных (даже со следами стрелок) брюк похожий на зеленую рыбку нож.

— Пользуйся, Севкин.

Лодька взял. Ощутил скользкую тяжесть в ладони. И радость: такая вещь!

Но радость была лишь на миг. Лодька увидел  лицо Неверова. Не нынешнее, а то, каким оно было недавно: когда Фома, свистя проволочной шпагой прижимал Севкина к поленнице — прищуренный, ухмыляющийся, довольный...

В блестящее колечка ножа была продернута тесемка из сыромятной кожи — такая же, какой шнуровали мяч. Завязанная в петлю. Лодька надел ее на палец, покрутил нож в воздухе. Сказал задумчиво:

— Нет, Фома, не буду я им пользоваться... — Он с размаха пустил свой трофей высоко вверх и назад. Блестящая ручка изумрудом сверкнула в синеве. Нож улетел на территорию пекарни.

(Там он, конечно же, затерялся среди груд пустых ящиков и ржавых форм для хлебной продукции, сваленных у стены. Никто не найдет теперь, никто даже не проберется в "производственную зону", где полно сторожей...)

Это было самое правильное, что Лодька мог сделать. Так он считал и тогда, и потом. Все молчали. И ощущали, что авторитет Фомы плавно съехал на несколько делений вниз.

Впрочем, Фома сделал вид, что ничего не произошло, только шевельнул бровями. Посвистывая, опять поднял банку. Стал разглядывать: почему же она, стерва, не разлетелась от попадания?

Появились Атос и Лешка Григорьев. Цурюк, Костик  и Фонарик тут же взахлеб поведали им, что произошло.

— Фома, тебя мозги на месте? — спросил Атос. — А если бы ты ему в лицо вмазал?

Фома пренебрежительно сообщил, что мозги у него на месте и руки тоже. И что этими руками он никак не мог вмазать Севкину в лицо, если целился в банку. А если бы и попал в нос или щеку, никакой беды бы не было.

— Я же не шайбочкой, а глиняным ядрышком бил. И натягивал вполсилы. Потому, видать, посудина и уцелела.

— Врешь ты! — взвинтился Борька. — Ты шайбочкой! Сам говорил!

— Мало ли что говорил! Это чтобы Севкина попугать. А по правде — сухой глиной. А если железом, разве эта склянка уцелела бы?

Фома прочно поставил банку на выступ поленицы, широко отмерил опять десяток шагов, вскинул рогатку. "Щёлк!" — это шайбочка ударилась о стекло. Банка уцелела.

— Вот сволочь, — сказал Фома. Он, кажется, всерьез растерялся.

Несколько человек разом выхватили рогатки — Синий, Рашид, Лодька, Борька, Фонарик и даже Лешка. Встали неровной шеренгой перед поленницей. Шайбочки нашлись у всех.

— Э! Банка-то моя, — снова напомнил Цурюк.

— Была банка, будут осколочки, — пообещал Лешка. И выстрелил первый. Его шайбочка рикошетом ушла от скользкого стекла. Тогда ударил общий хлесткий залп! Но зеленая банка выдержала и его.

Стреляли еще несколько раз. Банка звякала, подскакивала и наконец слетела в траву. Но по-прежнему не было в ней ни единой трещинки.

— Заговоренная, — решил Атос. — Ее надо увековечить.

— В тетради Шурика?! — обрадовался Фонарик.

— Это само собой... А еще как памятник. Синий, сгоняй домой, принеси молоток и большие гвозди.

Если бы это сказал Синему кто другой, тот послал бы такого известно куда. Но с Атосом нахальничать — себе дороже. Толька подхватил с травы свой кемель и рванул. И через три минуты вернулся с пучком длинных граненых гвоздей в кулаке, с молотком за поясом.

Атос достал с поленницы длинную жердь, которая лежала там с незапамятных времен. Банку надели на ее тонкий конец. А толстый — при общем старании и шумных советах — прибили над сараем. Для этого пришлось забраться на самую высокую точку дровяного штабеля, сложенного у бревенчатой стены. Теперь банка сверкала в полутора метрах над крышей двухэтажного сеновала.

По ней пальнули еще несколько раз, но без успеха (многие просто не попали).

— Будто главный камень в Изумрудном городе, — сказал Валерка Сидоркин, прочитавший недавно всем известную книжку.

— Ну что? — обратился ко всем, кто был на Стрелке, Атос: — Пойдем, погоняем мячик у цирка?

— Лучше на Пески, купаться, — проявил остатки самостоятельности Фома.

Играть в футбол и купаться, — хотелось почти одинаково.

— Давайте голосовать, — сказал любивший порядок Атос.

Проголосовали. Только Лодька замешкался, не поднял руку, считая чужие голоса. И оказалось, что теперь все зависит от него.

— Севкин, ты как? Давай, — поторопил его Атос.

— Я за футбол...

— Ну, конечно, — нанес последний укол Фома. — Севочкин не спросился у мамы. — Он никогда не ходит на Пески, если она не разрешит.

Это была жиденькая такая попытка мести. Лодька глянул на Фому прямо и ответил бесстрашно:

— Да, я всегда говорю маме, если иду купаться. Так мы с ней условились. И что?

— Я тоже всегда отпрашиваюсь у мамы, когда собираюсь на реку, — так же храбро сообщил Фонарик.

Все засмеялись, потому что велика была разница: похожий на одуванчика маленький Фонарик и вполне уже самостоятельный пацан Лодька Глущенко Но смех не был обидным для Лодьки. Скорее — это еще одна пилюля Вовке-Фоме...

Глава 3. Шифр для дружеской переписки

Улица Семакова

Лодька любил в своем городе многие улицы. Но больше других — Герцена и Семакова.

Герцена — понятно почему. Там прошла почти вся Лодькина жизнь (по крайней мере та, про которую говорят "сознательная"). Даже когда переехал на Первомайскую, все равно в душе он остался "герценским".

А Семакова...

Лодька даже не знал толком, кто такой Семаков. Лешка Григорьев обмолвился однажды, что вроде бы какой-то революционный матрос, и Лодьке стало казаться, будто это вроде Железняка, про которого песня: "Одесса за нами, пробьемся штыками..." Но улица ему нравилась не из-за имени, а потому, что она такая...

Она соединяла берег лога на улице Герцена с откосами над Турой. С откосов открывались заречные просторы земли и неба. Улица заросла желтой акацией, рябиной, сиренью и большущими тополями. На ней стояло множество интересных домов — и небольших, с хитрыми крылечками, с резьбой вокруг окон, и солидных кирпичных зданий старинного вида — про некоторые можно было придумывать даже истории с приключениями.

Лишь один дом, на углу с улицей Республики, Лодька ненавидел всей душой. В нем — двухэтажном, кирпичном, грязно-белом, с треугольными выступами над окнами — находилась та подлая "контора", где хозяйничали люди в голубых фуражках. Они вызывали в свои кабинеты ни в чем не виноватых людей и оттуда отправляли то в тюрьму, то в таежные лагеря, то в поселения на краю света. Как Лодькиного отца.

Когда Лодька проходил через этот перекресток, он старался не смотреть на ненавистный дом. И мечтал, что когда-нибудь это отвратительно-казенное здание будет срыто до фундамента...

Так потом и случилось. Дом снесли, на его месте построили университетскую библиотеку, а из "энкавэдэшных" обломков и ржавых решеток сложили на одной из окраинных улиц памятник тем, кому "голубые фуражки" оборвали или поломали жизнь.

Правда, случилось это лишь через полвека после тех дней, о которых идет рассказ. Но все же Всеволод Сергеевич Глущенко был счастлив, что дожил до такого времени. Жаль только, что не дожил отец. Вернувшись из ссылки, он протянул еще двенадцать лет и умер от обострившейся болезни легких... Впрочем, эти годы были счастливыми и для него, и для мамы, и для сына. И Сергей Григорьевич успел еще порадоваться новеньким коричневым "корочкам" сына — членскому билету Союза писателей СССР, который тот осенью шестьдесят четвертого привез из Москвы...

Но все это было ох как потом. А в начале пятидесятых мальчик Лодька отворачивался от гадостного дома со смесью брезгливости и боязни (не за себя, за папу), когда приходилось идти мимо.

А улицу Семакова все равно любил.

Потому что вот, скажем, есть у тебя рука. И вдруг садиться на нее и не сходит лишай или болезненный прыщ и ты знаешь, что нет надежды избавиться от него в ближайшие времена. Не будешь ведь собственную, любимую руку отрубать, совать в огонь и ненавидеть. Замотаешь как-нибудь больное место, постараешься поменьше думать о нем и станешь жить дальше. Тем более, что пальцы работают, кулак сжимается и — в общем и целом — рука как рука...

Когда ватага, спешившая к реке, на узкие пляжи под берегом, которые назвались Пески, оставляла позади улицу Республики, Лодька облегченно вздыхал и с нарастающей радостью смотрел вперед. Там с левой стороны, на углу улицы Володарского, стояло длинное двухэтажное здание из красного кирпича. Красивое, большущее, с высокими окнами. Когда-то здесь была гимназия, потом школа, а сейчас пединститут. Жаль, что уже не школа. Лодьке казалось, что в такой школе учиться было бы сплошным удовольствием:  там все стены пропитаны наукой, сама в тебя проникает...

(Лодька тогда еще не знал, что через много лет он в этом институте будет выступать перед студентам, рассказывать о своих книжках...)

А напротив института жила Сказка.

Знаменская церковь...

Казалось, это не одна церковь, а чудесный город раскинулся среди зелени. Плотно прижавшиеся и поставленные друг на друга узорчатые домики, рвущиеся в высоту башни и башенки, стрельчатые окна, шпили, сияющие маковки, отсвечивающие тяжелой медью колокола в высоких сквозных проемах. И вознесенный на главном шпиле, увенчанный горящим крестом шар, похожий на золотой глобус...

Лодька смотрел во все глаза. Правда, шагов не сдерживал, чтобы какой-нибудь Синий или Гоголь не гоготнул: "Чё, помолиться решил?" и этим не разрушил сказочность. Впрочем, большинство ребят шуточек по поводу церкви не позволяло. А Фонарик и Сидоркин однажды подошли к сидевшим у ворот старушкам и отдали выигранные в чику гривенники...

Лодька давно избавился от сомнений, которыми когда-то терзался второклассник Севка Глущенко: "Как же я буду вступать в пионеры, если верить в Бога пионерам нельзя, а я верю?" В ту пору он даже попытался договориться с Богом, что верить больше не станет, потому что очень ему хочется туда, где красное знамя, горны и барабаны. Но отказа от веры не получилось. Дело в том, что вскоре вернулся папа. Он возник перед Севкой, когда тот — всеми заброшенный, отовсюду выгнанный, раздавленный несчастьями — сидел у забора на заднем дворе школы и смотрел, как на него наплывает среди облаков белая башня церкви. Не Знаменской, а той, что стояла рядом со школой... Башня была без крестов, с оторванными листами крыши и, по правде говоря, не такая уж белая, изрядно обшарпанная. Но в тот момент она казалась удивительно красивой, неземной...

Несмотря на такую красоту, именно тогда Севка усомнился в существовании Бога. Потому что слишком уж много несчастий навалилось на него, Севку. Но как раз в тот момент случилось чудо...

Появление папы скомкало, отбросило, как бумажный комок, все беды, которые до той поры казались неодолимыми. И сомнения отбросило тоже. А когда они зашевелились опять, Севкин Бог — тот, который виделся в образе могучего старика, сидевшего у подножья заоблачной башни — словно проворчал, добродушно глядя на Севку с космической высоты: "Да вступай ты на здоровье в эти твои пионеры, если тебе охота. Жалко мне что ли?.. Только смотри у меня..."

"Ладно..." — неловко пробормотал Севка.

В словах "только смотри у меня" крылось очень многое. Но можно было выразить его и коротко: "Старайся не быть плохим, Севка".

И он старался. Правда ох как не всегда получалось. И о стараниях своих Севка нередко забывал. Но, если с ним случалось что-то скверное, Севка знал: это вовсе не месть Бога. Бог создал мир и все, что в нем есть хорошее. А все плохое шло от людей, которые добро мира не ценили и готовы были испакостить по глупости и ради своей выгоды. Наверно, Бог считал: "Пусть разбираются сами. Иначе никогда не научатся жить по-нормальному"...

Севкина вера не требовала от него ни молитв, ни  соблюдения церковных правил. Она была внутри Севки. Она заключалась в надежде. Если не терять надежду, то в переплетении бед и радостей, которые существуют в жизни, радость и свет однажды окажутся сильнее. Пусть не сразу, пусть не в полную меру, но все же... Главное, чтобы вернулся папа, чтобы поменьше грустила мама, чтобы с ним, с Севкой, не случалось больших бед... И с Борькой. Правда, Борька другой веры (вернее, никакой, потому что считает: Бога на свете совершенно нет; но со временем, наверно, он разберется что к чему)...

Такие мысли появлялись (хотя и не надолго) у Лодьки, когда он проходил мимо похожей на чудесный город церкви...

Но надо сказать, что мы чересчур поспешили вслед за Лодькой на его пути к береговым откосам и Пескам. Дело в том, что и на нелюбимом Лодькой перекрестке был место, которое ему нравилось.

Напротив зловещего дома МГБ, на другой стороне улицы Семакова, стояло большущее четырехэтажное здание. Впрочем, и сейчас стоит. Однако нынче на него не обращают внимания, а в пору Лодькиного детства оно было одним из самых больших в Тюмени (пожалуй, первым после желтого четырехэтажного Горсовета в соседнем квартале) и, как все приметные дома, имело собственное имя — "Реконструктор".  Лодька ни разу не мог докопаться — откуда это название появилось. И решил наконец: оно означает, что дом часто реконструируют. Несколько раз на Лодькиной памяти он горел, его ремонтировали, частично перестраивали, перекрашивали.

В пятидесятом году Реконструктор еще не был оштукатурен, и кирпичный рельеф побеленных стен вызывал мысли о старинных крепостях. Однако внутри дом — наоборот! — очень соответствовал современной цивилизации. Было известно, что в Реконструкторе немало отдельных (не коммунальных) квартир и что в нем есть действующие ванные комнаты и теплые туалеты. Не надо, как дома у Лодьки, бегать перед сном в промороженную деревянную будку на дворе, а ночью, если приспичит, к стоящему у двери ведру с крышкой... Но  счастливчикам, обитающим в Реконструкторе, Лодька не завидовал (он привык довольствоваться в жизни тем, что есть) и даже ощущал к этому дому дружеское, почти родственное чувство: дело в том, что главный угол Реконструктора был плавно закруглен — также, как у Андреевского дома.

Однако основным достоинством четырехэтажной громадины Лодька считал книжный магазин.

Над неширокой дверью, что вела в магазин с улицы Республики, висела вывеска "Подписные издания". В середине пятидесятых, когда Лодька заканчивал школу, в стране разразился "издательско-подписной бум" и десятикласснику Глущенко (иногда вместе с отцом) случалось не раз приходить сюда до рассвета, чтобы занять очередь за талонами на Жюля Верна, Майн-Рида и двадцатитомную библиотеку приключений. Но в пятидесятом таких соблазнительных "подписок" еще не было. На полках в строгом единообразии стояли шеренги томов Ленина, Сталина и Маркса-Энгельса (одно собрание на двоих, потому что друзья, как Лодька и Борька). Отдел обычной, не подписной литературы был повеселее. Здесь порой удавалось ухватить очень даже неплохие книжки: "Морские рассказы" Станюковича, "Хаджи-Мурата" Льва Толстого, "Слепого музыканта" Короленко, а порой попадались и такие приключения, от которых сладко стонала душа: "Пещера капитана Немо" Игоря Всеволожского, "Дорогие мои мальчишки" Льва Кассиля, "Аэлита" (уже другого Толстого, автора "Буратино") и даже —Лодька видел один раз! — "Два капитана" Каверина. К сожалению, далеко не всегда в кармане были деньги. А пока сбегаешь домой или к маме на работу, выпросишь чуть не со слезами нужные рубли, вернешься — книжечка уже тю-тю...

Но в тот августовский день Лодьке несказанно повезло. В кармане вельветовых штанов лежали две новенькие (выданные мамой  "на месяц вперед") пятерки, а на полке он в один миг зацепил глазом знакомый узор переплета. "Библиотека приключений"!

Брат писателя

Этот золоченый орнамент с вплетенными в него корабликами, воздушными шарами, скрещенными клинками и пальмами был известен любому мальчишке, который хоть что-то смыслил в приключениях. Под корочкой с такой узорчатой рамкой не могло оказаться плохой книги. Можно брать смело, и несколько дней (или, в крайнем случае, часов) головокружительных событий и путешествий в загадочные страны человеку обеспечены...

— Девушка... товарищ продавец... вот эта, пожалуйста... она сколько стоит?

Нет смысла смотреть заранее, лучше купить сразу, а то вдруг кто-то еще...

У будочки с тяжелым, музейного вида кассовым аппаратом Лодька выложил обе пятерки, получил два рубля сдачи и наконец ухватил твердую, маленького формата книжку.

Называлась она "Путем отважных". Писатель незнакомый, какой-то О.Корнеев. Внутри орнамента картинка — несколько мальчишек в лесных зарослях. Похоже, что Лодькины ровесники (везет же людям!).

Лодька принялся листать, прислонившись боком к твердому прилавку. Молоденькая  (вроде Галчухи) продавщица глянула с пониманием и отошла.

Больше в магазине никого не было. Пахло как в библиотеке. За окном вякали гудки "виллисов" и "побед"...

Первая часть называлась "Таинственный план". Первая глава — "Зашифрованное письмо". Правда начиналась глава не с тайны, а с обычной словесной перепалки двух братьев-мальчишек, занятых уборкой в квартире. Но ведь известно, что приключения начинаются иногда с простых, не предвещающих ничего необычного событий...

События начались через две страницы. Из окна квартиры, что была этажом ниже, по проволоке с блоками поступило для Феди Дымова (стати, судя по описанию, похожего на Борьку Аронского) зашифрованное письмо...

Лодька вздрогнул, когда услышал над собой деликатный кашель и вопрос:

— Мальчик, ты эту книжку просто смотришь или собрался покупать?

— Я уже купил... — И Лодька недовольно поднял голову (и подумал: "Хорошо, что успел.").

Рядом стоял тощий и высокий дядька в потертой замшевой куртке (в такую-то теплынь!), в круглой кепочке с клапанами и длинным козырьком. Лицо его было длинное, остроносое, с близко сидящими птичьими глазками. И вообще в длинном незнакомце чудилось нечто журавлиное. А может, что-то и от хищной птицы: уж как-то очень прицельно смотрел дядька на книжку.

— М-да... Жаль... — голосом завзятого курильщика выговорил он. — Девушка, а может быть, все же найдется еще экземплярчик?

— Нет, я же сказала, это был последний... — отозвалась та с досадой.

(И когда они успели переговорить? Во как Лодька зачитался...)

— М-да... — Незнакомец покашлял опять. — Мальчик, а может быть, ты мне уступишь эту книжку? А?.. Я бы даже... это... приплатил сверх магазинной цены...

Лодька возмущенно глянул в птичьи глазки. Что, этот тип считает его спекулянтом?

— С какой стати? И зачем мне ваши деньги!

Дядька покрутил головой на тонкой кадыкастой шее. Видать сообразил, что сказал не то:

— Да, конечно... Ты извини... Но дело в том, что определенная "стать" тут есть. Я объясню... Видишь ли, писатель, сочинивший эту книжку, мой брат... Когда она вышла, ему прислали из Москвы десять авторских экземпляров, а он их раздарил друзьям, не осталось ни одного. Легкомысленно конечно... Он рассчитывал, что купит в магазинах, да оказалось, что очень трудно найти... Вот я и хотел сделать брату услугу...

Пока незнакомец говорил, в Лодьке носились, как жужжащие самолеты — сумасшедшими спиралями, мертвыми петлями, штопорами — сотни всяких мыслей.

Неужели он, Всеволод Глущенко, стоит рядом с братом настоящего писателя? Такого чуда просто не может быть!.. Но ведь дядька не похож на вруна. Странный такой, некрасивый, но в его костлявой некрасивости есть что-то симпатичное — как в Паганеле из "Детей капитана Гранта", которых Лодька недавно снова посмотрел в "Комсомольском" кинотеатре. Если так, есть возможность завести с писателем знакомство! Конечно, слабенькая возможность, но все-таки есть! И тогда будет кому показать свою повесть "Тайна Изумрудного залива" — для отзыва и получения ценных советов. Повесть еще не написана, а только давно "сидит в голове", но вот теперь-то, может быть, и пришло ее время!

(Сразу следует сказать, что ни тогда, ни потом Лодька свой "Изумрудный залив" так и не явил читательскому миру. И с писателем О. Корнеевым в ту пору не познакомился. А много лет спустя, в перерыве какого-то литературного съезда или совещания, они сидели вдвоем в ресторане Центрального дома литераторов, и Всеволод Сергеевич поведал Олегу Лукичу, как в детстве повстречался с его братом. И о том, как встреча эта неожиданным образом во многом изменила его, Лодькину жизнь.

— Да, случайности в судьбе — они в общем-то и не случайности... — многозначительно отозвался маститый О.Корнеев. — Ты, братец, этот сюжет не забывай. Глядишь, пригодится...

— Я и не забываю, — сказал не столь маститый, но уже и не безызвестный тогда Всеволод Глущенко...)

А там, в магазине, он замигал и спросил:

— Разве вы с братом живете в Тюмени?

Конечно, Лодька не был из тех дурачков, которые считают, будто все писатели живут обязательно в Москве или Ленинграде. Но чтобы здесь, совсем рядом...

— Мы оба живем в Свердловске, — охотно отозвался писательский брат (может, еще надеялся на книжку?). — А здесь я в командировке...

— Надолго? — Это у Лодьки выскочило быстро и не очень вежливо.

— М-м... Буду еще три-четыре дня. А что?

А то, что у Лодьки вызрело стремительное и гениально простое решение!

— Давайте так! Мы с моим товарищем эту книжку прочитаем очень быстро. Нам ведь хочется, мы ее тоже давно искали... — (Это было вранье, но в данном случае простительное). — А потом я вам ее принесу, куда скажете. Сегодня вторник, давайте в пятницу!

— М-м... — "Паганель" потрогал большим пальцем кончик острого носа. — Это всерьез?

Лодька глянул недоуменно: мол разве я стал бы шутить с братом писателя? Потом опустил руки (правую — с книжкой), сдвинул каблуки и вскинул подбородок.

— Честное пионерское.

Он тут же сообразил, что без галстука, но окинувший его взглядом писательский брат не придал этому значения. Так или иначе, он увидел перед собой вполне приличного "юного читателя". Дело в том, что Лодька был сейчас не в обычных замызганных штанах с пузырями на коленях и мятой тенниске. Мама заставила сына "привести себя в божеский вид", потому что он отправлялся на примерку. В начале улицы Семакова (у Герцена) был широкий двор, в глубине его стоял деревянный двухэтажный дом с наружной лестницей, в доме располагалась контора "Заготживсырье", а в конторе работала мамина знакомая Ирина Тимофеевна, которая была бухгалтером, но кроме того, прирабатывала частными портновскими заказами. Она-то и взялась шить для Лодьки из перелицованных папиных брюк и кителя солидный костюм с пиджаком (за небольшую цену, по знакомству). Чтобы ему, семикласснику Глущенко, было в чем появиться в школе первого сентября. А пока ("чтобы не выглядел там, в учреждении, оборванцем") мама Лодьке дала новую ковбойку и велела надеть вельветовые брюки. Не новые, уже не коричневые, как раньше, а, скорее, рыжие, но "все-таки приличнее твоих пролетарских штанов".

Лодька заспорил. Вельветовые "шкеры" были с пуговицами под коленками, и общественное мнение относило их к разряду коротких штанишек. Пусть и не таких, как у Фонарика или Костика Ростовича, но все же...

— Чё я, пятиклассник, что ли!

В пятом-то классе купленный мамой к сентябрю вельветовый костюм Лодька надевал без споров (штаны и куртка тогда были даже великоваты). Но в следующем году заявил, что это "фасон для начальной школы". Мама понесла костюм на толкучку, но продать не сумела, так и лежал в шкафу. А теперь:

— Ну-ка, не спорь... Смотри, они тебе еще совсем в пору...

Лодька не очень упирался (куда деваться-то?), но все же пробубнил:

— Зато я им не в пору. Мне почти четырнадцать лет.

— Всего тринадцать с половиной. Куда ты торопишься во взрослые!

Лодька, по правде говоря, не торопился. Жизнь пацана, которому позволено махать самодельными шпагами, пулять из рогатки и по вечерам носиться с приятелями по улицам в затяжных играх "сыщики-разбойники" и "тайная разведка", ничуть не казалась ему обременительной. Но порой, для повышения своего авторитета, Лодька маме напоминал, что скоро четырнадцать. Уже комсомольский возраст. Правда, о "комсомольском возрасте", однажды состоялся у них с мамой серьезный разговор. Мама посоветовала, чтобы Лодька в школе пока не заикался о вступлении в комсомол. При заполнении анкеты и на собрании станут спрашивать про отца: кто и где. Когда узнают, могут Лодьку запросто отфутболить. Скажут — сын врага народа...

Лодька знал, что это не шуточки, слышал про такое и раньше. Но, если в комсомол пока лучше не соваться, возраст — он все равно никуда не денется... Хотя, с другой стороны, как его докажешь?

С привычной подозрительностью Лодька глянул в зеркало и так же привычно убедился, что на тринадцать с половиной не тянет. На двенадцать с хвостиком — да, пожалуй. Но не более. Смотрел из мутноватого зеркала на платяном шкафу щуплый мальчишка с коричневыми тревожными глазами, с отросшей за лето темной стрижкой, с детской припухлостью потрескавшихся губ, без всякого намека на близкую взрослость... Ладно, пока сойдет. Но все равно ведь придется стать большим. Год-два и прощай детство.

Такие мысли порой подкатывали, вызывая страх, похожий на тот, что перед экзаменом по математике. Лодька отгонял их сердитым взмахом головы: "Еще не завтра..."

Лодька отправился в "Заготживсырье", где Ирина Тимофеевна в углу за шкафами, тайком от сослуживцев, быстро прикинула на него уже сметанный костюм, мелом отметила последние поправки и сказала, что "готово будет послезавтра, станешь совсем кавалер...". Вспоминая об этом (с удовольствием, конечно), Лодька зашагал к улице Республики, там привычно отвел глаза от "гадюшника" и свернул к магазину. А что дальше — уже известно...

Они вдвоем вышли на улицу. Брат писателя объяснил, что здесь, в Тюмени, он остановился у своего товарища, который живет на Казанской. Это, к сожалению, далеко от центра, за Тюменкой ("или как принято говорить? В Затюменке?").

— Можно так и так...

— Неловко затруднять вас. Придется вам шагать в такую даль...

— Да чепуха! Совсем не даль...

Лодьке стало приятно, что брат писателя вдруг стал говорить ему "вы". Он поднабрался храбрости и спросил:

— А вы... тоже книги пишете, да?

— Изредка... Есть у меня пара сочинений, но это не художественная литература. Из области биологии. Я орнитолог... — И собеседник глянул на Лодьку вопросительно: "Знаете, кто такие орнитологи?"

Лодька знал. И не удивился. Недаром его новый знакомый был похож на большую птицу.

— Изучаете пернатых? В экспедициях, да?

— Вы очень лаконично и четко определили суть моих занятий... Кстати, меня зовут Борис Лукич... — И орнитололг выжидательно замолчал.

— А меня... Всеволод. То есть Лодя. Или Лодька...

— Рад знакомству и надеюсь на его продолжение. Итак — до пятницы... Лодя?

— Да. — Лодька не стал тратить лишних слов. Лаконичность — достоинство мужчины. Особенно, когда ведешь разговор с тем, кто ходит в научные экспедиции (и к тому же писательский брат!).

Борис Лукич протянул узкую ладонь, Лодька дал свою. Обменялись твердым рукопожатием и разошлись. Лодька свернул по Семакова налево, чтобы добраться до лога, а оттуда, по Крупской, — прямая дорога к дому. Из дома он не высунет носа, пока не прочитает книжку писателя О. Корнеева...

О друзьях

Лодька и Борька в чтении были "всеядны" (так выражалась мама). Вслед за "Тружениками моря" Гюго они с тем же интересом глотали детективы из "Библиотечки военных приключений", за "Героем нашего времени" — "Человека-амфибию", за "Петром Первым"  — ужасно растрепанного, напечатанного задолго до войны "Макара-следопыта".

Книжку про неуловимого Макара весной дал на пару дней Атос (он с уважением относился к Лодькиной читательской страсти). Сказал солидно:

— Не обращай внимания, что такая раздерганная. Про книгу принято говорить, что она как женщина: чем потрепаннее, тем интереснее...

Лодька умудренно кивнул (знаю, мол, про это), хотя ничего подобного раньше не слыхал и непонятно было: почему потрепанность женщины повышает ее интерес. И не спросишь ведь ни у кого, тем боле у мамы...

Атос же вдруг слегка смутился и разъяснил:

— Вообще-то книжка чересчур детская. Мне ее надо было в твоем возрасте читать, да ведь это как повезет. Когда попадет в руки... Так же, как, скажем, Жюль Верн...

Лодька слегка удивился. Разницу в три-четыре  года он существенной не считал. Конечно, у Атоса, Лешки Григорьева, Шурика Мурзинцева и прочего "старшего народа" есть свои интересы: танцы, девицы, папиросы и прочая такая "озабоченность"... Но книги-то здесь при чем? Если книжка хорошая, то для всякого возраста. Он и сейчас, осилив очередной том "Хождения по мукам", с удовольствием брал десятый раз книжку того же автора про тайну золотого ключика. И знал он, что некоторые книги будет перечитывать до старости. Например, "Тома Сойера" и "Гека Финна", "Сказки" Пушкина и "Далекие годы" Паустовского. Так потом и было...

И, кстати, книга О.Корнеева "Путем отважных" тоже сохранилась в библиотека Всеволода Сергеевича навсегда.

Эту повесть Лодька читал до ночи и закончил следующим утром. Книжечка была что надо! Про смелых, мечтающих о приключениях пацанах. И, главное, дружных таких! О ровесниках Лодьки и Борьки. Им в опасном путешествии пришлось хлебнуть всякого, но они все-таки открыли тайну Джунгарской пещеры, о которой писал в своем дневнике Лёнькин дед-геолог...

Лодьке сразу же захотелось начать свою "Тайну Изумрудного залива", потому что в ней речь пойдет тоже о дружных ребятах — вроде него, Лодьки, и Борьки и приятелей с улицы Герцена. Как они однажды на речном обрыве, под фундаментом взорванной церкви отрыли подземный ход, который вывел их к незнакомому озеру с зеленой водой. Озеро было похоже на морской залив...

Ну ладно, это чуть позже. А пока следовало по незыблемым законам дружбы поделиться радостью с Борькой — пусть он тоже прочитает "Путем отважных"! Тем более, что совсем недавно он, бедняга, провалил переэкзаменовку по английскому и теперь нуждался в утешении...

Борька вцепился в книгу, заперся от матери и Мони в своей кладовке, а Лодька пришел домой и взялся мастерить из ватманской бумаги специальные шифры. Про них он прочитал все в этой же книжке писателя Корнеева.

Тот придумал для своих героев простой и гениальный способ тайной переписки. Нужно было взять полоску плотной бумаги, вырезать в ней там и тут, в беспорядке, квадратные дырки и потом сквозь них вносить на листок с письмом буквы текста. А затем следовало убрать полоску и вписать в  промежутки между проставленными  в окошечки буквами всякие другие, наугад. Строчки сливались в сплошную абракадабру. Получивший тайное послание мог прочитать его, если накладывал на листок бумажку с таким же шифром, как у того, кто отправил письмо.

...Потом Лодька и Борька не раз обменивались "депешами",  зашифрованными "дырчатым ключом". Никаких тайн, по сути дела, в них не было. "Лодик завтра в Темпе новый трофей Тарзан Пойдешь?" "Смешной вопрос конечно пойду только дай рубль а то не хватит на билет" "Борь у Витьки Неелова есть Пять недель на  возд шаре Он просит за почитать на три дня семь марок с орденами Дать?" "Дай обязательно Мы наберем снова Я знаю где"...

Да, настоящими секретами здесь и не пахло. Но получение письма, расшифровка, ожидание новости, спрятанной в корявых строчках... в этом самом была уже загадка. Чувство, похожее на то, когда видишь незнакомую книжку в "приключенческой" рамке на корочке. И... тайная такая, бережная радость от того, что есть друг...

А в общем-то шифры были не для писем. Они — для Лодьки, по крайней мере — были как бы толчком для размышлений о других, более серьезных тайнах. Так ему думалось иногда по ночам, если не  спалось. Это  были        т а й н ы   ч е л о в е ч е с к и х   о т н о ш е н и й.

Почему до одних людей тебе нет дела, а к другим ты — всей душой?

Почему, например, Лодькиным другом стал именно Борька Аронский?

Вообще-то раньше Лодьке с друзьями не везло. И в детском саду, и в младших классах находилось немало таких, кто Севку Глущенко дразнил, считал слабачком и нытиком (А это была неправда! Если слезы иногда и наворачивались, то не от боли и страха, а от несправедливости!) Во втором классе он подружился с Алькой Фалеевой. Она-то давно считала Севку своим другом, а он, балда, про это догадался лишь весной, когда Алька опасно заболела. Он молил своего Бога, чтобы Алька поправилась, и она поправилась, но в начале июня вдруг уехала из Тюмени. Насовсем. В далекий город Смоленск, где оказывается, родилась и жила до войны.

Перед отъездом, когда, взявшись за руки, бродили в сквере у цирка, Севка горько сказал Альке:

— Я тоже родился не здесь, а в Ростове, но ведь не уезжаю. А ты зачем...

— Маленьких разве спрашивают... — грустно сказала Алька. И серьезно, деловито даже, чмокнула Севку в щеку. — Не сердись.

Он и не сердился, только щипало в глазах...

Алька присылала открытки три раза в год: к зимним каникулам, к Лодькиному (Севкиному то есть) дню рождения — 11 февраля и к Октябрьскому празднику. Севка отвечал. Но это была уже не дружба, а память о дружбе. А дружить по-настоящему можно лишь тогда, когда человек рядом...

Кто их придумал, эти отъезды?! Еще до того, как Севку выдернули из привычного дома на улице Герцена, оттуда  уехали  сестры-соседки Римка и Соня Романевские. Правда, в их комнате поселился Лешка Григорьев с матерью и симпатичным отчимом, радиомастером дядей Максом, и сделались Лодька и Лешка почти что приятелями. Но о Романевских Лодька (то есть тогда еще Севка) все равно жалел  Конечно, не были они Севкиными друзьями, но все же относились к нему по-хорошему (хотя Римка иногда и заедалась).

Потом ушел в армию старший Севкин приятель Гришун (осталась после него на дворе пустая голубятня).

Правда, все равно была компания — мальчишки из этого и соседних домов. Люди неплохие. Но Гришун, Римка и Соня  вспоминались с печалью...

Однако главной печалью были не они. И даже не Алька Фалеева. Самой большой потерей Севка считал Юрика.

Они дружили всего-то несколько часов, а кажется теперь — целую жизнь.

Познакомились они в мае сорок пятого, когда Севка закончил первый класс. Чудесным солнечным днем. И этот день был полон приключений, радостей и счастливого понимания, что вот они, два восьмилетних пацана с хлопающими на ветру широкими воротниками, "братья-матросики", нашли друг друга для настоящей, на веки вечные, дружбы... Юрик дал Севке почитать свою любимую книгу о приключениях Айболита, а когда Севка с прочитанной книгой прибежал к дому Юрика, неласковая соседка сказала, что нет его тут. Увезли, мол, в Ленинград к отцу — неожиданно и срочно. И адреса она не знает...

Нет, на этом история не кончилась. В марте следующего года Юрик прочитал в "Пионерской правде" Севкины стихи и прислал ему письмо на адрес школы! Вот счастье-то было! Но недолгое счастье. Вредная Гета Ивановна забрала письмо и не хотела отдавать Севке за его будто бы скверное поведение. А когда он с отчаянным скандалом вытребовал, выревел конверт с долгожданным адресом, что-то перегорело, угасло в нем, в Севке. И он долго не решался сесть за ответ. Потом все же написал, но письмо его вернулось с пометкой: "Адресат выбыл"... И это был обрыв последней ниточки. И самое горькое, что Юрик, наверно, решил, будто Севка просто не захотел написать ему...

И осталась на память лишь книжка про Айболита с подписью на внутренней стороне переплета:

Юрик Кошельков

С буквой Ю, где твердая перекладинка пересекала прямую палочку и круглое, как колесо, колечко...

Правда, горечь в ту пору сглаживалась, исцелялась главной радостью жизни: папа вернулся! Но бывало, что и сквозь эту радость с укором смотрел на Севку своими очень синими глазами мальчик в пыльно-вишневой выгоревшей матроске...

Через год, через два и три и даже после приходило порой к Лодьке особое настроение: будто кто-то подталкивал и вел его на улицу Урицкого, где почти на квартал растянулся приземистый коричневый дом с тяжелыми, поломанными узорами вокруг окон. Здесь когда-то они с Юриком увидели друг друга... Теперь на улице проложили дощатый тротуар (а дом, казалось, еще глубже врос в землю, подоконники прятались за лопухами). На гибких досках таких тротуаров любили прыгать через скакалки девчонки всякого возраста (в том числе и Лодькиного). При прыжках их легонькие подолы взлетали, иногда открывая лиловые и розовые, пристегнутые к чулкам резинки. Некоторые мальчишки любили постоять рядом, будто просто глазеют на прыганье, а на самом деле, чтобы зацепить глазом эти резиночки. Лодька сроду так не подглядывал (может и подначивало иногда, но щеки сразу теплели от стыда перед самим собой). А здесь, на Урицкого, он вообще смотрел сквозь девчонок, будто сквозь воздух, сколько бы их тут не скакало. Он представлял, что вдруг выбежит навстречу первоклассник в болтающихся на ногах сапожках и со светлым, встающим от встречного воздуха чубчиком... Лодька понимал что сейчас Юрик уже другой, но видел его перед собой таким, каким он был в тот день — когда они встретили запряженную в водовозную бочку белую кобылу (а лошадь этого цвета, как все знают, — предвестница беды), но не стали хлопками "передавать горе" друг дружке, а договорились — всякое несчастье пополам...

Где же он теперь, Юрик Кошельков?

Лодька никогда не рассказывал про Юрика Борьке. Почему-то неловко было. И шевелилась опаска: вдруг Борька надуется? Я, мол, и не знал, что у тебя когда-то был еще один такой вот крепкий друг... Ведь считалось, что они — Борька и Лодька — дружат с детсадовских времен.

Так это или не так, сейчас кто разберет?

Знакомы они и правда были с пяти лет, с детского сада. Но там, по правде говоря, не очень-то льнули друг к другу. Ну, иногда после ужина вместе шагали домой (старшим позволялось уходить без взрослых, если согласны родители и дом неподалеку). На улице, бывало, в одной компании играли в штандер и пряталки, но это же не друг с дружкой, а среди многих. А в школы сперва попали в разные — Лодька на улицу Ленина, Борька — в ту, что на углу Первомайской и Смоленской. И только во втором классе мать перевела Борьку в девятнадцатую — туда же, где и Лодька. Стали учиться вместе. Но и тогда заметной дружбы не случилось. Были они — Лодька и Борька — непохожие. Борька то и дело влипал в истории, которые кончались или запиской матери или "будешь два часа сидеть после уроков". То за стрельбу жеваной бумагой, то за громкую болтовню с Серегой Тощеевым ("Оба марш из класса!"), то за сломанный выключатель (чтобы не было письменных занятий). Лодьку иногда просто досада брала: чего Аронский так и лезет на рожон? И остальные, конечно, не сахар, но Борька скребет на свою шею с каким-то тупым постоянством...

И учился Борька через пень-колоду. Не дурак ведь, а в конце каждой четверти еле-еле выбивался в "в не совсем благополучные троечники"... Лишь на уроках пения Борька расцветал, и Нина Васильевна тогда прощала ему все грехи. Так он и закончил начальную школу — с пятеркой по пению и с тройками о всему остальному. Лодька, кстати, тоже не был ни отличником, ни ударником  — тройка по арифметике, четверки по остальным наукам, лишь по чтению — пятерка (уж здесь-то ничего другого ему поставить не могли!).

Вот и жили они — вроде бы и рядышком, но без особой приятельской связи.

А сделавшись пятиклассниками мужской средней школы номер двадцать пять (только-только построенной), Лодька Глущенко и Борька Аронский вдруг обнаружили, что они самые близкие друг другу люди. Потому что ни у того, ни у другого в их классах не оказалось знакомых. (То есть, у Лодьки-то оказался Суглинкин, только лучше бы его, паразита вместе с дружком Бахрюковым совсем не было.)

И в непривычно большой, гулкой, недружелюбной поначалу школе потянуло Борьку и Лодьку друг к дружке, как двух земляков на незнакомом острове. Да, были они в разных классах, но на каждой перемене искали друг друга. В буфет — вместе. Гонять на дворе чью-то драную шапку (вместо футбольного мяча) — рядышком. После уроков тот, кто выскочил раньше, занимает для другого очередь в раздевалку (здесь ведь не как в прежней школе, а с номерками и вечно недовольной тетей Нюрой в окошке). И домой шагали — плечо к плечу. С разговорами о всякой всячине. И только теперь Лодька узнал, что Борис Аронский (при всех-то его "еле-еле троечках"!) такой же завзятый читатель, как и он, Всеволод Глущенко.

— Борь, а "Морскую тайну" писателя Розенфельда ты читал? Про японский подводный крейсер?

— Ага! Мне Атос давал...

— И мне... "А человек, который смеется"?

— Конечно! А ты читал "Собаку Баскервиллей"?

— Само собой! Мне наша соседка, Галчуха давала. Она, когда сама читала ночью, чуть матрас не намочила со страху...

— Так и сказала?

— Ну... я понял. По выражению лица...

— Лодь, попроси у нее "Собаку" для меня! Я начинал да не успел, Монька отобрал, вернул своему другу...

— Попрошу, конечно...

— Давай, зайдем ко мне! Перекусим чего-нибудь...

Борькин дом на Герцена был на полпути от школы к Андреевскому дому. И Борька часто завал: "Зайдем, перекусим..."

Перекусить Борька ох как любил. Вроде бы, не голодный, дома хватало всякой еды, а все равно, если гуляли по улицам, Лодька то и дело слышал: "Айда пожуем чего-нибудь"... "У меня трешка есть, пойдем проедим"... "Давай заглянем в буфет у Пожарки" (то есть рядом с пожарным депо)... И ведь если бы тянуло его на какие-то особые лакомства, а то был готов он лопать всё: и пирожки с горохом, купленные на уличном лотке, и сухую картофельную ватрушку из киоска у рынка...

Это "пойдем, проедим" порой Лодьку выводило из себя. Зачем тратить деньги для набивания желудка, когда на свете столько необходимых вещей: диафильмы, батарейки и лампочки для самодельного фонарика, марки для коллекции, переводные картинки с кораблями! Да и про запас неплохо иметь деньжат: вдруг завтра новое кино или хорошая книжка в магазине! Но Борька рассуждал иначе: всякое там "завтра" — дело неизвестное, а полный желудок — радость уже сейчас.

Впрочем, жадиной Борька вовсе не был. Тот же пирожок с горохом готов был разломать пополам, а данную взаймы мелочь никогда не просил назад. И если было у него что-то такое, чем он мог поделиться — всегда пожалуйста, даже и просить не надо!

Был, например, такой смешной случай (еще когда учились в пятом). Перед праздником 8 марта (как и перед всякими другими в те времена) в хлебных магазинах продавали муку. (Говорили тогда: "Будут  давать...") Очередь надо было занимать часов с шести утра, иначе фиг что достанется. Но мама Лодьку пожалела, не стала будить, ушла на работу, а он дрыхнул до девяти, потому что накануне читал до ночи "Всадника без головы", выпрошенного на два дня у Валерки Сидоркина (а учились пятиклассники тогда во вторую смену). Подвывая от угрызений совести, Лодька вылетел из кровати, не стал даже завтракать и помчался на улицу Герцена, где позади "ихнего" дома был кирпичный пристрой с магазинчиком.

В родных местах и стены (и даже заборы) помогают, и Лодька надеялся проникнуть к прилавку в обман очереди, "на протырку".

Очередь была — в кошмарном сне такую не увидишь! Тянулась через огороженный горбылями магазинный дворик аж на улицу Дзержинского. Но Лодька умело просочился почти к самым дверям. И здесь он увидел стиснутого между двух рослых бабок Тольку Синего.

Толька порой бывал вреден, однако никогда не терял понятия "выручай своих". Бабки сперва казались неприступными, но Синий скандально доказал им, что "давным-давно занимал очередь на этого пацана, а он просто убегал к себе домой, потому что очень сделалось надо".

— Чё, под забор ему было садиться, да?

Бабки изругали их обоих но выпихивать из очереди не стали.

Счастливый Лодька, прижимая к телогрейке трехкилограммовый бумажный куль, выбрался из магазина и начал глотать пахнувший талым снегом воздух — от голода кружилась голова. Недолго и свалиться. Но был спасительный выход: заскочить к Борьке (это рядом) и попросить какую-нибудь кормежку.

Борька был дома. Ему-то за мукой стоять не приходилось, этого добра хватало в кухонном ларе. Софья Моисеевна работала в макаронном цехе, так что запасы в доме не переводились.

Пока Лодька поглощал холодную котлету и жареную картошку, Борька скептически разглядывал поставленный на подоконник пакет с мукой.

— Тощий какой...

— Такая норма, три кило на рыло...

— Какие тут три кило! Полкило явно не досыпали паразиты, видно на глаз! Ну-ка обожди... — Борька открыл дощатый сундук, там плотно стояли такие же бумажные пакеты, только более тугие. Он вытащил один, шмякнул на половицы, рядом поставил пакет Лодьки. Раскрутил верхний край упаковки того и другого и ладонями, будто ковшиком, начал пересыпать муку из своего кулька а Лодькин.

— Ты чего! Обалдел? Не надо!...

— А ништяк. У мамочки не убудет, — деловито сопел Борька. А вам с тетей Таней каждая горсточка на пользу...

Борька был так искренен в своем неуклюжем стремлении сделать доброе дело, что Лодька перестал спорить... А мама вечером раскупорила бумажный куль, чтобы пересыпать содержимое в банки, и удивлялась:

— Что за странное явление! Сверху мука высшего сорта, а ниже — обыкновенная...

Чтобы отвести подозрения от себя и от Борьки, Лодька возвел поклеп на работниц прилавка:

— Небось, продавщицы химичили...

— Но какой же смысл? Ведь на кульке-то самый честный штамп: "Второй сорт"...

Лодька с глупым лицом поднял плечи к ушам...

А назавтра он рассказал Борьке про мамино удивление. Борька хихикал. Не над "тетей Таней", а над собственной бестолковостью: не сообразил, балда, что надо было проверить сорт муки...

Если вспоминать всех друзей, надо сказать и о Вите Быховском.

Витька в Лодькиной жизни появился неожиданно и на короткий срок. В шестом классе, в сентябре. Приехал из Омска с отцом-офицером. Место за партой рядом с Лодькой тогда пустовало, и Евдокия Валерьевна посадила новичка рядом с Глущенко.

Для самого Лодьки навсегда осталась непонятной причина их стремительно разгоревшейся симпатии. Был Витька удивительно доверчивый и ясный такой пацан. Среди Лодькиных одноклассников — как тонкий пушистый белоцвет среди чертополоха. Через неделю они уже все знали друг про друга. Рассказали даже про своих отцов. Лодька узнал, что Витькин папа еще до войны "загремел" в северные лагеря из нескольких неосторожных слов. Правда, ему повезло: когда началась война, заключенному Быховскому разрешили отправиться на фронт и там он не только уцелел, но и дослужился до офицерского чина.

— Твой папа вернется тоже, ты верь, — горячим шепотом убеждал Витька неожиданного друга. Лодька верил и был благодарен всей душой.

Борька отнесся к этой свалившейся на Лодьку дружбе спокойно. Похоже, что просто не обращал на нее внимания. Потому что Быховский и Глущенко в основном виделись в классе и лишь раза два были дома друг у друга.

Неизвестно, как пошло бы дело дальше. Может быть, Борька наконец разобиделся бы на Лодьку, а возможно, что они все сдружились бы, как три мушкетера (книгу про которых никто из них не читал). Но Витькиного отца вдруг опять "перекинули" на новое место — в город Горький. Вот и все... Попрощались Лодька и Витька мужественно, хотя и со щекотаньем в горле. Обещали писать. И правда писали потом, но коротко и не часто: к Новому году, к дням рожденья...

В общем, получилось похоже, как с Юриком Кошельковым. Только Витька все же не затерялся бесследно, как Юрик...

Ну, и остался у Лодьки опять единственный крепкий друг.

Да, с Борькой было хорошо. Конечно, Лодька видел у Борьки немало грехов и недостатков, но другу прощаешь все.  Тем более, что и про себя Лодька знал немало всякого. И Борька про это всякое знал. И тоже относился без лишней критики. Они мало что скрывали друг от друга. Разве что совсем уж какие-то тайные мысли (такие, что порой скрываешь и от себя).

Однако вот про знакомство с Борисом Лукичем Лодька ничего Борьке не сказал. Сработал  "внутренний тормоз". Наверно, дело в том, что пришлось бы говорить о желании познакомиться с писателем Корнеевым и показать ему свою повесть (которой еще не было), а значит и о самой "Тайне Изумрудного залива". А о ней Лодька не говорил никому на свете, стеснялся. Чего болтать раньше времени... Поэтому Лодька объяснил Борьке, что книгу взял на пару дней у маминого знакомого и обещал через пару дней вернуть. "Поэтому читай скорее..."

В доме на Казанской

В пятницу Лодька отправился на Казанскую — отдать книгу. Дорога была не близкая, но если топать не по улицам, а по логу, вдоль речки Тюменки, половина пути сделается незаметной...

Лодька съехал на пятках в лог недалеко от свалки, где недавно они с Борькой отыскали "клад". Может, пошарить под железным листом: там ли еще сумка с хитрыми медными штучками? Нет, жирная пыль и мусор налипнут на вельветовые штаны, да и ковбойку не пожалеют... Лодька сквозь лебеду и пижму с желтыми головками добрался до тропинки, протоптанной вдоль воды. Стояли последние дни августа с ласковым теплом и тонкими летучими паутинками. Тюменка ворковала, переливаясь, через брошенные в нее автомобильные шины, дырявые ведра и косо торчащие со дна балки.

Тропинка иногда коварно убегала то в осоку, то в заросли череды, чьи похожие на двухвосток семена любят намертво вцепляться в одежду — потом отдираешь целый день. Лодька сунул книжку за ремешок, поддернул выше колен вельветовые манжеты с пуговицами, взял в руки  брезентовые полуботинки. Зашагал по щиколотку в воде. Порой ноги вязли, но большей частью дно было песчаным. Струи щекочуще завихрялись у ног, напоминая прежние времена с корабликами и водяными мельницами. Было хорошо и почему-то слегка грустно...

Через недолгое время Лодька оказался перед Земляным мостом, что соединял овражные берега на Перекопской. По заросшим коноплей и полынью откосам  пересек мост и снова спустился к речке. И вышел от нее вверх лишь у Краеведческого музея с его круглыми курантами, колоннами и ступенями (и знаменитым скелетом мамонта внутри). Перед музеем недавно заменили деревянные тротуары широким ровным асфальтом. Лодька с удовольствием пошлепал голыми подошвами по нагретой солнцем твердости, оставляя четкие сырые следы. Потом обулся, одернул у колен штаны, полюбовался от музейного крыльца заречными далями. На них лежали тени маленьких облаков...

Дальше путь был по спуску до высоченного моста через лог и Тюменку, где она впадала в Туру. От моста — по такому же спуску (то есть уже подъему) вверх, к длинному и красивому зданию, в котором раньше, говорят, был какой-то институт, в потом сделали обком...

От обкома, налево, по многолюдной улице Луначарского один квартал до тихой Казанской. А по ней (одноэтажной и деревянной) еще немного, за Ямскую. И там Лодька сразу увидел дом и ворота с нужным номером.

Ну, дом как дом, самый обыкновенный. С улицы такие дома кажутся маленькими, всего  три окошка, но войдешь в калитку и видишь — он тянется по двору, выставляя у дверей крылечки с навесами и смыкаясь тыльной стороной со всякими сарайчиками и погребами.

Так было и здесь. Два крыльца, бочка под водосточной трубой, дрова у забора, белье на веревке. Худая, неласкового вида тетка возилась у клумбы с чахлыми астрами. Оглянулась.

— Тебе кого?

— Льва Семеновича... — Лодька назвал человека, у которого остановился брат писателя. О неласковой тетке он был Борисом Лукичом предупрежден и не оробел.

Тетка через плечо махнула в сторону дальнего крыльца. Лодька поднялся на шаткие доски, дернул проволоку с деревянной рукояткой (о ней он был тоже предупрежден). За дверью (с большой белой цифрой 2) зазвенело.  Почти сразу она крякнула и отошла. И возник на пороге тот, кто,  и был, скорее всего, Львом Семеновичем.

— Здрасте... Я...

— Ты, как я понимаю, Всеволод. То есть Лодя, — отозвался хозяин жилища номер два неожиданно высоким голосом. — А посему милости прошу. — И отодвинулся к косяку.

В тесных сенях пахло сухим деревом и чем-то вроде лыжной мази (хотя лето ведь).

— Прошу... — Хозяин распахнул следующую дверь.

В приземистой, но просторной комнате, были два окна, в них широко вливалось солнце. И освещало изрядный кавардак. Здесь была смесь обшарпанной старинной мебели и кухонных лавок-табуретов. На покрытой куском фанеры кадке стоял радиоприемник "Балтика" (а на нем — горшок с геранью). На письменном столе с львиными мордами блестели наваленные слоями большущие фотоснимки. На скамейках и в похожем на трон кресле громоздились тяжелые тома — то ли словари, то ли энциклопедии. Между окнами нависали над чьим-то плохо различимым портретом коряги лосиных рогов. На стенах, как и на столе, бликовало множество фотографий. Отбрасывали солнце стекла книжного шкафа с бронзовыми ручками. Рядом  с кадкой и приемником косо громоздился на треноге желтый великанский фотоаппарат музейного вида...

Все это Лодька охватил коротким, как взмах, взглядом, сказал мысленно "вот это да", и взгляд снова направил на Льва Семеновича (конечно же, это он!).

Лев Семенович своим ростом и худобой напоминал Бориса Лукича. И такой же узколицый, тонкошеий, длиннорукий. Но глаза другие — продолговатые, светло-карие, с точками отраженного света. А прическа — густо-курчавая, рыжеватая... Но впрочем, сравнивать было не с кем, поскольку  Борис Лукич отсутствовал.

— А... — начал слегка озадаченный Лодька.

— Предвижу вопрос! — прежним высоким голосом перебил его Лев Семенович. — Где мой друг Борис, да? Увы, он рано утром вынужден был уехать в Свердловск. Такие обстоятельства... Однако он просил передать, чтобы ты не огорчался из-за книги. Такую же точно он купил сразу после встречи с тобой, в книжном отделе "Военторга", на улице Ленина...

— Жалко... — вырвалось у Лодьки.

— Да, он предвидел, что ты можешь огорчиться. Наверно, ты рассчитывал получить обратно потраченную на книгу сумму? Вот , он просил передать деньги. За старания. А книжку можешь оставить себе, на память о встрече...

Видимо, Лодькины глаза швырнули в собеседника пучки непритворного возмущения.

— Что вы такое говорите-то!

Лев Семенович зябко зашевелил тощими плечами под клетчатой, как у Лодьки рубахой.

— Да, я понимаю... Ну, он это на всякий случай... Психолог из Бориса никакой. Впрочем, из меня тоже. Извини, Лодя... А почему ты сказал "жалко"?

— Ну... не из-за денег же... Я хотел с ним... с Борисом Лукичом... послать письмо его брату... — Объяснять было неловко, но молчать — еще хуже. Чего доброго, этот дядька и вправду подумает, что Лодька хотел вернуть восемь рублей за книжку!

Лев Семенович, похоже, обрадовался:

— А! Отзыв о повести? Она тебе понравилась?

— Ну... да...

— Олег будет счастлив получить добрые строчки от читателя! А с письмом нет ничего проще! Адрес я тебе дам... Или вот что! Я скоро отправлю Борису бандероль со снимками. Мы тут подбирали иллюстрации к его книге о птицах северного Урала, я обещал ему сегодня это дело закончить и вечером послать пакет. Давай вложим твое письмо туда. А Борис передаст брату...

Лодька тихонько запыхтел от смущенья.

— Да я еще не написал... Я сперва хотел спросить: можно ли? Вдруг ему... Олегу Лукичу, некогда письма читать. У писателей же куча дел.

— У всех куча дел!.. Олег будет рад!.. Ты вот что! Садись к столу и пиши прямо сейчас! Зачем откладывать благие дела!

Лев Семенович энергично придвинул к столу с львиными мордами табурет, а Лодьку, взяв за плечи, придвинул к табурету. И усадил. Отгреб в сторону фотоснимки, поставил тяжелую чернильницу синего стекла, положил перед Лодькой гладкий лист и конторкскую ручку (с перышком, какие на школьном языке назывались "шкелетики").

— Сочиняй! А я пока займусь рутинными делами...

Легко сказать "сочиняй"!

Ведь по правде-то говоря, Лодька не собирался отправлять писателю Корнееву письмо. По крайней мере, так сразу, сегодня. Хотел сперва в разговоре с его братом "прощупать почву". А теперь куда деваться?

И что писать?

"Здравствуйте, Олег Лукич! Вам пишет незнакомый мальчик из города Тюмени, который недавно прочитал Вашу замечательную книжку..." Тьфу, занудство какое! Примерно так начинались многие письма, которые получал весной сорок шестого года Севка Глущенко, когда в "Пионерской правде" (по какой-то случайности!) появились его стихи. Писали так в основном девчонки, которым очень хотелось завести знакомство с "юным поэтом". До сих пор тошно вспоминать...

Лодька обмакнул перо, почесал верхним концом ручки висок, глубоко подышал и положил ручку "шкелетиком" на ободок чернильницы. Повел глазами по столу.

На разбросанных снимках были птицы. Разные. Тонконогие журавли и цапли среди камышей, мелкие пичуги на цветущих ветках, стремительные чайки над пенными гребешками, растопырившие перья глухари, пеликаны с зажатыми в клювах рыбами, взлетающие над водой селезни... Птичий мир... Показалось даже, что разносится по комнате разноголосый крик пернатого народа, сплетенный из самых разных звуков: чириканья, свиста, курлыканья, карканья и трубных лебединых голосов.

Один снимок — большой, с развернутую тетрадь — особенно притянул к себе Лодькин взгляд. На нем были голые острые скалы над морем, облепленные тысячами птиц. Одни птицы — далеко, другие — на первом плане. Сидящие на камнях, взлетающие, реющие над гранитными зубцами, распахнувшие в размахах крылья и теряющие перья... Большие птицы черно-белой раскраски. Лодька, конечно, не знал, какой они породы. Может, очень крупные чайки? Или  гагары? Но уж никак не те боязливые гагары, которые в "Песне о буревестнике". А в общем все это, кажется, называлось "птичий базар". Тысячи и тысячи крылатых созданий, взлетевших над полярными скалами от...

От чего взлетевших?

Лодька помнил — от чего.

Это было похоже на то видение, что мелькнуло перед маленьким Севкой, когда он понял: вернулся папа. Масса птиц взметнулась тогда в северное небо, поднятая отчаянным Севкиным криком...

Лев Семенович вопросительно кашлянул за спиной.

— Не пишется, — виновато признался Лодька. — Думал, что сразу накатаю, а ничего не придумывается...

— Ну, бывает, — поспешно согласился Лев Семенович. — Не терзайся. Придумаешь после и пошлешь, адрес я дам...

— Ага... спасибо... Лев Семенович, а вы тоже орнитолог? Как Борис Лукич?

— Нет, что ты! Я фотокорреспондент. А птиц фотографирую просто так. Как говорится, из любви к живой природе. Да и не только птиц... А ты что, интересуешься птицами?

— Да нет... не знаю... Просто красивые фотографии, — осторожно отозвался Лодька. И все смотрел на северных птиц.

— Значит, нравятся? — с той же осторожностью спросил автор снимков.

— Ага... — выдохнул Лодька.

— А что... больше всего?

Лодька сказал сразу:

— Вот эта... — и концом ручки дотянулся до "птичьего базара".

— А!.. Берег Карского моря. Эти создания чуть не сбили меня крыльями со скалы... Правда нравится?

— Еще бы, — честно сказал Лодька. Он, конечно, не стал бы объяснять, что  это  связано с папой. Как память того, первого папиного возвращения. И как обещание, что он вернется снова. Добрая, зацепившая струнки в душе примета... Но Лев Семенович и не стал спрашивать: что да почему? Спросил другое. Сразу:

— Хочешь, подарю?

— Конечно! Очень хочу! — Отказываться из-за стеснительности значило бы погубить счастливое предсказание.

— Вот и чудесно! — Лев Семенович поднял снимок за уголок.  — Получай... А может, мне на нем расписаться? В знак нашего знакомства...

— Да. Если не трудно... — Лодьке подумалось, что подпись хорошего человека усилит доброе влияние снимка на судьбу. А то, что Лев Семенович хороший человек, было уже ясно.

Лев Семенович взял у Лодьки ручку, макнул "шкелетик" в чернила и вывел на белом обороте снимка, в углу: "Всеволоду..." — Потом вскинул глаза: — А как твоя фамилия?.. Или можно без нее?

— Можно и с ней, — весело откликнулся Лодька. — Фамилия Глущенко...

Лев Семенович  секунды две смотрел на него, словно поверх очков (хотя очков не было), потом согнулся и закончил надпись. Получилось: "Всеволоду Глущенко на память о первой встрече и с надеждой, что она не последняя. Л.С.Гольденштерн. 29/8-50 г."

Потом он помахал фотографией, чтобы скорее высохли чернила. Но они не сразу высохли.   Лев Семенович выудил из-под снимков на столе желтый пакет с  надписью "Унибром. Фотобумага. 20х30".

— Вот, положишь сюда, когда подсохнет. А пока держи...

Лодька взял снимок и еще раз прочитал подыхающие строчки.

— Ты, наверно, думаешь: с чего это Эл Эс Гольденштерн написал тут о возможности новых встреч? — неловко усмехнулся Лев Семенович. — Это из корыстных побуждений, друг мой. Хочу тебя попросить: дай мне на недельку эту самую книжку, "Путем отважных". Любопытно, что там сочинил мой приятель Олежек. Это ведь его первая крупная вещь, а я до сих пор не удосужился ознакомится...

— Да, конечно! — Лодька выдернул книгу из-за пояса. — Вот, пожалуйста! Хоть на сколько!

— Не надолго... А тебя не затруднит потом прийти за ней?

— Да нисколечко!

— А чтобы не было скучно приходить просто так, я могу тебе тоже что-нибудь дать почитать. Ты ведь, как я вижу, немалый любитель чтения, а?

— Ну... в общем да...

— Чудесно. Я думаю, у меня найдется такое, чего ты не видел. Пойдем...

Военные снимки

Рядом с перекошенным шкафом была дверь, за ней — комната, похожая на первую. Только там, у одной стены, — полки до потолка. С тусклыми красками  разноцветных коленкоровых корешков.

Лодька обмер. Он знал, что это такое.

В прошлом году он оказался с мамой у ее знакомых, в таком же старом доме, и там увидел в шкафах похожие книги. "Издательство Маркса", "Издательство Сытина", "Издательство Деврiенъ", —  разбирал он на корешках. Но главным были не названия издательств, а заголовки  книг и фамилии авторов. Про некоторых Лодька раньше и не слыхал: Жаколио, Буссенар, Капитан Мариетт. Были и знакомые: Конан-Дойль, Джек Лондон, Купер, Майн-Рид, но на таких книгах, которых Лодька тоже не читал: "Сэр Найгель", "Морской волк", "Морская волшебница", "Квартеронка"... Лодька там перед шкафами истекал тоской и желанием, но знакомые были не такие уж близкие, мамина встреча с ними была "по делу" и о просьбе "дайте почитать" не могло идти речи...

А здесь... Счастье обрушилось на Лодьку грудой томов, сверкающих старинной позолотой...

— Мамочка моя... — шепотом сказал он.

— Впечатляет? — с удовольствием спросил Лев Семенович. — Выбирай...

Конечно же Лодька сразу спросил:

— А "Три мушкетера" есть?

Лев Семенович потускнел.

— "Мушкетеров", увы, нет. С Дюма получилась... ситуация. Его забрали родственники. Давно еще...

— Тогда можно вот эту? — Лодька вытянул с полки красный том с густо оперенным индейцем. В книге были сразу два романа: "Последний из могикан" и "Следопыт". — Это ведь продолжение про Зверобоя, да? Я про него читал одну книгу, а о других только слышал...

— Прекрасный выбор!.. Давай заверну в газету...

— Лев Семенович! А можно я дам ее почитать еще одному человеку? Он ее не испачкает, не потреплет. Он над книжками так же, как я... дрожит...

Можно было бы и не спрашивать, просто дать Борьке и предупредить: береги, как фарфоровую вазу. Но не хотелось хитрить даже в мелочи. Может, чтобы... не разрушить ощущение волшебства и надежды, которое теплело в душе от подаренных птиц?

Лев Семенович сказал сразу:

— Разумеется... А что за человек, если не секрет?

— Это... мой хороший товарищ.

Правильнее было сказать "друг", но Лодька и Борька редко говорили это слово вслух. В нем было что-то такое... ну, чересчур сокровенное.

— Разумеется, — повторил Лев Семенович. — Я полагаю так, что книга создана для чтения, а не для вечного стояния в шкафу. И если на нее даже капнут  вареньем, это не трагедия...

— Не, мы не капнем!

— Тем лучше... А вас не смутит в книге старая орфография? Всякие там "яти" и твердые знаки?

Лодька скал с легкой гордостью:

— Нисколечко не смутит. У меня есть "Вечера на хуторе..." Гоголя, до революции напечатанные, я их еще в первом классе вдоль и поперек читал... И Борька такие книги запросто глотает...  Лев Семенович, а откуда это все... такое богатство?

— Наследство давних родственников. Когда-то обитал в этом доме довольно известный врач Гольденштерн...

Лодька подумал: сказать ли? И решился. Как бы в благодарность за все хорошее.

— У вас красивая фамилия...

— Вот как?

— Ну конечно! По-немецки значит "золотая звезда".

— О! Значит, ты изучал немецкий?

— Ну да. В пятом и в шестом...

— Весьма похвально... Хотя, если рассуждать точно, "Гольденштерн" — это не по-немецки. То есть не только по-немецки... Было время, в давнюю старину, когда множество евреев переселилось в Западную Европу, и там у них, кроме древнего языка "иврита" возник еще один, "идиш". На основе немецкого и голландского. Если кто говорит на идише, тот вполне может понять немцев... Ты, наверно, не слышал про такое?

— Слышал. У Борьки... ну, у того, которому я хочу дать книгу... мама знает этот язык. И Борькин брат Моня, но он чуть-чуть... А сам-то Борька, конечно, ни бум-бум...

— Да, беспечность юности... А то касается моей фамилии, то такая забавная деталь... Был у меня друг, тоже корреспондент фронтовой газеты, он любил подшучивать: "Лёва. С твоей фамилией ты просто обязан иметь золотую звезду Героя... А однажды вбегает в редакцию и кричит: "Я говорил, я говорил! Дали тебе звезду, напечатан приказ! Ну, только на Золотая, а Красная, но ведь можно переделать Гольденштерна в Ротенштерна!.." Я говорю: "Нет, Вася, подожду. Вдруг еще дадут Золотую..." Только мне ее не за что было, а вот Васе следовало. В апреле сорок пятого эсэсовцы пытались уйти через наш заслон к американцам и прижали группу наших солдат к развалинам элеватора. Ребята остались без командира, а Василий случайно оказался среди них. Ну, офицер же, вот и взялся командовать. Вырвались и немцам не дали уйти. Только вот Вася не уцелел...

— Это он? — тихо спросил Лодька. Потому что давно уже смотрел на снимок у дверного косяка, напротив стеллажа.

Вообще разных фотографий на обоях было множество, как и в первой комнате. Некоторые в рамках и под стеклом, но большинство — просто так, пришпиленные кнопками. Та был тоже на кнопках. Два худых мужчины в мешковатых гимнастерках с оттопыренными капитанскими погонами, в сдвинутых назад пилотках, с тяжелыми кобурами на ремнях и оба с медалями и орденами Красной Звезды.  О дин — явно Лев Семенович, а второй — понятно кто... Они стояли на фоне разрушенного здания со вздыбленными львами у дверей. Смеялись, положив друг другу на плечи ладони. ("В форме, а все равно какие-то штатские", — мелькнуло у Лодьки. Но штатскость эта была симпатичная, улыбчивая...)

— Это он, — отозвался на Лодькин вопрос Лев Семенович. — За неделю до того... А Васина фамилия, между прочим, слегка похожа на твою: Лащенко...

Лодька молчал, глядя на свои брезентовые башмаки. Не знал, что сказать. Лев Семенович, видать, ощутил его неловкость. Встряхнулся:

— Кстати... Лодя Глущенко. Если не секрет, как зовут твою маму?

— Не секрет! — Обрадовался Лодька смене разговора. — Татьяна Федоровна...

— В Гороно работает?

— Да...

— Вот совпадение! Мы с ней знакомы! Я зимой по заказу Гороно делал снимки на утренниках в детских садах, а устраивала эти утренники твоя мама. То есть отвечала за них... Передавай ей привет.

— Обязательно!.. Спасибо... Я пойду, ладно? Но... можно я еще спрошу? Вы ведь не только фотограф? Еще и охотник, да?

— Почему ты решил? — чуть улыбнулся Лев Семенович.

— Ну, вот ружье...

Ружье, похожее на длинный мушкет с курками, висело выше двери, над косяком.

— Н-нет, Лодя. Я фотоохотник. Езжу в экспедиции, снимаю всякую живность для журналов и атласов... и для собственного удовольствия. А убивать не люблю... Как-то в детстве взял меня дядюшка на охоту и там я увидел раненную утку. Ее вытащили из воды. Она смотрела прямо на меня и с таким... с человеческим вопросом: "За что меня так?" И с пониманием, что уже не жить ей на свете... Было мне десять лет, и я разревелся, как младенец... И с тех пор не стрелял. Без крайней нужды... На фронте приходилось палить очередями, когда вырывались из окружения, война есть война. Правда, не знаю, свалил ли кого-нибудь насмерть...

— А ружье... — неловко напомнил Лодька.

— Ну, что ружье... Где-нибудь в тайге или тундре без оружия нельзя. Дикий зверь, он ведь не спрашивает, кто ты такой. А бывают и... двуногие звери.

Лодька сказал:

— Вроде этого?

Потому что недалеко от снимка двух друзей висел другой (Лодька давно уже приглядывался к нему с болезненным интересом). Молодой тонкошеий немец в нелепо нахлобученной пилотке и в мундире с туго застегнутым воротом смотрел прямо на него, на Лодьку. Глаза были распахнуты, рот перекошенно открыт, короткоствольный автомат выставлен перед собой. Палец — на спусковом крючке. До выстрела — один миг...

— Вроде этого? — переспросил Лев Семенович. — Ну... не знаю. Дело в том, что этот не выстрелил. Мы оказались один на один у немецкой брошенной  землянки, я собирался снять, как у нее крыша горит, и вдруг — здрасте! Выскочил, ствол на меня! А я с аппаратом в руках, пистолет в кобуре... Вот и все, прострочит сейчас меня, как на швейной машине... Знаешь, в такие моменты человек иногда поступает непонятно. Я поднял аппарат и нажал кнопку. И понимаю, что это мой последний в жизни снимок... А выстрелов нет! Опустил аппарат и вижу — немец уже без автомата, а два наших бойца крутят ему руки... А потом проявил, напечатал. Память про те дни...

— Жуть, — искренне сказал Лодька.

— Да уж... Но вот повесил и не убираю. Почему-то не поднимается рука... Слушай, а может, ты чаю хочешь? У меня есть смородина с сахаром...

— Ой, нет, спасибо. Мне уже пора...

По правде говоря, хотелось поскорее сесть за книгу.

— Ну, смотри... Я тебя и так задержал своими разговорами. Не удивляйся, тут есть причина...

— Какая?

Лев Семенович усмехнулся, глядя мимо Лодьки:

— Об этом как-нибудь потом...

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

Железные опилки

Глава 1. Вот пришла осень...

Цирк и кино

В том году сентябрь был как лето. Лишь солнце вело себя по-осеннему: заходило теперь гораздо раньше и не за дальними тополями в начале улицы Герцена, а левее, за низкими крышами и черными елями Большого Городища. И еще признак ранней осени — в теплом воздухе плыли невесомые, похожие на шелковистых пауков семена...

Цирковая дирекция, обрадовавшись теплу, решила продлить летние гастроли. В прежние годы Тюменский цирк спешил к осени закончить работу и труппы разъезжались по другим городам: дощатое круглое здание с жестяным куполом не было приспособлено к холодной погоде. А нынче — вот...

На углу Дзержинского и Урицкого бодрая тетушка в нарукавниках из мешковины клеила на фанерную тумбу афишу с желтым львом, перед которым бесстрашно приплясывал румяный клоун. Он широко улыбался. Лодька и Борька, глядя на афишу, не улыбались.

Нынешнее воскресное представление им "обломилось". У них была десятка на двоих (Борькина), и они пришли к цирку пораньше, чтобы занять очередь за билетами. Конец очереди "торчал" из дверей обшитого фанерой вестибюля, любители цирковых радостей  (в основном ребята) терпеливо топтались на деревянном тротуаре.

Лодька и Борька встали в конце очереди. Предстояло около получаса томиться в надежде и сомнении: хватит ли в кассе пятирублевых билетов? Но спокойно потомиться им не дали. Бесшумно возникла рядышком компания мелкой шпаны во главе с известной личностью по кличке Фиксатый — этакий приблатненный тип ростом с Лодьку и с желтой коронкой на верхнем зубе.

— Парни, отойдем малость в сторонку, — вежливо попросил "адъютант" Фиксатого — некий Кныша с головой, похожей обросший рыжим пухом огурец.

— Чё надо... — сумрачно сказал Лодька, хотя "чё надо", было ясно сразу.

Борька выразился в том же смысле: мол, к вам не лезут и вы не лезьте...

Но компания ловко и тихо (она это умела) оттерла Борьку и Лодьку в сторонку и повела давно отрепетированный разговор. Мол, нас много (было их шестеро), а деньжат маловато, в цирк же хочется всем и будет справедливо, если "мальчики" поделятся сбережениями... "Сегодня вы нам, а завтра мы вам, как у добрых корешей..."

Лица у "корешей" были одинаково скучные (несмотря на улыбки). Глаза — равнодушные. Из приоткрытых ртов с желтыми зубами несло табачной вонью.

Лодька впервые попал в такой переплет. Будь он один — рванул бы без оглядки до "герценского" двора, куда эти гады сунуться бы, конечно, не решились. Борька потом признался, что и у него мелькнуло такое желание. Но драпать вдвоем — это как-то... в общем, не получилось бы. И Лодька понял, что пришла пора героически погибнуть на месте. От этого понимания ослабли ноги и отяжелел живот. У Борьки, наверно, тоже. Но ему повезло больше. Прямо у Борькиных ног валялся в траве толстый обломанный сук желтой акации. Борька схватил его и сделал прием, про который говорил потом, что это "закрытая роза" (как в книжке "Отверженные"). Для Лодьки оружия не нашлось, и он просто прижал к бокам локти и выставил кулаки.

— Идите на фиг,  а то как вломлю... — тонко, почти пискляво, пообещал Борька.

Ни Борькина угроза, ни Лодькина боевая стойка компанию Фиксатого не устрашили. Фиксатый покачал головой:

— Нехорошо, мальчики. Мы ведь...

Но бывает, что судьба помогает тем, кто не сдается сразу. Послышалось размеренное стуканье крепких сапог. Это по изогнутому дугой тротуару шагали в ногу два милиционера в широких галифе и сверкающих серебряных погонах.

— Ноги-ноги, детки, — вполголоса скомандовал Фиксатый, и компания как-то сразу оказалась в сторонке. Пошли прочь, независимо покачиваясь и даже что-то напевая. Бравые милицейские лейтенанты на ходу глянули им вслед. Потом глянули на Лодьку и Борьку, усмехнулись. И пошли дальше, к цирку. Им, небось, и билеты были не нужны — доблестной милиции везде открытый вход...

Компания Фиксатого бесследно растворилась в пространстве. Лодька и Борька (все еще сжимающий сук) снова встали в очередь. И отстояли полчаса. И узнали, что билеты остались только на два первых ряда, по десять рублей за место. Да еще в ложу (что прямо у арены) — по двенадцать...

Едва ли задержка из-за Фиксатого сыграла здесь какую-то роль, но Лодька и Борька в два голоса прокляли "этих уголовников" — чтобы облегчить души.

— Пойдем проедим деньги, — сказал Борька. — В Городском саду у памятника Сталину буфет открылся, там горячие пирожки с повидлом.

Лодька рассудил иначе. В "Комсомольском" очередной раз шел фильм "Дети капитана Гранта". Можно было за четыре рубля купить два билета, а остальные деньги, если уж Борьке невтерпеж, пусть пойдут на пирожки — в кинотеатре тоже есть буфет.

На том и порешили.

Перешли наискосок Первомайскую, прошагали квартал по Урицкого и там увидели тумбу, тетушку и афишу.

Пестрая афиша напомнила друзьям о представлении, которое сегодня в четыре часа дня начнется без них. Но судьба (нынче она была добрая) снова решила сделать им подарок. В конце квартала, где-то на перекрестке с улицей Челюскинцев, грянула духовая музыка! Заблестели трубы, засверкали пестрые одежды, завертелись на высоко поднятом турнике разноцветные гимнасты, взлетели в воздух громадные мячи!

Это двигалось цирковое шествие.

Такие демонстрации цирк раза два или три уже устраивал этим летом — для привлечения зрителей. И сейчас, видимо, решил снова поразить жителей Тюмени — в честь близкого закрытия сезона. Шествие, судя по всему,  уже обошло весь центр и теперь возвращалось к цирковому скверу. Странно только: отчего эта колонна жонглеров, клоунов и акробатов двинулась не по привычному маршруту — от Музея по улице Ленина до Первомайской, — а свернула на довольно захолустную, даже немощеную улицу Урицкого? Но тут же Лодька вспомнил: на улице Ленина от "Дзержинки" до Первомайской кроют асфальтом булыжную дорогу.

Он и Борька зашагали навстречу музыке и сверканию. И остановились посреди квартала, чтобы пропустить мимо себя этот карнавальный поток: оркестр, жонглеров с шарами и блестящими тарелками, клоунов, которые лупили друг друга по спинам трескучими дубинами, борцов с шарообразными резиновыми мускулами,  украшенный лентами грузовик, в кузове которого кувыркались и вертелись на перекладинах усыпанные блестками акробаты, и силача Ивана Воробушкина, вертевшего над головой — будто колесики от детского автомобиля! — громадную черную штангу...

Потом в колонне случился разрыв, а посреди этого разрыва неторопливо ступал тонконогий великолепный конь — белый с алюминиевым отливом. По бокам шли униформисты в своих длиннополых мундирах с зубчатыми узорами и сияющими пуговицами, но коня вели не они. Его вела под уздцы девочка лет десяти — с длинными светлыми волосами, в серебристом костюме балерины и туфельках Золушки, которые, казалось, даже не касались сухой утрамбованной дороги.

Конь шагал грациозно и послушно, понимая, что нельзя обидеть маленькую хозяйку никаким капризом. А она улыбалась, поглядывая на замерших у обочины прохожих. Потом униформист подхватил девочку и поставил на седло. Другой бросил ей плоские красно-золотистые кольца. И она, встав на цыпочки, принялась подкидывать их высоко над головой. Целый десяток — и не уронила ни одного!..

Лодька очнулся от крепкого хлопка.

— Ты чего! — ощерился он на ухмыляющегося Борьку.

— Загляделся, ага?

— Ничего я не загляделся!

— Загляделся! Даже прозевал, какого цвета кобыла!

— Сам ты кобыла!

— Она же белая! — И Борька снова хлопнул его по плечу: — Забыл примету? Белая лошадь — горе не мое!

Лодька мотнул плечом. Неужели Борька помнит приметы, в которые верили в первом классе? А если помнит... тогда зачем он так? Досадно было вдвойне, потому что стояли они рядом с домом, где пять лет назад Лодька познакомился с Юриком. С тем, который в тот день сказал: "Что ты. На друга разве передают?"

Защищая эту память — о детстве и о Юрике, — Лодька хотел выругать Борьку и сказать "Ты что, до сих пор веришь в эту чепуху?" Но сказал вдруг тихо и сумрачно:

— На друга разве передают?

— Да ты чего? — Борька слегка растерялся. — Это же шутка...

— Ладно, пошли... Шествие уже удалялось, коня не было видно, только над головами артистов еще взлетали красно-золотистые кольца...

Потом они купили билеты на "Детей капитана Гранта" — фильм, который можно смотреть бесконечное число раз. Хотя бы из-за музыки и песен. Правда, здесь у Лодьки и Борьки вкусы расходились. Борьке больше нравилась песенка про капитана, которую поет Черкасов. Лодьке она нравилась тоже, но другая — "А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!" — гораздо больше. Борька же утверждал, что Роберт Грант в фильме поет про веселый ветер не своим голосом, а голосом примерной девчонки-отличницы. Лодька так не считал. Когда он слышал вступление музыки и начальные слова, когда видел, как Роберт взбирается по вантам к верхушке мачты, у него под сердцем начинали дрожать стеклянные шарики-слезинки...

Бывало, что Лодька и Борька из-за этой песни спорили, но сегодня не стали. Сколько можно про одно и то же! И когда пошли те самые кадры, Борька стал тихо посапывать, а Лодька забыл про него и как бы перенесся внутрь экрана. Стал представлять, что это не юный Грант, а он, Лодька, взбирается на мачту "Дункана". И не один, а с Юриком. "Братья-матросики", — как сказал в тот давний день Юрик. Они — маленькие, легкие, как та девочка на серебристом коне (Лодька застеснялся этого сравнения, но отбрасывать его не стал) — стремятся вверх, а веселые ветер из песни треплет галстуки матросок...

Песня о лодке и собаке

В конце сентября у Борьки был день рождения. Лодьке-то еще в феврале стукнуло тринадцать, а Борьке только сейчас. В первый класс он пошел, когда ему до "настоящего школьного возраста" не хватало месяца, и теперь он повторял, что остаться на второй год имел полное право, потому что обязан был сделаться первоклассником не в сорок четвертом, а в сорок пятом году.

Софья Моисеевна замахивалась на него полотенцем и говорила, что лодырь он всегда лодырь, в любом возрасте и классе. Но все же подарила ему лаково-красную шариковую ручку. Борька ее целый месяц выпрашивал. Такие ручки недавно появились в канцелярском отделе магазина "Когиз", стоили тридцать рублей, и на них сразу возникла бешеная мода. Это несмотря на то, что писать ими в школьных тетрадях  категорически запретили. Мало того, запретили вообще приносить в школу. Даже Матвей Андреевич грозил: "Если у кого-нибудь увижу, немедленно сообщу Сергею Ивановичу". А завуч Сергей Иванович отбирал такие ручки беспощадно.

Борька поклялся матери, что в школу носить ручку не станет, а будет лишь дома писать ей черновики домашних заданий. Конечно, он соврал. Хвастался "шариком" в своем шестом "А", и в конце концов ручку украли. Борька страдал. Но это случилось лишь в конце октября, а в тот сентябрьский день Борька был счастлив.

Лодька подарил ему "циркача", сделанного из пробок, проволоки и гвоздей. Как смастерить его, Лодька вычитал в журнале "Затейник". "Циркач", покачивая тяжелыми  руками, ходил по наклонной линейке и улыбался приклеенными к пробковой голове широченными губами... Конечно, не шариковая ручка, но Борька галантно сказал, что он очень рад такому подарку. Как и всем другим...

В гости к Борьке пришли насколько человек. Причем, непонятно было почему "одни есть", а других нет. Впрочем, сам Борька объяснил просто и беззаботно: "Кого повстречал вчера-позавчера, того и позвал". "Встреченными" оказались Толька Синий, Гоголь, Костик Ростович и Вовка Неверов. А из незнакомых Лодьке лиц — некий Клим Моргалов,  широкоплечий парнишка с аккуратной светлой прической и серыми, какими-то очень спокойными глазами. Он со всеми знакомился сдержанно и с достоинством, потягивал руку: "Клим Моргалов... Клим Моргалов...". Борька объяснил, что Моргалов "из нашего шестого "А"..."

А еще была Зина Каблукова. Она подарила Борьке лото, принесла гитару и как-то незаметно сделалась главной. Сказала Борькиной матери: "Софья Моисеевна, вы не беспокойтесь, я тут управлюсь...", и принялась резать рыбный пирог и торт, раскладывать по блюдцам варенье, разливать в рюмки клюквенный морс, а в стаканы чай. Поддерживала разговор, если вдруг наступало стеснительное, со звяканьем ложечек и сопеньем молчание. Рассказала, между прочим, что "цирковая девочка" — Оленька Рубцова, — которая танцует и жонглирует на белом коне, сейчас учится в двадцать первой школе, в пятом классе.

— У них, у детей-артистов, такая вот судьба: кочуют по разным городам и все время меняют школы... А девочка хорошая, ничуть не хвастается, что выступает в цирке...

Лодьке стало приятно от того, что юная артистка Оля Рубцова — такая вот славная, хотя, казалось бы, какое ему дело? Они с Борькой в цирк так и не попали и видели эту Олю всего две минуты, на улице Урицкого...

Постепенно разговорились все, даже Синий и Гоголь, хотя сперва молчали непрошибаемо: не было у них опыта сидения в гостях. В конце концов они разгорячились, когда речь пошла о недавней футбольной игре с ребятами Большого Городища...

Вспомнили еще недавний юбилей Матвея Андреевича, кино "Танцующий пират" (Синий сказал: "Муть такая, одни пляски", а Клим Моргалов стал вежливо не соглашаться), историю с бестолковым Цурюком, который попал в милицию за то, что  стоял на углу Первомайской и Ленина и задумчиво плевал на киноафишу с портретом заграничной красавицы...

Потом, когда сыто отодвинулись от стола, Зина сказала, что Борька должен спеть. Борька не стал упираться, петь он любил. Зина стала подыгрывать  на гитаре, и Борька исполнил "Одинокую гармонь", "Вечер на рейде", "Артиллеристы, Сталин дал приказ..." и наконец "Жил отважный капитан..." Иногда ему подпевали, но не громко, чтобы не заглушать главного исполнителя.

Никто не мешал им веселиться. Софья Моисеевна ушла в свою комнатушку, брат Моня все еще со своим курсом в колхозе "рыл картошку". Но после "Капитана" Борька покашлял и сказал, что хватит, горло устало. И Зина тут же заметила:

— Тебе, Боренька, надо быть осторожным. Тринадцать лет, скоро может начаться ломка голоса. Называется "мутация".

— Ништяк, перетопчемся... — И похоже, что Борька слегка надулся. Но не надолго.

Зина предложила сыграть в лото. Прихрамывая, обошла всех и оделила каждого горсточкой кедровых орехов, которые принесла с собой в холщовом мешочке. На эти орехи и начали играть. С азартом и веселыми вскриками при выигрышах. И длилось это долго, но в конце концов оказалось: ставить на кон уже нечего, потому что игроки перещелкали и сжевали весь ореховый запас. Костик Ростович сказал, что можно играть на пустые скорлупки, но это не встретило энтузиазма.

— Это же не те, что в "Царе Салтане", — сказал Синий, который, казалось бы, никогда Пушкина не читал...

Зина снова взяла гитару и сообщила, что сейчас споет песенку в подарок Борьке.

Голос у нее был совсем не сильный, но такой... ласковый, что ли. Песня была про лодку, которую осенью вытащили на берег, и она грустила, что придется дремать до весны в одиночестве, но пришла бродячая собака и поселилась под лодкой. И они подружились. А потом наступила зима, завалившая снегом застывшую воду и берег. И половинка луны одиноко и зябко висела в небе.

Желтой заброшенной в небо пилоткой

Кажется снизу луна.

Лодка — под снегом,

Собака — под лодкой —

Стужа друзьям не страшна.

Вот и решила собака: "А ну,

Кликнем мы с неба

Под лодку луну...

Все похлопали...

Лодька раньше никогда не слышал эту песенку. И потом не слышал. И жалел, что не запомнил тогда как следует ни слова, ни мотив.

А в тот вечер он смотрел на Зину и вспоминал портрет, который нарисовал Валерка Сидоркин. Хороший такой портрет, похожий... Жаль, что Валерка не пришел. Может, Борька просто не успел его позвать. А может... Сидоркин не пошел бы без друга, а Фонарика Борька, чего доброго, не стал приглашать нарочно — чтобы не оказалось в компании еще одного певца... Впрочем, едва ли. Думать так нехорошо про Борьку Лодька не хотел...

Политика и личные вопросы

В начале октября началась слякотная осень. Перепадал и тут же таял снег. Сразу добавилось домашних забот. Опять зачах из-за холодов и без того слабенький ржавый водопровод, каждый день приходилось отправляться на колонку, за квартал от дома. Носить ведра на коромысле у Лодьки не хватало силенок, таскал в руках, по одному, вода подло плескала в широкие голенища резиновых сапог. Много было возни и с дровами для плиты. Хорошо, что помогал Борька. Они пилили уложенные на козла сосновые бревна. Получались полуметровые кругляки. Лодька колол их тяжелым, как литой утюг, топором. В общем-то получалось неплохо, но, конечно, не как у папы. Тот, бывало, одной рукой раскалывал бревешки с такой лихостью, что успевай только собирать поленья...

Письма от папы приходили не часто, раз в две недели. Мама говорила, что есть "ограничение на переписку". Но все же известно было, что он жив, здоров и продолжает надеяться на пересмотр дела.

Утром, днем и вечером по радио передавали песни о Сталине. Песен было множество: "На просторах родины чудесной...", "Дорогой товарищ Сталин, приезжайте в гости к нам...", "Где горный орел совершает полет...", "Да здравствует наш вождь — и сила и мощь...", "Весь народ Страны советов славит Сталина-отца..." У Лодьки не было восторженного отношения к Иосифу Виссарионовичу. То есть он понимал, что Сталин привел страну к победе и заботится о народе (вон опять недавно малость снизили цены на продукты) и держит в страхе охамевших американских агрессоров, которые у себя дома линчуют негров, пугают всех атомной бомбой, а в Корее решили устроить свою колонию... Но если он такой великий и мудрый, то фига ли позволяет эмгэбэшникам хватать ни в чем не виноватых людей и приклеивать им звания шпионов? Ну, конечно, дел у него куча, за всеми не уследишь, но надо же время от времени проверять: что творят подчиненные в синих фуражках...

В былые времена Лодька иногда заводил об этом разговор с мамой, но она каждый раз делала круглые глаза и — всегда одно и то же: "Перестань! И чтобы никогда, ни с кем и нигде ты не вздумал говорить такие слова..." Ну, он и перестал. Лишь после ареста папы у Лодьки с мамой опять случился откровенный разговор. О многом. Но и тогда мама не обвиняла Сталина. А под конец снова: "Пожалуйста ни с кем об этом..." И с той поры Лодька говорил про такое лишь с Борькой. Изредка.

У Борьки отношение к Сталину было более определенное. Оно и понятно: Лодькин отец, хотя и далеко, но все-таки живой и когда-нибудь вернется, а Борькин сгинул неизвестно где еще до войны. Борька говорил о Великом Вожде всех народов примерно так: "Усатый Сосо — мозги из поноса". Известно было, что в детстве мальчика Иосифа Джугашвили звали ласковым именем Сосо. А потом, когда стал отважным революционером, дали подпольную кличку Коба. На это у Борьки тоже имелась строчка: "Добрый дядя Коба доведет до гроба"... Но при всем при этом Борька оставался рьяным пионером, любил школьные линейки с горнами и барабанами и чистосердечно отдавал салют знамени с вышитыми словами: "К борьбе за дело Ленина-Сталина будь готов!"

С Галчухой Лодька тоже иногда вел откровенные разговоры. Однако на другие темы. Галчуха, вечно страдающая от сердечных неудач, делилась этими страданиями с юным соседом. Дяди Кузи и тети Таси по вечерам почти никогда не было дома, Галчуха стучала в стенку, звала Лодьку к себе, угощала разведенным из брикетов какао и принималась и горько рассуждать:

— Лодик, ну почему они такие? Сперва все хорошо, ходили на "Сказание о земле Сибирской", про Чайковского говорили, а потом он — вдруг лапами... Главное, без всяких слов...

У Лодьки опыта в таких делах не было ни малейшего. И зачем надо "лапами", он сам не понимал. Но из разговоров старших ребят (а также таких типов, как Бахрюков и Суглинкин) знал, что в отношениях с девицами процесс "лапанья" и "обжимания" занимает немаловажное место. "Сели под сиренью, я придвинулся на лавочке, а ей дальше уже некуда, край, ну я ее и за это... Оно мягонькое такое... Сперва пискнула, а потом будто замурлыкала..."

У Лодьки такие признания не вызывали никаких чувств, но он понимал, что активное "обжиманье" считается у больших парней делом серьезным. Следующий этап — решительное объяснение, а там, глядишь, и свадьба...

(Не забывайте — середина двадцатого века, комсомольская юность.)

Лодька без лишней деликатности разъяснял ситуацию Галчухе, но той свадьба была еще не нужна. Ей хотелось отношений чистых и прозрачных, как музыка "Лебединого озера".

— Галь, ну ты старайся, чтобы так и так, — теоретизировал Лодька. — Ну, пусть маленько это... потрогает. А если сильно — сразу по зубам...

— Было уже, по зубам-то... А дальше что? Утерся и больше не смотрит...

— Значит, не та любовь, — умудренно подводил итог Лодька.

Галчуха печально смотрела в пространство: мол, а где она та?

Иногда Лодька утешал Галчуху всерьез, а бывало, что отпускал шуточки. Причем не очень осторожные. Вроде как та, про бюстгалтер. Это чтобы малость развеять Галкино уныние. Она хватала полотенце, лупила им Лодьку и в конце концов загоняла под стол. Оттуда Лодька говорил:

— Поставь лучше своего Пуччини и успокойся.

Галчуха ставила пластинку и садилась у патефона, подперев щеку. А Лодька шел читать очередные приключения.

Книжных приключений теперь хватало. Все вечера, допоздна, Лодька сидел (вернее лежал на пузе) за романами Купера, Майн-Рида, капитана Мариетта, Сальгари... Мама иногда возмущалась:

— Утром тебя опять не добудишься! Вот скажу Льву Семеновичу, чтобы не давал больше книг...

Но это она так, для порядка. И Лодька в очередную субботу или воскресенье топал в Затюменку, на Казанскую. Путь не близкий, туда и обратно — километров пять (и по сырому осеннему логу не пойдешь), а мелочь на автобус была не всегда. Но всегда была радость от спрятанной за пазуху увесистой книжки, которой опять хватит на неделю...

О  матросках

Лев Семенович не сразу отпускал гостя. Впрочем, случалось, что и сразу — если был занят или куда-то спешил (тогда — выбирай книжку и будь здоров). Но чаще усаживал пить чай и заводил беседу. То рассказывал, как учился фотографировать, то рассуждал о книгах, то расспрашивал Лодьку о его делах.

Лодька охотно повествовал про "герценскую" компанию, футбольные игры, состязание по стрельбе из рогаток, про упрямую стеклянную банку, которую до сих пор так и не сумели "раскокать", про бестолкового Цурюка (вечно с ним что-то происходит!)... Про школу он говорил мало. О делах в классе вспоминать не хотелось, чувствовал он там себя неуютно. Были в седьмом классе (теперь уже "В", а не "З") неплохие ребята — Сашка Черепашин, Гриша Раухвергер, Игорь Калугин, — однако товарищами их не назовешь. И надежды на их заступничество, когда прискребался Мерюков с дружками, не было...

Про Борьку Лодька упоминал мало. Боялся, что Лев Семенович спросит: "Почему ни разу не привел с собой друга?" А Лодька не хотел. Понимал, что это не очень хорошо, но... Лодька лишь регулярно давал Борьке книги Льва Семеновича и объяснял, что берет их у маминого знакомого, который не любит лишних посещений. Это чтобы Борька не запросился с ним. По правде говоря, хотелось, чтобы у него, у Лодьки,  был такой вот исключительно свой уголок, куда можно прийти и спрятаться хоть на полчаса от всей окружающей жизни.

Казалось, что у Льва Семеновича он попадает в другое время. Старые книги вокруг, старя мебель, старые часы с маятником похожим на медную сковородку... И рассказы Льва Семеновича были, как правило, о прежних временах. Про детство, про плавания с друзьями-комсомольцами по Ладоге, про довоенный клуб планеристов... Про недавние дела и про войну он вспоминал не часто. Похоже, что не любил. И Борька думал порой, что бывает у Льва Семеновича почти каждую неделю, слышал от него много всего, а по сути дела ничего толком не знает про этого человека.

Так, например, не сразу узнал он, что был у Льва Семеновича сын.

Лодька нередко ловил на себе странный взгляд Льва Семеновича — не обычный, когда говорили, глядя друг на друга, а брошенный словно украдкой, быстрый, внимательный и слегка виноватый.

Однажды, когда такой взгляд столкнулся с Лодькиным, Лев Семенович скомканно сказал:

— Вот... мне кажется, ты порой думаешь: с чего это пожилой дядька выбрал себе в приятели семиклассника, зазывает к себе, разговоры ведет...

— Н-не... — сильно застеснялся Лодька. — Я так не думаю. — Он и правда об этом не думал. Главным для него были книги. Дает их Лев Семенович — и спасибо ему, доброму человеку...

А тот объяснил, двигая туда-сюда по столу расчехленный аппарат "ФЭД":

— Иногда приходит в голову: так же вот мог бы я каждый день беседовать с сыном... Он родился почти в то же время, что и ты. Чуть попозже наверно, осенью тридцать седьмого... В самый разгар...

— Разгар чего? — осторожно спросил Лодька. Он конечно же слышал о "тридцать седьмом", когда, не дождавшись рождения сына, пропал Борькин отец.

— Что? — встряхнулся Лев Семенович. — А!.. Я имею в виду испанские события. Был я тогда, совсем еще молодой, под Мадридом. Корреспондентом от ленинградской фотохроники. Сын появился на свет без меня... Да и потом, в следующие годы, я его видел урывками...

Лодька не утерпел, спросил осторожно:

— А он... где теперь?

Лев Семенович резко отодвинул на столе аппарат. Ответил, глядя на стену с фотоснимками:

— Война, Лодя... блокада... сплетение печальных обстоятельств...

Все стало ясно, однако Лодька не удержался снова:

— А это... он? — И осторожно показал на большую фотографию (кажется, на нее Лев Семенович и смотрел). Там были строгая женщина в платье со стоячим воротничком и мальчик лет девяти. Женщина стояла у столба, подпирающего навес крыльца, а мальчик сидел впереди нее на деревянных резных перилах, свесил ноги в длинных чулках с прилипшими колючками. Одна сандалия свалилась на ступеньку, и на большом пальце виднелась круглая дырка.  Был мальчишка в матросском костюме, остролицый, лопоухий, с крупными кольцами светлых волос. Лодька и раньше приглядывался к снимку, а спросить, кто на нем, почему-то стеснялся.

— Что? — встряхнулся Лев Семенович? — А! Нет... Это я собственной персоной, третьеклассник Левушка Гольденштерн с мамой Мирой Яковлевной в сентябре двадцать четвертого года... Разве не похож?

Лодька глянул теперь с точки зрения "схожести" и понял:

— Да, похожи. Конечно... — И решился на улыбку. — Вам сейчас только матроски не хватает...

— Ты прав, — улыбнулся и Лев Семенович. — Кстати, я ее так и не успел износить, перешла потом к сыну...

Вот, опять на те же грустные рельсы... Не зная, что сказать (а молчать было неловко), Лодька заметил:

— Не похоже, что двадцать четвертый год. У меня был такой же костюм, я его тоже до третьего класса носил. И тоже не истрепал до конца, просто он тесным сделался...

Лев Семенович будто обрадовался, покивал:

— Это, можно сказать, вековая ребячья мода. Какой-то умный и веселый человек лет сто назад придумал для ребят, особенно для мальчишек, такую вот удивительную одёжку... В ней много радостных сочетаний. Беззаботность детства и предчувствие дальних стран, романтика "Детей капитана Гранта" и счастье от беганья по мелководным ручьям и щекочущим травам, чудесное ощущение, что ты мальчик, и слияние с океанским ветром, который хлопает за твоей спиной широким воротником...

Лев Семенович глянул на Лодьку повеселевшими глазами, и закончил:

— Мне кажется, на детях, которые станут провожать отцов, улетающих на Марс, будут хлопать от ветра такие же воротники с полосками и якорями... Ты, Лодя, небось решил, что я малость спятил? Чего это, мол, Льва Семеныча потянула на такие романтические речи?..

Лодька не думал именно так, но по правде говоря, удивился.

— Это не мои слова, Лодя. Это  писал мой друг Вася Лащенко, я про него тебе рассказывал... — И оба глянули на снимок, где улыбались два армейских капитана в широких гимнастерках и пилотках.

— Из его дневника, он хранится у меня. Василий там описывал не только фронтовые эпизоды, но и вспоминал детство. И... вот — короткая ода матроске. Видать, была у него такая же... Теперь уже не спросишь...

"Наших бьют!.."

В середине октября, уже в холоде и сырости, состоялся последний в сезоне футбольный матч. "Герценские" против парней со Смоленской улицы.

Играли в Большой ограде — дворе, похожем на уличный квартал с двухэтажными деревянными домами. Посреди домов было широкое пространство, с которого до оконных стекол не допнёшь, если даже захочешь.

"Смоленские" оказались соперниками вредными, играли нахально, храброго Фонарика сильно "подковали" и остались недовольны результатом (пять-три в пользу улицы Герцена). Их капитан, девятиклассник Жеребцов, известный как "Валька Конь", при расставании пробубнил, что два гола были засчитаны неправильно и что за такую игру "герценским" надо бы начистить рожи.

В тот момент Валькиным словам не придали значения. Мало ли кто чего брякнет с досады! Но через день примчался на Стрелку взмыленный Гоголь и хрипло выдохнул, что "смоленские бьют наших".

На Стрелке в тот момент как раз обсуждался вопрос: как лучше смастерить хоккейные клюшки для зимней поры и что пора уже скинуться и купить заранее несколько плетеных мячиков, а то после в магазинах их черта с два сыщешь. Была почти вся компания — кроме Костика Ростовича, который в эту пору постигал всякие сольфеджио и гаммы в музыкальной школе, и Синего, который болтался неизвестно где. Впрочем в ту же минуту выяснилось, что били именно Синего. Гоголь сам не видел, как бьют, но только что встретил Тольку у крыльца, и тот, прижимая к разбитому носу ладони и поскуливая, поведал, что "эти паразиты прискреблись у дальней колонки, хотя я шел и ничего не делал". Кроме того, Синий сказал, что "паразитов" было двое — Вовка Лобзик и длинный Сашка Штырников (точнее — "Штырь").

Оба напавших принадлежали к "смоленской" команде и участвовали в недавней игре. Не возникло никаких сомнений, что они, повстречав Синего — знаменитого "герценского" вратаря — решили поквитаться за недавний проигрыш. Свинство само по себе, а когда двое на одного — свинство небывалое. Воспылав коллективной солидарностью и жаждой справедливости, "герценская" компания рванула к месту происшествия. Даже старшие — Атос, Лешка и Шурик, — хотя им, десятиклассникам, вроде бы уже не пристало участвовать в уличном пацаньем мордобое. ("Сидеть здесь!" — приказал Шурик первокласснику Тминову, который дернул, было, за остальными).

Никакого боевого плана не было. Мчались — вот и все. Потому что железное правило не давать своих в обиду толкало, как пружина. Все почему-то были уверены, что всю "смоленскую" команду они застанут на том месте, где пострадал Синий. Бежали с топотом и сопеньем. Лодька и Борька — рядом. Лодька понимал, что сейчас будет нешуточная драка. Раньше в таких делах участвовать ему не приходилось, и сквозь боевое вдохновение при каждом шаге-прыжке толкалась внутри тугая, забивающая дыхание боязнь...

Однако же, когда "наших бьют", бояться может лишь самый последний трус и дезертир. И Лодька ни разу не сбился в беге. И Борька тоже...

Драки не случилось.

Дальняя колонка — это не та, что на углу Первомайской, а в конце Большой ограды, там, где за дырявом забором тянется Смоленская улица. Примчались туда за две минуты. И обнаружили там единственного "смоленского" — всем знакомого шестиклассника Витьку Каранкевича, который мирно набирал в мятые ведра воду, чтобы тащить на коромысле к дому.

Тяжко дышащая ватага обступила Витьку. Тот поставил ведро и перепуганно смотрел из-под растрепанной меховой шапки.

— Ну чё... — выдохнул Рашид Каюмов. — Где ваши Штыри и Кони? Как увидали наших, сразу в подворотни?

Витька моргал, округлив мокрый рот. Потом сказал:

— Я-то при чем? Я по воду пришел...

— Это ты сейчас по воду! — выкрикнул Гоголь. — А как Синего бить, так вместе с ними!

— Да не бил я никого! — отчаянно выкрикнул Каранкевич. — Вы чё! Откуда сорвались! Я вообще...

— Ага, ты не бил, — Вовка Неверов взял Витьку за шиворот и легким подзатыльником сбил с него шапку. Видимо, он считал, что это вот "военное выступление" должно иметь хоть какой-то эффект. — Ты просто стоял и смотрел, как они двое на одного. Игру продули, так решили отмазаться на нашем вратаре!

— Да какие двое! — тонко заскулил Витька. — С вашим Синим только Шкерик стыкнулся. Потому что вчера Синий у него зажал два пятака, когда они в чику... При чем тут футбол-то... Чё налетели всей кодлой на одного! — И Витька завыл громче...

— Ладно, ребята, пошли, — деловито посоветовал Лешка Григорьев. — Сейчас его мамаша выскочит, будем все виноваты... — Витькин дом был неподалеку, сразу за дырявым забором.

— Да, она сейчас выскочит! — ревел Витька уже в полный голос. — Она вам вломит по ж...! Заикаться будете, гады! — Обида его на вопиющую несправедливость была такой великой, что он даже не боялся показаться рёвой и хлюпиком, уповающим на мамочкину защиту. — Подождите, она сейчас!..

— Страшно-то как... — неуверенно хмыкнул Вовка.

— Фома, заткнись, — велел Атос.

А Фонарик поднял шапку и аккуратно надел на ревущего Каранкевича. Потом поднял опрокинутое ведро.

— Домой... — сумрачно приказал Атос. А когда прошли уже половину Большой ограды и Витькин плач стал неслышен, Атос жестко спросил у Мурзинцева:

— Ну и что ты, Шурочка, напишешь в своей "Летописи"?

— То и напишу, — сумрачно сказал Шурик. — Гоголю надо оторвать язык и засунуть в...

— Точно. Прибежал, разорался: "Наших бьют!" — согласился Борька.

— А я то тут при чем! — шумно завозмущался Гоголь. — Синий идет, за сопатку держится, "смоленские" напали"...

Лодька молчал. Смешались в нем всякие ощущения. И облегчение, что драться не пришлось (чувство совсем не героическое). И виноватость перед напуганным ревущим Каранкевичем, с которым когда-то были в одном детском садике. И опасливое понимание, что оказывается в одну минуту компания нормальных (хотя и вовсе не примерных) пацанов может превратиться в стаю...

Впрочем, противно было, кажется, всем.

— Кретины, — выругался Лешка. — Из-за двух пятаков чуть не устроили Варфоломеевскую ночь...

— Какую ночь? — переспросил Цурюк. До этой минуты он бегал и сопел со всеми, но ничего не говорил, поскольку оценивал события запоздало.

Лешка плюнул...

Когда вернулись на Стрелку, Славик Тминов, изнемогавший от любопытства и тревоги, вытянул шею:

— Ну, там чего?..

— Все живы, — сказал Шурик Мурзинцев. — Гладиаторский бой отменяется, билеты возвращаются в кассу...

Глава 2.  Январские заботы

Купание Славика Тминова

Славик Тминов был соседом Шурика Мурзинцева. Уже несколько лет они жили в одной квартире  (в том самом доме, где когда-то обитал Севка Глущенко). Матери их были давними подругами, и потому Шурику выпала на долю постоянная возня с "младенцем". "Шурочка, побудь немножко со Славиком... Шуочка, пусть Славик с тобой погуляет, а то ему скучно одному..." Впору было возненавидеть сопливого Славика, ставшего чем-то вроде "мелкого ежедневного приложения к большой газете" (Шуркины слова). Но Мурзинцев — человек с покладистым характером и философским складом ума — не возненавидел. Он рассуждал, что ни у кого не бывает жизни без трудностей и осложнений и пусть уж лучше будет такое осложнение, как Славик, чем какое-нибудь похуже. А потом он даже привязался к этому "неотъемлемому придатку", хотя скрывал такое чувство под напускной суровостью...

В середине декабря, когда у края тротуара, рядом с домом Фомы, построили снежную горку-катушку и заливали ее десятками ведер, Славик хотел быть полезен. Ему объясняли, что лучшая полезность — смирно стоять в сторонке, но он мудрому совету не внял и полез на верхнюю площадку катушки.

Пропитанная водой горка уже каменно затвердела от мороза. Последние потоки должны были придать окончательную гладкость ее поверхности и длинной блестящей дорожке, что тянулась от крутого ската шагов на пятьдесят.

Воду от колонки подвозили в большущей обледенелой бочке, поставленной на сани ("Вроде как на картине художника Перова "Тройка", — вспомнил Лодька, сказал про это Борьке, и тот одобрил сравнение). Черпали ведрами,  подавали наверх. На верхушке горки Фома, Лешка Григорьев и проявивший трудолюбие Цурюк широкими языками раскатывали воду по склону.

К ним и забрался первоклассник Тминов, закутанный в тяжелое ватное пальто и обвязанный поверх поднятого воротника и шапки маминой шалью. Шурик что-то кричал ему, но Славик хотел работать, как все. Он решил помочь Цурюку поднять ведро. Но Цурюк в своей неуклюжей старательности зацепил несчастного Тминова локтем. Тот с двухметровой высоты спикировал вниз головой. Бочка стояла вплотную к горке, Славик — в нее. Воды там было больше половины.

Паники не случилось, действовали молниеносно. Лодька и Борька дернули Славика за валенки, а когда они снялись, рванули прямо за ноги. С силой, которую придает нешуточная опасность, выхватили беднягу наружу. Подскочивший Мурзинцев схватил "приложение" на руки. Славик молчал и стремительно покрывался прозрачной коркой. Он даже не моргал, потому что сразу смерзлись ресницы.

— Ко мне! — моментально решил Борька. — У нас печка топится!

Борькин дом был наискосок через дорогу. Шурик с леденеющим Славиком кинулся через глубокий снег в канавах. Борька и Лодька за ним (каждый с валенком в руке). Ворвались во двор. И увидели хромающую навстречу Зину с охапкой поленьев.

Зина тут же поняла всё. Бросила дрова.

— Давайте к нам! У меня как раз греется вода для стирки!

— Бабка заорет, — сказал Борька.

— Бабушки не будет до вечера... Скорее!

Славика втащили на кухню.

Здесь жарко горела низкая печь, на плите булькало ведро.

— Ребята возьмите в углу бак. Вылейте в него воду, добавьте холодной, чтобы не был кипяток...

Лодька и Борька приволокли с лавки оцинкованный бак для кипячения белья. Грохнули об пол. Шурик, шипя от обжигающих брызг, выпростал в него ведро. Ухватил второе, холодное...

Зина в это время разматывала, распаковывала Славика. Ловко и умело. Шмякала на пол многочисленные шмутки первоклассника, старательно снаряженного для прогулки в морозную погоду. Славик вздрагивал, оживал и даже пытался объяснять, что он не виноват, а виноват бестолковый Цурюк. Зине он сперва не сопротивлялся, но потом вцепился в резинку трусиков:

— Не...

Летом на реке он не стеснялся купаться голышом ни при Райке Каюмовой, ни даже при  знакомых девицах Шурика, а тут... Может, потому, что стал школьником?

— Вот глупый! Ты же маленький, а я уже взрослая...

— Не! — Славик держался мертво.

— Чудо гороховое. Шурик, помоги ему...

— А ты отвернись! — потребовал Славик.

— Отвернулась...

— Совсем отвернись!

— Совсем отвернулась... — Зина отошла к плите. — Даже зажмурилась.

С Шуриком Славик не спорил. Тот взметнул его и с размаха опустил в бак.

— И-и-и! Горячо!

— Сперва горячо, а скоро привыкнешь, — пообещал Шурик. — Ну-ка, садись глубже!

— Я сварюсь!

— Сваришься, съедим с горчицей, — пообещал Борька. — Как раз время обедать...

— Обжора ты, Арон, — дерзко сказал Славик, хотя вообще-то был скромным ребенком. Все развеселились.

Зина вышла и вернулась с пушистым одеялом. Приблизилась к баку. Славик съежился.

— Да не смотрю я, не смотрю... — Зина махнула одеялом и окутала им Славика вместе с баком. Осталась торчать голова с волосами-сосульками. Но Зина тут же и ее накрыла краем одеяла, будто капюшоном.

Славик жарко дышал, но, видимо, уже притерпелся к воде.

Зина поставила на плиту литой утюг. Велела Борьке и Лодьке принести из кладовки обитую фланелью доску. Положила ее на спинки двух расставленных стульев. Над опустевшим ведром принялась выжимать пальто, шапку, шаль, мокрый свитер и шаровары. Шурик, Борька и Лодька кинулись помогать.

Славик шумно сопел, впитывая тепло.

— Дыши равномернее, — велела Зина. — Тогда прогреешься крепче.

— Я и так. Я уже...

— Сиди, не спорь. Я лучше знаю, когда "уже"...

— Я вот сколько смотрю и все удивляюсь, — заметил Мурзинцев, — как ты ловко управляешься с малокалиберным народом. Я про это даже в своем дневнике писал... Сам я сколько ни вожусь с "приложением", а не научился.

— Практики набираюсь... В школе, там их ведь не только буквам и прописям надо будет учить. Придется возиться по-всякому.

— Ты в педагогический собираешься? — догадался Лодька.

Зина улыбнулась:

— А куда же еще...

Борька сказа бесцеремонно:

— Как ты там со своей ногой-то будешь? Учителям у доски вон сколько приходится топтаться.

— Вылечусь, — коротко пообещала Зина.

Она шлепнула байковые шаровары Славика на доску, сняла с плиты утюг, тронула помусоленным пальцем, опустила на мокрую толстую ткань. Штаны обрадованно зашипели. По приземистой кухне разошелся пар. Стал уползать в приоткрытую дверь комнаты...

Лодька был у Зины впервые. За дверью он разглядел тяжелый шкаф с завитушками, медные шишки на узорчатой спинке кровати, кожаные корешки громадных книг на полке. Видимо, подшивки журналов "Нива" и "Родина". За окнами были различимы повисшие заиндевелые пряди громадной плакучей березы. Береза — это все, что когда-то осталось от обширного, в полквартала, сада.

Известно было, что старуха Каблукова до революции владела в квартале многими домами. Потом ей оставили только вот этот приземистый длинный дом и кирпичный флигелек, в котором жили Аронские. Казалось бы, второй дом следовало отобрать в пользу Советской власти, но он официально считался хозяйственной постройкой и потому остался во владении бабки.

— Буржуиха, — говорил Борька, когда приходилось идти за коровой Дуней или колоть для бабки дрова. — Если случится еще одна революция, все у нее оттяпают, даже коровью стайку...

Софья Моисеевна жалобно замахивалась на сына:

— Не мели языком! Вот она выселит нас, куда денемся...

Борька увертывался, а Моня обстоятельно разъяснял: никто их не выселит, не прежние времена. Однако, Софья Моисеевна знала, как оно бывает и в нынешние времена, поглядывала на пожухлую фотографию мужа — красивого мужчины в буденовке, красного командира, который не успел повоевать ни с немцами, ни даже с белофиннами. Моня тоже бросал взгляд на снимок и на всякий случай пытался отвесить брату подзатыльник. Борька увертывался снова и убегал. Моня его не преследовал. Он в общем-то был тихий парень, старательный отличник. Не водил дружбы с ровесниками вроде Лешки Григорьева, Шурика Мурзинцева, Атоса. Или пропадал в техникуме, или сидел дома над чертежами. Но младшего брата считал нужным держать в строгости, чтобы тот не отравлял жизнь матери и не сбился с пути...

Медный штамп

Неизвестно, была ли "пропарка" Славика испытанным медицинским средством или моментальной выдумкой Зины. Однако, Славик не схватил ни малейший простуды. "Не чихнул даже, обормот", — говорил Шурик с гордостью, словно именно он избавил свое "приложение" от хвори.

Скоро появилась мысль, что неплохо бы иметь зимний приют, где в морозные дни после забав на горке или беготни с хоккейными клюшками можно слегка "оттаять". Конечно, при таком приключении, как со Славиком, в самодельной "халабуде" не спасешься, тут уж надо шпарить домой, но отогреть закоченевшие пальцы и потерявшие чувствительность носы можно и в построенном из снега штабе, если там гудит жестяная печурка...

Было время, когда такую снежную постройку возводили позади двора, в котором жил тогда Севка. Там же тогда жил и большой мальчишка Гришун, он командовал многими ребячьими делами. Но потом Гришун окончил ФЗУ, пошел работать, затем отправился в армию, стал пограничником. А когда вышел срок службы, Гришун остался на заставе сверхсрочно. Раньше он всегда заступался за ребят перед взрослыми соседями, а вот уехал, и те стали относиться к мальчишечьим делам более сердито, "громоздить" постройки рядом с поленницами теперь не разрешали: устроите, мол, пожар на весь квартал.

Вовка Неверов предложил устроить штаб у него на огороде, позади сарая с сеновалом.

Сказано — сделано. Навыка общей работы хватало. Натащили отовсюду жердей, кусков фанеры, досок, сконструировали каркас, обложили его снежными брусьями, закидали рассыпчатым снегом, чтобы не осталось щелей. Снега в ту зиму хватало, сугробы навалило еще в ноябре. Синий и Гоголь отыскали где-то кривую дверь от чердачной вышки, Рашид и Раиска Каюмовы притащили раму со стеклами от чуланного оконца...

Утром в воскресенье начали — к синим ранним сумеркам штаб оказался готов. С лавками у фанерно-снежных стен, с маленькой железной печкой, которую Фома разыскал на чердаке. Набитая щепками и газетами печурка гудела. В оконце смотрел месяц...

Лодька вспомнил:

Желтой заброшенной в небо пилоткой

Кажется снизу луна.

Лодка под снегом,

Собака под лодкой —

Стужа друзьям не страшна...

Какая там стужа! Наоборот! Можно было даже снять пальто, скинуть валенки, чтобы вытянуть ноги к печке. На ней весело забулькал принесенный Фонариком чайник. Фома всем раздал заранее собранные для общего хозяйства кружки.

Не было ни заварки, ни сахара, но и простой кипяток с разломанной на много частей горбушкой казался замечательным напитком...

И вот так сидели в пахнущем горячей жестью и дымом уюте, глотали теплоту, говорили о том, о сем и ощущали себя уже не просто ватагой, а чем-то более крепким и дружным. Этаким партизанским отрядом в заснеженной пуще. И это чувство наконец выразил Костик Ростович. Вообще-то он стеснялся много говорить и соваться со всякими предложениями, но тут решился. Понял, что подходящая минута.

— Знаете что, ребята? Давайте, чтобы мы были не просто так, а вроде команды...

Никто не захихикал, не заворчал "а на фиг надо...", даже Синий и Гоголь, которые, казалось, должны бы. Только Борька пробурчал:

— Вроде тимуровцев, что ли? Бабкам дрова складывать? — Видать, осточертела ему Каблучиха с ее дровами и коровой Дуней.

— Да нет, не обязательно! — звонко заспорил Костик. — Просто чтобы всегда вместе и друг за дружку...

— Но мы ведь и так... — сказал Фонарик, но это не против Костика, а как бы наоборот, в поддержку его.

— Да! — энергично закивал Костик. — Но надо, чтобы всё по правилам. Чтобы название, пароль, документы...

О названии заспорили сразу:

— "Снежные жители", — сказал Валерка Сидоркин.

— Летом тоже "снежные"? — хмыкнул Рашид Каюмов.

— "Герценские бандерлоги", — с ехидцей предложил Лешка Григорьев. Он, кстати, был здесь единственные из старших. Пришлось сопровождать  Славика, который всей душой с утра рвался на горку.

— Сам ты бандерлог, — сказал Борька, который тоже читал про Маугли.

— Давайте просто "Герценская команда", — деловито высказался Фома. — Сокращенно будет "Герком". Вроде "Горкома". Есть такая книжка "Подпольный горком действует"...

— Не горком, а обком, — не удержался от поправки Лодька.

Фома быстро глянул на него и отозвался миролюбиво:

— Там обком, а у нас горком. То есть "Герком". Какая разница?

Разницы никто не видел (даже Лодька), и больше не спорили.

Насчет пароля решили повременить: не ясно было, зачем он, для каких случаев. А насчет документов Фома предложил:

— Надо каждому сделать удостоверение.

Лодька будто на уроке поднял руку:

— Я сделаю! Я знаю как!

— Валяй, Севкин, — кивнул Фома. Интонация его не очень понравилась Лодьке, ну да ладно, не стоило придираться в такой хороший час...

— Нужен еще командир... — осторожно напомнил Костик.

Наступило неловкое молчание. Наконец Фома решил:

— Обойдемся. Не на фронте...

В самом деле, кого делать командиром? И Лешка, и другие старшие (которых здесь нынче  не было), не согласились бы. Не маленькие, мол, чтобы играть в партизан и тимуровцев. Значит, Фому? Но ведь Атос, Шурик Мурзинцев, Лешка Григорьев, Вовчик Санаев все же часто бывали вместе со всеми, а для них Фома разве авторитет? Остальные же тем более не годятся... Ну, будет ли Толька Синий признавать командиром Лодьку Глущенко, а Гоголь Валерика Сидоркина, если привыкли всегда на равных...

— Пусть будет Цурюк, — предложил Борька.

— За то, что вчера Славку чуть не утопил? — сказал Синий, у которого не было чувства юмора.

— Не, я не хочу, — серьезно отказался Цурюк.

— Жалко, а то бы в самый раз, — вздохнул Лешка Григорьев. — Ну, тогда можно выбрать Славика. Он у нас герой. Смотрите, как звучит: "Командир Тминов"! А?

— Не, я не умею командовать, — серьезно, как Цурюк, отозвался Славик.

Решили, что Тминова сделают командиром, но чуть позже, когда научится. А пока можно обойтись без начальства и все решать голосованием.

Проголосовали, чтобы каждый завтра принес в штаб полешко для печки, и разошлись.

Дома Лодька взялся мастерить удостоверения. Нарезал из ватманского листа прямоугольники размером в половину открытки. Известным способом натирания через копирку (на сей раз — красную) отпечатал на них с левого края штамп, который они с Борькой летом нашли в сумке с "медным кладом".

ТЮМЕНСКОЕ ДОБРОВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО

СТРАХОВАНIЯ  ОТЪ ПОЖАРОВЪ

И НАВОДНЕНIЙ

Разлиновал строчки и стал писать имена и фамилии — строгим шрифтом, которому обучал семиклассников добрейший учитель рисования и черчения Александр Павлович Митинский. "Красота и четкость букв, друзья мои, воспитывают дисциплину мысли и гармонию души..."

Предварительно Лодька составил список по алфавиту и теперь выводил :

"Аронский Борис"... Вообще-то Борька говорил, что его настоящее имя — Борух, но в "Геркоме", пожалуй никто не поймет. Для всех он Борис и Борька (или еще "Арон")...

"Атусов Игорь"... Вот кто мог стать настоящим командиром  "Геркома", если бы захотел... Да он и был командиром герценской ватаги всегда, только это почти не замечалось. Красивый, с черным крылом волос, сдержанно-улыбчивый, иногда насмешливый, никогда никого не обидевший, имевший ответы на все в жизни вопросы... Каждый знал, что у Атоса настоящая любовь — к десятикласснице двадцать первой школы Кате Орловой, и никому в голову не приходило хоть самую капельку пошутить над этим. А ведь по поводу Лешкиной Валечки Лазарчук и Шуркиной Елены Прекрасной не раз добродушно зубоскалили...

Брыкалин Семен. Иначе говоря, Цурюк. О нем чего много говорить, Цурюк он и есть Цурюк. Небось, кто-нибудь скажет, что не надо ему давать удостоверение, такой бестолочи. Но куда его денешь, тоже "герценский"...

"Гоголев Владимир"... То есть Вовка Гоголь. Вредноватый пацан, однако не злопамятный. О книжках с ним говорить — все равно что причесываться мыльницей.  Зато футболист хороший (прямо скажем, не то, что Лодька). И находчивый. Летом вмиг выудил из воды растерявшегося Костика, когда тот ухитрился с мелководья сорваться на глубину и стал пускать пузыри...

"Григорьев Алексей"... В те несколько месяцев, когда Лодька и Лешка жили в одном доме, отношения у них были "самые-самые"... Они по вечерам обсуждали книжки и фильмы, играли в шахматы, рассматривали марки, которые Лешка десятками дарил Лодьке. Он Лодьку бесплатно проводил в "Комсомольский" кинотеатр, потому что мама его, Анна Васильевна Григорьева, работала киномехаником. Он сдержанно завидовал Лодьке, что у того вернулся отец, и рассказывал про своего отца — командира батареи, погибшего под Витебском...

"Каблукова Зинаида..." Сперва Лодька засомневался: зачем ей это? Но... хоть и не гоняет мяч с мальчишками, не купается на Песках, не бесится на катушке, а все равно своя. И даже... Лодька подумал, что хорошим командиром могла бы стать именно Зина — с ее умением всем помогать, всех мирить. С ее гитарой и песенкой про лодку и собаку. Жаль, что она редко выходит на улицу... Но удостоверение конечно ей дать надо.

"Каюмов Рашид". Молчаливый и старательный парнишка. Когда строили катушку, вкалывал больше всех, а говорил всех меньше. Совершенно не терпит драк, но однажды, когда Синий во время футбола в цирковом сквере довел его своими дурацкими придирками (не так бьешь, не тому пасуешь), Рашид сцепился с Толькой не на шутку. Синий даже ревел, прижимая ладонь к фингалу, и всех уверял, что Каюм дрался зажатой в кулаке немецкой   медалью. Но это была такая брехня, что не поверил даже Славик...

И его Райке, тоже надо выписать удостоверение. Она с мальчишками играет редко, но все-таки сестренка Рашида. Причем не нытик и не ябеда, хотя и грозит иногда "скажу маме..." Да и Каюм обидится, если оставишь Раиску без "документа"...

"Логинов Гарий "... Кто бы мог подумать, что из боязливого "золотушного" первоклассника, затюканного сына горластой тети Даши и пьяницы-отца через четыре года вырастет вот такая честно-храбрая личность!.. Впрочем, тетя Даша тоже изменилась — мужа-алкоголика "отселила", крикливый характер малость утихомирила, Гарика не обижала...

"Мурзинцев Александр"... Длинный, белобрысый, любопытный. Постоянно таскает в кармане блокнот, чтобы записывать "выдающиеся события нашего квартала". Но ни писателем, ни историком стать не собирается и говорит, что самое интересное дело на свете — электричество...

Ну, кто там еще?

Ух ты, сразу трое на букву "С"...

"Санаев Владимир"... Про него Лодька толком ничего и не знает. Вовчик бывает в компании не часто, больше гоняет где-то на своем блестящем велосипеде. Но старшие Санаева ценят, говорят "голова". В школе чуть ли не сплошной отличник. Ну и как не быть таким, если сын знаменитого врача? Небось, и сам собирается в доктора...

"Сатин Анатолий..." Толькину маму звали тетя Сина. Ефросинья Сатина, мать троих сыновей и дочери. Толька был гораздо младше остальных, сам про себя говорил: "поскребыш"... Когда братья и сестра выросли, он все еще оставался мальком, и тетя Сина тряслась над ним больше, чем над остальными. Была она громкоголоса, то и дело слышалось со второго этажа:

— Натолий!.. Натолий кому я ору, где тебя носит холера?..

— Опять Тольку Синина кличут, — переговаривались соседки. — А он, зараза, где-то рыщет, мать хоть надорвись от крика...

Вот и был он в дошкольные времена Толька Синин, а после стал просто Синим...

В прежние годы Лодька и Синий не однажды сцеплясь в потасовках — почему-то любил Толька придираться к Севкину (считал его, наверно, слабачком). Но со временем притерпелись друг к дружке, появилось что-то вреде симпатии...

"Сидоркин Валерий"... Лодька не раз видел его рисунки. Не только портрет Зины Каблуковой, но и другие: разгоряченных футболистов, задумчивого Славика в венке из одуванчиков, который сплела Райка; Фонарика, старающегося лизнуть ободранное о поленницу плечо... И всякий раз удивлялся: умеет же человек!.. Валерка выглядел растрепанной личностью, но по характеру он был вроде Костика. И вроде Фонарика, только без его отчаянной лихости...

"Ростович Константин"... Юный кларнетист и вообще образцовый ребенок. Сын известного милицейского начальника (в одном из домов на Герцена отдельная большая квартира). Казалось бы, кампания на Стрелке совсем не для такого мальчика. Но мальчик "приклеился". И самое интересное, что не вызывал насмешек вежливыми речами и "культурным" поведением даже у Синего и Гоголя...

"Тминов Вячеслав"... Лодька знал: никто не скажет, что Славику не надо давать удостоверение из-за малого возраста. Он ведь с давних пор "приложение" не только к Шурику Мурзинцеву, но и ко всей компании. Да теперь уже и не "приложение", а "один из..." Особенно после нырянья в бочку...

...Себя Лодька поставил в списке не по алфавиту, последним. И размышлять про себя не стал. Потому что все тут ясно. То есть не все, конечно, только... чем дольше про себя думаешь, тем больше находишь в себе совсем не героических черт. Кому это надо? Лучше поскорее закончить работу, сделать перевод (будь он проклят!) по-немецкому и залечь на кровать с романом Стивенсона "Похищенный"...

Лодька на всех удостоверениях вывел сверху мелкими буквами "ГерКом", сложил ватманские карточки в стопку и полез за учебником "Deutsch".

— Их хабе кайне вунш ди хаусауфгабе цу махен, — сказал он себе, зная, что фраза весьма далека от правильной немецкой грамматики. Но смысл ее вполне соответствовал настроению: "Я не имею желания делать домашнее задание". Но  "хабен" ты "вунш" или не "хабен", а пришлось посидеть минут сорок. Зато потом — скрип рангоута, вой шторма в такелаже, загадки и риск...

— На чтение — ровно час. Потом долой свет и носом в подушку, — решительно напомнила мама.

— И хабе кайне вунш ди лихт цу выключайтен и нос в подушку цу втыкайтен...

— Что-что?

— Я сказал: конечно, мамочка...

Когда следующим вечером собрались у печурки, Лодька раздал тем, кто был тут, ватманские карточки.

— А чего это печать такая? — подозрительно спросил Фома.

Лодька был готов к этому вопросу.

— Во первых, такая потому, что ее никто не подделает. Где найдешь вторую такую же? Во-вторых тут якорь, а он означает путешествия и приключения. А кроме того... мы разве собираемся устраивать пожары?

Сразу несколько голосов сказали, что "не..."

— Ну вот! А наводнения?

Оказалось, что тоже "не..."

— Вот видите! Значит, мы тоже Тюменское добровольное общество, которое против этих стихийных бедствий.

Объяснение было принято.

Фейерверк

Конечно, в "герценской" компании крутились не только те, кто оказался у Лодьки в списке. Порой на Стрелке и в футбольной команде, когда затевалась игра с другими компаниями, появлялись всякие ребята:  и хорошо знакомые, и знакомые только чуть-чуть и совсем Лодьке неизвестные — жители Большой ограды, соседних кварталов, одноклассники "герценских" мальчишек. Их обычно встречали по-приятельски... А на горке — там вообще собиралась иногда целая толпа. Не разберешь: кто ближний, кто издалека. Не спрашивать же удостоверение! Пришел — ну и развлекайся на здоровье. Только Синий иногда ворчал: "Когда строили их тута никто не видал, а как кататься — целая кодла..." Но это он себе под нос и не всерьез, а так, по привычке...

Было лишь одно "запретительное" правило — и для своих, и для нездешних: не ездить с катушки на коньках! Дело в том, что если запнешься коньками за того, кто едет пузом на фанере, можно покалечить. А кроме того, коньки царапали и резали скользкую поверхность горки. Это разъясняли всякому, кто появлялся тут на "снегурках", "носорогах" и "дутышах".

Если "конькобежец" оказывался непонятливым, кто-нибудь из старших брал его за шиворот и вежливо говорил: "Мотай на фиг и на коньках больше здесь не проявляйся..."

С тем, кто пойман был второй раз, обходились суровее. Коньки с него снимали и несли на Первомайскую, к решетке городского сада (их владелец семенил сзади и канючил, чтобы отдали, потому что он все понял; а то и грозил местью какого-нибудь Грибани или Мини Зубатого). Потом коньки раскручивали на привязанных к ним веревках и запускали в сад. В общем-то месть не очень страшная, однако лезть по заиндевелым чугунным завиткам в садовые заросли и там искать коньки в глубоком снегу — занятие не из приятных...

Исключение делалось лишь для Славика Тминова: по причине его юного возраста и в память о "героическом" нырянии в бочку. Славик, пригнувшись, лихо скатывался на своих "снегурках" с двухметровой горки и мчался по ледяной дорожке аж до самой колонки на перекрестке...

У Лодьки были такие же "снегурки", как у Славика. Только побольше размером, конечно. Когда-то их подарил Лодьке Лешка Григорьев. Сперва коньки были Лодьке великоваты, затем стали впору, а потом смотрелись на подшитых валенках мелковато. Впрочем, катался на них Лодька не часто. И больше не по льду, а по затверделому снегу тротуаров. У некоторых пацанов была еще такая забава — железным крючком цеплялись за корму грузовика и мчались за ним по обледенелой мостовой. Иногда это кончалось паршиво. Мама у себя в Гороно наслышалась о всяких таких несчастьях и взяла с Лодьки клятву, что он "никогда, нигде, ни разу..." А с клятвами, как известно, не шутят...

От катания по снегу лезвия коньков делались "тупыми, как пимы" — по льду не прокатишься. В прошлом году Лодька попробовал поездить по ледяной дорожке у колонки недалеко от Андреевского дома (там резвилась малышня на таких же "снегурках" с загнутыми носами). Но коньки разъезжались, и Лодька к радости малокалиберных пацанят несколько раз шлепнулся. Впрочем, радовались ребятишки без ехидства, даже помогали встать, а второклассник Петька в похожей на махновскую папаху шапке предложил:

— Хочешь, я напильник принесу? Наточишь...

Напильник был и у Лодьки, просто до той поры в голову не приходило, что можно самому привести снегурки в "боевое состояние". А тут он пришел домой, около часа швыркал плоским рашпилем по лезвиям "снегурок", и после этого они сделались "вполне". Лодька несколько раз резвился с Петькиной компанией на дорожке, а потом и на ледяной площадке в Андреевском саду. Но на каток городского стадиона, на  "Динамо", он ходить стеснялся. Во-первых, ездить он умел не очень,  а во-вторых, снегурки — это коньки совсем детские. Встретишь кого-нибудь вроде Бахрюкова и Суглинкина — со свету сживут насмешками.

Но в этом году Лодьке повезло. Рашид Каюмов сказал:

— Севкин, у тебя ведь есть "снегурки"? Махнемся на мои "дутыши"...

"Дутыши" — это, как известно, коньки с полым, трубчатым "туловищем" и зубчиками на треугольных, чуть закругленных носах. Почти такие же, как "канады", на которых носятся лихие хоккеисты, лишь пониже. В общем, вполне взрослые, "как у всех". Конечно, совсем замечательно, когда они приклепаны к ботинкам, но и прикрученные  к валенкам они смотрелись солидно, никто не захихикает...

Лодька сперва даже не поверил: зачем Рашиду такой невыгодный обмен? Однако тот разъяснил, что скоро Каюмовы всем семейством уезжают в село под Челябинском, к своей родне, а там у мельницы большой пруд, на котором катаются местные пацаны. Конечно, на "дутышах" по пруду ездить ничуть не хуже, но это, если одному. Однако занудная Райка всю душу вытянула, что она "хочет тоже", а для нее коньков нет. На "снегурках" же брат и сестра могут кататься оба, по очереди...

Лодька между делом пожалел, что Рашид уезжает, но без большой грусти, поскольку близкими приятелями они не были. А "дутышам" обрадовался. Правда, коньки оказались ржавыми, помятыми и тупыми, но Лодьку это не смутило. Вмятины, как мог, поправил молотком, ржавчину отскреб, а потом взялся за напильник... Но оказалось, что неуклюжий, с грубой насечкой рашпиль слишком дерет узкие, изящные лезвия "дутышей" (это не "снегурки", где полозья как у саней). И Лодька вспомнил про Льва Семеновича.

Неделю назад, когда Лодька пришел, чтобы обменять книгу, он увидел прикрученный к письменному столу маленький точильный круг.

— Поверти-ка, Лодя, этот агрегат...

Лодька охотно завертел ручку, А Лев Семенович принялся править на жужжащем камне лезвие  тяжелого охотничьего ножа. Объяснил, что перед Новым годом собирается в северные края, снимать фоторепортажи про охотников и звероводов, а там без "такой вот вещицы" не обойтись.

— Джеклондоновские места...

Лодька тайно вздохнул — где-то в тех местах обитал и папа. Затем он попросил подержать нож, покачал его, удобный и увесистый, в ладони. Подумал, конечно: "Мне бы такой..." Если разобраться, на кой шут подобная "игрушка" городскому семикласснику, но все равно иметь было бы приятно.

Изогнутое, как у самурайского меча, лезвие серебристо поблескивало, а у Лодьки в глазах мельтешила зеленая россыпь — след от недавних, летевших от клинка и камня искр...

И вот сейчас Лодька подумал: Лев Семенович еще не уехал и, наверно, не откажется повертеть руку, чтобы можно было наточить лезвия "дутышей" до бритвенной остроты...

Лев Семенович не отказался, даже отнесся к этому делу с энтузиазмом. Рассуждая о собственных детских годах, о коньках с зажимами, которые сейчас вышли из моды, о катке, на котором для общего увеселения играл граммофон с громадной трубой-рупором, он расстелил на столе газету и с края укрепил струбцинами круг... Ручку он завертел с такой скоростью, что из под конька брызнул широкий искристый сноп, а на газете густо зашуршали железные опилки...

Все дело заняло несколько минут.

Лев Семенович потрогал большим пальцем лезвия и покивал:

— По-моему, в самый раз. Чрезмерная острота бывает не на пользу: коньки слишком впиваются в лед и как бы вязнут в нем...

Он свинтил круг, а газету сложил сначала вдоль, потом поперек — так что в месте крестообразного сгиба собралась кучка железных опилок.

— Устроим в честь близкого новогоднего праздника салют...

— Какой салют? — удивился Лодька.

— А ты не знаешь? Ну, смотри...

Лев Семенович шагнул к дивану, который был придвинут спинкой вплотную к стеллажу с папками и журналами. Поднатужился, отодвинул. Вытянул из-за дивана квадратную корзинку, откинул плетеную крышку. Лодька вытянул шею. В корзинке поблескивали медью ружейные гильзы, какие-то непонятные инструменты, металлические коробочки... Лев Семенович достал свечной огарок. Укрепил посреди стола. Зажег...

— Лодя, выключи свет...

Лодька выключил.

Лев Семенович взял с газеты щепотку железных опилок... Его движения напоминали жесты алхимика, а свечка бросала на худое лицо желтый таинственный свет, резко выделяя морщины. Лев Семенович поднял над свечкой щепоть и стал сыпать опилки на огонек.

Ух какой фейерверк вспыхнул над столом! Настоящий бенгальский огонь!

— Ну, как?

— Ого! — восхитился Лодька. — Я и не знал про такое!.. Я читал, как ребята делали фейерверк из алюминиевых опилок, и сам пробовал, но у меня ничего не вышло...

Это Лодька вспомнил рассказ "Елка" знаменитого детского писателя. Там два друга-четвероклассника готовили праздничные бенгальские огни и для этого сточили до уровня сковородки большую алюминиевую кастрюлю (на радость маме). Сделали специальный состав, смазали им кусочки проволоки, развесили их на ветках, подожгли... Самодельные бенгальские огни пошипели, подымили и вспыхнули рассыпчатыми золотыми звездами. Ура!.. Но, когда они догорели, в комнате повис такой удушливый дым, что гости кинулись прочь. Двум друзьям пришлось, кашляя и задыхаясь, одним есть продымленный праздничный пирог...

Лодьке рассказ не нравился, казался грустным. Старались ребята, сами в лес ходили за елкой, мучились, изводя на опилки кастрюлю — и такой конец! Никакой новогодней радости...

(Кстати, через много лет взрослый Всеволод Сергеевич повстречался со знаменитым писателем в  издательстве "Детгиз".  Как раз близился Новый год, и в связи с этим Всеволод Сергеевич вспомнил рассказ классика.

— Вы знаете, я пытался смастерить бенгальские огни по вашему рецепту. Дыма я не боялся, но... алюминиевые опилки не горели. Ни единой искорки! Наверно, в рецепте какая-то путаница...

— Ну, как это, как это! — заволновался классик. — Не может быть! Я готов доказать вам немедленно! Дайте мне алюминий и напильник! А еще нужны сера, сахар и клей!

Редакция была готова поддержать авторитет любимого автора. В коридоре у вахтера выпросили алюминиевую кружку. Сахар нашелся в шкафчике с чаем, клея полно в любой редакции, а серу было решено наскрести со спичек.  Но достать напильник нигде не смогли. Девушка-машинистка предложила пилочку для ногтей, но это был "не тот масштаб". Эксперимент не состоялся.

— Очень жаль! — шумно огорчался автор "Елки". — А то бы я посрамил вас, да!.. Наверно, вы тогда просто что-то делали не так, как написано...

— Ну, может быть, — покладисто сказал Всеволод Сергеевич. В ту пору он не решался спорить с литературными знаменитостями...)

— А сейчас еще один эффект! — пообещал Лев Семенович! — Когда-то я устраивал такой опыт вдвоем с сынишкой, хотя супруга негодовала...

Лодьке показалось, что воздух колыхнулся в комнате, как от печального вздоха (даже огонек свечи заметался). Но Лев Семенович был оживлен и энергичен. Включил лампочку, принес из кухни блюдце, достал из корзинки высокую белую коробку с пропарафиненными стенками. На ней была изображена крючконосая птица и чернела надпись:

СОКОЛ

Бездымный порох

Лев Семенович насыпал в блюдце крохотную, с горошину, кучку серых чешуек.

У Лодьки заколотилось сердце. Синий вечер за окнами стал таинственным, как гоголевская ночь перед Рождеством.

Лев Семенович собрал с газеты оставшиеся железные опилки (их была еще изрядная горстка), смешал с пороховыми чешуйками, смел все это на середину блюдца. Оторвал от газеты клок, свернул из него длинный жгутик.

— Ну, теперь снова свет долой...

Лодька щелкнул выключателем.

Лев Семенович поджег от свечки бумажный фитиль и тронул огоньком серую щепотку на блюдце.

Круглый огонь, прошитый сотнями белых искр взлетел над столом, подобно шаровой молнии. Он горел всего секунду, но в Лодькиной душе поселил долгий восторг.

— Ух ты-ы! Вот это салют!

— Я могу дать тебе аптечную порцию пороха, чтобы ты в новогоднюю ночь порадовал гостей. В маленькой дозе это не опасно. Только поджигай не спичкой, а таким вот фитилем или лучинкой, не подноси близко руку... Хочешь?

— Еще бы! — возликовал Лодька. И спохватился: — Только надо снова наскрести опилок...

Радовать гостей Лодька не стал.

Их просто не было. Мама и Лодька договорились, что каждый Новый год будут встречать вдвоем, без лишнего торжества, пока не вернется папа. А как вернется — вот тогда уж!.. Пока же просто нарядили метровую елочку, попили чаю с настряпанными мамой сладкими пирожками, послушали по радио новогодний концерт, поздравили соседей, а после курантов улеглись спать. Вернее, Лодька улегся с большущей книгой "Два капитана". Конечно, он читал ее раньше, но это одна из книг, которые можно перечитывать по много раз.

"Капитанов" подарила мама. Она призналась, что сперва хотела купить Лодьке к Новому году хорошие коньки, но раз уж он обзавелся "дутышами" самостоятельно, то — вот, Каверин.

Лодька не огорчился. Коньки Каюма, хотя и не блестели, оказались "самые те": легкие, прочные, послушные. Лодьке бы еще умения побольше, тогда совсем красота. Но умение — дело наживное...

А фейерверк Лодька продемонстрировал "герценской" компании. На Вовкином огороде, перед снежным штабом. В синеве ранних сумерек взлетел в воздух такой искристый шар, что Славик Тминов заверещал от восторга...

Это было еще до Нового года, тридцатого декабря. И этим вот замечательным салютом начались зимние каникулы...

Пантомима для Зои Яковлевны

У зимних каникул при всех радостях есть одно скверное свойство. Они пролетают моментально — как вьюжные вихри, что носятся вдоль заснеженных тротуаров и обледенелых заборов улицы Герцена. Снова стылое, похожее на ночь утро за квадратными окнами школы...

— Вы все должны отдавать себе отчет, что третья четверть — решающая четверть в учебном процессе. Вы будущие строители коммунистического общества и должны к этой роли готовить себя уже сейчас. Как нас учит товарищ Сталин? Он учит: "Чтобы строить, надо знать, надо овладеть наукой. А чтобы знать, надо учиться, учиться упорно, терпеливо..." — Так вещал завуч Сергей Иванович на школьной линейке в первый день занятий.

На стенах актового зала еще красовались новогодние рисунки — память о недавних праздничных вечерах: елки, месяц, дед Мороз, Снегурочка и пляшущие зайцы. Зайцев было почему-то особенно много. Они старательно прыгали среди голубых сугробов и улыбались. Сейчас улыбки зайцев казались вымученными. Бедняги знали, что праздник позади и скоро их технички тетя Клава и тетя Шура сотрут со стен мыльными тряпками...

Новогодние картины были сделаны легко смываемой гуашью. Их рисовала учительница Зоя Яковлевна Петрова. Она преподавала историю, но кистью владела лихо, и школьное начальство перед праздниками всегда  "бросало" ее на оформление зала и коридоров. Потому что Александр Павлович Митинский — учитель рисования и черчения, известный в городе художник — в одиночку не справлялся с такими широкомасштабными работами...

Зоя Яковлевна была рослой широкоплечей женщиной с рыжеватыми кудряшками, рябым решительным лицом и мужской походкой. Те, кто у нее учился, говорили, что она ведет уроки так, словно мчится на коне впереди отряда крестоносцев или дружины Дмитрия Донского.

Так это или не так, предстояло узнать и седьмому "В". Его прежняя "классная" — утомленная возрастом и хворями Евдокия Валерьевна — неожиданно отказалась от "руководительской" нагрузки, а вместо нее — вот...

— Но как же так? — спросил при первой встрече Гришка Раухвергер, который во всем любил ясность. — Вы же ничего у нас не преподаете и вдруг классный руководитель...

— Я стану вести у вас историю. Вместо Ивана Герасимовича. Он переходит на старшие классы.

— У-у... — послышалось с нескольких парт.

— "У" или не "у" — это решал он, а не я. Отечественная история интересует его больше, чем европейское средневековье.

Это была правда. Неоднократно Иван Герасимович с войны Алых и Белых роз скатывался на войну Белых и Красных армий и принимался рассказывать о штурме Перекопа или Польском походе. Припадая на протез, нервно шагал по классу и говорил о Котовском и Щорсе. А бывало, что о Пугачеве или Александре Невском.

— Я не случайно провожу исторические параллели между нашей страной и другими, — объяснял он. — Независимой истории не бывает. А кто-нибудь из вас помнит, что восстание Уотта Тайлера случилось в те же годы, что и Куликовская битва?

Никто не помнил...

А теперь никто не ждал, что у "Зоюшки" будет так же интересно, как у Ивана Герасимовича, бывшего капитана фронтовой разведки...

Первые два урока, прошли ровно и скучновато, без "кавалерийской лихости". Бахрюков попробовал устроить пробную клоунаду, но Зоя Яковлевна с негромким рокотом в голосе произнесла:

— Я, господа хорошие, к вам не напрашивалась, меня начальство назначило. Если не ко двору, идите к директору, пусть дает другого классного руководителя. Как говорится, "свиданья были без любви, разлука будет без печали..."

Многим это понравилось. Но, конечно, не Бахрюку с его подпевалами. Они решили организовать "представление". Поглядеть, как "Зоюшка" отнесется к еще одному фокусу. На перемене устроили свалку, из этой свалки, выдернули "Глущика" (он меньше других умел давать отпор), связали брючными ремнями и уложили на учительский стол. Кверху пузом. Дали в руки свернутую из бумаги трубку — "свечу".

— Лежи и не дрыгайся, будешь "покойник", — радостно сказал Суглинкин. — Зоюшка придет и устроит тебе отпевание...

Все понимали, что "отпевание" устроит она не только Лодьке Глущенко, но и всему классу. Но каждый надеялся отпереться: мол, я-то здесь при чем? И участвовали в этой забаве не только "Бахрюковские" парни, но и вполне нормальные ребята вроде Сашки Черепашина, Игоря Калугина и Гришки Раухвергера...

В Лодьке перемешивались разные чувства. Бурлило возмущение. Надо было, конечно, сразу скатиться со стола на пол и "упрыгать" к своей парте. Но корячиться в связанном виде, на потеху всему народу — что за радость! А кроме того... вольно или невольно, а он стал главным участником "пантомимы" (так назвал это действо Раухвергер). И если сорвешь такое дело — получится, что струхнул и подвел классное сообщество (какое оно ни на есть, а свое...) Ну... и дурацкое такое, смешливое любопытство: а правда, чем это кончится? А тут прозвенел звонок, все, состроив рожи примерных учеников, встали у парт, и Лодька понял: ничего не остается, как изображать покойника до конца. И даже закрыл глаза...

Зоя Яковлевна командирским шагом ступила в класс и... замерла. Постояла несколько секунд (Лодька видел ее сквозь прикрытые ресницы). Потом она сделала поворот налево кругом, шагнула из двери, и ее каблуки (ать-два, ать-два...) деревянно застучали по коридору.

— К Сергей-Ванычу пошла, — бесцветным голосом констатировал интеллигентный Олег Тищенко и ученым жестом поправил очки. — Жди, Бахрюк, воспитательных мер на свою ж...

— А я-то чё! — взвыл Бахрюков. — Все вместе придумали, а я... Это я, что ли, на столе?!

— А ну, развязывайте, гады! — заорал и задрыгался Лодька. Ремни моментально распутали. Лодька ринулся к своей парте, будто к острову спасения, уселся рядом с Олегом и замер. И остальные замерли — ждали.

Зоя Яковлевна возникла в классе минут через пять. Одна. Положила перед собой на стол указку, как обнаженную шпагу. Обозрела боязливые лица.

— Вы, очевидно, думали, что я пошла жаловаться. Нет, судари мои, я не привыкла ябедничать. И не собираюсь писать в дневники и вызывать родителей... — Тихий вздох облегчения прошелестел над партами. — Но имейте в виду: сегодняшний фокус я вам никогда не прощу! Да! Особенно тебе, Глущенко...

— А я-то при чем! — искренне взвыл Лодька. — я, что ли, сам туда забрался? Меня же связали!

— Да, это был результат общего театрального творчества, — подтвердил Олег Тищенко, который не боялся учителей (за своими профессорскими очками он, был, как за щитом).

— Если это театральное творчество, то Глущенко — исполнитель главной роли. Звезда сцены, — сделала вывод Зоя Яковлевна.

— Ага, это называется "козел отпущения", — горько отозвался Лодька.

— Не знаю, кто козел, кто осел, а кто еще какое животное. Но зоопарк здесь порядочный, — сообщила Зоя Яковлевна. И повторила, что "нынешнего фокуса" этому зоопарку никогда не простит...

И не простила. Через несколько дней, когда староста класса Игорь Калугин попросил Зою Яковлевну организовать культпоход на фильм "Тарзан в западне", она гордо отказалась.

— Евдокия Валерьевна никогда не отказывалась, — решился на упрек Игорь (причем соврал).

— Евдокии Валерьевнке вы не устраивали пантомим с жизнерадостными мертвецами...

Лодька хотел сказать, что на столе он вел себя совсем не жизнерадостно, однако решил не скрести на свой хребёт. А Зоя Яковлевна добавила:

— Я убедилась, что вы люди изобретательные, значит найдете способ и для самостоятельного проникновения в кинотеатр...

Дело в том, что недавно какие-то "умные тёти" в Гороно (уж конечно, не Лодькина мама) издали "напоминание", в котором говорилось, что дети школьного возраста не имеют права самостоятельно посещать кинотеатры в учебные дни. Только в каникулы и в выходные или организованными группами в сопровождении педагогов!

Впрочем, контролеры смотрели на "незаконных" зрителей сквозь пальцы. Главная трудность была — купить билет. Но находились добросердечные дяденьки и тетеньки, брали у ребят деньги и добывали для них у кассирши вожделенные синие бумажки с косо начертанными цифрами — пропуска в удивительный мир с крокодилами, львами, дикарями и летающими на лианах Тарзаном и Читой. (О, этот восхитительный клич благородного мускулистого питомца африканских джунглей, который всегда вовремя приходит на выручку обиженным и пострадавшим!)

Лодьке и Борьке помог молодой капитан-летчик ("Похож на Саню из "Двух капитанов", — благодарно подумал Лодька). Он торжественно вручил танцующим от нетерпенья пацанам билеты, сдвинул им с затылков на лоб шапки.

— Окунайтесь в африканскую романтику. Но должен вам заметить, что картина "Небесный тихоход" не в пример интереснее.

Друзья не стали спорить. Однако "Небесный тихоход" (где "первым делом самолеты") они видели несколько раз, а трофейные серии про Тарзана их  отчаянно звали в неведомое...

...А Зоя Яковлевна, отказавшись от похода в кино, решила, видимо, что отомстила своим подопечным достаточно и больше никаких гадостей      не делала. Хотя иногда и напоминала, что "этот бессовестный фокус я вам никогда не прощу".

Глава 3. Тот самый возраст...

Красные варежки

Что ни говори, а улица Герцена — удивительная. Сколько на ней всего! Не только родной Лодькин двор (что само по себе замечательно!), не только двор Каблуковых, в котором живет Борька. В трех кварталах от этих дворов — лог с крутыми откосами, чудное место для катанья на лыжах, санях и скользких фанеринах. А пойдешь в другую сторону, там — театр, в котором то и дело показывают замечательные пьесы вроде "Ревизора", "Двенадцати месяцев" и "Смертельной схватки". Через дорогу от театра — цирк, окруженный обширным сквером. В цирке все лето удивительные представления и состязания по классической борьбе (которая раньше называлась французской), а в сквере — широкие лужайки для футбола и заросли желтой акации для партизанских игр...

Дальше по улице чугунная решетка сквера незаметно переходит в такую же чугунную изгородь Городского сада. В изгороди есть незаметный для посторонних пролом, через который можно сразу  проникнуть на качельно-карусельные площадки, вместо того, чтобы топать по улицам Первомайской и Ленина до главного входа... А дальше, за решеткой сада, начинается высокий забор, который огораживает заднюю сторону самого главного стадиона. В заборе тоже есть хитрые лазейки.

Летом на стадионе то и дело футбольные игры с командами Тобольска, Ялуторовска, Ишима, Заводоуковска а то и более крупных городов. Зимой — хоккейные матчи, а каждый вечер открыт каток...

Лодька оказался у забора около семи часов вечера. В середине января в это время на земле и в небе настоящая ночь. Неподалеку светила на столбе лампочка под белой эмалированной тарелкой. Прохожих по близости не было. Вдалеке динамик выбрасывал в простор  стадиона бодрую музыку радиолы. От забора пахло промороженным деревом. Лодька прошелся по забору фланелевой рукавицей, нащупал знакомый выступ, отодвинул доску. Протиснулся в щель цепляясь пуговицами и коньками. Коньки, которые болтались "на привязи", зазвенели, будто кандалы пленных пиратов из фильма "Остров страданий".

В нескольких шагах от забора подымалась отвесная дощатая стена — тыльная сторона трибун. Неширокое пространство между стеной и забором покрывал глубокой снег. Он слабо отражал рассеянный свет неба, которое в свою очередь отражало блеск ледяного поля и фонари, невидимые сейчас из-за трибун.

В двух-трех местах снег был прорезан черными щелями тропинок. Лодька протиснулся валенками в ближнюю и по ней выбрался еще к одной лазейке — ведущей под трибуны.

Под трибунами царил черный ледяной сумрак. В нем собрались все морозы, успевшие поцарствовать в Тюмени этой зимой. Здесь могло "случиться все, что угодно" (так представлялось каждый раз Лодьке). Но ничего не случилось. Опережая страх, он пробрался под невидимую ступенчатую крышу передних скамеек, отодвинул самую нижнюю доску и через плечо выкатился в проход у переднего ряда сидений. В блеск и праздничность кипящего многолюдьем катка.

Впрочем, начиналось многолюдье не сразу, а за метровым снежным валом, редко утыканным елками, на которых поблескивали остатки мишуры. А рядом с Лодькой, на скамье, не оказалось никого.

Летят перелетные птицы

В осенней дали голубой.

Летят они в жаркие страны... —

бодро вопил динамик. После беспросветного мороза под трибунами мысль о жарких странах показалась Лодьке вполне уместной. Он передернул плечами. Льдистый озноб пробежался по нему последний раз и пропал. "То-то же", — сказал ему Лодька и стал прикручивать к валенкам  "дутыши".

Жгуты для прикрутки были сделаны из толстых бельевых веревок. Понадобилось немало красноречия, чтобы выпросить веревки у мамы. Наконец она сказала:

— Хорошо, я оторву их от сердца. Но при условии, что, отправляясь на каток, ты будешь надевать байковую рубашку и кальсоны. Зря я разве их покупала?

Но Лодька это унизительное условие отверг:  "Престарелый инвалид, что ли..." Мама наконец махнула рукой: "Ты стал упрямый, как полено. Вот схватишь хроническую пневмонию..." "Галчуха вылечит", — она почти профессор медицины", — тут же нашелся Лодька... Случалось, что холод и правда цапал за ноги сквозь суконные штанины, между валенками и подолом короткого тулупчика. Но это в морозные дни. А сейчас никакого холода не ощущалось, хотя Лодька и не в тулупчике был, а в куцем тесном ватничке. Подумаешь, всего-то градусов десять. Лишь  промороженная доска скамейки напоминала снизу, чтобы поторапливался.

Лодька  и не засиживался. Привычно закручивал петли.

Он вертел "дутыши" и попутно размышлял, что Борька уже который раз не пошел на каток. Объяснил он тем, что на своих "носорогах" (по-правильному они назывались "нурмис") кататься не хочет — они почти такие же "детсадовские", как "снегурки", — а на "дутыши" мать денег не дает: "Сперва исправь двойку по алгебре, бестолочь, а то останешься не третий год..." Но это была явно не единственная причина. Возможно, Борька после недавней простуды теперь с удвоенной осторожностью относился к своему голосу. Все чаще Борьку звали выступить то на школьном концерте, то даже на каком-то городском смотре... Но... чудилось Лодьке, что и это еще не все. Похоже, чего-то Борька не договаривал. Это ощущение Лодьку порой царапало. Впрочем, не сильно. Дружба с Борькой была такой прочной, что всякие мелочи повредить ей не могли...

Вот и сейчас Лодька прогнал неприятные мысли. Постучал о доски прикрученными коньками, перевалился на животе через отвердевший снежный вал и наконец оказался на льду.

Народу было много. И мелочь почти дошкольного размера, и люди Лодькиного возраста, и совсем взрослые парни и девицы. Порой попадались даже вполне пожилые дядьки. Посреди ледяного поля народ вертелся, увлеченный всякими хороводами, догонялками и выписыванием танцевальных фигур. А те, кто хотел более размеренного удовольствия, ездили против часовой стрелки по опоясавшим поле беговым дорожкам. По самой крайней — неторопливо, по внутренней — уже со спортивной скоростью.

Лодька двинулся по крайней. Чего ему изображать рекордсмена, если конькобежный опыт у него самый-самый начальный. Научиться бы ехать без спотыканья...

Ну и в общем-то получалось. Катился ровно, все больше обретая уверенность. Спокойная радость скольжения была похожа на мелодию танца, которая заменила песню про перелетных птиц (кажется, называется "Куст сирени"). Лодька улыбался и рассекал носом тонкий парок собственного дыхания. Сперва никого он не обгонял, и его обгоняли редко. Но ощутив растущую уверенность, Лодька поднажал и плавно обошел нескольких человек. И впереди увидел девочку. Примерно того же возраста, что и он, Лодька...

Она ехала метрах в пяти от него. Кажется, не очень уверенно ехала. На черном сукне отороченной мехом курточки вздрагивали две тугие косы. Повыше колен суетливо мотался подол синей юбочки. Было заметно, что девчоночьи икры под серыми тугими рейтузами сильно напряжены. Правой рукой она  делала неровные отмашки, а левой прижимала к боку маленькие, засунутые друг в дружку валенки.

На ногах у девочки были коричневые высокие ботинки с коньками, похожими на Лодькины, только поменьше. Коньки искрились. По светлым косам вблизи от фонарей тоже пробегали искорки... Лодька вдруг испугался, что девочка ощутит его вцепившийся в косы взгляд и начал торопливо смотреть по сторонам. И поэтому лишь у самых своих ног увидел на льду красную вязаную варежку с оттопыренным пальцем.

Он тормознул, подхватил. Глянул вперед. Никого, кто мог бы обронить варежку, поблизости не было. Кроме девочки. А она уезжала, делая отмашки голой кистью руки и голыми же пальцами придерживала под мышкой валенки. Мало того, из бокового кармана курточки торчал красный язычок (вторая!).

— Эй!.. — неуверенно крикнул вслед Лодька.

Девочка не услышала. Знай махала правой рукой и старательно толкалась коньками, изредка спотыкаясь на ровном льду.

Лодька пустился следом. Увеличил, как мог скорость, сократил расстояние метров до двух:

— Эй!..

Она не обернулась. Конечно, следовало крикнуть громче и не "эй", а "девочка, подожди!" Но слово "девочка" произносить вслух Лодька стеснялся. И в мужской школе номер двадцать пять, и в "герценской" компании считалось, что оно из словаря чересчур культурных и воспитанных деток.  Говорили "девчонки", а то и "девки" (а как говорил Бахрюков с прихлебателями, тошно даже вспоминать). Не кричать же "девка, стой!"

— Эй, подожди!

Но она думала, наверно, что это не ей. И слишком старалась сохранять равномерность движений. Это очередной раз не удалось. Девочка споткнулась, сбила скорость, и Лодька сходу обогнал ее. А потом развернулся и поехал спиной вперед. Получилось это неожиданно ловко, даже с некоторой лихостью.  Лодка заскреб коньком по льду, затормозил. И она затормозила (правда без лихости). И оказались они в метре друг от друга, лицом к лицу.

Кажется, девочка испугалась. Взметнула светлые, сильно загнутые ресницы, округлила рот...

Лодька сразу сказал:

— Это твоя? — и протянул варежку.

— Ой... да... Спасибо... — Взяла варежку голыми длинными пальцами. Чуть улыбнулась и виновато сморщила переносицу. Нос у нее был загнут верх, словно брал пример с ресниц — такой забавно курносый. А на лбу — тоже сильно загнутые светлые прядки. Они торчали из-под края вязаной шапочки серо-желтого цвета. Вернее, это был подшлемник. Раньше такие подшлемники надевались под зимние буденовки. Но те остроконечные шлемы в армии исчезли еще в начале войны, да и у  любителей военной романтики, даже у мальчишек, они теперь почти не встречались. А подшлемники по-прежнему были в ходу. Удобная вещь: можно натянуть полностью, тогда закрыты от холода уши, щеки, подбородок, а если тепло — подворачивай вверх, и получается обычная шапочка. Такая, как на девочке...

Все это Лодька отметил про себя за секунду, машинально. А главная мысль была: что делать дальше?

Здравый смысл подсказывал, что следует буркнуть: "Больше не теряй... Пока...", и ехать своим путем, наращивая дистанцию. Но тогда случилось бы... что ничего не случилось. А зачем же оказалась на льду  варежка, похожая... да, похожая на потерянное и озябшее маленькое сердце. (Сравнение, от которого можно покраснеть не хуже этой варежки, но... ведь правда похожая.)

Девочка вдруг сказала:

— Я уже не первый раз теряю... Карманы такие тесные... — Она, согнув на бок голову, старательно затолкала варежку за пазуху.

"Ты похожа на революционерку с красным бантом", — чуть не сказал Лодька. Но не решился и  спросил (дурацким взрослым тоном):

— А зачем ты их прячешь? Холодно ведь с голыми руками...

Она воскликнула, словно обрадовалась:

— Ни капельки! У меня руки всегда горячие... — И опять сморщила переносицу. И объяснила с дурашливой сердитостью: — А свободными пальцами легче хвататься за воздух...

— Во как... — озадаченно отозвался Лодька. — А зачем за него хвататься-то?

— Чтобы не упасть, конечно...

— И... помогает? — решился на новый вопрос Лодька.

— Ох, не знаю... Но ведь больше не за что. А катаюсь я плохо...

Лодька решился на маленькую лесть:

— По-моему, нормально.

— Нет, скверно, — со вздохом сказала девочка. — Я еще не привыкла в ботинках. Мне их  купили неделю назад. А раньше каталась в валенках, как ты...— И она быстро глянула на Лодькины ноги, а потом скользнула по нему взглядом вверх, до шапки. Словно вдруг спохватилась: "С какой стати я рассуждаю о своих делах с незнакомым мальчишкой? Неизвестно, кто он такой!"

А Лодька тут же как бы глянул на себя ее глазами: в самом деле — кто такой? И какой?

Ну и что? Скорее всего, выглядит, как нормальный семиклассник. Не какая-нибудь шпана с Бабарынки. Валенки, правда, расхлябанные, а все остальное — "вполне"... Ватничек ладный такой, сшитый в талию (спасибо маминой знакомой Ирине Тимофеевне) и не военно-полевого цвета, а из синей бязи и к тому же с латунными морскими пуговицами от старого папиного кителя. И новая суконная ушанка — совсем не то "воронье гнездо", что в прошлом году, аккуратная такая, "ухи" ладно подвязаны на макушке...

Слова девочки, что еще недавно она ездила на коньках с валенками, пришлись Лодьке по сердцу. Сразу как бы уровняли ее и его. И он признался с небрежной откровенностью, словно знакомой:

— А я никогда еще на ботинках не ездил. Все денег не наскребем...

— Зато ты держишься на коньках прочно, — похвалила девочка. Похоже, что всерьез.

— Ох уж! Тоже спотыкаюсь. Я на катке раньше мало бывал, мы с ребятами чаще на лыжах, в логу...

— Страх какой! Я один раз попробовала съехать с горы, больше меня никто не заставит... Там ведь за воздух цепляться бесполезно... — И засмеялась тихонько.

А Лодька проговорил серьезно:

— Здесь тоже бесполезно... если одной рукой.

— Но я же не могу двумя! Валенки же...

— А почему не сдала в гардероб?

— Там их просто так не берут, только вместе с одеждой, а мне сдавать нечего...

— Дурацкие правила, — посочувствовал Лодька. Сам он сроду не пользовался на катке гардеробом.

— Да... — кивнула девочка.

Их объезжали и с досадой оглядывались: чего, мол, точите на дороге!

— Надо ехать, — спохватился Лодька.

— Ох, да...

И тогда он, как бы прыгая на новую ступеньку смелости, предложил:

— Вот что... Если хочешь, хватайся за воздух двумя руками, а валенки дай мне... Да не бойся, я не сбегу с ними, чтобы завтра продать на толкучке...

Она тут же засмеялась, охотно так, будто ждала от мальчишки чего-то такого, веселого. Но заспорила:

— Тебе же неловко будет...

— Нормально будет. А ты... можешь даже не за воздух, а за мой локоть. Обеими руками... — Лодька решительно взял ее валенки, а локоть оттопырил кренделем.

— Ой... — сказала девочка. — Но ухватилась сразу, без капризов. И они толкнулись вместе и поехали, стараясь, чтобы получалось в ногу. И ловко набрали скорость. А девочкины руки на локте были почти неощутимы, словно весу в ней, как в корзинке со стружками.

Парок от их дыхания смешивался в одно облачко и улетал назад.

Через четверть круга Лодька осторожно спросил:

— Ну и как?

— Хорошо... Гораздо лучше, чем воздух, — коротко посмеялась девочка. — Только знаешь что...

— Что?

— Давай просто рука за руку? Будет, наверно, удобнее...

— Давай! — Лодька стряхнул с правой ладони рукавицу и сунул в карман.

Солнечные зайчики

Ладонь девочки и правда оказалась очень теплой. Будто лишь сейчас от печки. И тепло это разошлось по  Лодьке, по каждой клеточке. А динамики разносили очень подходящую песню:

И звенит под ногами каток,

Словно в давние школьные дни...

И еще:

"Догони, догони!" —

Ты лукаво кричишь мне в ответ...

Школьные дни были не давние, а нынешние, вот они. И догонять никого не приходилось — скользили рядышком, рука в руке. Но настроение было именно такое. И в этом настроении конечно же пришло время для законного вопроса:

— Тебя как зовут? — выдохнула очередной парок девочка.

— Лодька... Или Лодя... Это сокращенно. Но не от "Володя", а от "Всеволод"...

— Хорошее имя...

— Обыкновенное... — (А коньки — дзынь, дзынь...)

— Не такое уж обыкновенное. Не как Вова или Шурик...

В ладони девочки толкалась быстрая жилка. Лодька молчал. И, конечно, в его молчании также был вопрос.

— У меня тоже... не совсем обычное имя...— наконец выговорила она в ритме плавных конькобежных шагов.

— Какое?

— Стася... А полное — Станислава...

Это и правда было необычно.

— Красиво... Прямо как у принцессы, — отозвался Лодька и только потом сообразил, что при таких словах полагалось бы застесняться.

Застеснялась девочка:

— Скажешь тоже, "принцесса"... Одно хорошо: ни с кем не путают. У нас в школе я одна единственная Станислава...

— В двадцать первой?

— Ты как догадался?

— А чего догадываться. В центре города куда ни... — (он чуть не сказал "куда ни плюнь") — куда ни посмотри, все девчон... девочки оттуда...

— А ты, наверно, из двадцать пятой? Оттуда почти все мальчики...

— Конечно...

— Наша классная сказала однажды: "Эти школы как две чашки весов на одном коромысле"...

Это она точно сказала, Стасина классная! В ученической жизни города двадцать первая и двадцать пятая школы как бы дополняли друг друга. Порой у старшеклассников устраивались совместные вечера (потому что смешно же, когда все время танцуют на праздниках Дима с Костей, а Галя с Тамарой!). Если какой-нибудь смотр самодеятельности с пьесами, где смешаны мужские и женские роли, опять идут переговоры о "совместном творчестве". Но это касалось в основном старших ребят. Семиклассников к старшим не причисляли, поэтому им, как и более младшему народу, оставались "мигалки".

Школы стояли по разным краям громадной городской площади, посреди которой сиротливо торчала красная водонапорная башня и одно время даже устраивались новогодние елки. Квадратные окна школ через километровый простор смотрели друг на друга. Там, за обращенными к площади окнами, сидели те, по кому сохли сердца "представителей противоположной школы". В двадцать пятой — Михаилы, Игори и Сергеи, в двадцать первой — Оли, Светланы и Марины. Через площадь протягивались невидимые струны привязанностей. Порой они напряженно вибрировали от сердечных страданий и душевных переживаний...

Ну, может быть, чувства не так уж томили воздыхателей и воздыхательниц, чаще это было что-то вроде игры, но мысль о возможности посылать через площадь "любовных зайчиков" неоднократно возникала в обеих школах. Особенно яркой весной. Утром, едва солнечные лучи высвечивали повернутую к площади сторону "мальчишкиной" школы, там, за темными стеклами, начинали искриться и призывно дрожать десятки зеркалец. А после обеда, когда дневное светило обращало свой лик в "девичью" сторону, искриться и лучиться принимались окна десятилетки номер двадцать один.

Мальчишечий народ не унижал себя тем, чтобы обзаводиться специальными круглыми или квадратными зеркальцами (не девицы же!), в дело шли случайные осколки. А однажды кто-то изобрел "пятачковые отражатели". Пятак стачивали и зачищали с одной стороны, потом полировали до блеска. Иметь такое золотистое зеркальце считали необходимым все полноценные представители школы номер двадцать пять. Не только старшие, но даже пятиклассники, хотя им-то сердечные заботы были пофигу...

Не похоже, что мигающие школьные зайчики несли через площадь какую-то конкретную информацию. Может, кто-то и пытался переговариваться азбукой Морзе, но едва ли это приводило к успеху: поди разберись, где там чье зеркальце и какие буквы передает. Однако в частых вспышках чудился скрытый смысл: пускай, мол, нас, девчонок и мальчишек, разъединила, рассадила по разным "курятникам" суровая педагогическая власть, но мы помним друг о друге и хотим быть вместе. Возможно, в этих проскакивающих между двумя школами солнечных сигналах было предвестие грядущего объединения. Того, которое случилось в пятьдесят четвертом году, когда мужские и женские составы школ перемешали и покончили с системой раздельного обучения (хорошо это или плохо, до сих пор спорят педагогические светила).

Но еще до такого "перемешивания", в самом начале пятидесятых, обычаю перемигивания пришел конец. Площадь начали застраивать, и между "родственными" школами возникла кирпичная, украшенная колоннами коробка будущего обкома партии. Незыблемая партийно-административная монументальность стала неодолимой преградой для зеркальной сигнализации. Раздавила, так сказать, хрупкую традицию трепетных мальчишечье-девчоночьих отношений...

Однако, привычка пускать зайчиков не исчезла. По крайней мере у мальчишек. Особенно у младших. Если нет смысла посылать вспышки за окна, то можно гонять блики по стенам, потолкам и классным доскам. А учителя пусть гадают, с какой парты прилетел на треугольник АВС  или на карту полушарий неуловимый кусочек солнца.

Часто на уроках слышно было тихое равномерное шорканье. Это, спустив руку под парту, какой-нибудь владелец зеркальца-монетки полировал его о край валенка. И ведь не поймаешь негодника! Только Евгений Павлович или Варвара Северьяновна к нему — "А ну дай сюда свою игрушку!" — как тот руку в карман, а зеркальце через дырку в подкладке прыг в валенок. Поди найди!..

Про такие вот дела рассказал Стасе Лодька, когда они описывали по беговой дорожке неспешные круги (и все держали друг друга за руки, и пальцам было совсем не холодно, а коньки уже не спотыкались на льду).

Лодька вытащил из брючного кармана отполированный пятак, подышал на него, потер о ватник. В латунной желтизне вспыхнула искра ближнего фонаря. Крохотный лучик скользнул по Стасиному подбородку.

Лодька спросил:

— У вас таких не делают?

— Не-е... Ой, какое хорошенькое...

— Возьми. Насовсем...

— Ой... спасибо... Только у нашего класса окна не на площадь. Да и стройка там теперь...

— Ничего. Пусть будет просто на память, — храбро сказал Лодька. И она сказала опять:

— Спасибо...

... А потом они еще катались, катались, говорили про книжки, про физика Евграфа Павловича, который, оказывается преподавал сразу в двух школах ("веселый такой и никогда ни на кого не кричит"), про Стасину подружку Лену, про Лодькиного друга Бориса Аронского, про марки, фильм "Тарзан в западне", отвратительную науку химию, про Лодькин и Борькин пистолеты ("Ужас какой! То же опасно!" — "Да нисколечко!"), про музыку Пуччини, которую Стася, оказывается, тоже знала...

Динамики перепели все известные песни, переиграли все танцы и включили музыку из фильма "Красные галстук" — ту, что сопровождала кадры про каток (подходяще так!).

А белые квадратные часы над судейской трибуной деловито двигали длинную минутную стрелку. И было досадно, что время неудержимо: вот уже половина девятого. И не верилось, что прошло его так мало: неужели он знает Стасю всего полтора часа?!

— Ой, Лодик, мне уже пора домой!

— Ну, давай еще один круг! Последний...

Потом в коридорчике между раздевалкой и буфетом они грели на выступе горячей печки Стасины валенки. Это Лодька заставил:

— Они же совсем застывшие. Сунешь ноги, а там лед! Будет какая-нибудь чахотка...

Пока валенки грелись, Лодька принес из буфета две теплые ватрушки с повидлом (потратил последний рубль).

Потом Лодька, конечно же, пошел провожать Стасю. Сказал, что это совершенно необходимо.

— Поздно уже. Вдруг встретятся какие-нибудь... вредные типы...

(Хотя лучше не надо. Что он будет делать если встретятся? Ну, станет отбиваться коньками до смертельного исхода, но Стасю-то сумеет ли защитить?)

— Что ты, я всегда хожу в такое время одна!

Лодька скал многозначительно:

— То всегда, а то сегодня...

Стася сочла аргумент убедительным, и они пошли. За руки уже не держались (пальцы все-таки озябли без варежек, а в варежках — какой интерес?). Но шагали локоть к локтю. Несколько кварталов по улице Ленина, потом еще три квартала направо. Стася жила в двухэтажном деревянном доме на углу Хохрякова и Челюскинцев. На втором этаже. Зашли во двор, Стася валенком поколотила в обитую досками дверь. За дверью что-то лязгнуло и она отошла ("Техника", — с уважением подумал Лодька). Поднялись по освещенным бледной лампочкой ступеням.

В сенях и тесной прихожей пахло чем-то полузнакомым. Лодька сообразил, что это разогретая канифоль. Видимо, от паяльника.

— Лодик, раздевайся.

— Я ведь на минутку...

— Вот на минутку и разденься, — решила Стася и крикнула в полуоткрутую дверь:

— Па-а! Я пришла!

— Отрадно слышать, — прозвучало за дверью. Потом показалась голова с растрепанной светлой прической, блестящей щетиной на худом лице и толстыми очками. — О, да ты с охраной!

— Это Лодя, — сообщила Стася. — То есть Всеволод...

— Рад вас приветствовать, Всеволод... Стась, мы с Евгением перепаиваем схему. Мама на дежурстве, жареная картошка на плите, чайник согрей сама...

Стася сбросила курточку и подшлемник. Лодька — куда деваться-то! — стянул ватник и шапку. Стася потянула его на кухню. Здесь горела яркая лампочка, подоконники были заставлены густой геранью и вкусно пахло. Стася толкнула в розетку штепсель электрочайника. Стукнула о покрытый зеленой клеенкой стол деревянной подставкой, принесла с плиты и освободила от крышки сковороду. Волшебный дух жареной картошки заполнил кухню, как вода заполняет аквариум. У Лодьки застонало в желудке. Стася поставила плоскую корзинку с нарезанным хлебом. Выложила вилки. Ножом провела по картошке границу.

— Вот, на двоих. Давай прямо со сковородки...

Они встали коленями на табуретки и навалились на картошку, как оголодавшие в полярной экспедиции путешественники. Иногда поглядывали друг на друга и смеялись.

Потом пили чай с кусочками рафинада вприкуску и с домашним ржаным печеньем...

Потом еще поговорили. О всяких мелочах и о том, что "завтра в семь у входа в раздевалку".

Наконец Лодька двинул домой. Самым коротким путем: по улице Челюскинцев, потом по Герцена до Большой ограды, через нее — до забора, за которым была Смоленская улица, а оттуда — до Первомайской, через мост, и вот он дом. Опасных встреч не случилось, настроение было пересыпано солнечными зайчиками, дорога показалась пятиминутной, и Лодька очень удивился, что ходики в прихожей показывают одиннадцать.

Дома его встретило каменное молчание. Мамино и Галчухино (которая всегда морально поддерживала маму в трудные моменты).

— Ну, чё... — небрежно сказал этому молчанию Лодька. — Ну, задержался малость... Бывает ведь, что, когда катаешься, забываешь про часы...

— Я не знала, что думать, — произнесла наконец мама. С подозрительной вибрацией в голосе. Я... даже ходила к Борису. А он там с каким-то мальчиком играет в шахматы, и оба заявляют, что на каток с тобой не ходили и понятия не имеют, где ты...

— Ну, понятно, что не имеют, раз не ходили. Вот если бы ходили, тогда бы имели, но Борька, будто Лемешев-Козловский, дрожит над своим голосом и боится холода, как мимоза. Вот я и пошел один, а там ведь время бежит незаметно... — словесной вязью Лодька рассчитывал отвлечь маму от недавних страхов и переживаний. (При этом царапнулась неприятная мысль: а что это за мальчик, с которым Борька играл в шахматы, вместо того, чтобы с ним, с Лодькой отправиться на каток? Но тут же забылась.)

— Надо же! "Время бежит незаметно"! Я вот не пущу тебя никуда целую неделю, сразу оно станет заметным!

— Ну что ты , мама! Я зачахну, как этот... стебелек в пустыне.

— Ты не стебелек, а бесчувственная дубина! — сообщила мама. — Может быть, ты объяснишь, где и почему...

— Да не надо спрашивать, Татьяна Федоровна, — печально вмешалась Галчуха. — Гляньте на его физиономию...

— А чего на нее глядеть? Совершенно бессовестная физиономия...

— Не бессовестная, а влюбленная. Понятно же, что дело в прекрасной незнакомке...

— Чушь какая! — энергично возмутился Лодька. — Ну, какая же она незнакомка, если мы познакомились! Ее зовут Стася. Полное имя — Станислава. Это тебе не какая-нибудь Галина-малина... — Лодька знал по опыту, что иногда храбрая откровенность — лучшая защита. Да и не собирался он ничего скрывать!

Мама уронила руки:

— Был бы здесь папа, он бы прописал тебе... малину...

— Папа бы меня понял, он мужчина, — заявил совсем уже осмелевший Лодька.

Опять встряла Галчуха:

— Ничего не поделаешь, Татьяна Федоровна. Наступает возраст...

— Я боялась этого всю жизнь, — еще больше сникла мама. — Этого... наступления... Галя, а может, все-таки выдрать?

— Толку-то, — отозвалась умная Галчуха.

— Ты однажды пробовала, — напомнил маме Лодька. — В первом классе. И отступилась из-за нехватки опыта.

— Вот именно, что из-за нехватки... Имей в виду: если ты еще раз появишься дома после десяти вечера...

— После одиннадцати! — внес торопливую поправку Лодька.

— Ирод бессовестный, — сказала мама.

Радости и горести январского дня

На уроке геометрии молодая и всегда решительная Варвара Северьяновна сообщила:

— Мне хочется посмотреть, насколько у вас развито нестандартное мышление (конечно, если оно у вас есть и способно к развитию). Поэтому даю вам задачку, у которой несколько вариантов решения. Уверена, что большинство не найдет ни одного. Нашедший получит пятерку. Не нашедший не получит ничего. А тот, кто предпочтет не искать, а бездельничать, получит "пару"... Стукалин и Суглинкин, это касается прежде всего вас...

— Небось, полаялась со своим Евграфом, а с нас дерет клочья... — пробормотал себе за пазуху Суглинкин.

Тощий и жизнерадостный Евграф Павлович был мужем Варвары.

Математичка обладала прекрасным слухом.

— Я не лаялась со "своим Евграфом", — сообщила она Суглинкину и всему классу. — У нас нет на это времени. Мы тратим все силы, чтобы вбить хоть какие-то азы физики и математики в головы учащихся нашей знаменитой школы. Правда ка пэ дэ пока ничтожен... — Она снова застучала мелом по доске. — Вот условия. Принимайтесь. А я пока отвлекусь от преподавательских забот и почитаю художественную литературу...

— Мопассана... — вполголоса сказал Игорь Калугин.

— Именно, Калугин! Того самого Мопассана, которого вам не дают в библиотеке и в котором вы ожидаете найти то, чего там нет...

— Больно надо, — сказал Игорь.

Класс засопел над тетрадками.

Лодька смотрел на доску минут пять. Потом усмехнулся, достал из своей полевой сумки книгу и углубился в чтение. Открыто...

Где-то через полчаса поднял руку Олег Тищенко:

— У меня, кажется, получилось...

Варвара с сомнением глянула поверх Мопассана.

— Да? Ну, иди к доске...

Олег пошел и стал исписывать обшарпанную черную фанеру строчками уравнений.

— И вот в результате этих расчетов мы получаем два результата. Икс отбрасываем, как не соответствующий условиям, а игрек дает нужную точку...

Варвара минуты две щупала уравнения глазами.

— Ну, что же, Тищенко. Ты, как всегда оправдал мои ожидания. Садись... У кого-нибудь еще есть решения?.. Я так и думала... Но если большинство хотя бы делает вид, что трудится, то Глущенко демонстрирует свое отношение к науке геометрии недвусмысленно. А я предупреждала... Кстати, я сейчас не только впишу тебе двойку, но и отберу  книгу...

— Это же не Мопассан, — разъяснил Лодька. — Это "Пылающий остров" Казанцева.

— Все равно отберу.

— А я пожалуюсь Евграфу Павловичу, что вы это... посягаете на личную собственность.

— А ты посягаешь на "Правила для учащихся", нахально читая на математике посторонние книжки.

— А что еще делать, если я давно решил?

— Что-о? Ты решил эту задачу? Кстати, мог бы встать, когда говоришь с учителем... Ты просто сдул с доски решение Тищенко.

— Ничего я не сдувал... — Лодька неторопливо воздвигнулся над партой. — Зачем мне это решение? Тищенко в нем похож на взломщика, который колдует с отмычками. А у сейфа в задней стенке большая дыра...

— Смелое заявление.  Обрисуй нам эту "дыру".

Лодька удовольствием обрисовал. То есть изложил идею, которая осенила его в начале урока. Он тогда не захотел торопливо вскакивать, чтобы всякие "Бахрюки" не заскулили: вот, мол, выскочка. А теперь — пожалуйста...

— Всего-то и надо: опустить из точки "бэ" перпендикуляр на основание параллелограмма. Точка пересечения как раз и будет центром искомой окружности. А расстояние от нее до точки "дэ" радиусом... А дальше уже дважды два...

— Гм... — слегка озадаченно произнесла Варвара. Она смотрела то на Лодьку, то на доску. — Признаться, даже мне это не приходило в голову... Хотя и многомудрые уравнения Тищенко не приходили тоже... Глущенко, а как тогда расценивать твои неоднократные заявления о ненависти к математике и полной твоей неспособности к этой науке?

— А тут и нет никакой математики. Одни литературные рассуждения...

— Ладно, давай дневник... И Тищенко тоже... Одному пятерка за капитальный труд в области алгебраических расчетов, другому — за привнесение в геометрию поэтического вдохновения...

Пятерка по математике была для Лодьки столь же редким явлением, как, скажем, радуга в январе. Кстати, суть задачи он через полчаса уже забыл, но пятерке радовался до конца занятий. Хорошего настроения добавила на четвертом уроке пятерка по немецкому — явление не столь редкое, но тоже приятное, особенно в сумме с "геометрической" отметкой.

А дома Лодьку ждала еще одна радость: он выудил из почтового ящика папино письмо. Ничего нового в письме не оказалось, но и плохого не было, а это уже плюс.

Однако  почти сразу внутри у Лодьки поселилась опаска. Он знал, что судьба не привыкла награждать людей одними лишь приятными подарками. Не случилась бы вслед за хорошим что-нибудь пакостное...

О первой пакости он узнал почти сразу. Пришедшая на обед мама сообщила, что вернется с работы нынче поздно: какое-то у них методическое совещание.

Лодька уже не был, конечно, малышом Севкой, который зимними темными вечерами изводился от беспокойства, если мама задерживалась на работе. Но и сейчас, когда ее долго не было, в Лодьке начинала ныть тоскливая тревога (хотя он и притворялся беспечным). И чем позднее час, тем нытье это становилось ощутимее: "Не случилось ли там чего-нибудь?"

— Не впадай в уныние, — сказала мама (Лодькина беспечность ее никогда не обманывала). — Я все равно окажусь дома раньше, чем ты отведешь душу на катке и проводишь мадемуазель Станиславу...

Но дело в том, что именно сегодня "мадемуазаль Станислава" пойти на каток не могла.

— Ох, ты понимаешь, в школе готовится спектакль к дружинному сбору, у меня репетиция...

Ну, ладно... Лодька сделал задание по русскому (с остальными "как-нибудь так"), принес от колонки два ведра воды, притащил из дровяника на кухню охапку поленьев ("Работничек ты наш", — сказала соседка тетя Тася). А ранними синими сумерками отправился Лодька к приятелям на горку. Закрученный "коньковыми" радостями и знакомством со Стасей, он не был на улице Герцена уже целую неделю, а с Борькой виделся лишь в школе, урывками.

На катушке все было, как прежде. Куча народа, веселые вопли, игра в "пятьсот веселых", шуршанье фанерных листов на отражающей уличную лампочку  ледяной полосе.

Только вот Борьки в компании не оказалось.

Лодька несколько раз прокатился с горы на выпрошенной у Валерки Сидоркина фанерке и отправился к Борьке домой. И увидел, что он шагает от калитки навстречу.

— Борь, а я к тебе! Может, махнем на каток? Неохота толкаться в этой каше...

Но Борька был озабочен. И Лодьке, вроде бы, не рад.

— Знаешь... я не могу сегодня...

— Почему?

— Дело тут одно...

Лодьку сразу скребнула Борькина уклончивость. Он спросил в лоб:

— Что за дело?

— Ну... — объясняться Борька не был настроен, однако и врать не хотел. — Бабка Каблучиха устраивает елку, просила, чтобы я пришел...

— Она с печки упала? Какая елка! Девятнадцатое января.

— В том-то и дело. Она сказала, что сегодня праздник Крещенье, последний день каких-то святок.  Раньше во все эти святочные дни устраивались елки. А она ведь привыкла все по-старинному. Вот и решила...

— А ты-то ей зачем? Или Зина позвала?

— Ну, и Зина. Но больше бабка...

— С какой стати? За то, что Дуню пас? — не сдержал ехидства Лодька.

Борька ответил сумрачно (ясно было, что хочется ему скорее уйти).

— Не в Дуне дело. Она попросила недавно дорожки на дворе расчистить, там сугробы намело. Ну, я позвал пацанов, кого встретил поблизости. Гарика там, Синего, еще кой-кого... шесть человек. Мы вкалывали часа два. А бабка потом и говорит: "Вот молодцы. Ты, Боренька, девятнадцатого вечером позови этих мальчиков ко мне на елку, всех, кто работал...

— А я не работал. Значит, рылом не вышел, — мрачно подвел итог Лодька.

— Лодь, да я-то при чем? Она заранее всех посчитала, поименно. Чтобы каждому пирожок да конфетку... А тебя же правда не было...

"Тьфу, — подумал Лодька, — не больно-то и надо". Хотя, по правде говоря, любопытно было бы посмотреть, как это — старинная елка в старинном доме. Небось, с настоящими свечками... Но обиднее всего было чувствовать, как неловко и боязливо вертится перед ним Борька. Чего уж так-то извиваться...

Чтобы не подумалось Борьке, что он, Лодька, уязвлен, пришлось небрежно хмыкнуть:

— А чего это бабке вздумалось елку праздновать? Вреде бы, в прошлые годы такого не было...

— Не знаю... Может, решила Зинку поразвлечь, та что-то совсем разболелась, почти не встает... — Борька вдруг оживился: — Лодь, знаешь что? У меня пять рублей есть. Возьми!

— Зачем?!

— Возьми и проешь! Рядом с рестораном "Сибирь" буфет есть, в нем такие пирожки! Пусть у тебя тоже будет праздник!

Он сдернул с Лодькиной ладони сырую варежку, вложил ему в ладонь скомканную бумажку...

Что следовало сделать?

По всем человеческим законам (и тем, что в книжках, и тем, что в жизни) полагалось швырнуть бумажный комок в Борькину рожу, гордо повернуться и с этой поры вести себя так, будто нет на свете Бориса Аронского.

Но... а как жить, если его нет? Если столько времени он был, а теперь все мигом зачеркнуто?

А может, он просто не понимает, что делает? Может, запутался, и не знает, как из этой путаницы выбраться? И от громадной неловкости уцепился за такой вот выход? Наверно, по правде хочет утешить Лодьку, только не хватает ума понять, что не для каждого пирожки — утешенье и радость...

Друг — он какой ни на есть, а друг, иного все равно нет. А швырнуть ему эти пять рублей — будто швырнуть перчатку. После этого раньше была бы дуэль, а теперь просто разрыв навеки. Неизвестно, что хуже...

Лодька усмехнулся, сунул скомканную пятирублевку в карман, сказал: "Ну что ж, веселись..." и пошел вдоль забора к улице Дзержинского. Очень хотелось оглянуться, но Лодька не стал. Пусть Борька посмотрит ему вслед, поскребет в затылке (хотя бы мысленно). А потом Лодька в откровенной и обстоятельной беседе прочистит ему мозги. "Откупиться хотел, что ли? Балда! Скажи спасибо, что я понимаю, какая ты балда и не обижаюсь..." Борька наверняка будет сопеть и бормотать неуклюжие оправдания. И все постепенно станет, как раньше...

Белая башня

Лодька дошагал до углового дома, глянул на светившиеся окна бывшей своей комнаты (в ней сейчас жили какие-то Сидоренки, детей у них не было). Вздохнул и свернул на улицу Дзержинского, которую старожилы до сих пор называли иногда Садовой.

За спиной сразу заглох шум неугомонной горки. Здесь была снежная тишина, желтый свет окошек выявлял из сумрака снежные шарики, застрявшие в низкорослых кустах. Они похожи были на белых озябших пичуг. Над крышами уходили в небо заиндевелые громады тополей. Внизу они были хорошо различимы, а выше растворялись в звездной темноте. Звезды были белые и переливчатые. Не менее яркие, чем уличная лампочка на углу. Стоял морозец, пордшитые валенки поскрипывали. Лодька успокоился, перестал огорчаться из-за Борьки. Через квартал свернул налево, на Урицкого.

Когда не было снега, здесь тянулись деревянные мостки-тротуары, но сейчас они были завалены сугробами. Приземистый дом, у которого Лодька пять лет назад познакомился с Юриком Кошельковым, утонул в снегу ниже подоконников. Окна светили через кромку снега робко и виновато. Дом был длинный, окон около десятка. На карнизах, в завитках тяжелой резьбы, белели снежные сгустки. Рельеф резьбы выделялся четко, потому что неподалеку светили на столбах сразу две лампочки. Они освещали и накатанную санями дорогу (машины здесь ходили редко). Лодька вспомнил, как в сентябре здесь двигалась под оркестр цирковая вереница и как ловкий униформист поставил  девочку в балетном платьице на седло серебристого коня. Теперь подумалось (хотелось так думать), что девочка была похожа на Стасю. Но тут же  вспомнился (некстати) Борька. Его тогдашний хлопок по плечу: "Белая лошадь — горе не мое..."

Юрик сказал бы иначе: "Белая лошадь — горе пополам"...

"Откуда ты знаешь, что он сказал бы нынче, в этом году?" — спросил себя Лодька.

"Знаю..."

"Ты так думаешь потому, что после той встречи никогда его не видел. А он вырос. И наверно, стал совсем другим..."

"А может и не стал, — сердито возразил себе Лодька. — Зачем ему делаться другим?"

"Но ты же сделался..."

"Я... ну не во всем же..."

Показалось, что рядом проявился, как на туманной фотобумаге, босой пацаненок в матросском костюме и пошел, не проваливаясь, по мягким верхушкам сугробов, справа от тропинки.

Прежде всего Лодька испугался:

"Ты же простудишься!"

"Не-а... — беззаботно сказал Юрик. Глянул сбоку и осторожно спросил: — А почему ты решил, что я должен вырасти?"

"Ну... все же растут... Вот и я..."

"Ты — это ты... А я... Ты же про меня ничего не знаешь. Вдруг меня уже давно нет?"

"Нет! — ошарашенно крикнул Лодька. — То есть наоборот, есть! Ты — есть! Хоть какой, но есть!.. Что ты выдумал!"

"Я пошутил, — опять улыбнулся Юрик. — Не бойся..." — И растаял.

У Лодька прыгало сердце. Придумается же всякая фигня! Он торопливо прошагал до конца квартала и свернул на улицу Челюскинцев.

Слева потянулся зубчатый дощатый забор Ленинского сада. За ним поднималась горбатая крыша промерзшего, никому в эту пору не нужного летнего театра. Над крышей возвышались и уходили в ночь опушенные инеем березы.

Учитель рисования Александр Павлович на уроках часто рассказывал что-нибудь о городе и однажды поведал, что до революции здесь вместо сада был бульвар. Вот почему сад такой странный — несколько длинных рядов столетних берез. Бульвар носил имя — Спасский. И улица, вдоль которой он тянулся, была Спасская. И белокаменная церковь с похожими на шахматные фигуры башнями называлась Спасской. От нее-то и пошли все эти названия.

Спасскую церковь Лодька любил больше всех городских строений. Даже больше Знаменской церкви на улице Семакова. Знаменская была праздничной и как бы уверенной в себе, несмотря подозрительное отношение советской власти к религии. Там шли регулярные службы и случалось даже, что звонили колокола. А в Спаской Лодька ощущал какую-то скрытую обиду. Или не обиду даже, а затаенную печаль. С церкви были сняты кресты, в нее никто не ходил с молитвами, ей запрещено было считать себя храмом. Правда, ее не сделали складом или какой-нибудь паршивой мастерской, как другие бывшие храмы, там работала Областная библиотека. Но все же это было не то...

Хотя библиотеку Лодька тоже любил. Иногда он ходил сюда с мамой, чтобы выбрать какую-нибудь книгу. Школьников в эту взрослую библиотеку не записывали, вот и приходилось пользоваться маминым абонементом. "Ма-а, ну давай сходим, а то я уже все прочитал!" — "Вот и прекрасно! Подольше посидишь над математикой..." — "Да не посижу я над ней подольше, я уже отупел от этих квадратных корней в кубе..." — "А почему не сходишь к Льву Семеновичу?" — "Ты, что ли забыла?! Он в командировке до февраля!" — "Мученье ты мое..."

Недавно "мученье" усмотрело на выставочной полке "Пылающий остров" в полустертой, но хорошо различимой "приключенческой" рамке. Тот самый, который вознамерилась было отобрать помешанная на своей алгебре-геометрии Варвара. (Вот скандал-то был бы! Зубами бы вцепился!) Теперь память о прочитанной лишь до середины книжке грела душу отдельно от всех других "памятей" и неприятностей.  "Вот приду, вот залягу..." Но пока домой не хотелось. Лодька не спеша вышел на угол Ленинской улицы, к деревянным воротам и кассам сада и запрокинул голову.

Он видел этот храм (все равно — храм!). эту башню тысячи раз. С первых дней, как оказался в Тюмени. Сперва — в кухонном окошке дома, который сделался его, Лодькиным домом. Потом со двора и со Стрелки, встающую в отдалении над кривым забором улицы Дзержинского —  то на фоне безоблачной синевы, то в пасмурной дымке, то среди сизых грозовых нагромождений... Видел из окон своей начальной школы, которая стояла совсем рядом с церковью...

Видел он ее — плывущую среди мелких кудрявых облаков — и в памятный весенний день, когда рядом с ним, с несчастным, раздавленным бедами Севкой возник папа...

"Господи, пусть это случится снова... Господи, пусть он вернется опять!.."

Белая церковь мягко впитывала в себя рассеянный свет недалеких фонарей, окошек и нависающих, как люстры, созвездий. Узорчатый фасад с окнами в глубоких нишах, чешуйчатыми башенками и маковками казался вылепленным из мерцающего плотного тумана. А двухъярусная башня с широкими проемами и похожим на елочную верхушку шпилем, висела в небе словно сама по себе. И вроде бы даже плыла навстречу Лодьке, как тогда, весной...

"И еще, Господи... пусть с Юриком не случится никогда ничего плохого... И пусть у Борьки в голове малость поубавится всего такого... а то сам не понимает, что делает и что мелет языком..."

Сидевший под башней седой старик с белой растрепанной бородой и в широкой тельняшке смотрел спокойно и снисходительно. Ему было не привыкать к Севкиным-Лодькиным просьбам — порой жалобным и слезливым, порой испуганным и путаным. А порой и к сбивчивым словам благодарности. Он никогда не обижался Лодьку. С чего это Бог будет обижаться на бестолкового пацана!.. Но всегда ли он считал нужным помогать этому безалаберному мальчишке?

"Но всегда и не надо! Только в самом главном!.. Я ведь никогда и не прошу всякую ерунду..."

В самом деле, смешно, если бы он стал просить у Старика коньки-дутыши, велосипед или пятерки на экзаменах...

А вот о Борьке он все же решился попросить. Потому что друг — это разве ерунда...

Лодька вспомнил, как еще год назад делился с Борькой своим планом построить из картона и ватмана макет Спасской церкви. Чтобы ночью, при падающем из окна фонарном свете маленький храм на полке выступал из полумрака и казался частью того Города, который Лодька не раз видел в своих снах... То есть про Город Лодька Борису не сказал, но тот и так поддержал идею. Однако идей у них у двоих возникало множество, а на следующий день энтузиазм угасал. Так же и в тот раз. Однако Лодька  не забыл о своих планах совсем. Иногда встряхивался: "А хорошо бы..."

И сейчас он встряхнулся опять. Если потратить Борькину пятерку на материал для макета, здесь не будет никакой унизительности. Наоборот! Деньги пойдут на их общее дело! И дело это поможет забыть то, что случилось нынче (и о чем Борька, наверно, уже и не вспоминает)...

Магазин "Когиз" с отделом канцтоваров был в двух кварталах. Работал он до семи часов, а сейчас, наверно, не было и шести. И взбодрившийся Лодька  зашагал на улицу Республики.

Он купил в "Когизе" альбом для черчения с твердыми ватманскими листами, бутылочку конторского клея, две картонные папки. Осталось чуть больше рубля. Борька потратил эту сдачу на общую тетрадку в зеленой ледериновой корочке. Подумал, что может быть в ней, такой летней, начнет наконец без задержки писаться сложившаяся в голове повесть "Тайна Изумрудного залива". Вот прийти сейчас домой, сесть к столу, открыть первый лист — и все пойдет как надо!

Муки творчества и другие муки

Лодька так и сделал: пришел, сел, открыл. Но дальше нескольких слов — "На высоком берегу, среди вековых тополей стояла старинная церковь" — дело не пошло. Мысли раскатывались, как мелкие шарики по гладкому стеклу. И каждая была о своем — о задачке про центр окружности (напрочь забылись условия), о созвездии Ориона, которое сверкало над логом, когда шел к дому; о немецком слове die Кlapperschlange, что означает "гремучая змея", а дословно — "громыхающий шланг" (ну и дребедень лезет в голову!); о "Пылающем острове"... А самый увесистый шарик был мыслью о Стасе. Он будто подсказывал, что про нее следует написать стихи...

Ну вот! А зачем тогда эта новая тетрадка? Стихи Лодька — еще с той поры, когда был Севкой — записывал в тетрадь, подаренную Алькой Фалеевой. (Как она, Алька, заботилась о Севке! Утешала, если злобная Гетушка доводила его до слез. Угощала то горбушкой, то кусочками рафинада. Один раз прямо на уроке, под партой, заштопала на колене его разодранный чулок. Снабжала его, растяпу, перышками, карандашами, резинками... И такую замечательную тетрадь принесла на день рожденья...) А стихов-то в тетради было до сих пор всего ничего, чуть больше десятка. Первое стихотворение — — трескучие строчки про революцию "Свергнут царь и свергнута вся свита..." Потом — "Мой папа не вернулся с моря..." А последнее — то, что сочинил в шестом классе: про кольчугу и Дантеса. С той поры Лодька ничего не рифмовал, поскольку понял окончательно, что поэтом все равно никогда не станет, нечего зря силы тратить. Другое дело приключенческие книжки, писать которые — занятие очень увлекательное (хотя и неимоверно трудное, ни одной еще не написалось). Но сейчас уже не хотелось сочинять повесть, а желание придумать что-нибудь поэтическое про Стасю, созрело и стало увесистым. Можно не просто сложить стихи, а подарить ей к Восьмому марта. Если, конечно, они получатся не совсем бестолковыми и если хватит смелости...

Лодька начал придумывать. Но почти сразу включились тормоза. Потому что нужна была рифма к имени "Стася", а ничего не подбиралось. Кроме непонятного и, видимо, старинного слова "ипостаси" — родительный падеж от "ипостась". Оно откуда-то влезло в голову, но что означает, Лодька понятия не имел.

А может, что-то хорошее? Торжественное такое и поэтическое?

В комнате (не в Лодькиной, а в другой, большой) рядом со спинкой кровати стоял высокий стеллаж. Папа и Лодька смастерили его, как только въехали в эту квартиру. Сами ошкурили стояки и полки, покрыли их морилкой и лаком, прибили к стене.   Прибить их не составило труда: стена, за которой обитали соседи Суреповы была не капитальная, а из оклеенных обоями досок. Потом расставили там все, какие нашлись в доме, книги, а оставшееся на полках место мама заняла хозяйственными вещами: фаянсовыми кружками, вазочками для цветов, коробками с нитками-иголками.

Папины любимые книги стояли на самой верхней полке. Мама специально убрала их туда, чтобы они спокойно дожидались возвращения хозяина. У потолка стояли "Цусима" Новикова-Прибоя, "Севастопольская страда" Сергеева-Ценского, обернутый в газету (чтобы не видно было имени автора) томик Есенина, справочники по навигации, толстенные учебники по морскому делу. Туда же Лодька поставил свой любимый "Пушкинский календарь" — пусть будет с папиными книгами. И там же, под потолком, стоял старинный "Энциклопедический словарь", который папа однажды купил на толкучке (и очень радовался приобретению — говорил: редкость).

С пола до этих книг было не дотянуться. Лодька, если требовалось,  забирался на спинку кровати, потом вставал на одну из промежуточных полок, будто на ступеньку, и тогда верхняя полка — вот она, перед носом. Если мама была дома, каждый раз Лодька слышал, что эта акробатика закончится скверно. В лучшем случае — разрушением стеллажа, а в наиболее вероятном — сломанной Лодькиной шеей. Но стеллаж был сколочен крепко и пока все обходилось без аварий...

Сейчас Лодька привычно взметнул себя на гнутую из железных трубок  кроватную спинку, осторожно переступил на доску со своими учебниками, потянул на себя сверху увесистый кожаный том. Побалансировал. Кинул словарь на кровать (она пружинно охнула). Хотел соскочить сам, но заметил, что на стене — там, где только что стояла книга, светится щель. Шириной в карандаш. Это отогнулся кусок пересохших обоев.

Первая мысль была: надо приклеить.

Вторая (с внутренним хихиканьем): а что там делает Галчуха?

Лодька раздвинул пошире книги, задержал дыхание, вытянул шею, придвинул к щели правый глаз. Комнату Суреповых было видно хорошо: стол, патефон на подоконнике, диван, плетеные из лоскутков коврики на полу... Но Галчухи не было. И никого не было. Видимо, тетя Тася опять на дежурстве, а Кузьма Степанович в своем паровозном рейсе... Впрочем, Галчуха-то была дома, только не в комнате, а на кухне, погромыхивала там чем-то...

Лодька со словарем вернулся в свою "конуру". Рядом с кушеткой,  которая служила ему кроватью, стоял табурет, на табурете — лампа с треснувшим зеленым абажуром. Лодька выключил верхний свет и улегся рядом с уютной, тихонько звенящей лампой на шерстяное одеяло. Откинул истрепанную кожаную корку. Где там буква "И"?.. Вот она буква "И"! Где нужное слово?.. "Ипокрена"... "Ипомея"... Ага!

"Ипостась — личность, каждое изъ лицъ Святой Троицы, отсюда "трiипостасный Богъ"...

Ничего себе!

Никаким образом привязать это к Стасе было невозможно. Лодькина душа не принимала легкомыслия ни в чем, что связано с Богом...

Однако... ведь стихи не обязательно должны быть легкомысленными...

Но все равно! Что божественного в ней, в Стасе Каневской? Конечно, она хорошая. Все понимает с двух слов, любит те же книжки, что и Лодька, смеется так замечательно и, когда смеется, на лбу подскакивают загнутые в полукольца пушистые прядки пшеничного цвета, а в светло-карих глазах вздрагивают искры (не такие, как от железных опилок, а крохотные и будто щекочущие)... А на затылке рядом с косами — тоже завитки волос, и Лодьке (он всегда краснел при такой мысли) иногда хотелось потрогать эти завитки... В общем, такая вот она, Стася. И еще по-всякому славная. Но не ангел же...

Хотя... чуть-чуть, самую капельку, что-то ангельское Лодьке в ней иногда чудилось. Так же, как в девочке на серебристом коне. Случалось даже, что не эту девочку, а именно Стасю видел он в своих мыслях легко взлетевшей на высокое цирковое седло. Но эти мысли были короткими, Лодька строго обрывал их...

Но теперь оборвать не сумел. Запрыгало в голове:

Легкая девочка Стася

Над серебристым конем.

В ангельской ипостаси

Мчишься куда-то на нем.

Чудятся белые перья

Мне за твоею спиной.

И не решаюсь поверить я

В то, что ты будешь со мной...

Сочинилось в одну минуту. Только... Лодька замычал и ударился носом о раскрытый словарь (в носу даже загудело!). До чего глупо! Никогда он не решится записать эти строчки в тетрадь. И уж тем более показать Стасе! Стыд какой! Она или обсмеет его, или решит, чего доброго, что он влюбился...

А разве не влюбился?

"Да никакая это не любовь, — сказал себе Лодька. — Это... просто..."

Ну, а если честно, то какое "просто"? Ведь не дружба же, как с Борькой! Совсем другое...

Но если и любовь, то лишь самую капельку и... такая, как в книжках о рыцарях. Осторожная, как прикосновение к найденному среди зарослей цветку. А вовсе не та, о которой любят почесать языки парни в классе, а то и на Стрелке... И даже не та, о которой то и дело вздыхает Галчуха. Ведь она, хотя и хочет "музыкального волнения" в любви, но, кажется, допускает в ней — пусть не сразу и осторожно — этакое "лапанье". А Лодька готов провалиться при мысли, что он посмел бы так коснуться Стаси...

Да и зачем? Что парни находят в разговорах о голых девицах и в любованиях ими? Считается, что должно появляться замирание в душе и особое "желание"... Бахрюк однажды принес в класс карты, сделанные с помощью фотопечати. На них — сладко улыбающиеся тетки без всякой одежды.  Мальчишки, облепили Бахрюка со всех сторон и тяжко сопели. Лодька тоже поглядел на карты. И... да, он ощутил замирание. Но исключительно от стыда и от страха, что кто-нибудь из взрослых поймает их, семиклассников, за этим делом. Правда, еще страшнее было показаться сосунком и хлюпиком, поэтому Лодька около минуты повисел над чужими плечами, глядя на глянцевых "дам бубей" и "дам червей". Потом отошел и сел за парту. Сурово признался себе, что никакого интереса в себе при разглядывании не обнаружил.

Или... что-то шевельнулось? Чуть-чуть? Такое, что он боязливо загнал в самое темное подполье своей души...

Но уж Стася-то здесь в любом случае ни при чем!

Да, ее к этим мыслям приплетать совершенно невозможно... Ну, а вообще-то почему другим парням такие темы интересны, а ему, Лодьке, — ничуть? Маленький еще? Но ведь на днях четырнадцать... Или просто не видел еще того, что надо, и потому не знает, в чем там интерес? Ведь без такого интереса, говорят, не могут появляться дети. Значит, и он, Лодька не появился бы (через сто лет и один день после гибели Пушкина)...

То ли "вихляние судьбы", то ли еще неизвестно что  будто подталкивало его сегодня  к испытаниям. Выражаясь по-научному, "провоцировало".

Потому что Галчуха с жестяным звоном протащила из кухни к себе в комнату тяжелое корыто.

Лодька знал, что иногда, в те вечера, когда дядюшки и тетки не оказывалось дома, Галчуха устраивала себе "банные процедуры". Видимо, это ей казалось более удобным, чем ходить в общую баню. Вот и сейчас... Да, конечно! Лодька по Галчухиным тяжелым шагам и сопенью пронял, что она пронесла в комнату нагретое на плите ведро. Потом еще...

Лодька выключил лампу. Не дыша полежал щекой на гладком развороте словаря. Щелка под потолком светилась в памяти: пугала и... притягивала. Обмирание растекалось по телу от ушей до пяток.

За двумя стенками раздался шум выливаемой в корыто воды... Лодька полежал минуты две, крупно глотнул. Сердце било в уши тугими большущими мячами. Но слышал его только Лодька. Галчуха, конечно, не слышала. Она, скорее всего, думала, что ни Лодьки, ни его мамы вообще нет дома: тихо за стеной, темно в дверной щели...

Лодька, ватно обмякнув руками-ногами, стал подниматься над кушеткой. "Просто я должен понять", — говорил он себе. — Это... научный эксперимент..."

На цыпочках, в носках, он вошел в темную комнату со стеллажом. Ощущение было таким, словно он раздет до нитки и в любую секунду кто-то может щелкнуть выключателем... Да, одно дело дурашливо болтать с Галчухой  о бюстгалтерах или о "лапаньях-обжиманьях", к которым склонны ее ухажеры, а другое вот так, всерьез... Но... не пятиться же, если задумал...

В окно слабо светила со двора лампочка. Лодька, двигаясь привычно и мягко, забрался на спинку кровати ("только не звякни, металлолом несчастный...). Переступил на полку (не спихнуть бы учебники). Вдвинул лицо в проем между книгами (пахло, будто в библиотеке). Сердце бухало так, что, кажется, вздрагивал стеллаж. Исчезнуть бы, пока не поздно... Однако Лодька, тихо сопя, придвинул к щели глаз...

Галчуха оказалась в поле зрения полностью. Она сидела посреди комнаты в корыте и натирала голову куском мыла. Лодька видел ее со спины и... ну, ничего необычного и хватающего за душу он не разглядел. Спина как спина — с округлыми шевелящимися лопатками и цепочкой позвонков, с розовым следом от узкого лифчка под ними. Из-за спины торчали высоко поднятые, блестящие от воды колени... Подумаешь! Все это Лодька видел летом, на Песках, когда вместе с "герценскими" пацанами там купались одноклассницы Лешки Григорьева и Атоса. Разве что вместо "держателя бюста" этот вот розовый след... Но стоил ли он таких переживаний!

Лодька даже разозлился на Галчуху. И подумал: "Может, подождать, когда встанет?" Но Галчуха... Она вдруг отложила мыло в стоявшую у корыта миску и стала медленно поворачивать голову. Повернула, подняла. Глянула именно туда, где была под потолком щелка. Лодька закаменел. А она смотрела внимательно и  вопросительно. Лодька ощутил себя так, будто не Галчуха, а он теперь сидит голый в корыте и знает, что его разглядывают с пристальным интересом. Причем не из одной щели, а из множества...

Галчуха как-то странно пожала плечом, отвернулась. Лодька снова обмяк,  стал сползать на пол (не стукнуть бы, не брякнуть). Сполз, тихонько ушел к своей кушетке, лег ничком (словарь опять под щекой). В ушах гудело. Если бы сейчас вошли незнакомые суровые люди, заковали бы Лодьку в ржавые кандалы и повезли на каторгу, он бы ничуть не удивился и не оказал сопротивления. Потому что все казалось происходящим в другом пространстве, где вместо воздуха липкий газ, перемешанный с густым отвратно пахнущим стыдом...

Но суровые люди не появлялись, тогда Лодька приподнялся и закатил себе оплеуху. Обрадованно зазвенело сразу в обоих ушах.

Он лежал неизвестно сколько времени. Изнемогал от отвращения к себе. Потом все же решил, что хватит терзаться. Ведь никто ничего не знает, а сам он больше никогда... И вдруг поймал себя на том, что, несмотря на все переживания, светлая щелка — та, что под потолком, — все равно сидит в  памяти и вроде бы манит туда, наверх. Он примерился было дать себе вторую оплеуху, но щелкнул в коридоре ключ — пришла мама. Лодька поспешно скомкал в себе все мысли, чувства и воспоминания о случившемся и запихал этот комок в дальний угол сознания. Успел только радостно подумать, что все это не имеет никакого отношения в Стасе.

— Я думал, ты придешь позднее, — небрежно сказал он маме.

— Куда позднее-то, — удивилась она. — Двенадцатый час. А ты, конечно, опять с книжкой и не думаешь ложиться...

— Я читал словарь и задремал...

О щелке он ка-те-го-ри-че-ски запретил себе вспоминать.

Впрочем, скоро этот вопрос решился сам собой. Следующим вечером, когда Лодька явился с катка, Галчуха постучала в стену и позвала его к себе.

— Помоги мне перевести два абзаца. У меня в голове  каша...

— Как по-немецки "каша", не помню. А суп по-немецки — "Зуппэ"...

— Ты мне "зуппэ" не заговаривай, а садись и переводи... Музыка тебе не помешает? — Галчуха открыла патефон и взяла с тумбочки пластинку с увертюрой к опере "Чио-Чио-сан" (а точнее "Мадам Баттерфляй".

— Не помешает, — буркнул Лодька. Он боялся  смотреть на стену, где высоко вверху пряталась незаметная щелка. А когда посмотрел... увидел, что на стене вертикально висит склеенная из тетрадных листов лента. На ней было расписание занятий и какие-то таблицы. Верхний конец ленты, украшенный рисунком с кремлевской башней, оказался закреплен у самого потолка, на том самом месте!

С подоконника донеслось мягкое музыкальное вступление.

— Ох, опять эта волынка... — простонала на своей кровати тетя Тася и натянула на голову одеяло.

И Лодьке захотелось натянуть на голову что-нибудь такое же плотное. Потому что он ощутил — лицо у него вишневое, будто этикетка японской граммофонной фирмы "Victor". Подшлемник бы, как у Стаси! Но подшлемника не было, и Лодька, пламенея ушами, уткнулся в растрепанный Галчухин учебник...

Глава 4.  Центр окружности

Песня о дружбе

Одиннадцатого февраля Борис Аронский подарил имениннику песню. До этого, правда, он подарил еще записную книжку с оттиснутым на клеенчатой корочке профилем Пушкина. Однако, судя по всему, этот подарок Борька считал не главным. А главный — вот.. Выпив две кружки чая, сжевав с десяток творожных и картофельных ватрушек и три куска пирога с клюквой, он встал, вытер губы и объявил:

— А сейчас, Лодь, я хочу подарить тебе песню. Я ее учил для выступления на концерте, но еще не исполнял. И пою первый раз, для тебя...

Борька не стеснялся петь. Чего стесняться, если ты умеешь это и любишь!..

Кроме Борьки, гостей на Лодькином дне рожденья было всего двое: Галчуха и Стася. Обе они, кажется, удивились: как можно петь, набив брюхо таким количеством стряпни? Но Лодька не удивился: он-то знал способности друга!

Удивился Лодька, когда услышал песню.

Борька встал, взялся за спинку стула, устремил взгляд в дальний угол, сделал вдох и...

Это была всем знакомая песня из фильма "Красный галстук", который Лодька с Борькой смотрели еще год назад. Ее часто передавали по радио. Фильм, кстати, Лодьке нравился. Порой там ребята говорили чересчур правильные, похожие на лозунги речи, но зато показана была настоящая дружба. В некоторых местах у Лодьки даже щипало в глазах — особенно там, где Валерий Вишняков и Шурка Бадейкин решили помириться и покатились по полу, сцепившись в дружеских объятьях. Но песня никаких особых чувств не вызывала. Обыкновенная.  Таких много поют в пионерских радиоконцертах.

Однако сейчас, когда запел Борька, все оказалось по-другому.

Он почему-то начал с припева:

Кто в дружбу верит горячо,

Кто рядом чувствует плечо,

Тот никогда не упадет,

В любой беде не пропадет.

А если и споткнется вдруг,

То встать ему поможет друг —

Всегда, в любой беде,

Твой друг протянет руку...

Борька пел высоким и чистым голосом. Если закрыть глаза, то можно было представить (тому, кто не знал), что поет не грузноватый пухлолицый пацан с крошками от ватрушек на щеках, а тонкое большеглазое существо вроде Фонарика или Костика Ростовича. Или вроде Роберта Гранта который взбирается по вантам "Дункана"... Впрочем, Лодьке было плевать на Борькину внешность. Другой Борька ему был ни к чему. Ему был нужен именно этот — весь вот такой как есть и с песней, которая звучала теперь совсем не так, как в кино или по радио. Эта песня была сейчас — их двоих...

Кто в дружбу верит горячо,

Кто рядом чувствует плечо...

После того случая — с елкой бабки Каблучихи — Лодька не приставал к Борьке ни с какими разговорами, ни с какими упреками и выяснениями. Решил: пусть все идет, как идет, и забывается понемногу. И Борька был ему, кажется, благодарен. А может, он и не видел ничего особенного в том, что случилось. Наплевать! Предлагать Борьке делать макет Спасской церкви Лодька тоже не стал. Расхотелось. Потому что почти все вечера были заняты катком. Борька ходил на каток редко, зато Стася была там каждый раз... Но это ничего не значило! Борька все равно оставался другом Борькой, и это придавало жизни особую прочность...

Всегда в любой беде

Твой друг протянет руку...

Мама, Галчуха, Стася шумно захлопали, когда Борька закончил песню. Лодька хлопать не стал. Просто коротко сжал Борькин локоть, обтянутый рукавом заштопанного свитера: спасибо, мол...

Борька кивнул и взял еще одну ватрушку.

...Потом все (кроме мамы) устроились на полу — играть в "Острова". Игру подарила Стася. Это была большая, изрядно потрепанная карта с голубыми, синими и лиловыми морями, с разноцветными берегами и островами, с морскими чудовищами, с пляшущими на желтых песках и среди джунглей пиратами и дикарями. Нужно было катать по карте кубик, а потом передвигать по ней свои кораблики — на столько клеток, сколько выпало очков. Корабликам грозили водовороты, мели, водопады, рифы, коварные морские разбойники, людоеды, гигантские спруты и ураганы. Добраться до острова со спрятанным кладом было ох как не просто...

Вырезанные из тонкого картона кораблики были старинные — галеоны, каравеллы, фрегаты. С похожими на разноцветные пузыри парусами и с высокими изукрашенными надстройками.

Стася рассказала, что игру несколько лет назад смастерил ее старший брат Женя.

— Сперва он часто играл в нее со своими друзьями, а потом подарил мне. И я с соседскими ребятами много играла. Поэтому она такая потрепанная. Ты не обижайся...

Лодька сказал, что ничуть не обижается. Если потрепанная  — значит, интересная, как книга (и вспомнил слова Атоса).

— Только, Стась... Это ведь подарок твоего брата. Передаривать, наверно, не полагается...

Стася серьезно кивнула, быстро глянула из-под светлых изогнутых прядок.

— Вообще-то не полагается. Но... если хорошему человеку и если очень хочется, то можно...

— Спасибо... — прошептал Лодька, теплея от кончиков ушей до пяток.

День был воскресный, поэтому собрались рано, а сидели до темноты — за чаем, за игрой, потом еще за чаем, за всякими разговорами. Галчуха принесла патефон и ставила пластинку за пластинкой (не только Пуччини, а всякие).

Потом Лодька пошел провожать гостей. По синему, с искрящимися снежинками, морозцу. Сначала дошли до Борькиной калитки на улице Герцена. Однако Борька сказал, что пойдет вместе с Лодькой провожать Стасю. И они дошли до ее дома на углу Челюскинской и Хохрякова. Поболтали еще у ворот. Стася заботливо сказала:

— Лодик, ты застегнулся бы, а то пальто нараспашку и шарф наружу. Простынешь.

— Да ничуточки не холодно!..

Затем они с Борькой шагали обратно, говорили про Стасины кораблики (как здорово нарисованы!), про фильм "Тарзан находит сына". Борька даже попробовал покричать по-тарзаньи, а Лодька забеспокоился:

— Не надо, застудишь голос...

Когда Лодька шел уже один, через мост над логом, слева светили переливчатые звезды Ориона и жизнь была прекрасна...

Дома Лодька узнал, что заходил Лев Семенович.

— Хотел поздравить тебя, — сказала мама.

— Ой, а я и не знал, что он уже приехал!.. А почему он меня не подождал?

— Торопился. Сказал, что заскочил по дороге на вокзал. Должен там встретить знакомого, какого-то ученого-птицеведа. Они вместе работают...

— Орнитолога... — уточнил Лодька. — Это, наверно, Борис Лукич, брат писателя Корнеева...

А потом уже он задумался:

— Странно... Раньше он к нам ни когда не заходил...

— Раньше не было причины, — рассудила мама. — Дни рожденья у тебя не каждый месяц... Он оставил для тебя подарок...

Подарком оказался маленький заграничный нож с большим количеством инструментов и лезвий. Вроде того, который Лодька выиграл у Фомы и забросил за стену пекарни. Только ручка была не зеленая, а ярко-красная. А когда Лодька смотрел на нож через роскошный чертежный угольник из алой прозрачной пластмассы, рукоятка выглядела белой (эффект, известный еще из книжки "Занимательная физика").

Лодька смотрел сквозь алый угольник не только на нож, а на все окружающее. И все делалось, будто освещенное лучами фантастической, появившейся из дальнего космоса звезды — земляничным, рябиновым, вишневым (вдруг вспомнилась матроска Юрика Кошелькова — ее яркий, не выцветший квадрат под воротником)... Даже большущую, как альбом, книгу Льва Толстого "Хаджи-Мурат" (мамин подарок), Лодька попробовал читать через это праздничное небьющееся стекло, но слипались глаза. Впрочем, они и так слипались. Лодька уютно прилег на свою кушетку, но мама оказалась настороже:

— Нет, голубчик, так дело не пойдет! Раздевайся и укладывайся как следует. Все равно уже пора. А то завтра тебя не добудишься...

Назавтра в школе у Лодьки украли подаренный Львом Семеновичем нож.

И как усмотрели, сволочи, как сумели! Лодька и похвастался-то им всего трем человекам — сперва Борьке, а потом, в классе, Игорю Калугину и Олегу Тищенко, причем не на виду у всех, а в сторонке. Подозревать Игоря и Олега было нелепо, не такие это люди. Значит, кто-то заметил издалека и "сработал". На большой перемене Лодька в очереди за пирожком с повидлом и чаем незаметно пощупал нож сквозь ткань бокового пиджачного кармана — здесь. А когда вернулся в класс и тронул карман снова, там было пусто.

Расстроился он ужасно. А что делать?

Конечно, можно было утешить себя мыслью, что, значит, не судьба ему иметь вот такой ножик. Потому что второй случай подряд... Но на этот раз Лодька не хотел соглашаться с судьбой. После уроков он опять встретил Борьку и поделился бедой.

Оба пришли к выводу, что виноваты, скорее всего, Бахрюк и его прихлебатели.

— Но ведь не докажешь, — рассудил Борька. — Надо сперва понаблюдать. Если заметим, тогда можно сказать Атосу и другим парням из десятого. Им-то и Бахрюк, и его блатные дружки по кумполу...

Так и договорились — наблюдать незаметно и пристально...

Однако в этот день следить было уже не за кем, уроки закончились.

А назавтра Лодька не пошел в школу.

Геометрический бред

Еще с вечера заболела голова, заскребло в горле. А утром он сказал, вяло шевеля языком.

— Мама, кажется, у меня температура. По правде...

Бывали случаи, что Лодька изображал хворого, чтобы не ходить на уроки, поваляться денек с книжкой, и мама легко распознавала эти трюки, но иногда "проявляла понимание" — так и быть, полентяйничай денек. Но сейчас она сразу увидела — никакого притворства. Принесла градусник.

Температура была не такая уж серьезная: тридцать семь и пять. Но горло оказалось опухшим. Впрочем, Лодьке было не привыкать к ангинам. Если не сильная, это вроде дополнительных каникул. Особенно, когда есть "Хаджи-Мурат".

— Лежи, не поднимайся. Если станет хуже, позови тетю Тасю, она сегодня дома. И не вздумай бегать на улицу, я поставлю у дверей ведро... Приду на обед — принесу лекарства...

К обеду Лодька почувствовал себе получше. Правда, температура не исчезла и глотать было неловко, зато можно бездельничать и читать. Мама заставила проглотить его противные порошки, велела съесть тарелку теплого молочного супа ("Инквизиция какая-то..." — сказал Лодька) и сообщила:

— Я заходила по делам в вашу школу, встретила Бориса, попросила передать Зое Яковлевне, что ты выбыл из строя на неделю...

— Неужели так надолго? — возликовал Лодька.

— Дурень. Посмотрел бы сам на свое горло...

— А Борька придет?

— Я сказала, что не надо. Ангина инфекционна...

Борька однако пренебрег советом и появился, едва мама ушла на работу.

— Зайди к Стасе, передай, что я на неделю "отбросил коньки", — попросил Лодька. — И пусть она не приходит, ангина — она ведь с микробами. Да и сам держись подальше.

Конечно, Борька сказал, что зараза к заразе не липнет. Но потом слегка озаботился. Даже отодвинулся чуток.

— Вообще-то да. Эта хворь, она ведь прежде всего к горлу клеится. А мне скоро выступать. Ну, ничего... А Стасе я, конечно, скажу...

Борька ушел, а Лодька ткнулся носом в подушку и проспал до маминого возвращения. Мама, обследовав больного, печально покивала:

— Значит, я правильно сделала, что отпросилась назавтра с работы... Первым делом вызовем утром врача.

— Не на-адо...

— Цыц, — велела мама. Всыпала в Лодьку новую порцию порошков и пошла советоваться с вернувшейся из училища Галчухой (медик все-таки...).

Пожилая и немного знакомая врач Капитолина Аркадьевна пришла на следующий день только после обеда. Пожаловалась, что много вызовов, "а я одна на два участка, с ног валюсь". Но Лодьку осмотрела не сердито и внимательно. Впрочем, дело было ясное:

— Типичная пышно цветущая ангина. Или от инфекции, или результат разгильдяйского гуляния с распахнутым воротом... Татьяна Федоровна, есть новое весьма эффективное средство, антибиотик, я выпишу рецепт. Сложность в том, что вводить лекарство надо внутримышечно, а у нас нет медсестры, чтобы ходить ко всем больным. У вас есть кто-нибудь умеющий?.. За шприцем надо будет зайти в поликлинику...

— Справимся, — пообещала мама.

Когда Капитолина Аркадьевна Ушла, Лодька опасливо спросил:

— Разве ты умеешь делать уколы?

— Галя умеет. Их же учат этому...

— Еще чего! — взвыл Лодька. В какое место делают уколы хворым мальчишкам, известно всякому.

Мама на вопль не обратила внимания. Позвала Галчуху.

— Галочка, посмотри рецепт. Сможешь сделать этому вредному пациенту несколько инъекций?

— О чем разговор... — услышал Лодька деловитый (и, кажется, чуточку злорадный) ответ. Мелькнула мысль: "Вот оно возмездие!" Судьба мстила ему за ту щелку под потолком. На миг размягчающая, даже сладковатая покорность судьбе накрыла его, как периной. Но тут же Лодька вспомнил Славика Тминова. Уж если этот первоклассник гордо воспротивился унижению, как он четырнадцатилетний парень, может согласиться на такой позор!

Лодька выговорил слабо, но непреклонно.

— Не вздумайте...

— Ты ненормальный, — простонала мама. — Что здесь такого? Галя, она же медик. Все равно, что медсестра в больнице. Медсестер не стесняются.

Но было конечно же не все равно! Одно дело — обычная незнакомая медсестра, она — будто придаток к шприцу, вот и все. А тут — насквозь знакомая Галчуха из-за стенки... "Та, на которую ты пялился в щелку", — словно кто-то язвительно шепнул рядом.

— Не дам...

— Ты дурень... Без этого лекарства ты можешь умереть!

— Пусть... — скорбно выдавил Лодька.

Мама закипела смесью гнева и слез:

— Идиот! Дикарь!.. Очень надо Гале разглядывать... это твое место! Она насмотрелась на них в больнице на практике, они все одинаковые! Это же ме-ди-цина! Обломить ампулу, набрать шприц и — одна секунда...

Лодька с последней твердостью пообещал, что стеклом от обломанной ампулы перережет себе жилы.

— Режь на здоровье, — в сердцах сказала мама.

Но Галчуха оказалась человеком благородным и великодушным.

— Татьяна Федоровна, покажите еще рецепт... Здесь же сказано, что есть и таблеточный вариант. Пусть глотает. Может, результат будет послабее, но тоже ничего...

— Злыдень, — сказала мама и пошла в аптеку за таблеточным вариантом.

Видимо, вариант и в самом деле был не столь эффективен, как уколы. Потому что до вечера температура не упала и горло осталось опухшим. А ночью Лодька маялся от душной бессонницы, тяжести в голове и состояния, про которое говорят "не знаешь, куда себя деть..." Нестерпимо громко кричали, пыхтели и гремели колесами на близкой станции паровозы (обычно Лодька не обращал на них внимания). Он то отбрасывал, то натягивал одеяло, скрючивался по-всякому, чтобы найти для костлявого тела положение поудобнее и заснуть. Подходила мама, трогала лоб, и тогда Лодька замирал, притворяясь заснувшим. Мама не верила, качала головой...

Во второй половине ночи он и вправду уснул. Если можно считать сном ту абракадабру, которая стала выползать из липкой темноты. Надвигались плоские и тяжелые, как броневые листы, геометрические фигуры. Они накладывались друг на друга и на Лодьку, словно пытались найти способ для решения неимоверно сложной задачи. Лодька понимал, что решения не будет, пока... Пока что?

Появилась еще одна фигура. От нее пахло пластмассой, но в то же время веяло спасительным холодком. Это был громадный треугольник. Даже в темноте виделось, что он алый и прозрачный. Эта прозрачность вместе с прохладой несла облегчение. Лодька понял, что треугольник — из той задачи, за которую он в декабре получил пятерку у Варвары Северьяновны. Вертикальная сторона треугольника была перпендикуляром, опущенным на основание параллелограмма (он, черный и пахнущий ржавчиной, не хотел этого, но в конце концов покорился обстоятельствам). На пересечении линий возникла горящая точка — центр окружности. Сама окружность опоясала ближнее пространство невидимой, но ощутимой линией. А центр обозначился большой буквой С. Может быть, не "Цэ", а  "Эс" — "Стася"?..

"Нет..." — почему-то смутился Лодька, но из горящей точки выбросил себя во тьму серебристый сверкающий конь с девочкой, стоящей не седле. И стремительно умчался в темноту, потянув за собой от точки С светящуюся зеленую нить. К какой-то другой, неведомой точке. И сразу Лодька увидел, что это не простая нить, а очень тонкая, прямая, бегущая по летней зелени тропинка. Конечно же, он, маленький и легкий, как бумажный кораблик из игры "Острова", побежал по тропинке. Прохладная трава щекотала босые ноги, за спиной хлопал широкий воротник. И Лодька бежал, бежал, но при этом оставался в центре окружности, которая расширялась и раздвигала тьму. И за границу тьмы уходил, делался ненастоящим весь мир, который он знал раньше. Становился призрачным и ненужным...

"А что же тогда нужно?" — спохватился наконец Лодька.

"Все, что захочешь, — сказала ему Окружность. — Внутри меня ты можешь придумывать любые миры и чудеса..."

"А... зачем?" — осторожно спросил Лодька.

"Чтобы стать центром всего мира. Ты можешь придумать его таким, каким тебе надо..."

Лодька заподозрил неладное.

"А то, что было раньше... оно окажется где?"

"Нигде. Зачем оно тебе? Будешь ты и то, чего ты захочешь..."

"А если я захочу, чтобы вернулся папа?"

"Пожалуйста! Можешь придумать и это.."

"Но... оно значит будет придуманное, а не по правде?"

"Какая тебе разница!"

"Большая разница! Я согласен только, если все будет настоящим!"

"Тебе не угодишь", — сказала Окружность голосом Варвары Северьяновны. И лопнула. Раскидала по краям пространства черные вьющиеся обрывки. А Лодька оказался в точке В, которая обозначала один из верхних углов Параллелограмма и в то же время была вершиной Алого Треугольника. По скользкой гипотенузе Лодька, словно с ледяной катушки, съехал в свою постель. Теперь она не была душной и твердой. Наоборот, поймала его как в прохладные ладони. "Набегался? А теперь спи"...

С утра Лодька начал выздоравливать. Неспешно, понемногу. Температура держалась еще пару дней, однако уже не та, что раньше. Потом совсем съехала до нормальной (а иногда и ниже нормальной, тридцать пять и девять — от слабости). И ватная опухлость горла пропала...

Прошла неделя. Лодька не скучал. По вечерам болтал с Галчухой и мамой, днем перечитывал знакомые книги.

Однажды вечером пришел Лев Семенович.

— Вот, провожал знакомого на вокзал и решил по пути заглянуть к больному. Вручить еще один подарок.

Лодька вздрогнул: вдруг спросит про нож? Было почему-то стыдно признаваться в потере. Но Лев Семенович не спросил и дал плоский газетный сверток.

В газете оказалась книга в твердой цветной обложке: "Б.Корнеев, Л.Семенов. Крылатый мир. Птицы Урала и Сибири".

Лодька обрадованно заперелистывал. Птиц на фотографиях-вклейках было множество. И крохотные пичуги, и растопырившие перья глухари-великаны, и стройные журавли с двухметровым размахом крыльев...

Текст на первый взгляд показался чересчур "научным", но фотографии — просто чудо. Хотя и черно-белые, но все равно смотрелись, как цветные.

— Подарок от твоего знакомого орнитолога и от меня, — объяснил Лев Семенович.

— А... Семенов — это кто? — спросил Лодька и почему-то смутился.

— Это я и есть! Псевдоним.

— А... зачем? — Лодьке непонятно отчего стало слегка досадно.

Лев Семенович коротко посмеялся:

— Чтобы агенты американской военщины не выкрали меня вместе с негативами секретных яйцекладок сибирской птицы Рух... Между прочим, удивительно быстро выпустили эту книженцию. Мы с Борисом Лукичем даже не ожидали. Нашлось какое-то "окно" в издательском плане, и вот...

Лодька спохватился:

— Лев Семенович, я вас поздравляю! И Бориса Лукича...

— Спасибо, передам... А за сим честь имею откланяться...

— А чай! — заволновалась мама. — Как же вы... Опять бегом...

— Спешу на пункт междугородней связи. Телефонный разговор с... балтийскими абонентами. Заказ на восемнадцать часов московского времени, боюсь опоздать...

Он ушел, а Лодька улегся поверх одеяла с "птичьей книгой". На титульном листе с фотографией взлетающих лебедей было размашисто написано тушью: "Всеволоду Глущенко от авторов. С пожеланием всегда жить с ощущением распахнутых крыльев. Февраль 1951 г." И стояли витиеватые подписи.

Лодька снова начал перелистывать страницы с фотографиями. И стало казаться, слышится шорох перьев, шелест леса и плеск воды. В общем-то Лодька был городской человек (хотя известно мнение: "Тюмень — столица деревень"), лесной и всякой там озерной жизни почти не знал, в птичьих породах, кроме воробьев, щеглов и синиц, да еще сорок и ворон, не разбирался вовсе. Но сейчас вдруг ощутил запахи и звуки вольной природы...

И все было хорошо, только где-то в глубине царапало ощущение, что его, Лодькин, вопрос о псевдониме Льва Семеновича оказался каким-то... ну, некстати, что ли... Однако чувство это было смутным и несильным, Лодька скоро забыл о нем.

"А за нож-то я так и не сказал спасибо! — вдруг спохватился Лодька. Потом подумал: — А может, и хорошо. А то спросил бы..."

Железные опилки

Да, если идешь на поправку, жизнь становится все приятнее. Скучновато малость, но зато можно бездельничать с полным правом. Мама, правда, намекала, что полезно бы почитать учебники, чтобы не отстать от школьной программы. Лодька, однако, рассудил, что никуда учебники не убегут. И программа тоже...

Одно огорчало: никто из ребят за целую неделю не навестил его. Ну, что касается седьмого "В", то от них и не дождешься. И не очень-то и надо. "Герценская" компания, она вообще к таким "нежностям" не приучена. Стася — с ней понятно. Борька, небось объяснил строго-настрого про инфекцию. Но сам-то он мог бы заглянуть хоть разок. Или по правде так дрожит над своим голосом?

Приходила Капитолина Аркадьевна, осмотрела Лодьку и почему-то покачала головой, хотя он был уже вполне на ногах.

— Вот тебе справка. Особенно не скачи, на улицу не суйся. С ангиной не шутят, может быть осложнение на сердце. Особенно в твоем переходном возрасте. Маме скажешь, что в школу — только с понедельника. Впрочем, я позвоню ей на работу.

Лодька не стал впадать в уныние. Тем более, что Галчуха принесла из училищной библиотеки и дала ему первый том романа "Великий Моурави": про старинную грузинскую историю, про полководца Георгия Саакадзе и множество всяких приключений. Лодька раньше смотрел про Саакадзе двухсерийное кино (обалдеть!), но понятия не имел, что есть такая вот многотомная эпопея. "Опупея", — выразился бы Борька и сразу заканючил: — Дай почитать..."

"А вот фиг", — мысленно отозвался Лодька, поскольку Борька все не появлялся. А может, он тоже заболел?

Наверно, так и было. Потому что прошло еще три дня, а он все не заглядывал. Но  зато в четверг вдруг появились неожиданные гости — Гоголь и Синий.

— Ребята! Проходите! — изумился и возликовал Лодька. Эти двое раньше никогда не бывали у него.

Они стеснительно топтались валенками в дверях.

— Значит, все болеешь, да? — насупленно сказал Гоголь. — Арон говорил, но мы подумали, что, может, уже кончил...

— В общем-то еще не кончил... Температуры нет, но из дома не выпустят до понедельника.

— Жалко, — неуклюже выговорил Синий. — Но тогда конечно. Не придешь...

— Куда?

— В штаб... — Синий глянул из-под растрепанной шапки и, словно спохватившись, стащил ее. — Мы решили, что надо посидеть. Вспомнить в общем...

— Что... вспомнить? — спросил Лодька с непонятным и растущим беспокойством.

— Ну... девятый день же... — произнес Гоголь, глядя на свои валенки с тающим снегом.

— Какой... день? — Лодька по-прежнему ничего не понимал. Кроме одного: что-то случилось

Синий и Гоголь глянули на него разом. И одинаково спросили:

— Ты, что ли ничего не знаешь?

— Чего... не знаю?

Синий зачем-то надел шапку и тихо сказал:

— Ну, в общем... Зина Каблукова умерла...

Слова Маяковского, которые читал в январе о смерти Ленина Матвей Андреевич — "потолок на нас пошел снижаться вороном" — были бы здесь, конечно, слишком сильными. Но все-таки что-то похожее Лодька испытал. Стремительное сплющивание пространства и тяжкий, механический звон в ушах.

Он ничего не стал переспрашивать. Ни восклицать, ни говорить глупые фразы "вот это да", "как же это...", "а почему..." Неотвратимость факта, в который он поверил сразу, делала ненужными всякие слова.

Потом он все же проговорил:

— Нет, ничего я не знал... Взаперти ведь...

— Тогда мы пойдем, — вздохнул Гоголь. — Скажем пацанам, что ты никак...

— Постойте... Арону передайте, чтобы пришел ко мне обязательно. Сегодня же... Скажите, что я уже не заразный...

— Ладно, — кивнул Синий.

— Ага... — сказал Гоголь.

Борька пришел только на следующий день. Около трех часов. Шапкой обмахал от снега валенки:

— Здорово, Лодь! Мне ребята вчера передали, чтоб пришел, но я никак не мог, вечером была репетиция...

Он был румяный с мороза.

— Так и будешь торчать у порога? — сказал Лодька.

Борька сбросил ватник, валенки, прошагал в комнату.

Лодька спросил со скрученной в пружину досадой:

— Раньше-то не мог появиться?

— Ну, я же говорю: была репетиция...

— Я не про вчера, а совсем про раньше... Такое случилось, а я сижу тут, не знаю ничего...

Борька сел верхом на стул, крутнулся.

— Ты про Каблукову, что ли?

Это "про Каблукову" Лодьку резануло горьким удивлением. Он помолчал с растущим комком в горле (будто вернулась ангина). Сказал тихо:

— Я про Зину...

— А чего... — Борька стал смотреть мимо Лодьки, в угол. — Ну да... Я нарочно не стал приходить. Ты же болел. Я подумал: скажу, а у тебя... какое-нибудь осложнение от расстройства. Ты же такой... чувствительный, я же знаю...

Все так же тихо Лодька спросил:

— Борь... с тобой что?

— Что? — сказал он.

Лодька смотрел на Борьку и вспоминал, как Зина у него на дне рожденья пела про собаку и лодку. А еще — как она убеждала его, когда провалился на переэкзаменовке: "Иди, попроси у мамы прощения..." А еще... Да сколько было этих "еще"...

"Вы же были... ну, пусть не друзья, но хорошие же знакомые. Рядом жили столько лет. А сейчас ты..."

Борька быстро глянул на Лодьку и, кажется понял — что он думает.

— Я то при чем? — набыченно выговорил он. — Разве я виноват, что она...

Лодька понял, что Борис не может выговорить слово "умерла". То ли боится, то ли мучительно стесняется. Словно не может заставить себя перешагнуть черту, за которой надо признать: да, существует на свете смерть...

"А вдруг он все это время был тайно влюблен в Зину и теперь не в силах простить, что она ушла?" — мелькнуло у Лодьки. По крайней мере, это Борьку хоть как-то оправдывало. Хотя все равно глупо. И нечестно. Разве она в чем-то виновата?

— У нее это... почему? Из-за ноги?

— Ну да! — вскинулся Борька. — Лечить надо было как следует, а старуха врачам не верила, все какие-то отвары да мази делала... баба-яговские...

— А где... похоронили?

— На Текутьевском, конечно, где еще...

— Ты был там?

— Конечно... Пёхом туда и обратно, такая даль...

Не такая уж даль была Текутьевское кладбище. Его старые деревья синели в конце улицы Герцена, как таинственный лес. Зимой по утрам из-за них нехотя выползало багровое заспанное солнце. Лодька за всю свою жизнь на том кладбище не бывал, смотрел на него из уличного отдаления, как на какой-то иной мир. Вроде, как на Луну, которая вроде бы вот она, однако не доберешься... Хотя, если прикинуть, дорога была совсем не длинная: мимо городского сада, мимо стадиона, потом по краю площади, за ней еще несколько кварталов, ну и... там... Просто до сих пор Лодьке нечего там было делать.

"Надо бы сходить на могилу", — подумал Лодька, и сразу стало не по себе. Никогда ни на чьих могилах он не был, никто из близких людей или даже просто его знакомых не умирал. Если попадались на улицах похоронные процессии, Лодька старался не смотреть... Но сейчас было надо. Однако Лодька понимал, что Борька на кладбище не пойдет, а в одиночку ему Зинину могилу не найти. Да и разве решишься в одиночку-то...  Видимо, придется с кем-то из ребят...

(Он побывал на могиле у Зины лишь в сентябре, когда вдруг собрались туда Лешка Григорьев, Синий, Гоголь, Сидоркин и Фонарик. "Давайте навестим, а то больше чем полгода прошло. Севкин пойдешь? Ты ведь не был..." Ничего особенного он там не испытал. Не ощущалось никакой связи между живой Зиной, как он ее помнил, и травянистым холмиком, на котором косо торчал красный дощатый обелиск с колючей жестяной звездой...)

Борька вдруг хмуро вспомнил:

— Столько народищу собралось, девчонки из ихней школы. Знамя притащили... И вереницей по дороге, будто демонстрация. Оркестр... А валенки дырявые, все ноги заледенели. Думал, горло заскребет...

Может, он специально хотел вывернуться наружу: "Да, вот я такой, бесчувственный шкурник..."?

Лодька молчал.

— А ты стал совсем бледный и тощий, — сказал Борька.

— Не бойся, я на Текутьевское не собираюсь, — буркнул Лодька и на всякий случай тайком сцепил в замочек пальцы.

Борька встряхнулся:

— Лодь, я пойду. Монька ждет, мы должны сегодня дрова пилить. Если опоздаю, он опять раскричится...

— Ну, пока... — ровным голосом отозвался Лодька.

— А ты... как тебя выпустят, сразу приходи, ладно?

— Приду...

Лодька "вырвался на свободу" не в понедельник, а в воскресенье. И поспешил не сразу к Борьке, а сперва — к Стасе.

Она увидела его и... расцвела.

— Лодик... наконец-то... а я думала...

— А что ты думала? — удивился он. — Разве не знала, что меня не выпускают?

— Я... не знала. А что случилось?

— Борис разве ничего не сказал? Я валялся с ангиной.  Почти две недели...

— Ой, мамочка... — Стася взяла себя за щеки. — А я-то думала... дура такая...

Лодька испугался:

— Что ты думала?!

— Да, я ненормальная... Думала, ты на меня обиделся...

— За что?!

— Я же говорю: ненормальная... Мне вдруг придумалось, будто ты сердишься за подарок. За "Острова". Потому что они такие растрепанные...

— В самом деле ненормальная. Мы же так здорово играли тогда... А почему ты ни разу не пришла?

— Я... считала, что ты на меня злишься.

— Уф... — выдохнул Лодька, глядя в потолок. Этим он высказал краткое мнение о девичьем уме.

— Лодь... ты извини...

— Да брось ты! Все позади... Только вот на каток мне пока нельзя.

— Ну и ладно! Все равно весна на носу!

Лодьке было хорошо у Стаси. Они сидели и разговаривали часа два. Лодька рассказал про все, что было. И про Зину. Стася была с ней не знакома.

— Я слышала, что умерла десятиклассница, которая долго болела. Но на похороны ходили только старшие...

— Слушай, значит, Борька тебе про мою ангину не сказал ни словечка? — еще раз переспросил Лодька.

— Даже ни полсловечка. Он же не появлялся у меня. И на катке не был...

— Ну, Ар-ронский... — И Лодька отправился к Борьке сказать все, что думает.

Борька сидел дома и читал "Девяносто третий год" Гюго.

— Слушай, ты идиот, да? — в упор спросил Лодька. — Ты почему не объяснил про меня Стасе? Она изводилась!

Борька сделал невинные глаза.

— А чего? Сперва не сказал, чтобы не расстраивалась. А потом вышибло из ума. Из-за всех этих... похоронных дел...

Сразу опять навалилась печаль, ругаться расхотелось.

— Слушай, а ты ведь давал Зине читать Капитана Мариетта, которого взял у меня...

Старинный том морских романов принадлежал Льву Семеновичу.

Борька поежился:

— Ну... давал...

— Мне надо вернуть книгу хозяину. Где она теперь?

— Ну, где-где... Там, наверно, у бабки...

— Ты зайди к ней, забери.

Борька поежился опять, глянул просительно:

— Лодь, давай попозже, а? Мне сейчас туда неохота... Бабка даже не разговаривает, молится все время...

— Ну, фиг с тобой... Ладно, я пойду...

И Лодька пошел домой.

На другой стороне улицы, на катушке, шумно веселились знакомые и незнакомые мальчишки. Лодька не пошел к ним. Он двинулся в обратную сторону, чтобы через Большую ограду выбраться на Смоленскую, а с нее к мосту через лог. По вечернему синело небо, в нем висел опечаленный месяц.

"Желтая пилотка", — вспомнил тут же Лодька. И  подумал, что песню про собаку и лодку Зина, скорее всего, сочинила сама...

Месяц неярким бликом отражался в ледяной, накатанной ребячьими валенками полосе посреди заснеженного тротуара. Недовольная тетушка сыпала из совка на лед угольную крошку. Очень мелкую. Лодьке вдруг показалось (ощутилось, вернее), что крохотные угольки похожи на сгоревшие железные опилки. Те, что никогда уже не вспыхнут искрящимся фейерверком. Они могут лишь взлетать из-под войлочных подошв и вместе с воздухом попадать в горло. Едко впиваться в гланды, напоминая, что ангина с ее душной бессонницей и бредом может вернуться в любой миг...

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

Дворцовые интриги

Глава 1. В вихре танца

Концерт

Борис Аронский стоял на сцене и пел.

Он бы в поношенных, но старательно выглаженных брюках (острые складки пересекали оттянутые на коленях "пузыри"), в просторной белой рубахе, в шелково-алом блестящем галстуке. Он сейчас казался даже красивым, похудевшим таким. Исчезла привычная округлость щек, отросшие волосы уже не щетинились, а были уложены прядками в что-то похожее на  прическу. Шея по-птичьи, но не смешно, а вдохновенно, торчала из широкого ворота.

Позади Борьки, на задней стене сцены, зеленел написанный масляными красками лес. Он придавал Борькиной песне дополнительную, летнюю такую, легкость.

Борька пел "Марш нахимовцев" из фильма "Счастливого плавания!"

Солнышко светит ясное.

Здравствуй, страна прекрасная!

Юные нахимовцы шлют тебе привет!

В мире нет другой

Родины такой.

Путь нам озаряет, словно солнечный свет,

Знамя Страны побед...

"Сопроводительную мелодию" исполнял на аккордеоне музыкант Дома пионеров Евгений Викторович.

Потому что именно здесь, в  Тюменском  доме пионеров, проходил концерт. В честь близкого Женского дня.

Зал был тесноватый, но Лодьке казался просторным. Потому что было у Лодьки такое настроение. Впечатление распахнутости усиливалось благодаря громадному, почти во всю стену окну с плавно закругленным верхом. За окном, на другой стороне улицы, топорщился голыми ветками яблонь Городской сад. Весна ощутимо набирала силу, в шесть часов вечера теперь не было зимней синевы. Оттаявшие ветки  оранжево отражали вечерние лучи.

Борька пел громко и чисто:

Простор голубой,

Земля за кормой.

Гордо реет на мачте

Флаг Отчизны родной.

Вперед мы идем,

С пути не свернем,

Потому что мы Сталина имя

В сердцах своих несем...

На миг у Лодьки шевельнулось в голове: "Не досадно ли ему петь про "Сосо — мозги из поноса"? Но тут же Лодька успокоил себя: "Все равно песня хорошая, про море. Борька не виноват, что Сталина суют в каждую строчку..." Сталин в этих случаях воспринимался не как человек, а просто "так полагается". Вроде обязательных портретов на демонстрациях и в залах. Или вроде покрытого алюминиевым порошком памятника, что виднелся в окне за садовой решеткой и отражал закатный свет.

Он стоял там с засунутой за отворот шинели ладонью и не знал, что ровно через два года, тоже пятого марта, придет конец его эпохе. И никто во всем мире не знал. Разве что седой могучий Старик, сидевший у подножья заоблачной белой башни (он сейчас почему-то вспомнился Лодьке). Но Старик знал все на свете, однако никому не открывал будущего. И, к тому же, он в эту минуту, кажется, тоже слушал Борькину песню.

Простор голубой.

Земля за кормой...

Лодька попал на концерт благодаря Борьке. Тот накануне в школе (жуя буфетную булочку) бодро выговорил:

— Завтра приходи во Дворец. Я там буду петь.

Лодька захлопал глазами:

— Что за дворец?

— Ну, Дворец пионеров. На Первомайской.

— В Дом пионеров, — уточнил Лодька. Потому что обшарпанный двухэтажный особнячок на углу Первомайской и Урицкого был похож на дворец, как мячик на дирижабль.

— Не придирайся, — снисходительно отозвался Борька (и проглотил кусок). — Ребята привыкли называть его Дворцом. Дело не в размерах, а в том, что нам там нравится.

Лодька заморгал опять: вот это новость — "нам"!

— А ты-то как там оказался?

— Клим Моргалов позвал, наш классный староста. Привел меня туда, познакомил с концертным начальством. Они меня послушали и сразу: "Будешь у нас выступать!"

— Шаляпин... — сказал Лодька.

— Балда. Шаляпин басом пел, а у меня альт...

— Ну, если альт, тогда не Шаляпин, а... кто?

— Тогда — я,  — объяснил Борька без лишней скромности и дожевал булочку. — Придешь?

— Ладно...

Это "ладно" усилилось многократно, когда Лодька вечером услышал от Стаси, что она тоже будет на концерте.

Зимние размолвки у Лодьки с Борькой забылись, ощущение жизни было весеннее, с ожиданием близких каникул. Отчего бы не послушать, как альт Аронский поет на "дворцовой" сцене и не наградить его дружескими аплодисментами! Особенно, если Стася будет рядом...

Стася была не рядом. Но недалеко. Сидела чуть впереди с какими-то незнакомыми девчонками. Иногда быстро оглядывалась и улыбалась, и Лодька улыбался — словно у него и у Стаси было что-то неведомое другим.

После "Нахимовцев" Борька спел "Каховку", а потом, "на бис", "Одинокую гармонь". И, похоже, не прочь был петь и дальше, но, кажется ему шепнули из-за кулис, что пора и честь знать.

Следующим номером объявили "Классический вальс". Кое-где в зрительских рядах послышалось недовольное "у-у". Лодька тогда еще не знал, что "Классический вальс" вставлялся в каждый концерт и постоянным зрителям порядком надоел.

Лодьке танец понравился. Худая гибкая девчонка (класса из девятого) в белой балетной юбочке и каких-то перьях носилась по сцене под красивую музыку, изгибалась, кружилась волнообразно вскидывала руки. И наконец замерла, уронив голову на локти. Ей вежливо поаплодировали.

После этого мальчишки из младших классов танцевали "Чапаевцев". Бодро прыгали на палках с лошадиными головами, махали деревянными саблями, топали по доскам твердыми сапожками...

Взрослый тонколицый парень с круто изогнутыми бровями (звали его Кирилл, а фамилию Лодька не разобрал) прочитал рассказ Марка Твена "Как я учился ездить на велосипеде". С такими интонациями, с такой мимикой, что все в зале буквально помирали от смеха. И Лодька...

Затем две девочки в длинных блестящих платьях трогательно исполнили грузинскую песню "Светлячок", заикающийся от волненья первоклассник прочитал стихи "Мамы всякие нужны", квартет балалаечников сыграл "Светит месяц..." и "Ох, полным полна коробушка...", а девочка лет десяти, в школьном белом фартучке, красном галстуке и серебряном кокошнике под эти же балалайки тонко и очень чувствительно спела "Что стоишь, качаясь, тонкая рябина..." У Лодька стало тепло в груди, и он даже слегка заскучал по дому, потому что эта песня была самая любимая у мамы. Мама пела ее, когда просили собравшиеся у праздничного стола гости (правда, такого не было уже давно), а иногда, в грустные минуты, напевала совсем тихонько, для себя...

Лодька от души похлопал девочке и балалаечникам. А жизнерадостная семиклассница Катя Семейкина (из Стасиной школы) объявила новое выступление:

— Сейчас вы увидите чудеса человеческого ума и памяти. Ученик второго класса "бэ" начальной школы номер девятнадцать Лёнчик Арцеулов продемонстрирует вам опыты с большими числами. Давайте позовем Лёнчика на сцену! — И захлопала. И остальные шумно захлопали (отчего не постараться ради опытов с большими числами, не на уроке ведь!).

И второклассник Лёнчик Арцеулов, споткнувшись на ровной половице, вышел на середину сцены. Под яркие лампы.

Это был щуплый пацаненок с аккуратной темной чёлкой, какую носил в младших классах Севка Глущенко. На фоне светлого задника с летними березами он казался нарисованным тушью. Черный костюмчик с матросским воротником, черные чулки, черные, бликующие под лампами ботинки. Других красок на одежде было лишь чуть-чуть — синие и белые тесемочные полоски на воротнике и галстучке да красная звездочка на матроске. Вроде как октябрятский значок.

Понятие "октябрята" в ту пору было довольно стертым, специальные группы для малышей в школах создавались редко. Разве, что в песнях иногда звучало: "Мы веселые ребята, наше имя — октябрята..." Лишь спустя несколько лет педагогические начальники в Москве спохватились и начали вновь ратовать за "идеологическую работу с пионерской сменой", как в довоенное время. Появились звездочки с портретом кудрявого малыша Володи Ульянова... У Лёнчика  звездочка была явно самодельная, но напоминала про октябрят. Может, в девятнадцатой школе что-то уже делалось "в этом направлении", а может, второкласснику Арцеулову просто нравилось ходить с красной звездой. Как Тимуру...

У Лодьки Лёнчик сразу вызвал симпатию. Потому что из его "родной" девятнадцатой школы. И потому, что Лодька ощутил себя как бы "в шкуре" этого пацаненка, на его месте. Будто он сам, второклассник, в куцей матросской одежонке и старательно начищенных ботинках оказался перед сотней любопытных глаз и не имеет права сделать что-то неправильно, сбиться, ошибиться... Так было девятого мая сорок шестого года, когда он на общем дружинном сборе читал свои стихи (целую жизнь назад!). "Держись, Лёнчик!"

Ну, Лёнчик и держался. Не очень храбро, правда. Катя Семейкина о чем-то вполголоса спросила его, он ответил негромко: "Нет, лучше ты..." Катя бодро кивнула:

— Лёнчик немного стесняется, поэтому я объясню, в чем состоит его номер. Сейчас кто-нибудь из желающих выйдет на сцену и на доске напишет несколько рядов цифр. Лёнчик посмотрит на доску три секунды и потом на другой стороне доски напишет эти же цифры в этом же порядке...

— А где доска-то? — придирчиво спросили из зала. Но два дюжих старшеклассника уже втаскивали из-за кулис обшарпанную классную доску на разлапистых подставках. Она вертелась и треснула одного из носильщиков по голове, что вызвало у зрителей  оживление.

Только Лёнчик не улыбнулся. И, глядя на него, все вдруг притихли. В этой тишине вредный голос на заднем ряду произнес:

— Подумаешь. Мы такое в цирке видели.

Катя Семейкина строго возразила:

— В цирке выступают взрослые артисты. А Лёнчику восемь с половиной лет. К тому же, в цирке возможны технические хитрости, а здесь их быть не может, сами видите.

— Он подглядывать будет! — заявил тот же голос. ("Вот дурак..." — мелькнуло у Лодьки.)

Лёнчик глянул далеко в зал. Глаза его тоже казались черными.

Негромко, но твердо Лёнчик сказал:

— Не буду я подглядывать. Вот... — И потянул из оттопыренного кармашка на бедре черный жгут. Развернул — оказалась косынка. Лёнчик снова закрутил ее широким жгутом, повернулся к Кате:

— Завяжи, пожалуйста...

Катя старательно завязала ему глаза.

Лёнчик чуть расставил ноги в блестящих ботинках, приподнял подбородок и стал ждать.

— Есть желающие писать цифры? — громко спросила Катя Семейкина.

На переднем ряду вскочил и вперевалочку пошел на сцену толстоватый мальчишка лет двенадцати. В мохнатом коричневом свитере, похожий на медвежонка. Лесенка сцены скрипнула. Медвежонок (у него было круглое капризное лицо) сказал:

— Чем писать-то?

Катя дала ему палочку мела. Медвежонок пошел к доске. Потребовал оттуда:

— А он пусть не оборачивается.

Лёнчик и не думал оборачиваться. Мало того, он прижал к черной повязке ладони. Медвежонок застучал мелом. Из рядов сказали:

— Пиши крупнее, нам не видно.

— Пжалста... — Цифры стали больше. Закончив первый ряд, Медвежонок заговорил опять:

— Все равно он ошибется! За каждую ошибку — шалабан.

— Как тебе не стыдно, Луков! — возмутилась Катя. Но Лёнчик, не опуская ладоней, кивнул:

— Хорошо... А если ошибок не будет, шалабан тебе...

В зале засмеялись и захлопали. И Лодька захлопал. Он был уверен, что Лёнчик не ошибется,

Мел стучал, осыпая пудру, и наконец на доске от края до края вытянулись три числовых ряда — в каждом цифр по сорок.

— Хватит уж, Луков, — решила Катя. — Сам ты, небось, и десяти чисел не запомнил бы.

— А я и не брался... — недовольно откликнулся "медвежливый" Луков, но писать прекратил.

— Можно? — громко и тонко спросил Лёнчик

— Можно! — сказала Катя, и в зале тоже закричали, что можно.

Лёнчик сдернул повязку, повернулся к доске, звонко отсчитал:

— Раз! Два! Три! — отвернулся опять. Два старшеклассника, что дежурили рядом с доской, повернули ее на визгливой оси. По визгу Лёнчик понял, что опять "можно". Крутнулся на твердых каблуках, со стуком подошел к доске (он уже совсем не робел). Взял мел из толстых пальцев Лукова. На открывшейся залу чистой стороне доски начал выводить цифры. Он торопился — видимо понимал, что зрителям надоела эта затянувшаяся процедура. Впрочем, они терпеливо ждали. Через две минуты Лёнчик отдал Кате мел.

— Вот... Всё...

— Прекрасно!.. Ребята, поставьте доску ребром к залу, встаньте по одному с каждой стороны и проверяйте!

Старшеклассники так и поступили.

— Семь! — сказал тот, что читал цифры Лукова.

— Семь! — согласился другой, со стороны Лёнчика.

— Два!..

— Два!..

— Девять!..

— Девять!..

— Три!..

— Три!...

Сперва их голоса звучали в полной тишине. Потом стал нарастать азартный шум. Катя остановила его жестом опытного конферансье. И с этой секунды нарастало лишь молчаливое азартное напряжение.

Похоже, что все длилось около пяти минут. И наконец:

— Четыре!..

— Четыре!..

— Ноль!..

— Ноль!..

И сразу:

— Ура-а!!

— Лёнчик молодец!!

Лёнчик смущенно вытирал черной косынкой испачканные мелом ладони.

Луков с достоинством развел руками: мол, что делать, я был не прав. И собрался с тем же достоинством покинуть сцену.

— Минуточку! — Катя ухватила его за пушистый рукав. — Ты забыл про условия? Лёнчик тебе что-то должен.

Луков снова развел руками, усмехнулся. Снисходительно нагнулся к Лёнчику.

— Пжалста...

Так они стояли друг против друга, словно персонажи лесной сказки — медведь подростковых лет и черный муравей — на фоне густых берез.

Лёнчик пошевелил пальцами и отвернулся:

— Да ладно... Я не хочу.

Луков развел руками еще раз. Но похоже, что у Кати Семейкиной был к нему какой-то свой счет.

— Подожди, голубчик! Если не хочет Лёнчик, пусть щелкнет кто-нибудь другой...

— Мы так не договаривались! — завопил Луков. Может быть, излишне артистично. Но зрители в ответ завопили, что "договаривались"! В условиях ведь не было, что ставить шалабан должен обязательно  Лёнчик!

— Есть желающие отвесить шал... щелчок Степе Лукову? — беспощадно спросила Семейкина. Чуть не половина зала рванулась к сцене, но поднял руку старшеклассник у доски. Высокий такой, крепкий, явно спортсмен.

— Давайте я...

— Мамочки... — выдохнул Луков, но не сделал попытки к бегству.

— У всех мамочки... — сказал старшеклассник, и Лодька вспомнил, что это, кажется цитата из Ильфа и Петрова, которых любит папа.

Старшеклассник подошел к несчастному Лукову. Помассировал кисти. Зал опять притих. Степа Луков обреченно зажмурился. Старшеклассник сложил пальцы в колечко, помахал эти колечком в воздухе, подышал на него. Луков быстро глянул одним глазом и зажмурился снова.

Конечно, большой парень пощадил несчастного Лукова. Готовился долго и зловеще, а щелкнул слегка. Но его товарищ в этот миг ахнул по доске кулаком и над сценой раскатился гул. Степа картинно подскочил. И снова — радостные крики и аплодисменты.

Катя переждала шум и объявила, что концерт окончен.

— Убирайте стулья, будут танцы!

Задним числом Лодька сообразил, что сценка с шалабаном был задумана заранее, для увеселения зрителей. Но трюк с цифрами подстроить было невозможно, способности второклассника Арцеулова сомнений не вызывали. Однако Лёнчику, видимо, не нужна была слава. Он куда-то исчез, и в тот вечер его никто больше не видел...

К Лодьке подошла Стася. Шепнула:

— Письмо взял?

— Взял...

У них был теперь свой "почтовый ящик": маленькое, незаметное в складках коры векового тополя дупло. В полутора метрах от земли (то есть от утоптанного снега). Тополь стоял в трех кварталах от Стасиного дома, на улице Хохрякова, вплотную к забору. Надо было подойти, оглянуться, быстро сунуть руку, нащупать в древесной пустоте спичечный коробок, достать из него скомканную бумажку, положить вместо нее свою. Во всем этом ощущалось приключенческое замирание. Хотя никаких тайн в письмах не было. Как и в переписке с Борькой — самые обыкновенные дела: "Лодя приходи ко мне завтра в пять...", "Я купил два билета на "Тарзана в Нью-Йорке"...", "Мама достала на работе билеты для экзаменов в седьмом классе целая книжка ни у кого еще нет можно переписать...", "Я взял у Борьки Янки при двор короля Артура дам тебе...", "Каток скоро закроют начал раскисать..."

А если бы кто-то пронюхал про тайник и выудил письмо, то все равно ничего бы не понял. Шифровки же!. Прочитать их можно было только с помощью "дырчатых ключей" — похожих на те, что у Лодьки и Борьки, но с иным порядком отверстий...

Лодька успел ответить, что да, конечно, письмо взял и прочел и оставил свое. Но в этот момент появился рядом Борька.

— Лодь, пошли, познакомлю с нашими ребятами.

Лодька демонстративно взял Стасю за руку. Борька не спорил.

Они вышли в коридор и оказались в полутемном закутке под лестницей — такое подходящее место для завязки каких-нибудь загадочных событий. Стася не удивилась: видимо бывала здесь и раньше. И ребят, которые там ждали, она знала.

Один из мальчишек светил в стену фонариком, луч мягко отражался, можно было различить лица. Кроме Лодьки, Борьки и Стаси, здесь оказались еще четверо.

— Это Агата Яковенко... — Борька джентльменски начал знакомство с девочки. У нее были толстые черные косы и очень темные глаза ("Как агаты", — подумалось Лодьке).

— Это Аркаша Вяльцев. Он в седьмом "А"...

Лодька кивнул. С маленьким, похожим на пятиклассника Вяльцевым он не был близко знаком, но часто видел его в школе...

— Это Эдик Савойцев...

Худощавый и высокий Эдик наклонил голову с гладкой светлой прической — словно воспитанник кадетского корпуса.

— ...А это Клим Моргалов, вы уже немного знакомы... Его назвали Климом в честь Ворошилова.

Названный в честь Ворошилова Моргалов тоже наклонил голову, хотя и не так изящно, как Эдик. Он был шестиклассник, но выглядел не младше Лодьки (и второгодника Борьки): крепкий такой, со спокойным командирским лицом. "Малость похож на Фому", — вдруг мелькнуло у Лодьки.

С каждым, даже с Агатой, Лодька обменивался рукопожатием — несколько церемонным, но в то же время дружеским.

— Я думаю, теперь мы будем видеться часто, — подвел итог знакомству Эдик Савойцев.

— Да, Лодя запишется в наш кружок, — будто о решенном деле, сообщила Стася.

— Разве это так просто? — засомневался Лодька. — Борька говорил, нужна характеристика из школы. Наша Зоюшка мне ее ни за что не даст. После истории с "покойником". Борька это дело знает...

— Обойдемся, — увесисто пообещал Клим. — В драмкружке мальчиков не густо, Агния Константиновна будет рада...

...Когда вдвоем проводили Стасю и возвращались на улицу Герцена, Лодька услышал неожиданную просьбу:

— Ты вот что, Лодь... ты во Дворце не называй меня "Борька". Там это не принято. "Боря" или в крайнем случае "Борис"...

Лодька усмехнулся, но кивнул с пониманием:

— Ладно... Будем искоренять в себе дурные манеры...

На сцене и в жизни

Лодька сидел на низком широченном подоконнике. Боком к стеклу. Одну ногу поставил на пол, другую на мраморную подоконную доску. Слева, за громадным, как витрина "Гастронома" окном, была Первомайская улица — с редкими машинами и частыми прохожими. Справа — зрительный зал Дворца. В тесных комнатушках и даже в коридоре уже занимались разные кружки, но в зале пока было пусто. Только заглянула разок техничка тетя Лиза (Лодька быстро убрал ногу с подоконника).

— Репетируешь, артист?

— Угу...

— Ну, давай, давай. Мучайся...

И Лодька снова стал мучиться.

Он разучивал рассказ про маленького мальчика Котьку, который нечаянно украл на колхозных грядках огурцы.

— "Один раз Павлик взял с собой Котьку на реку ловить рыбу. Но в этот день им не повезло: рыба совсем не клевала. Зато когда шли обратно, они забрались в колхозный огород..."

Рассказ, кстати, был того самого писателя, с которым через много лет Лодька (то есть Всеволод Сергеевич) поспорил насчет алюминиевых опилок. Но в том, пятьдесят первом, году Лодька с писателем не был знаком и тихонько проклинал его. А еще больше — Агнию Константиновну, которая велела ему подготовить историю про огурцы "для громкого чтения".

— Во-первых, для развития дикции, а во-вторых, возможно, и для выступления на сцене, — разъяснила она.

Лодька заранее содрогался, представляя, как он выберется на сцену и начнет перед сотней ехидных слушателей декламировать этот детсадовский рассказик. Одно дело, если бы выступал с таким чтением какой-нибудь малыш, вроде Лёнчика Арцеулова! А то здоровенный семиклассник! (Ну ладно, пусть не здоровенный, но и не малявка же!)

Однако спорить Лодька не решился. На какие жертвы не пойдешь, чтобы оказаться в одном кружке со Стасей и новыми друзьями! Тем более, что Агния Константиновна зачислила его в драмкружок "в обход некоторых правил". То есть без рекомендации классного руководителя.

— Раз уж за тебя так просят товарищи...

Агния Константиновна была седоватая сухощавая дама со сдержанным характером и очень интеллигентными манерами. Когда-то она работала в театре (кем — ребята не знали), а теперь руководила дворцовским "драматическим коллективом". С недавних пор коллектив работал над постановкой "Снежная королева". Дело в том, что зимой кружку очень повезло. Агния Константиновна познакомилась в театре с молодым рабочим сцены по имени Кирилл — пареньком лет двадцати. Был Кирилл выпускником детского дома, мечтал "набраться опыта" и поступить в какое-нибудь театральное училище, а пока "примазался" здешнему драмтеатру. Ему разрешили жить в служебной комнатушке, взяли на работу и позволяли иногда выступать на сцене в массовках. Агния Константиновна разглядела в Кирилле "несомненный талант" и привлекла к дворцовской труппе.

У ребят способности Кирилла вызывали восхищение. Например, он великолепно изображал артиста Дьяконова, который на областной сцене блистал в роли Хлестакова. А когда он взялся репетировать роль Советника в "Снежной королеве", все просто ахнули. Лодька, например, считал, что Советник у Кирилла получается в тыщу раз интереснее и ярче того, которого он два года назад видел на гастролях приезжего Тобольского театра...

В общем, на Кирилле держалась вся будущая постановка (о, как холоден и зловещ был Советник, когда грозил бабушке, Герде и Кею: "Я а) — отомщу, бэ) — скоро отомщу и цэ) — страшно отомщу!"), и Агния Константиновна на каждой репетиции одобрительно покачивала старомодной прической с буклями.

Остальные "актеры" такими, как у Кирилла, талантами не блистали. Но и они порой удостаивались одобрительных кивков. Чаще других — Стася Каневская и Аркаша Вяльцев, которые играли Герду и Кея. Стася, она вообще была (по мнению Лодьки) "та самая Герда". Аркаша же тоже хорош: обычный пацан, то веселый и добрый, то капризный (когда заработал в глаз осколок злого зеркала)...

Борька получил роль одного из разбойников и был слегка недоволен, поскольку в этой роли не требовалось пения. Ну, да там его нигде не требовалось, пришлось Бореньке смириться... Клим Моргалов изображал придворного ворона. Говорить свои слова ему приходилось, высовывая голову из дупла. Дупло  вырезали в древесном стволе, сделанном из фанеры и обтянутом рогожей. Рогожа была призвана изображать грубый рельеф коры. Предполагалось, что скоро ее покрасят в коричневый цвет, и тогда — настоящая кора. Но пока у "дерева" был именно "рогожный" вид, и запах — тоже. Когда Клим выбирался из обширного ствола, от него пахло, как от рыночного торговца кулями для овощей...

Эдик Савойцев сперва метил на роль принца (возможно, потому, что принцессой была Агата). Но Агния Константиновна сказала:

— Нет, голубчик, ты излишне аристократичен. А принц, он ведь по сказке бывший пастух, и манеры у него должны быть соответствующие... — И назначила Эдика в лакеи, которые зажигали во дворце фонари и выполняли всякие приказания. Известно, что именно лакеи — лучшие знатоки придворных манер.

А принца до сих пор не было. На репетициях, когда дело происходило в королевском дворце, принца пока заменяла сама Агния Константновна...

Лодьке же сначала никакой дали не дали. Он проходил испытательный срок, уныло и старательно зубрил  рассказ про бедного Котьку, который в конце концов осознал, что воровать огурцы нехорошо, а слушаться маму — обязательно. В общем-то авторская позиция не вызывала у Лодьки неприятия, но себя он чувствовал идиотом и бездарью.

— Нет-нет, Лодя, не так, — сдержанно учила его Агния Константиновна. — Пока у тебя получается не очень естественно. Ты стараешься соблюдать артикуляцию, но при этом теряешь достоверность. Ты должен хорошо представить себе и мальчика, и обстановку и естественным тоном донести происходящее до слушателей...

Лодька все представлял. И мальчика Котьку (сопливого вороватого нытика, которому так бы и дал башмаком ниже спины), и речку (от которой несло банной водой, как от ручья под мостом на Первомайской), и хихикающего старичка-сторожа, который великодушно простил Котьке съеденный огурец (в том, что после немытого огурца малолетний жулик схватит понос, не было сомнения). Но несмотря на яркость возникающих в уме картин, артистического дара в Лодькином исполнении не прибавлялось. И он принимался десятый раз выговаривать казенным голосом:

— Один раз Павлик взял с собой Котьку на реку ловить рыбу...

Кончились это неожиданно. Где-то через неделю "огуречных страданий" Агния Константиновна сделала вывод:

— Видимо, такой жанр не для тебя... — (Слава богу! Только бы не выгнала!). — Попробуем иное... — И... неожиданно велела ему переписать и начать разучивать роль принца.

Лодька возликовал и перепугался одновременно.

Скоро выяснилось, что ликовал он преждевременно, а пугался правильно. Реплики-то он выучил быстро (как и рассказ про огурцы), но произносил их, словно вызванный к доске двоечник. И ничего не мог поделать с дурацкой стеснительностью. Глянет на принцессу-Агату и начинает выговаривать слова механическим голосом попугая.

Агния Константиновна была снисходительна и терпелива:

— Попробуй еще раз. Будь естественней. Представь, что ты бывший пастушок, ничуть не боящийся придворной жизни и в данный момент озабоченный лишь одним: помочь бедной девочке, потерявшей названного брата...

Ага, "представь"! Знать бы, куда голову повернуть, куда шагнуть...

Один раз Агния Константиновна все же потеряла терпение. Но не рассердилась, а принялась смеяться до слез. Это когда Лодька на полуслове замолчал и деревянными шагами пошел вдоль сцены.

— Подожди! Лодя! Ты куда?

— Но там же, в роли, написано: "Ходит взволнованно взад и вперед"...

— О боже! Во-первых, ты ходишь не взволнованно, а как Буратино, которого первый раз поставили на пол!.. Извини, что я смеюсь, но... А во-вторых, на сцене надо двигаться не "как написано", а как тебе хочется по характеру твоей роли! Разве тебе хотелось куда-то пойти во время разговора?

Лодьке хотелось не пойти, а провалиться.

"Всё! Больше сюда ни ногой!" Потому что смеялись и ребята.

Но Агния Константиновна стала серьезной.

— Кирилл, окажите любезность, поговорите с Лодей. Я знаю, вы умеете... Объясните ему... некоторые методы перевоплощения...

Кирилл сделал свирепое лицо, схватил беднягу за руку. Привел за кулисы. Сел на фанерный некрашеный (как и рогожное дерево) трон. Поставил Лодьку перед собой, опустил и прижал к бокам его руки. Лодька решил, что сейчас Кирилл начнет рассуждать про систему Станиславского, которую часто поминала Агния Константиновна. Тот, однако, сказал задушевным голосом:

— Лодик, глубоко вздохни и послушай одну тайну... Это между нами...

Лодька от растерянности и правда глубоко вздохнул. Кирилл доверительно продолжал:

— Перед тем, как выйти на сцену, зажмурься на секунду, равномерно подыши и скажи себе мысленно: "Я на пятке крутанусь — сразу в пьесу окунусь!" Потом незаметно для других по правде крутнись разок на левой пятке. И вот увидишь — все станет легче...

Лодька кивнул и... поверил. Потому что ничего другого не оставалось.

Конечно, заклинаний и кручений на пятке мало, нужен еще и талант. Но все же, когда Лодька первый раз поступил, как советовал Кирилл, он ощутил себя гораздо спокойнее. Стал на сцене если не принцем, то по крайней мере обычным Лодькой — с обыкновенным голосом и нормальными движениями. И услышал после репетиции, как Агния Константиновна вполголоса сказала своей молодой помощнице Елизавете (та играла бабушку):

— От сердца отлегло. А то я думала, что будет полный провал...

У Лодьки тоже отлегло от сердца. А с Кириллом они с той поры стали беседовать часто. Сядут на лавку за кулисами или на подоконник в зале и говорят о том, о сем. Кирилл рассказал даже, как в войну, под Киевом, погибли его родители. Потом — о житье в разных детдомах. Лодька тоже вспоминал всякое. Правда, о сокровенных вещах — про отца, про Юрика — не говорил, но и без того было что вспомнить: про испытание пистолетов, про футбольные игры "герценской" команды, про "нырянье" Славика Тминова. И даже про свои стихи о кольчуге Дантеса... Стихи Кириллу понравились:

— Ты, брат, удивительно творческая личность.

Лодька расцвел в душе, хотя никакой творческой личностью себя не считал. А уж на сцене — тем более.

Однако ребят весьма скромные Лодькины успехи радовали. Они его хвалили. Даже Эдик хвалил, хотя в глубине души считал, конечно, что из него принц получился бы не в пример Лодькиному. Да Лодька и сам так считал. Но с начальством не поспоришь...

И не так уж это было важно!

Потому что для Лодьки и его друзей "дворцовая" жизнь вовсе не сводилась к театральным делам. Главное — те настроения, те ощущения, которые окутывали их здесь.  Лодька в этих стенах, да и вообще когда был в компании "кружковцев", дышал будто воздухом сказочной страны (так он сам признался себе). Он рвался сюда сразу после школы, почти каждый день наглаживал Галчухиным утюгом суконные "парадные" брюки (в школу можно было ходить и с "пузырями" на коленях, а во "Дворец" — ни за что на свете!).

Это был постоянный праздник. И постоянное ощущение новой, необычной дружбы.

Раз в неделю во "Дворце" устраивался концерт, а после концерта — танцы. Лодька танцевать не умел, хотя Стася и пыталась учить его. Единственное, что Лодька кое-как освоил, это простенький танец "Тустеп", где можно было топтаться в общем круге, время от времени меняя партнера. А когда звучали один за другим вальсы, Лодька с Борькой и Климом (те тоже были "никакие не танцоры") сидели на подоконнике и перебрасывались замечаниями. Стася танцевала со знакомыми и незнакомыми мальчишками, и это было ничуть не обидно. Потому что после каждого танца она подбегала к подоконнику, усаживалась между Лодькой и Борькой (Лодей и Борей!), весело включалась в общий разговор.

Потом опять начинался вальс...

Хотя Лодька не танцевал, мелодии захватывали его, кружили голову, и он такие вот вечера с концертами и вальсами (да и всю "дворцовую" жизнь!) называл про себя "В вихре вальса". Все это ему  напоминало жизнь маленького светского общества (ни чуточки не похожего на "общество", которое собиралось на Стрелке).  Оно было окутано атмосферой "Дворца".

Лодька уже не думал, что обшарпанный особнячок не похож на дворец. Тем более, что громадное окно с закругленным верхом и две башенки над крышей придавали маленькому зданию некоторую необычность (потом Лодька узнал, что этот стиль называется "модерн").

Конечно, внутри была теснота. Тем более, что второй этаж занимали обычные квартиры (в одной из них жил Аркаша Вяльцев). Зал со сценой — всего на сотню человек,  а комнаты для кружков — будто клетушки. Зато хватало закутков, коридорчиков, глубоких оконных ниш, где можно было укрыться для всяких переговоров.

В этих переговорах самая пустяшная тема принимала окраску многозначности и полутайны. Дела и новости обсуждались вполголоса, с доверительными интонациями и ощущением, что все это "только для своих".

Иногда компания по скрипучей, как в старой таверне, лестнице подымались в квартиру Вяльцевых, чтобы разместиться на диване и побеседовать "без лишних ушей". Аркашина мама относилась к таким визитам без восторга, но и без большой сердитости. Порой даже угощала печеньем или ирисками...

Часто случалось, что после танцев шли прогуляться по улицам. Провожали сначала Стасю, потом Агату (она жила в конце улицы Кирова, почти у реки). Попрощавшись с девочками, "мужская группа" обычно шагала над обрывами, вдоль Туры. Под ногами звонко  лопался на подстывших лужах ледок. Вверху дрожали лучистые (тоже, казалось, — звонкие) звезды и планеты. Впереди, на остатках заката, проступали башни старого монастыря. Похоже, будто вставал там нездешний город. И ощущение необычности снова окутывало друзей. Хотя разговоры были обычные.

— Эдик, извини, но, по-моему, ты не прав, — говорил Клим. — Агата вовсе не обижена на тебя за то, что ты обиделся, что она в тот раз танцевала с Владиком Русецким. Между ними ничего нет, и она вовсе не дуется на тебя, а просто ждет, что ты заговоришь с ней первым.

— Но мы же не ссорились. Я сегодня заговаривал с ней не раз. И она даже улыбалась в ответ. Но смотрит не как прежде...

— По-моему, она смотрела доброжелательно, —  вставлял свое слово Лодька. Просто, чтобы поучаствовать в разговоре.

— Нет, Лодя, прости, но ты был ненаблюдателен, — вздыхал Эдик.

— У Агаты это пройдет, — солидно обещал Борис. — Аркаша, дай, пожалуйста, твой фонарик, я, кажется забрызгал брюки... Спасибо...

Шхуна "Колумб"

Лодька проснулся, но подыматься еще не думал. Лежал с закрытыми глазами носом к стенке. Мама дернула его за пятку:

— Хватит нежиться. Проспишь все дела.

— М-м... какие?

— Например, тебе надо сходить в магазин, купить несколько тетрадок в косую линейку...

— Это еще зачем? — Лодька лег на спину и открыл один глаз (тот, что со стороны мамы).

— Чтобы отрабатывать почерк.

— Какой почерк? — (Открылись два глаза.) — Что за новости?

— Ты разве не знаешь? Министерство добавило семиклассникам еще один экзамен, по чистописанию. Там решили, что выпускники неполной средней школы должны писать четко и красиво, а не как курицы лапой. Кто не сдаст — осенняя переэкзаменовка.

Лодька сел.

— Их что, в этом министерстве, атомной бомбой по копчику стукнуло?! Совсем рехнулись?!

— Шутка, — сказала мама. — С первым апреля...

Лодька упал на подушку.

— Ну и шуточки у тебя, мам... Я полежу еще десять минут. Отдышусь...

Хорошо, что не надо в школу...

Первое апреля, как известно, день веселых обманов. Но сюда же примешивается и горькая правда: кончились весенние каникулы и начинается многотрудная учебная четверть, последняя перед экзаменами. Однако на этот раз календарь подарил школьникам еще одни каникулярный денек — и это не шутка, а радостная истина: первое апреля выпало на воскресенье.

— Повезло, — сказала мама во время завтрака. — Можешь бездельничать лишние полсуток.

— Не могу... — Лодька дожевал вермишель с квашеной капустой. — В одиннадцать репетиция.

— В выходной-то?

— Да. Теперь будем репетировать и по выходным. Чтобы успеть с премьерой к концу учебного года...

— К концу учебного года надо успеть подготовиться к экзаменам. Выпускной класс. Вы там, в кружке, про это помните?

— Конечно... — Лодька доглотал компот с твердыми сморщенными грушами. — Все, кто в седьмом, лихорадочно переписывают билеты, которые ты достала... А я решил с будущей недели повторять два билета в день: по физике и по математике...

— Это первоапрельская шутка?

— Ну... наполовину. На самом деле по одному билету...

— Слабо верится... Учти, если станешь бездельничать...

— А я бездельничаю?! Я еще вчера натаскал в кухню дров и воду принес, два ведра! И в магазин за маргарином ходил!

— Я не про дрова и воду и даже не про маргарин. Я про экзамены. Если станешь валять дурака...

— "Я напишу папе"!

— Нет. Надеру уши.

— Уши нельзя. Какой из меня будет принц — с распухшими красными ушами!

На самом деле уши не будут видны. Принцу был обещан парик с завитыми локонами из пакли. А также придворный костюм: красная курточка с буфами у плеч и белые рейтузы, как у девчонки-фигуристки. Лодька думал об этих рейтузах с содроганием и тайно желал, чтобы премьеру по какой-нибудь причине отменили. Однако во "Дворец" каждый раз спешил с радостью.

Весна вспрыскивала в организм заряды нервного веселья и бодрости. Лодька сам удивлялся, как у него на всё хватает времени: сидеть на уроках, репетировать на сцене, гулять по вечерам с друзьями, читать взятые у Льва Семеновича книжки, делать (хотя бы иногда) домашние задания и повторять перед сном (минут по десять) алгебраические формулы и законы физики. А бывало, что и проявить себя в домашних делах.

— Мама, я сегодня по собственной инициативе протер пол в коридоре. А то Галчуха сто лет не раскачается...

— Невероятно! Вечером об этом сообщат в "Последних известиях".

— Уже сообщили! Обещали путевку в Артек!..

— С твоими-то отметками...

— А что отметки? Алгебру я уже исправил. На четверку. Варвара цвела как георгин... А по немецкому пятерка. Их бин мустергютлихер шулер. То есть примерный школьник... Ты мне дашь три рубля на "Тарзана в Нью-Йорке"?

— Оно и видно, что шулер. То есть жулик...

— Только самую капельку...

Иногда Лодька заглядывал на Стрелку. Борька здесь вовсе не появлялся, а Лодьку порой тянуло в родные места. Здесь уже пробивалась травка и золотилась у полениц мать-и-мачеха. На просохшей земле можно было пинать мяч и бить им в кирпичную стену пекарни, тренироваться на меткость удара. Можно было играть в чику. Но Лодька мяч пинал редко, а в чику не играл совсем: пришлось бы становиться на колени, а он берег отглаженные брюки.

— Чё Арон-то носу не кажет? — спросил однажды Толька Синий. Лодька пожал плечами.

— Ты, Севкин, хоть иногда вспоминаешь нас, а он совсем артистом заделался, — заметил Гоголь. — Скоро в Большой театр позовут...

— Его Монька не пускает, велит английский учить, — постарался оправдать друга Лодька. — Чтобы на третий год не загремел.

— Костика вон тоже не отпускают, а он все равно своих не забывает, — похвалил юного музыканта Ростовича Фома. Тот, положив на колоду футляр с кларнетом, лупил начищенными ботинками по мячу...

Борька и правда позабыл про "герценских", знал теперь только "дворцовых" друзей. Ну, они, по правде говоря, стоили того! Лодька тоже с удовольствием думал о каждом.

Эдик — он порой чересчур самолюбив, но  скрывает свой недостаток за удивительной сдержанностью и вежливой улыбкой. Ни разу не намекнул никому, что мог бы принца сыграть в тыщу раз лучше Лоди Глущенко. (Лодька сам однажды намекнул про это Агнии Константиновне, но та сказала: "Нет-нет, Эдик Савойцев на своем месте".)

Аркаша Вяльцев постоянно весел, со всеми радостно дружелюбен, откровенен и беззаботен. С ним всегда хорошо и просто. Похоже только, что Кирилл его не одобряет. Однажды Лодька и Стася в перерыве репетиции обсуждали Аркашину игру, и Стася сказала:

— Он какой на самом деле, такой и на сцене. Звонкий, как колокольчик.

Кирилл был здесь же. И заметил:

— Это так. Ему легко звенеть под любой дугой...

Лодька слегка подосадовал на эту реплику. Но  подумал и отнес ее за счет плохого настроения Кирилла: у того были какие-то сложности с военкоматом...

О девочках что говорить? Стася она и есть Стася. Знакомы с января, а будто давным-давно. Правда, сейчас она как бы растворилась в компании семерых товарищей. Из отношений "один на один" у них с Лодькой осталась только переписка с "дырчатым шифром", да и к ней они прибегали все реже, не хватало времени. Но Лодьку такое положение дел не тревожило, он считал, что объясняется это привыканием друг к дружке: нельзя же без конца обмирать от первых чувств. Никуда Стася все равно не денется.

Про Агату — про томную семиклассницу с тяжелыми бархатистыми глазами —Лодька думал меньше, чем про других. По правде говоря, он и другом ее считал постольку, поскольку она была дружна с Эдиком. Между ними двумя порой  возникали "кое-какие сложности отношений" и тогда их рыцарски мирил Клим Моргалов. Сам Клим тоже был неравнодушен к Агате (это "совершенно секретно" знали все), но не позволял себе "никакого проявления чувств". Он считал непозволительным, чтобы общая дружба дала хоть какую-то трещинку из-за сердечных дел.

— Дружба должна быть без всякой щербинки, — несколько раз говорил он Борису, Лодьке и Аркаше. — Эдик может быть уверен: я не встану поперек дороги...

— У Клима крепкий характер, — сказал как-то Борька, когда они с Лодькой вдвоем шагали от школы. — Это у него, наверно, отцовское. Отец у него офицер, майор...

— Каких  войск?

Борька немного замялся.

— Ну... он служит в безопасности государства...

— В МГБ, что ли? Ну и ну...

Борька ощетинился:

— А чего такого! Там же не только те, кто сажал невиноватых. Они и со шпионами борются. Знаешь, сколько немецких разведчиков во время войны переловили!

Лодька знал. И "ничего такого" к Моргалову не ощутил. Подумал только: "Понятно, почему Клим живет в "Реконструкторе"...

Кстати, и  другие "дворцовские"  жили не худо. У Аркаши родители работали в большом тресте, у Эдика в горисполкоме, у Агаты отец служил каким-то начальником на пристани. Только Стасин папа был "рангом пониже" — мастер на Судостроительном заводе. Так или иначе, у каждого отцы были живы и на свободе. Кроме Борьки и Лодьки...

А Борька вдруг засмущался снова, ссутулился и проговорил:

— Слушай, Лодь, ты не скажи случайно Климу и другим ребятам про моего отца. Я им объяснил, что он погиб в сорок первом на фронте... Он ведь и правда мог погибнуть, тогда многих арестованных посылали в штрафбаты...

— Ну... ладно. Ты тогда тоже не проговорись. Про моего...

Борька помолчал, пнул коленом раздрызганный портфель и признался:

— Понимаешь... я уже проговорился. Так получилось. Клим спросил: "Кто Лодин папа?", а я сказал: "Он моряк, на войне ему повредило руку". Он спрашивает: "Значит, сейчас не плавает? А чем занимается?" Я не придумал, что ответить и говорю: "На севере работает". Клим сразу: "В лагере, что ли?" А я: "Нет, живет под Салехардом"... Ну, а он: "А, значит, в ссылке..."

— Боря, ты полный идиот, да? — не сердито, даже ласково спросил Лодька.

— Ну почему?! Я подумал: может, это даже на пользу. Вдруг Клим что-нибудь узнает через отца и тот постарается помочь... Моему-то уже никто не поможет, а твоему — вдруг?..

— Правда идиот, — укрепился в диагнозе Лодька.

— А чего ты перепугался-то? — спросил Борька уже без виноватости. — Все равно там про Сергея Григорьевича все известно. А ребятам Клим не скажет ни словечка...

— А я и не перепугался! Мне отца стыдиться нечего, я за него кому хочешь морду набью!

— Набей мне, — покаянно попросил Борька.

— В самом деле идиот...

Надо отдать Климу Моргалову должное: он ничем не показал, будто что-то знает про Лодькиного отца. И относился к Лодьке так же дружески, как и раньше. Даже заступился за него перед Борькой, когда случился жесткий, испортивший Лодькино настроение спор.

Было это после воскресной репетиции, двадцать второго апреля. Всей компанией шли из Дворца по улице Ленина, в сторону Стасиного дома. Совсем уже было тепло, набухали почки, летали бабочки. Когда миновали Спасскую церковь, Лодька весело сообщил:

— А вот в этом доме мы с Борьк... Боречкой Аронским мучились первые  годы школьной жизни.

— Ага. Меня там однажды в подвал посадили за плохое поведение, — подтвердил Борька.

— А вот нынешние мученики, — сказала Стася. — Чего это они страдают в выходной?

— Ленинский праздник, наверно, — догадалась Агата.

Из дверей полутораэтажного здания школы номер девятнадцать выскочила стая мальчишек и девчонок. Гвалтливые, как воробьята. И стали разбегаться.

— Смотрите-ка, Лёнчик, — томно обрадовалась Агата. — Лёнчик, здравствуй...

Он остановился.

— Здравствуй...те, — весело сказал он всем, но в первую очередь Агате (видимо, они были знакомы). Глаза, которые на сцене казались черными, теперь были темно-синими. И отражали полуденные солнышки.

Лёнчик был одет так же, как тогда, на концерте, только на голове большущая (совсем не подходящая для него) кепка с поломанным козырьком, а поверх матроски легонькое серое пальтишко. Оно было распахнуто. Лодька вспомнил, как во втором классе тоже распахивал пальто, чтобы в своем куцем костюмчике не выглядеть тонконогой девчонкой. Но Лёнчик, наверно, расстегнулся не поэтому. Хотел, чтобы все видели его шелковистый алый галстук.

— Только что в пионеры приняли? — сообразила Агата. — На ленинском сборе, да?

Лёнчик улыбался смущенно и счастливо.

— Да! Мне девять лет будет еще только летом, но сказали, что уже можно, если кто учится без двоек. Потому что в дружине мало пионеров.

— А ты, наверно, круглый отличник? — сказала Стася. — С твоими талантами...

— Вовсе нет! Но двоек тоже нету... — Он был радостно откровенен. — А отличникам давали, кроме галстуков, пионерские значки. Но всем их не хватило...

Лодька расстегнул суконную курточку. Галстука на нем не было (кто их носит в конце седьмого класса!), но пионерский значок все еще блестел на лацкане пиджака. Лодька отцепил его, слегка нагнулся.

— Лёнчик, держи... Давай пристегну. Это тебе от нашей драмкружковской бригады.

— Спасибо... — Глаза стали, как синие лампочки, губы растянулись. — Ой... а ты как без него?

— Как-нибудь. Мне осталось ходить в пионерах два месяца...

— Спасибо, — повторил Лёнчик, оглядывая каждого. Потрогал пристегнутую звездочку с костром костяшкой большого пальца. Снова остановил глаза на Лодьке. Тот, чтобы не случилось неловкого молчания, спросил:

— Ты почему больше не выступаешь со своим номером?

По-прежнему весело Лёнчик объяснил:

— Потому что не хочу. Получится, будто хвастаюсь своей памятью, а чего тут такого... Это меня наша учительница Елена Петровна тогда заставила, привела во дворец... Ох, а сегодня опять заставляет. Чтобы на вечернем концерте...

— Вот и давай... — ободрил его Клим.

— Придется... давать. Только я буду не с цифрами, а с книжкой. Взгляну на какую-нибудь страницу, а потом прочитаю наизусть.

— Как это у тебя получается? — радостно удивился Аркаша.

Лёнчик сказал без всякого самодовольства, озабоченно:

— Сам не знаю... Зато больше никаких способностей нет...

— Мне кажется, вполне хватает и этих, — вежливо вошел в разговор Эдик. — А ты, Лёня, уверен, что ни разу не ошибешься?

— Кажется, уверен... Я вечером тренировался на старинной книжке писателя Куприна и даже ни одной "яти" не пропустил...

— Уникальный талант, — подвел итог Клим. — Ладно, пошли, ребята... Лёнчик, до вечера, мы будем на концерте.

— Ни пуха тебе, ни пера, — добавила Стася.

— Ага... спасибо... — Сказать большим ребятам "к черту" Лёнчик, видимо, не решился...

Слова Лёнчика про книгу Куприна подтолкнули Лодькину память к другой стариной книге. На ходу он дернул Борьку за рукав.

— Слушай, когда ты заберешь у бабки Каблуковой Капитана Мариетта? Я боюсь Льву Семенычу показываться на глаза.

Это было вранье, Лев Семенович про книгу не вспоминал. Но Борьке-то надо совесть иметь! Волынит столько времени!

— Да заберу, заберу... — скривился Борька. — На днях...

— А что за капитан Мариетт? — заинтересовался Клим.

Борька скривился снова:

— Писатель такой... В нашем дворе девчонка была, десятиклассница, зимой копыта откинула... А книжка у них дома осталась. Вот его книжка... — Борька кивнул на Лодьку. — А я все не могу забрать...

Лодьку будто заморозило внутри.

— Не моя книжка, а чужая, отдать надо, — выговорил он несвоим голосом. — А ты... подлость это... Зачем ты так про Зину?

Борька не  оскорбился словом "подлость". Но и раскаянья не проявил. Просто сказал:

— А чё! — будто при какой-нибудь ругачке на Стрелке.

— А "ничё"! — взъелся Лодька. — Ты уже не первый раз так! А она была... нянчилась с тобой, помогала...

— Ох уж нянчилась... — И он взъелся в ответ. То ли всерьез, то ли, чтобы не приставали: — А если я не люблю, когда помирают без спросу!

— Тебе лечиться надо, — глядя под ноги, сказал Лодька. Было стыдно за Борьку.

Клим авторитетно произнес:

— Боря, ты не прав. Лодя справедливо сделал тебе замечание. Про умерших так не говорят, особенно про хороших знакомых... И не дуйся, на друзей не обижаются.

Но Борька дулся. Шел и пыхтел, глядя в сторону. Лодьке стало жаль его. Чтобы постепенно свести ссору на нет, он сварливо напомнил:

— Ты вообще... Обещал дать мне книжку "Шхуна "Колумб", а до сих пор не почесался. Сам, небось, давно уж прочитал...

В самом деле, Борька еще две недели назад обещал ему эту книжку. Мол, во какая замечательная, про черноморских ребят, про шпионов, и сочинил ее писатель по фамилии Трублаини, который потом погиб на фронте. Борька взял эту "Шхуну" в городской детской библиотеке, куда Лодьке вход был закрыт.

— Я ее уже сдал... — сумрачно сообщил Борька. — Потому что срок закончился.

— Ничего себе! Две недели обещал, а потом сдал! Спасибо, дорогой!

— Потому что я дал ее сперва Олегу Ковалеву в нашем классе, а он ее сразу не вернул, хотя просил на два дня. А потом уже не было времени...

— Лодь, в чего ты сам-то эту "Шхуну" не возьмешь в библиотеке? — звонко спросил Аркаша. Он любил простоту и ясность и не любил ссор.

— Потому что не записан! Потому что туда, как и во Дворец, нужно разрешение из школы, а мне Зоюшка покажет дулю! Она ведь не забыла историю с "покойником"! Я всем уже сто раз про это рассказывал...

— Но если тебя так уж интересует эта книга, пойди в читальный зал. Посиди и почитай там, — рассудил Эдик. — Туда можно без всяких документов...

— Да не в книге уже дело, а... Какому-то Ковалеву он дал, а мне черта с два, хотя сам пообещал!

— Не "какому-то Ковалеву", а нашему однокласснику, — опять вмешался Клим. — Тот, конечно, виноват, что задержал книгу, но Бориса не следует упрекать так сильно...

— Больно надо мне его упрекать...

— Мальчики, не спорьте, — бархатным голосом попросила Агата. А Стася на ходу молча подержала Лодьку за рукав. И тот больше не спорил.

Проводили Стасю, потом Агату. Дошли до берега. В желтой неспокойной воде плыли последние льдины. С высоты они казались очень белыми. Выше по течению они были большими, но у моста наталкивались на быки-ледорезы и  раскалывались на неровные многоугольники. Эти осколки скользили дальше к северу. Но добраться до Ледовитого океана, через несколько рек, у них не было никаких шансов, растают по пути.

На кусках льда сидели иногда темные нахохленные птицы. То ли вороны, то ли голуби.

А солнце сквозь куртки грело плечи, и, несмотря на всякие досады, жить было хорошо.

Глава 2.  Тревоги

Оптимальное число

Перед Первомаем Стася заболела. Той же коварной ангиной, от которой в феврале страдал Лодька. И так же, как и к Лодьке, к ней никого не пускали. Лодька, по правде говоря, не очень тревожился. Болезнь, конечно, паршивая, но не смертельная. Через неделю Стася вылечится, и все станет по-прежнему. Ну, в крайнем случае дней через десять... В драмкружке огорчались, но тоже без большого беспокойства. У Стаси-Герды была "аварийная замена". Шестиклассница Лена Симбирцева. С ней пока и репетировали. Разумеется, Лодька считал, что из Лены Герда, по сравнению со Стасей, никакая. Но Агния Константиновна полагала, что это "вполне приемлемый вариант", не стоит очень тревожиться. Тем более, что для тревог была боле веская причина: Кирилла сразу после праздников собирались забрать в армию. Хлопоты Агнии Константиновны об отсрочке не помогли. А без такого, как Кирилл, Советника — что за "Снежная королева"!

Агния Константиновна держалась твердо, но это была твердость капитана на тонущем корабле. Все уже понимали, что премьеру придется переносить на осень.

Тем не менее жизнь продолжалось, и Лодька по-прежнему ощущал в этой жизни звучание радостных струнок. Порой и беспокойных, но все равно радостных.

Утром первого мая Лодька и мама собрались на демонстрацию. Мама — со своим Гороно, Лодька со школой. Он с удовольствием натянул пахнущую утюгом белую рубашку.

— Мама, погладь и галстук! Надену последний раз. На память о пионерском детстве...

— Что-то рано ты начал о нем грустить. Я вот еще путевку в пионерский лагерь тебе раздобуду...

— А экзамены?!

— А я на вторую смену... Надевай... А это тебе на праздник, — и мама сунула в нагрудный карман хрустящую бумажку, десять рублей.

— Ма-а! Ты получила наследство?

— Я получила зарплату за апрель. Гуляй, но не пропадай до поздней ночи...

Лодька отдал салют.

— Есть! А до ранней можно?..

— Не изводи меня своим юмором. Шагом марш...

Май пришел с удивительным, просто летним теплом. Кое-кто из прохожих нес букеты черемухи.

Когда собрались у школы, оказалось, что не один Лодька в пионерском галстуке. Но гнусный Бахрюк из всех выделил, конечно же, именно его:

Какой красивый Глущик —

Он юный пионер.

С него берите пуще

Вы, деточки, пример!

Ну, чё! Не ты один умеешь стихи сочинять!

Юный пионер сказал Бахрюку, чтобы тот шел в одно всем известное место и сидел там подольше, не высовывался.

— Уй, какая храбрая Глуща! — запел Бахрюк. — А если по зубам?

Лодька до недавнего времени изрядно боялся Бахрюкова. Не столько его самого, сколько блатной силы, которая стояла за этим подонком. А сейчас понял, что если и боится, то... не очень. Так, по привычке. Привычку он "выключил" и сказал Бахрюку, что у того тоже есть зубы. Не боится ли он за них?

— Отойдем за "сральню"! — деловито предложил Бахрюк, называя так длинный дощатый туалет во дворе.

— Ну и отойдем, — бодро согласился Лодька, хотя внутри заныло...

— Бахрюков опять создает почву для военного конфликта?! — раздался грозный голос. Это откуда ни возьмись возникла Зоя Яковлевна.

— Ну чё я?! Чё всю дорогу я?! — привычно застонал Бахрюк. И пошел прочь, оскорблено шевеля всеми частями тела (а точнее — лопатками и задом). А Лодька подумал, что от их классной бывает иногда и польза...

Колонна двадцать пятой школы промаршировала, как положено, по улице Республики, мимо обитой красным сатином трибуны. На трибуне маячили фигуры в темных одинаковых шляпах. От них через микрофон разносились не очень разборчивые, но в общем-то понятные лозунги: "Да здравствуют советские пионеры и школьники, будущие строители коммунизма!"

Естественно, "будущие строители" в ответ орали ура. Жалко, что ли!

Дотопали до Первомайской, и здесь Лодька упросил покладистого Олега Тищенко взять его, Лодькин, флаг с портретом Кагановича, донести до школы и сдать дежурному. А сам скользнул через толпу на тротуаре обратно, поближе к трибунам. Хотелось, во-первых, высмотреть среди демонстрантов маму и помахать ей, а во-вторых, полюбоваться громадной моделью белого теплохода (если судостроители, как на октябрьской демонстрации, понесут ее над своей колонной).

Модель пронесли, и Лодька порадовался. А колонны с сотрудниками Гороно все не было (или Лодька прозевал ее). Торчать на краю тротуара среди галдящих зрителей, слушать одни и те же лозунги и марши надоело. "Пора топать на Герцена", — решил Лодька. И в этот миг что-то скользнуло у него по груди. Он глянул — из кармана торчала вытащенная до половины "десятка". А в сторонку независимо уходил длинный вихлястый парнишка в приплюснутом "кемеле".

"Г-гад!.." — Лодьку обдуло злостью, как жаром из печки. Мелькнула даже мысль — найти милиционера, показать на карманника: "Вон тот парень сейчас хотел обокрасть меня!" Лодька заоглядывался: не видать ли поблизости милицейских фуражек? Не заметил ни одной. Все они сейчас в оцеплении, "сохраняют порядок". Жулик, между тем, растворился. Ну и черт с ним. Лодька протолкался к перекрестку и по улице Челюскинцев добрался до "Урицкой", чтобы пройти мимо того самого дома и как бы повидаться с Юриком.

Потом он пошел к Борьке. Было условлено, что после демонстрации компания соберется у него. Но Борькин кирпичный домик оказался заперт. Или никто еще не приходил, или... собрались и сразу куда-то отправились, не дождавшись его, Лодика? (Про такое не хотелось думать.)

Лодька зашагал через двор обратно к калитке. Со стесненным чувством глянул на дом, где раньше жила Зина Каблукова. Прошелся глазами по висячим ветвям березы с яркими, маленькими еще листьями. Шагнул за калитку, стал думать: куда отправиться? Разыскивать "дворцовых" друзей или сперва заглянуть на Стрелку?

Вообще-то лучше всего было пойти к Стасе. Конечно, к ней не пустят, но можно купить кулек леденцов и передать. Однако накануне все вместе они уже пытались так сделать, но Стасина мама встретила гостей неласково. Просила "не беспокоить девочку хотя бы в течение недели". Она, мол, все еще лежит. И к окнам подходить ей нельзя, от них дует...

Лодька пошел на Стрелку.

Синий, Каюм и Цурюк играли в ножички. Райка Каюмова, Славик Тминов и Костик Ростович прыгали через веревку — двое крутят, а третий скачет, пока не запутается в шнуре отвыкшими от летней резвости, еще незагорелыми ногами.

Лодька обрадовался Каюмовым. Оказалось, что они не ужились с родственниками под Челябинском и недавно вернулись на старое место, в прежнюю квартиру.

Лодьке тоже сдержанно обрадовались. А он почувствовал себя так, словно был, вроде Каюмовых, в долгой отлучке и сейчас вернулся домой.

— Ребята, айда к цирку, там мороженое продают!

— А на какие шиши... — сказал Синий.

— На мои!

Десятки хватило на три стаканчика (и остался еще рубль). Один стаканчик Лодька дал Каюму и Райке, второй —  Славику и Костику, а третий оставил для себя, Синего и Цурюка. Сели на штакетник, стали подцеплять мороженное сломанными пополам и на три части плоскими палочками. Молча и с удовольствием. Первую фразу произнес Цурюк — выскреб бумажный стаканчик лучинкой и облизнулся:

— Хорошо, но мало...

— Свинья ты, Цурюк, — рассудил Синий. — Лучше бы сказал Севкину спасибо.

— А я чё... я это... спасибо...

— На здоровье... — Лодька встал. — Пойду я, ребята. Дела всякие...

Он перешел Первомайскую и оказался у "Дворца". Внутри, за стеклами, конечно, никого не было, выходной. Но Лодька решил заглянуть на двор. И правильно! Толкнул калитку и сразу увидел всех: Борьку (то есть Борю), Клима, Аркашу, Эдика и Агату.  Агата сидела на перекладине приставной лестницы, остальные играли в городки.

— А вот и он, — сказал Клим. — Я же говорил, что отыщет нас...

Лодька для порядка надулся:

— Могли бы и подождать.

Борька объяснил:

— Мы ждали. Пришли сразу после демонстрации, сидели... А ты, наверно, еще глазел на колонны...

В общем-то, он был прав, Лодька дуться перестал. Включился в игру.

Агата с лестницы сказала:

— Мальчики, хватит палками кидаться. В "Комсомольском" в два часа детский сеанс. Говорят, ребят сегодня пускают без билетов.

— А что за кино? — спросил Клим и разбил метким ударом "бабушку в окошке".

— Кажется, "Красный галстук"...

— Сколько можно... — поморщился Эдик.

— Дареному коню... — сказал Клим. — Я советовал бы пойти...

Пошли. Снова посмотрели знакомую киноисторию (она, кстати, кончалась первомайским эпизодом)...

Кто в дружбу верит горячо,

Кто рядом чувствует плечо... —

опять надолго застряло в голове у Лодьки...

Третьего мая в биологическом кабинете, перед первым уроком, Бахрюк опять подкатил к Лодьке. Ехидно так:

— Ну, чё, Александр Сергеич, перетрухнул тогда на улице? — и объяснил собравшимся: — Длинный Вьюн у него на демонстрации чуть не вытащил червонец из кармана... — Увидел, что новость не вызвала восторга, и снова обратился к Лодьке: — Эх ты, ротозей в красном галстучке... Думаешь, он чем его тащил? Он пинцетом тащил, аккуратненько. Эх ты...

Горделивая снисходительность Бахрюка была совершенно глупой.

— Чем вы со своим Вьюном хвалитесь! Ведь не вытащил! Толку не хватило...

— Зато ты чуть не обкакался, башкой завертел. Хотел мильтона позвать, да? Дурак! Да тебе за это через пять минут брюхо распотрошили бы!

— Чем? — сказал Лодька. — Тем самым ножиком?

— Чево-чево? — прищурился Бахрюк, но угроза его была нерешительная. — Каким "тем самым"?

— Знаешь, каким...

— Я... я-то, может, и знаю! А ты не знаешь, и рот не разевай! А то хуже будет...

Лодька хотел спросить, что именно "будет хуже", но в кабинет ворвалась биологичка Собакина.

— Почему не на местах?! Для кого был звонок?!

Ну и все как всегда. Несмотря на цветущий май за окнами...

К воскресенью похолодало. Оно и понятно — если вовсю расцвела черемуха, без пакостей в погоде не обойтись! На репетицию пришлось идти в плотной куртке. ("Иначе совсем никуда не пойдешь! Забыл, как маялся в феврале?")

На репетицию пришел Кирилл. Не Советника играть, а попрощаться — завтра на сборный пункт. Поэтому репетировали кисло и закончили быстро. Стаси по-прежнему не было.

Потом пошли провожать Агату, привычным путем. Все казались не то чтобы приунывшими, но какими-то озабоченными. Лодька сперва думал: это от общего настроения, из-за Кирилла, из-за непонятности со сроками премьеры. Но вдруг увидел, что все поглядывают на него. Непонятно как-то, искоса... Чего это они? Хотел уже спросить: "В чем дело?" Но воспитанный, как юный кадет, Эдик Савойцев опередил:

— Лодя, извини... но, может быть, тебе сегодня не ходить с нами?

Лодька понял сразу: это конец. Конец их "дворцовой" дружбе, всем весенним радостям, ощущению постоянного праздника. Той жизни, которую он называл про себя "В вихре танца".

Всё, дотанцевался.

Еще ничего не было ясно: почему, с какой стати, чем он им не угодил, но эти вежливые, почти ласковые слова были как удар топора.

Конечно, Лодька спросил (спокойно и независимо):

— А что случилось?

— Ну, видишь ли... — замялся обычно решительный Клим. — Бывают дела, в которых не обязательно участвовать всем...

— "Всем" — это, значит, мне?

"Во как всё рушится! В момент... Почему?" — Лодька глянул на Бориса. Тот шел, глядя в сторону. "Ну ясно: "Мое дело — сторона..." Ай да Аронский!.."

— Любопытно, что за дело, — с самым безразличным видом хмыкнул Лодька.

— Мы потом объясним! — весело сказал Аркаша.

— А сейчас?

Клим обрел прежнюю уверенность:

— Лодя, ты наш друг?

— До сих пор думал, что да.

— И правильно думал. Но ведь ради дружбы надо иногда идти на жертвы, правда? Вот мы и просим...

— Ради какой дружбы? Той, которая "должна быть без щербинки"?

— Ты зря обижаешься, Лодя, — сказал Эдик.

— Разве заметно, что обижаюсь?

— Да, — сказал Клим. — И напрасно. Просто сегодня так сложились обстоятельства...

— Слова-то какие... — вздохнул Лодька. С ясным пониманием, что "обстоятельства сложились" не сегодня. Разом припомнились случаи, когда компания мягко, незаметно пыталась отодвинуть его в сторонку. Замолкали, когда подходил, "забывали" позвать, если собирались куда-то, недоговаривали что-то в беседах... Он старался не замечать. Говорил себе, что все это пустяки, обойдется. Ведь нельзя из-за мелочей терять главную радость, терять сразу всех друзей... Оказалось, что зажмуривался, прятал голову под мышку...

И ясно было теперь, что нет смысла требовать объяснений, упрекать, говорить что-то обидное... Ну, выходит, что "не ко двору". Следовало понять это раньше...

Но Борька-то!

— Ладно, я пошел... — Хотелось говорить обыкновенно, а получилось... Впрочем, наплевать, как получилось! — Аронский, а ты? Пойдешь с ними? Или, может, проводишь меня?

У Борьки набрякли губы.

— Лодь, ну, ты чего? Раз так получилось сегодня... Я потом к тебе зайду...

— Потом — не надо.

Лодька рывком развернулся. Если бы у Лодьки был рыцарский плащ, взметнувшийся подол хлестанул бы их всех по лицам. Но плаща не было. Оставалось засунуть руки в карманы. Лодька это и сделал. И зашагал с прямой спиной прочь.

Он удивлялся, что не ощущает горечи и беды. Лишь толклось в голове: "Кто в дружбу верит горячо, трам-пам-пам... Кто рядом чувствует плечо, тум-турум..."

Вечером Лодька улегся рано, однако не спал до середины ночи. Собралась и торжественно гремела над городом Тюменью гроза. В окнах медленно загорался голубой огонь, ревели струи. Как было не вспомнить "Люблю грозу в начале мая..." Лодька гроз не любил — ни в мае, ни вообще. Побаивался даже. Но сейчас просто не обращал на грохот и вспышки внимания. Думал о том, что случилось. Ну, Клим, Эдик, Аркаша, Агата — это в конце концов понятно. Всеволод Глущенко — не их. Но Борька-то...

Потом Лодька велел себе больше не думать и выключился. И проспал бы школу, если бы не мама...

В школе Лодька ни к кому из них не подходил, встреч не искал. Они — тоже... Ощущения потери и горечи по-прежнему не было. Наверно, оно придет позже. А гордая обида — она да, была! Но он терпел... Он даже получил две пятерки — по немецкому и по Конституции СССР. А дома стиснул зубы и сел за алгебру — Варвара, видимо, осатанела от весенних настроений и задавала выше головы.

Весна, кстати, вернулась. После ночного ливня принялись набирать цвет яблони и сирень. До обалдения пахло свежей тополиной листвой...

Во вторник Лодька изловил в школьном коридоре Борьку, прижал к стенке и потребовал объяснений.

Борька сопел и говорил бестолково:

— Ну, чё зря психовать-то... Ну, раз так получилось. Клим сказал, что иногда в мужской компании четыре человека это оптимальное число...

— Какое число?

— Это... оптимальное. То есть самое подходящее. Как у мушкетеров, там ведь тоже было четверо...

Лодька "Трех мушкетеров, как известно, не читал, но в персонажах разбирался. По фильмам. Понятно, что решительный и "благородный" Клим — Атос, хитроумный Эдик — Арамис, любящий покушать Борька — Портос. А кто д'Артаньян? Аркашенька, что ли? Этот "колокольчик"?

Спрашивать Борьку, куда они ходили в воскресенье без него, без Лодьки, он не стал. Это было бы унизительно. Он только подвел итог:

— И лишним оказался именно я. Это и понятно...

— Чего понятно-то... — слабо огрызнулся Борька.

— То самое, что понятно и тебе! Клим-ворошиловский папа майор МГБ, а мой — в ссылке. Есть такие стихи: "В одну телегу впрячь не можно..."

— Клим никогда ничего такого не говорил! — завозмущался Борька. Искренне.

— Конечно, не говорил! Держал в уме. А может, и с папочкой посоветовался: надо ли дружить с "таким мальчиком"...

Лодьке все это пришло в голову только сейчас. Но он сразу же уверовал в свою догадку. Правильная ли была догадка, он никогда не узнал. Но и отбрасывать ее не старался...

В шесть вечера Лодька пришел на репетицию во "Дворец". Надеялся, что вдруг появится Стася. Уж она-то никогда бы не встала на сторону бывших его друзей! Но Стаси не было. Он спросил о ней у Агнии Константиновны. Та ничего толком не знала: "Болеет еще..."

Клим приблизился и снисходительно сказал:

— Молодец, что пришел. Мы боялись, что обиделся...

— На кого? На вас? На предателей не обижаются...

Если бы Клим вспылил! Или попытался бы что-то объяснить! Начал бы рассказывать, что за дело было у них позавчера!.. Но тот пожал плечами и отошел. "Ну и гуляй... оптимальный мушкетер"...

"В принцы не гожусь..."

В среду на перемене к Лодьке подошел Аркаша.

— Лодя. Ты как-то говорил, что у вас дома есть старый абажур с кисточками. Ты не мог бы принести на репетицию? Можно сделать шляпу для разбойника. А то не хватает реквизита...

"Ну, Колокольчик..."

— Аркаша, — бережно сказал Лодька. — Ты думаешь, мне сейчас до абажуров?

— Ой, да ты все еще переживаешь? — удивился он. — Нашел из-за чего...

Аркаша, он был все же не такой, как те. Не совсем такой. И Лодька сказал честно:

— Я даже не знаю, из-за чего переживать. Меня просто выпнули. Когда вы пошли на какое-то тайное дело.

Аркаша Вяльцев залился смехом:

— Ох какое тайное! Климу ударило в голову, что теперь он влюблен в Каневскую, а с Агатой пусть ходит Эдик! Борису вообще никакие  девицы не нужны, он это сразу сказал. А Каневская считается, будто она твоя. Вот Клим и решил тебя отодвинуть...

"И это —всё? И это — "дружба без щербинки?" — ахнул про себя Лодька. Спросил с презрительной ноткой:

— И что дальше?

Аркаша простодушно разъяснил:

— Ну и то самое. Стася наладила "почту". Спустит из форточки  кошелек на нитке, туда положат письмо, и она тянет. Это они с Агатой как-то договорились. Вот Клим и решил ей письмо отправить, про то, что хочет с ней дружить... А ты там, конечно, был не нужен. Каневская спрашивает: где Лодя? А Клим пишет: он не хочет с тобой видеться, потому что ты на него перестала обращать внимания... Или еще почему-то...

У Лодьки захолодели щеки.

— Аркаша... ты хоть понимаешь, какие вы сволочи?

Он не обиделся, но удивился:

— Да ты что? Это же как игра... Ну, разве можно ссориться из-за девчонок?

Лодька спросил с интересом:

— А тебе не кажется, Вяльцев, что ты сейчас предаешь их?

Он удивился опять:

— Да чего такого-то? Мы же клятву не давали, что это секрет. Я хотел, чтобы ты зря не мучился...

"И правда — колокольчик, которому все равно, под какой дугой звонить..."

— Спасибо, Аркаша... А во "Дворце" скажи, что я больше не буду ходить в кружок. В принцы не гожусь...

После уроков Лодька рванул к Стасе. Поколотил кулаком в доски знакомой двери (рядом надпись на фанерке: "Каневским стучать два раза"). Обычно звякала щеколда и можно было подняться по лестнице. Но сейчас к нижней двери спустилась Стасина мама.

Лодька не был хорошо знаком с ней. С отцом и старшим братом — да, они знали друг друга неплохо, а Стаськина мать всегда держалась в стороне. И Лодька не удивился, что она не узнала его (или узнала, но не захотела называть по имени). Он сказал:

— Здрасте... А Стася...

А она:

— Мальчик, ты насчет кружка? Стася не будет больше ходить туда. Она слаба после болезни, а впереди экзамены. Очень прошу, не беспокойте ее больше...

Надо было сказать "извините", повернуться и независимо уйти.

Чтобы уйти, сил хватило, а на "извините" и на гордый вид их не было. Ну и... наплевать! Если бы она хотела, нашла бы способ как-то связаться с ним. А если не хочет... ну, ее дело. А что там будет у нее с Климом — тоже наплевать...

На всякий случай он сходил к тополю с дуплом, но нашел в "почтовом ящике" лишь коробок со своим старым, так и не прочитанным письмом. Ну, что же...

Снова Лодька понял, что в нем нет ощущения  безнадежной потери. То есть печаль была, но не расслабляющая, а замешанная на каком-то сердитом азарте: "Вы со мной так? Ну, ладно! Посмотрим, что дальше..." Видимо, не смотря ни на что, энергия весны проникала в Лодьку и нашептывала ему: "Жизнь — штука сложная, в ней хватает горестей и неудач... и все-таки она интересна..."

Правда, ночью, вспомнив каток и красную варежку за пазухой у девочки со светлыми косами, он чуть не всплакнул. Но сдержался.

А на следующий день Лодька пошел в кинотеатр "Комсомольский", где опять (который раз в том году!) крутили фильм "Дети капитана Гранта". Песня о веселом ветре вдохнула в Лодьку новые силы. Он решил, что теперь будет вспоминать ее в любые трудные моменты.

Это имело смысл еще и потому, что вплотную приблизились экзамены.

Это надо же, какие зверские мучители школьников сидели в ту пору в Министерстве просвещения РСФСР! В седьмом классе — девять экзаменов!

Ну, понятно, что выпускной класс. После него — Свидетельство о неполном среднем образовании. Это, если тебе хочется, начало взрослой жизни. Но зачем столько испытаний на неокрепшие ребячьи плечи!

Ребята, однако держались. И Лодька держался. Он отодвинул от себя прежние переживания, сцепил зубы и думал лишь об одном: "Не смей провалиться ни на одном..."

Диктант написал на четверку (по-дурацки пропустил в слове "цветы" букву "е"). За письменную математику получил, конечно, трояк. За устную алгебру, разумеется, тоже (а за геометрию — четыре!). Зато устный русский и литературу сдал на пятерку.  И Конституцию СССР. За остальные заработал четверочки ("А что, мама, разве плохо?"). И с такими оценками подошел к последнему экзамену, к истории.

"Дворцовая" жизнь почти не напоминала о себе. Но однажды, с пятеркой за Конституцию, Лодька шагал домой мимо "Дворца" и не удержался, заглянул во двор через калитку. И... надо же! Клим, Борька, Эдик и Аркаша рубились там в городки! Аркаша увидел "бывшего принца", закричал, как ни в чем ни бывало:

— Лодя, заходи! Сыграешь с нами!

И... Лодька, будто его дергали, как куклу, за ниточки, зашел...

— Здравствуй, Лодик, — сказал воспитанный Эдик Савойцев.

И Клим сказал:

— Здравствуй, Лодя...

Даже Борька буркнул:

— Привет...

— Сыграешь с нами? — опять предложил Аркаша. Будто ничего не было! Вот закроешь глаза, откроешь опять, и окажется, что все вернулось назад. Прежняя "дворцовая" компания собралась для дружной игры и не случалось никаких ссор. Никакого предательства...

— А чего ж... — небрежно согласился Лодька. И взял биту.

Вообще-то он играл в городки без большого уменья, но сейчас повезло. Двумя ударами он распечатал и разметал по площадке два "письма". Сперва "стоячее",  потом "лежачее".

— Лихо, — оценил его удачу Клим.

— Я такой, — согласился Лодька.

— Зря ты все-таки не стал ходить в кружок, — сказал Клим. — Из-за тебя пришлось отложить премьеру.

— Не надо бряк-бряк языком. Отложили, потому что не стало Кирилла.

— Это главная причина, — согласился Эдик Савойцев. — Но и ты, Лодя, добавил гирьку на весы...

— Что-то не хочется больше играть, — сказал Лодька. — Пойду. Спасибо за компанию.

— Пойдем все ко мне! — предложил Борька. — Сыграем в домино. Его подарили Моньке на день рожденья, но я знаю, где он его прячет... Лодя, пойдешь?

— Терпеть не могу домино.

— Зато можешь взять Капитана Мариетта. Я его наконец забрал у бабки Каблуковой...

— Это другое дело!

И они пошли впятером, будто одна дружная компания.

В тесной (такой привычной!) квартирке Аронских стоял знакомый запах жареной рыбы и лука. Все, кроме Лодьки, стали рассаживаться у стола. Борька вручил Лодьке газетный сверток.

— Вот. В целости-сохранности. Можешь проверить.

— Ладно, верю и так... — Лодька почувствовал в руках тяжесть свертка и подумал: "Эту книгу держала в руках Зина. Странно: книга есть, а Зины нет. Нас тоже когда-нибудь не будет. А книги все равно будут..."

— До свиданья, — учтиво сказал он, хотя уместнее было сказать "прощайте". Ему так же вежливо сказали "до свиданья". Лодька вышел на крылечко. Слева был палисадник с цветущей яблоней, в него выходило одно из окошек Борькиной комнаты. Из-за открытых створок доносились голоса.

— Аронский, выйди на минутку! — громко сказал Лодька. Голоса затихли. Борька почти сразу показался в дверях. Спросил насупленно:

— Чего?..

— Вот чего. Имей в виду: очень скоро они отошьют тебя так же, как вы отшили меня. Ты это еще не понял?

— Ха! — надменно сказал Борька.

— Ну, "ха" так "ха". Вспомнишь потом...

Борька ушел. Почти сразу долетели опять из окна голоса и смех. Ясно, что обсуждали Борькино сообщение и смеялись над Лодькиными словами.

Надо было сделать хоть что-то! Поставить последнюю крепкую точку! Лодька рванул от газеты-обертки клок. Выхватил из кармана карандашик — тот, которым писал на экзамене конспект ответа. Поставил на ступеньку ногу, положил на колено книгу, а на нее обрывок. На пустом газетном поле коряво нацарапал: "Мне на вас наплевать! Я разрываю все нити!"

Потом он думал не раз, что слова эти —  поспешные и бестолковые. Однако в тот момент мысли были о другом: где взять подходящий камень. Камня не нашлось! Но в цветущих лютиках Лодька разглядел узорчатый шарик — тот, что в прошлом году Борька взял из сумки с "медным кладом". Наверно, скатился с подоконника. Ну, будто по заказу!..

Лодька обернул шарик газетным обрывком и запустил в окно. За створками опять стало тихо. Лодька помчался через двор. Не потому, что боялся, а чтобы не было больше никаких объяснений.

Он выскочил за калитку, с той же скоростью кинулся к углу Первомайской. Зацепился подошвой за торчащую доску. С маху грянулся о тротуар...

Хорошо, что никого не было рядом.

Лодька посидел, переглатывая боль, в голове звенело. Книга отлетела в подорожники. Лодька поднял ее, отбросил ботинком слетевшую газету, побрел вдоль канавы с одуванчиками. В глазах было сыро. Но, не смотря ни на что, о сделанном он не жалел.

Спасение утопающих

Хорошо, что все это произошло в самом конце экзаменов. А то этот случай выбил бы Лодьку из седла. Он и сейчас почти выбил его, но оставалось сдать одну лишь историю, и Лодька приказал себе не поддаваться всяким  терзаниям.

На экзамене он вытянул билет с вопросами "Причины крестовых походов" и "Восстание Уотта Тайлера". Причины он знал. А что касается восстания, Лодька не мог вспомнить ничегошеньки. Ведь учил, повторял, а теперь — будто вышибло из головы чем-то твердым (может, тем медным шариком?).

Лодька сжал голову ладонями. Ну не может же быть, чтобы все стерлось в извилинах! Должна же найтись ниточка. Потому что... кто ищет, тот всегда найдет...

А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер...

Роберт Грант с высоты марсовой площадки глянул на океан. На жизнь. На Лодьку Глущенко... И на Юрика Кошелькова, который, возможно, в этот час тоже сдавал какой-то экзамен. Ветер хлопнул синим воротником... "Вы чего испугались, братья-матросики? Уотт Тайлер это..."

И... запрыгали в голове строчки из учебника, будто бусины по ступенькам. Лови, нанизывай на нитку...

Зоя Яковлевна, хотя и грозила зимой и весной, что никогда не простит "эту пантомиму с покойником", теперь, видимо, решила простить всё и всем.  Лишь бы сдали, не загремели на осень. Ни чуточки ни к кому не придиралась. Ободряюще кивала: держитесь, мол, конец мучений рядом...

И Лодьке кивала, когда он у доски вещал сперва о крестоносцах, потом о храбром Уотте...

Полагалось, чтобы выпускной экзамен принимала комиссия, поэтому за столом, кроме Зои Яковлевны, сидели еще две учительницы. Но сидеть им надоедало, и они частенько исчезали из класса — то одна, то другая. А когда стал отвечать Лодька, одна еще не вернулась, а второй тоже куда-то захотелось. И (вот удача!) осталась из учителей только Зоя Яковлевна. И ей Лодька чистосердечно признался:

— Вот, я все рассказал, что знаю. А в каком году случилось восстание никак не вспомню, хоть убейте... — Он понимал, что двойку все равно уже не поставят.

— Как же ты так? — огорчилась Зоя Яковлевна.

— Ну... вот так. Помню только, что почти в то же время, когда Куликовская битва...

— Да-да! Если точнее, то всего на год позже...

— В тысяча триста восемьдесят первом!

— Совершенно верно! Ты молодец, что умеешь сочетать знания по русской и европейской истории! Так и быть, ставлю тебе пять...

Это было вопреки правилам. Во-первых, явная подсказка. Во-вторых, оценку полагалось обсуждать с членами комиссии и объявлять в конце экзамена, когда отмучится последний семиклассник. А тут — во как!

Лодька расцвел. Шагнул к двери.

— До свиданья, Зоя Яковлевна!

— Гуляй, выпускник... — она улыбнулась и вдруг погрозила пальцем: я, мол, простила, но помню...

— Ага, — весело согласился Лодька. В том смысле, что и правда выпускник. — Ой, Зоя Яковлевна, я карандаш в парте забыл. Можно взять?

— Возьми, возьми...

Лодька пошел к парте, за которой недавно готовил ответ. Позади его места маялся Бахрюк. Видимо, ни бум-бум. Взгляд его был мучителен, и Лодька одними губами спросил:

— Что?

— Война Алой и Белой Роз, — еле слышно выдавил Бахрюк.

Вот дубина! Про эту войну даже третьеклассники знают, есть такой трофейный фильм, называется "Башня смерти". И на фанерных щитах принято розы рисовать — одни кирпичом, другие мелом...

Лодька вышел в коридор. Там томились несколько одноклассников, которым еще предстояло войти, тянуть билет, готовиться, отвечать. На Лодьку глянули, как на пришельца из иного, свободного мира.

— Парни, там Бахрюк идет ко дну, как топор. Даже без пузырей... — сообщил Лодька.

— Ну и что? — безразлично сказал Игорь Калугин.

— Ну, все-таки... У кого есть ненужный учебник?

Олег Тищенко вытащил из-за батареи растрепанную "Историю средних веков" — умные люди спрятали ее там на всякий случай. Лодька нашел нужные листы, выдернул. Скрутил в трубку, сунул в рукав.

— Попробую...

Он снова приоткрыл дверь в класс.

— Зоя Яковлевна, извините еще раз. Я, кажется оставил в парте не только карандаш, но и записную книжку. А там очень важный адрес...

— Какой ты сегодня забывчивый, Глущенко. Заходи, ищи... — И отвернулась к окну. Явно не желала видеть, как Лодька сунет идиоту Бахрюкову бумажки.

И он сунул. И для вида пошарил под крышкой парты.

— Нету книжки. Наверно, потерял на улице...

— Не горюй, — сказала Зоя Яковлевна. — Иди и больше ничего не теряй...

Через несколько дней на общем собрании в школьном зале Лодька получил Свидетельство об окончании семилетки. Потом были учительские поздравления, напутствия и чаепитие за сдвинутыми столами. А после чаепития подошел к Лодьке Бахрюков.

— Глущик, это... Говорят, ты зимой ножик потерял. А я иду однажды мимо раздевалки, смотрю, лежит у плинтуса... Твой?

Нож, подаренный Львом Семеновичем, блестел на ладони Бахрюка. Лодькина рука рванулась к нему... То есть хотела рвануться. И окаменела в кармане.

— С чего ты взял, что мой? Я не терял никакого ножа.

Бахрюк отвесил губу и заморгал:

— Ты... чего?

— Чего "чего"?

Бахрюк подтянул губу:

— Гордый, да?

— Ну... вообще-то есть маленько, — с удовольствием согласился Лодька.

— А зачем тогда старался для меня на экзамене?

— Бахрюк, — сказал ему Лодька, будто первокласснику. — Я не для тебя старался. Для себя. Если кто-то тонет, хватаешь за шиворот не глядя. Чтобы потом не грызло внутри...

— А-а... — вроде бы понял Бахрюк.

— Вот и хорошо, что "а"... Поздравляю с каникулами. — И Лодька вышел из школы. Больше он Бахрюкова никогда не видел. В восьмом классе тот не появился.

А Лодька стал собираться в лагерь. Нельзя сказать, что он туда стремился всей душой. Но и большого нежелания не испытывал. Думал: вдруг будет какое-то разнообразие в жизни? И в конце концов, не пропадать же путевке, ради которой мама потратила столько сил.

Каждый, кто ездил в такой лагерь, знает, что собраться туда — дело не простое. Пока сдашь  анализы, оформишь всякие документы, получишь в школе характеристику (за ней еще набегаешься!), пройдет немало дней.

Иногда у Лодьки лопалось терпение и он говорил маме:

— Лучше возьми меня с собой!

Мама с двумя  сотрудницами Гороно собиралась в командировку на Север. На пароходе. Для проверки "деятельности внешкольных учреждений". Была надежда, что маршрут проляжет через поселок, где жил папа. Вот была бы удача! Но, во-первых, надежда была зыбкая, а во-вторых, детей в командировки брать было запрещено. И дорогу никто не оплатил бы, а денег "из своего кармана" разве наскребешь...

Лодька все это знал и старался "не надувать губы", чтобы не испортить расставание...

Он поехал в начале июля, на вторую смену.

Глава 3. Фотограф

Молдаванки и перессы

В лагере Лодьке повезло. С первого дня. Он оказался в "фотобригаде".

На шумном и бестолковом сборе (который назвался "Организационный") чернявый горбоносый парень по имени Жора с Привоза набирал себе помощников.

Жора был старожилом "Сталинской смены". Сперва он приезжал сюда пионером (еще в военные годы), потом — "музыкальным помощником вожатого", а теперь был уже "полноправным членом педагогического коллектива". Он учился в пединституте, а каждое лето проводил в милом его сердцу лагере.  Числился Жора лагерным баянистом, но помимо этой должности тянул еще множество всяких "лямок". ("Это ж даже моя мама не может объяснить, как я еще не надорвался на такой каторге! Всё! Последняя смена!") Среди многих "лямок" была фотографическая. Жора обеспечивал снимками лагерные стенгазеты, стенды и альбомы.

На первом сборе Жора возгласил:

— Если кто-то что-то смыслит в искусстве фотографии, пусть не скрывает свои таланты! Этому человеку я гарантирую в течение смены богатую творческую жизнь, а в случае выдающихся успехов ценный приз — свой старый аппарат "Комсомолец", которым еще можно даже иногда делать снимки...

У Лодьки не было талантов и навыка. Просто он время от времени помогал Льву Семеновичу растворять химикаты и печатать фотографии. Лев Семенович хвалил его, говорил: "Получается..." Ну и несколько раз давал щелкнуть на дворе и на улице своим "ФЭДом", объяснив предварительно, что такое выдержка и диафрагма и как наводят резкость. Снимки (портрет Льва Семеновича, соседский петух Филя на заборе и кучевые облака над крышей сарая) оказались "вполне сносными"... Сейчас Лодька заколебался. Но Жора наметанным глазом заметил его осторожное качание вперед.

— Отлично! Как зовут? Всеволод Глущенко, так и пишем! Рад знакомству...

Лодька не спорил. Он сообразил, что работа в Жориной бригаде дает немало преимуществ. Например, когда лагерные фотографы проявляют и печатают снимки? Конечно же, в "мёртвый час"! Можно будет не киснуть после обеда в постели, а проводить время с интересом и пользой.

Еще к себе в бригаду Жора взял уже знакомых ему Олега Сайкина и Мишку Левина, а для "исполнения мелких оперативных поручений" — десятилетнего шустрого Митьку Зеленцова...

Жора давно и привычно строил из себя прирожденного одессита. На самом деле в черноморских краях никогда он не бывал, и настоящие жители Одессы, наверно, подняли бы на смех его повадки и говор. Но тюменским пацанам сравнивать Жору было не с кем, и он вполне сходил здесь за просоленного и удачливого обитателя южных побережий.

Разумеется, иначе как Жорой такого человека звать не могли (хотя на самом деле он был Юрий). А полное имя — Жора с Привоза. Потому что, как известно, Привоз это знаменитая одесская толкучка, на которой можно купить  все — от американских камешков для зажигалок до румынского станкового пулемета... Впрочем, сам Жора никаких склонностей к торговле не проявлял. Он проявлял склонности к песням.

"Сталинская смена" располагалась в деревне Падерино, штаб лагеря занимал деревенскую двухэтажную школу — верхний этаж бревенчатый, нижний, приземистый, из кирпича. В просторной кладовке нижнего этажа были наглухо забиты окна: там располагались Жорины владения — фотолаборатория (именно она здесь именовалась Привозом). Утром и вечером на линейках, а также на лагерных праздниках и сборах Жора играл бодрые аккордеонные марши, а в остальное время проводил в Привозе. Здесь было хорошо. Июльская жара не пробивалась через влажные пористые кирпичи. Пока помощники, сопя от старания, разбалтывали в стеклянных банках проявители и закрепители, заряжали пленками бачки и при таинственном свете багрового фонаря печатали на расшатанном увеличителе карточки, Жора музицировал. Аккордеон он прятал под лавку, брал со стены гитару и прочувствованно исполнял одесский репертуар.

Такие Жорины песни слушала не только фотобригада. Был круг избранных, которым дозволялось присутствовать на этих полуподпольных концертах. В "мёртвые часы", слиняв с коек ("мне надо в уборную"), он просачивались в манящий сумрак Привоза, на дверях которого раз и навсегда было выведено белилами, что посторонним (следовательно, и вожатым с воспитателями) вход строжайше воспрещен. Оно и понятно: открытая без спроса дверь могла стать причиной беды — засветки непроявленных фотопленок. Людям, допускаемым в Привоз, был известен стук-пароль. Дверь приоткрывалась, и счастливчик проскальзывал в багровую полутьму и ароматы химреактивов. Иногда таких посвященных набиралось десятка полтора.  Жора включал вентилятор. В длинной, хитро изогнутой (чтобы не проникал свет) вытяжной трубе начинал ворчать самодельный пропеллер. Это придавало Привозу дополнительный уют.

— Ну шё вы сгруппировались на этой жилплощади? — вздыхал фотограф и музыкант. — Или вы ждете, что бедный Жора снова станет надрывать голосовые связки? Это надо же, какие дети! "Молдаванки и перессы"...

Таким прозвищем Жора награждал слушателей не без причины.

В песне, которой Жора всегда начинал свои выступления, были слова, что "и Молдаванка и Пересыпь уважают (или обожают?)  Костю-моряка". Откуда было знать сибирским пацанам, что Молдаванка и Пересыпь — это знаменитые в Одессе районы? Многие думали, что Костю уважают живущие в тех краях молдаванки, а также девицы какой-то таинственной национальности (или профессии?) — перессы. Так и подпевали.

Лодька знал, как петь правильно, папа еще несколько лет назад разъяснил ему это (он ведь бывал в Одессе!) Но остальные...

Костя время от времени втолковывал слушателям истину, однако часто появлялись новички, не знавшие одесской географии и привыкшие петь про неведомых пересс.

Жора горестно махал рукой:

— Эти люди окончательно отправят меня на тот свет с недопетой строчкой в зубах.

Прозвище "молдаванки и перессы" годилось прежде всего для девчонок, а Жориными почитателями были мальчишки. Однако они не обижались. Впрочем, посещала Привоз и одна полноправная "пересса" —   девчонка-горнист Тамара Горячева. Или попросту Томка. Конопатая, длинная, Лодькиных лет или чуть помладше. Впрочем, о ней позже...

Исполнив песню про Костю-моряка, Жора переходил к другим номерам. К тем, которые не встретили бы одобрения у педагогов "Сталинской смены", а у "молдаванок и пересс" вызывали полное понимание.

С одесского кичмана

Бежали два уркана... —

высоким голосом начинал Жора, и повисало молчание, в котором лишь изредка застревал осторожный смешок.

Один был в полушубке,

Другой был в бабьей юбке,

А третий совершенно без штанов...

А потом кто-нибудь обязательно просил:

— Жора, давай Мурку! Ну, пожалуйста...

Жора для порядка покачивал головой: "Эти дети уморят меня..." И начинал...

Лодька слышал песню про Мурку и раньше. Иногда на Стрелке старшие дурашливо исполняли ее под бренчащую гитару Вовчика Санаева. А раза два в гостях у Лодькиных родителей пел "Мурку" подвыпивший папин знакомый, механик с самоходки "Березово". Но у Жоры песня сильно отличалась от той, привычной (лишь отдельные строчки были знакомы).

Раз пошли на дело я и Рабинович... —

выводил Жора тонко и печально, —

Рабинович выпить захотел...

Отчего не выпить Бене с Молдаванки,

Отложив на завтра срочных дел...

Если будем выпить, надо закусить нам.

Мы зашли в шикарный ресторан.

Там сидела Мурка, у нее под юбом

Дробом был заряженный наган!

Этот столь необычно заряженный и так укромно спрятанный наган всех веселил необычайно.

Ни Славка Рабинович, ни Мишка Левин, сидевшие в общем кругу, не думали обижаться на песню. Да никому и в голову не приходило, что могут обидеться. Потому что в песне был лишь окутанный притворной грустью одесский юмор и больше ничего. А Рабинович выглядел в ней даже героически.

Здравствуй наша Мурка, Мурка-агентурка!

Мы тебя последний раз смотреть!

Ты малину нашу всю зашухерила

И за это будешь умереть!

Рабинович стрельнул, стрельнул — промахнулся

И попал немножечко в меня-а (ай-яй-яй-яй)!..

Я лежу в больнице с дыркой в ягодице,

Рабинович пьет уже три дня...

Песни песнями, смех смехом, а пленки между тем проявлялись, снимки печатались и фотогазета "Зрачок" (с нарисованным у заголовка глазом-объективом) каждые три дня появлялась на фанерном стенде у столовой. Правда, почти всякий раз неизвестные злодеи переправляли букву З на С, и Жора ходил, угнетенный людской неблагодарностью. Многие Жоре сочувствовали. Особенно — грузная и боевая директорша с именем и фамилией, словно взятыми из кинокомедии: Рената Мефодьевна Хайдамаки. Она каждый раз грозила "отыскать этих бессовестных хулиганов и немедленно отправить домой с соответствующей характеристикой". Ах, кабы все похвальные намерения исполнялись...

Жора быстро утешался. И продолжал петь. Кстати, пел он не только в своем Привозе, а еще и за "буераками". Это было местечко за поросшими густым березняком овражками. После вечерней линейки Жора уходил туда с аккордеоном и несколькими певцами — как бы на репетицию. Вскоре там, на лужайке, собиралось человек двадцать-тридцать. Разводили костерок (начальство его не разрешало официально, однако и не запрещало). На таких "репетициях" Жора с ребятами исполнял не только те песни, где непрестанно рифмовалось "пример-пионер", но и "одесские". А иногда и похлеще — например, про часового, который имел неосторожность пукнуть на бастионе. Оказавшиеся среди бесшабашных мальчишек "перессы" делали вид, что возмущаются, и затыкали уши. Но не убегали.

Иногда "репетиции" затягивались допоздна. Тогда на дальние позиции выдвигались добровольцы-часовые. Чаще других — Митька Зеленцов и Мишка Левин. Случалось, что они сдавленно кричали сквозь листву:

— Атанда! Хайдамаки на линии атаки!

— Дети! Дружно! — командовал Жора и разворачивал аккордеон на всю ширину.

Это чей там смех веселый,

Чьи глаза огнем горят?! —

взлетало над желтыми языками костра. —

Это смена комсомола,

Юных ленинцев отряд!

Рената Мефодьевна решительно выдвигалась из березняка в освещенное костром пространство.

— Жора! То есть Юрий Константинович!..

Пионер, не теряй ни минуты!

Никогда, никогда не скучай!

Пионерским салютом

Утром солнце встречай! —

бодро неслось в ответ.

— Юрий Константинович! Давно был отбой. Дети нарушают режим!

Ты всегда пионерским салютом

Солнце Родины встречай! —

вдохновенно орали дети.

— Жора, вы в самом деле хотите встречать здесь утреннее солнце? — в голосе Ренаты Мефодьевны крепли директорские нотки.

— Но ведь спевка же! — стонущим голосом начинал доказывать "музрук". — Если не успеем разучить репертуар к заключительной линейке, с кого спросят? С Жоры спросят... Жора всегда баран отпевания... то есть тьфу! Козел отпускания.

— Отпущения... Юрий Константнович, дети поют прекрасно, однако спать, спать, спать...

— Ну, Ренаточка Мефодьевна, — принимались подлизываться наиболее любимые директоршей "перессы". — Еще одну песню, для души...

— Так и быть, для души... — Она складывала на груди могучие руки, давая понять, что это ее последняя уступка.

Жора снова растягивал аккордеон.

Пе-ервая пуля

Ранила коня.

А вторая пуля...

Ах... ранила меня...

Хор обрадованно подхватывал:

Любо, братцы, любо,

Эх, любо, братцы, жить!

С нашим атаманом не приходится тужить!

Иногда среди голосов отчетливо звучало вместо "с нашим атаманом" — "с нашей Хайдамаки". Но Рената Мефодьевна оставалась неподвижной и снисходительной...

А Лодька подпевал, как умел, и чувствовал, что ему здесь хорошо...

Командир младшего отряда

Раньше Лодька был в лагере всего раз. После четвертого класса. Но впечатлений осталось мало. Они вскоре оказались замазаны, как черной краской, другими впечатлениями — арестом отца. И о лагере Лодька почти не вспоминал — какой смысл вспоминать о радостях, если после них навалилась беда!

И вот теперь он как бы очнулся — стали часто приходить на память дни той лагерной поры. Перепутывались с нынешними. Иногда казалось даже, что ему по-прежнему одиннадцать лет и все еще длится смена сорок восьмого года. Правда, в тот раз Лодька был не здесь, а в лагере у села Верхний бор (гораздо дальше от города, чем "Сталинская смена"). Однако все было похожим — и линейки, и пионерские речевки, и сборы, и сигналы горна по утрам и вечерам. И смолистый запах сосен, и встревоженные команды вожатых во время шумных купаний...

Судьба словно подарила Лодьке напоследок еще один кусочек детства (так он думал тогда), и не было нужды отталкивать этот подарок. Он спокойно  отдался лагерной жизни, в которой не замечалось больших радостей, но не было и никакой печали. Безмятежное такое лето...

Лишь один раз кольнула тревога. Недалеко от деревенского пруда Лодька встретил Матвея Андреевича. Видимо, тот отдыхал в Падерино. Шел Матвей Андреевич с удочками в одной руке и с тростью в другой. Шел ссутулившись, медленно, казался усталым. Сразу вспомнились разговоры о его затяжной болезни, о том, что больше не станет работать в школе.

— Здравствуйте, Матвей Андреич...

— А... здравствуй, голубчик...

"Наверно, не помнит меня", — мелькнуло у Лодьки. Но Матвей Андреевич улыбнулся:

— Как дела? Сочинил еще что-нибудь после "дантесовой кольчуги"?

— Не-е... пока ничего. Ведь каникулы...  — Не говорить же про "Стасю в ангельской ипостаси"!

— Ну, отдыхай... — И пошел. Лодьке стало не по себе. Но, по правде говоря, не надолго...

... А весенние огорчения Лодька старался не вспоминать. Занимался здешними фотоделами. Дел хватало. Жора быстренько обучил его управляться с аппаратом "Комсомолец" (оказалось, что снимки можно им делать не "иногда", а вполне нормально). Фотобумаги было — завались. Она считалась какой-то "нелимитированной", списанной, директорша Хайдамаки где-то раздобыла ее в немерянном количестве. Качество так себе, но для лагерных нужд годилось. Химикатов тоже было достаточно.

Лодькины пальцы, локти и даже ступни были желтыми от фиксажей и проявителей. Он ходил по лагерю в подвернутых старых штанах, босиком, в обвисшей тельняшке (бывшей папиной, которую мама ушила), с черным аппаратом на пузе.  И бывало, что в красном галстуке — отдавая дань убегающей пионерской поре. То и дело нацеливал двуглазый объектив "Комсомольца" на качели с визжащими девчонками, на пацанят из младшего отряда, неумело, но весело прыгающих под баскетбольной корзиной; на дежурных в столовой, которые, выгибаясь, тащат к столу бачки с компотом; на купальщиков, бултыхающихся в болотистом пруду; на деревенских пацанов, которые волокут домой вторгшегося на лагерную территорию бестолкового теленка; на восьмилетних артистов-акробатов, репетирующих свои номера на сухой упругой хвое среди сосен; на тех же резвых малышей, устроивших во время "мертвого часа" бой подушками...

Лодька старался никому не отказывать в просьбах, и скоро почти у каждого из обитателей "Сталинской смены" были на память о лагерных днях по одному-два снимка. Задача оказалась не трудная, потому что народу в лагере жило немного — около сотни человек. Они составляли три отряда: младший, средний и старший. Лодька, разумеется, оказался в старшем. Но, поскольку он взвалил на себя должность фоторепортера, то в отрядной жизни участвовал мало. Разве что иногда играл в футбол — то в матче между двумя лагерными сборными ("Ирокезы" против "Гуронов"), то во встрече с деревенскими пацанами (получилась  тогда ничья). Но играл не очень (как и у себя на улице Герцена), снимать футболистов ему нравилось больше. Недаром капитан "Ирокезов" Стасик Юрашкин честно и необидно ему сказал:

— Однако, Лодик, фотограф из тебя лучше, чем полузащитник...

— Дак я в московское "Динамо" и не рвусь, — признался Лодька. — Только вот и фотограф-то из меня пока так себе...

— Не-е, снимаешь ты классно... — И Стасик благодарно прижал к заштопанной майке карточку, на которой он лихо обводил нападающего деревенской сборной...

К Лодьке все относились хорошо. И он ладил со всеми. И с вожатыми, и с ребятами. Дружбы ни с кем не завел, но и недругов не нажил. Знакомых по городской жизни в лагере он тоже не встретил. Кроме одного — Лёнчика Арцеулова.

Лёнчик был в натянутой на уши кепке, в мешковатых брюках до пят, в ковбойке навыпуск. Этакий разгильдяистый пацаненок из уличной компании. Правда, не шумный. Лодька сперва и не разглядел его среди пестрой и гвалтливой малышни. Однако в конце первого дня мальчишка в обвисшей рубахе подошел, подметая мятыми штанами траву, глянул из-под сломанного козырька сине-черными беспокойными глазами:

— Здравствуй... Ты ведь Лодя Глущенко, да?

Только тут Лодька сообразил, что это "юный гений" Арцеулов. Вот и его, Лодькин, значок со щербинкой на языке костра блестит над клетчатым карманом...

Лодька, сам не зная отчего, обрадовался:

— Лёнчик! А я тебя сразу не узнал!

— А я сразу... Лодя, можно обратиться к тебе с одной небольшой просьбой?

Вежливый тон помятого пацаненка не вязался с его внешностью. Но Лодька заулыбался не поэтому. Просто Лёнчик Арцеулов был единственным человеком из "дворцовой жизни", с которым не связано никакой досады и горечи. Даже наоборот...

— Конечно, Лёнчик! С любой просьбой, даже и с большой...

— Нет, я с маленькой... Пожалуйста, никому не говори здесь, про мои... про выступления с цифрами... и все такое...

— Конечно, не скажу!.. Хотя... а чего плохого-то? Я бы наоборот, гордился бы и хвастался...

Лёнчик утомленно покачал головой:

— Нет, я не хочу. Замучают. А у меня здесь и так полно забот...

— Каких?

— Да представь себе... — он слегка развел руками, — ни с того, ни с сего выбрали командиром отряда. Вожатая Маша сказала, а они все и выбрали...

— Она тебя, наверно, знала раньше?

— Да ничуть не знала! Просто оказалось, что я в отряде единственный пионер. Есть даже старше, чем я, но они все равно еще октябрята... А я разве виноват, что меня приняли во втором классе...

— Лёнчик, ты не виноват. Просто это судьба, — с почти настоящей серьезностью объяснил Лодька. — Это как капитан на мостике: никуда не сбежишь...

Лёнчик опять бросил быстрый темно-синий взгляд.

— Капитанов же сначала учат, а потом уж на мостик...

— По-всякому бывает. Есть такая книжка Жюль Верна, "Пятнадцатилетний капитан". В ней парнишке по имени Дик пришлось учиться капитанскому делу прямо в плавании. Больше некому было командовать...

Лёнчик опять кивнул:

— Я читал...

"Вот это да!" — удивился и почему-то опять обрадовался Лодька. А Лёнчик смотрел, будто думал: сказать или не сказать, что ему не пятнадцать, а всего неполных девять лет? Не сказал. Наверно, потому, что был здесь все же не Тихий океан, твердая земля...

Впрочем, боялся Лёнчик зря. С командирством у него все пошло как надо. Видимо, были в характере Арцеулова какие-то "магнит и пружинка" (по словам  вожатой Маши). Мальчишки никогда с ним не спорили, охотно делали, что скажет, а девчонки — те просто ходили по пятам: "Лёнчик, Лёнчик..." И он всегда был с ребятами. Они сами, без Маши, затевали всякие дела: то эстафету с прыганьем через веревку, метаньем песочных гранат и кувырканьем, то игру в самодельные городки, то индейский карнавал с нападением на бледнолицых из среднего отряда, которые мирно плескались в пруду (бледнолицые по команде вожатого Вити побросали нападавших в воду, что доставило "могиканам" дополнительную радость)...

Лёнчик вовсе не был примерным активистом и образцовым помощником вожатой в борьбе за дисциплину. Два раза после отбоя удирал со своим народом из палаты, чтобы посидеть у костра ("А почему у старших отбой на час позже? Это несправедливо!"). Радостно участвовал в "подушечных" боях. Но если командовал "Ложись!", октябрятский отряд падал в постели, как подкошенный, и замирал.

Обычно Лёнчик носил балахонистый наряд, в котором Лодька увидел его здесь в первый день. Но к подъему и спуску флага надевал свой черный матросский костюм (только уже, конечно, без чулок). Видимо, Лёнчик считал, что матроска с короткими штанами придает ему подтянутый пионерский вид, необходимый на торжественной линейке...

Лодька однажды после сигнала "Подъем" заскочил в палату к младшим, чтобы сфотографировать какого-нибудь зевающего лентяя (не для критики, а ради смеха). Лёнчик сидел на заправленной койке и расправлял поверх матроски повязанный алый галстук.

Вожатая Маша назидательно сказала:

— Арцеулов, ходил бы ты всегда в таком виде. А то похож на шпану в своем картузе и великанских штанах.

Лёнчик, поздоровался с Лодькой глазами, а Маше досадливо объяснил:

— Потому что я уж-жасно боюсь комаров. То есть не я боюсь, а мой организм. У меня на комариные укусы повышенно негативная реакция...

Лодька ему посочувствовал, сказал Маше:

— Это возрастное. У некоторых. Меня три года назад в лагере комары тоже ели поедом...

Лодька "щелкнул" сладко зевающего лентяя Андрюшку Гаврина (тот показал язык), и пошел на линейку. Становиться в строй он не стал, потому что была мысль: сделать снимок, разоблачающий "строевого командира" Геночку Брюквина и тем отомстить ему за Лёнчика.

Геночка был ветеран лагеря и завзятый активист. Чтобы Геночку да не выбрали в совет дружины — такого просто быть не могло! А на этот раз он без лишней скромности дал понять старшей вожатой Алле Михайловне, что желает стать председателем совета. У Аллочки, однако, была своя кандидатура — похожая на полновесную тетю восьмиклассница-комсомолка Татьяна Седых, у которой под белой блузкой явственно просвечивал "держатель бюста". Несомненно, фигура более авторитетная и внушительная, чем небольшой, пухленький и вертлявый Брюквин.

— Геночка, знаешь что? — повела дипломатическую линию Алла Михайловна. — Давай сделаем так. Ты по-джентльменски уступишь председательскую должность Танечке, а тебя мы назначим специальным заместителем — командиром по строевым делам. У тебя ведь больше склонностей командовать, а не заседать. А?

Брюквин подумал и снисходительно кивнул. Склонностей командовать у него было больше.

Чаще всего эту склонность он проявлял на Лёнчике Арцеулове.

На утренней линейке полагалось сдавать рапорта. Командир октябрятского отряда сдавал рапорт последним. Черненький гибкий Арцеулов  старательно маршировал по желтому песку площадки к Брюквину, вставал по стойке смирно и салютовал:

— Товарищ заместитель председателя совета дружины! Младший отряд пионерского лагеря "Сталинская смена" к проведению назначенного распорядком дня готов! Настроение бодрое! Больных и отсутствующих нет! Рапорт сдан!

И что дальше? Брюквину бы салютнуть в ответ: "Рапорт принят", и гуляй Лёнчик на место. Но очень часто (примерно через раз) Геночка деревянным голосом отвечал:

— Рапорт не принят. Твой отряд не умеет стоять в строю. Наведи порядок. Кр-ругом...

Лёнчик, не дрогнув лицом (но, конечно, дрогнув в душе) поворачивался через левое плечо и по-строевому мерил тонкими ногами расстояние до своего отряда. Там он проходил вдоль строя, что-то говорил тихонько своим преданным подчиненным (те замирали), отдавал негромкую команду и шагал отдавать рапорт снова.

— Рапорт принят, —  сообщал на этот раз Геночка и снисходительно отдавал салют.

Лёнчик ни разу никому не пожаловался, но другим это наконец надоело. На совете дружины (где Лодька присутствовал, как фотожурналист) Брюквину стали делать внушение. Он, однако, заявил, что, если его выбрали строевым командиром, то пусть не вмешиваются. Он командует всерьез и справедливо требует на линейке дисциплину.

Монументальная председательша Татьяна Седых возмутилась:

— Подумаешь, ребенок в строю ухо почесал или чихнул! Почему ты только Лёнчика гоняешь туда-сюда, а к старшим не придираешься?

Геночка сразу нашел ответ:

— Потому что их уже не перевоспитаешь!

— А тебя еще можно перевоспитать? — поинтересовался Лодька.

— Не твое дело! — возмутился Брюквин. — Ты вообще не член совета!

— Ладно, кончится совет, я тебе напинаю... седалищную область, — пообещал Лодька. Это возмутительное (с точки зрения Брюквина) заявление почему-то не вызвало бурного негодования у лагерного актива, лишь Аллочка погрозила корреспонденту Глущенко пальцем.

Случайное колдовство

Пинать Брюквина Лодька, разумеется, не собирался, он разработал другой план. После каждого "рапорт не принят" у Брюквина делалось очень довольное лицо, следовало только поймать момент...

И вот опять линейка. Вынос дружинного знамени. Знаменосец — стройный белокурый Виталик Ланчиков — всегда шагал со знаменем легко, словно едва касался сандалиями площадки. Слева от него старательно молотил в барабан десятилетний Олежка Банченко. Справа дудела в серебристый горн голенастая и веснушчатая Томка Горячева. Веснушки у нее были такие, словно кто-то обмакнул в коричневую краску толстый палец и беспорядочно запятнал Томкины щеки лоб и подбородок. Во время игры на горне они злорадно отливали бронзой. Томка дула прямо Виталику в ухо. Понятное дело, нарочно. Виталик несколько раз говорил ей по-хорошему: "Уймись ты, холера!" Но она не понимала. Однажды Виталик даже обратился к вожатому Вите:

— Скажите вы этой пятнистой гиене, чтобы не дудела мне в барабанную перепонку, я с шага сбиваюсь.

Витя сказал. А она все равно...

Лодьке  Томка нравилась. Не так, как нравилась недавно Стася, а скорее, как приятель-мальчишка. Он разговаривал с ней, пожалуй, чаще, чем с остальными. Потому что беседовать с Томкой было просто, она никого из себя не строила, рассуждала ясно и коротко, на вопросы отвечала без хиханек-хаханек и дельно.

И вот однажды Лодька спросил ее в упор:

— Чего ты все время изводишь Витальку? Он тебе нравится?

— Пожалуй, да, — сразу ответила Томка.

Лодька посоветовал:

— Скажи ему прямо.

Томка слегка сбилась:

— Ну... я скажу, а он подумает не так. Я ведь не хочу лезть к нему в подруги. Если хочешь знать, у меня, в нашем классе, есть очень хороший друг, с детского сада. Мы с ним всегда рядом...

— А тогда для чего тебе Виталька? — Лодьке стало слегка жаль его.

— Лодик, понимаешь... ну, мне просто хочется, чтобы он разок посмотрел на меня по-хорошему. Сама не знаю, зачем...

— Для начала перестань дудеть ему в ухо!

— Я пробовала. Тогда он совсем не смотрит...

— Заколдованный круг, — сказал Лодька. Чем помочь им обоим он не знал...

Но все же перед этой линейкой Лодька попросил Томку, чтобы Витальку она пощадила. Ничто не должно было нарушать ход линейки до сдачи рапортов. Мало того, Лодька по секрету от Лёнчика попросил двух пацанят из его отряда устроить в строю небольшую возню — объяснил, зачем это надо. И они устроили! И, конечно, "строевой командир" не принял рапорт Арцеулова. А Лодька с аппаратом заранее выбрал позицию — поближе к Брюквину. Когда Лёнчик привычно (и на этот раз даже чуть понурившись — вот удача!) шагал мимо, Лодька навел объектив на Геночкино лицо. Оно светилось удовольствием и ощущением власти.

В лаборатории Лодька сразу проявил и высушил пленку, настроил увеличитель. Скадрировал снимок (он уже знал, что такое "кадрировать"). И получилось — то, что он задумал!

На сильно увеличенной фотографии с левого края был крупно виден Лёнчик. Не весь, а по колено, со срезанным правым плечом, и заметно, что понурый. Изображение получилось не резким, но Лодька так и хотел. Зато Геночка Брюквин сиял во всей красе. Круглолицый, уверенный, полный командирского величия. Ну, прямо фельдмаршал-победитель...

В тот же день большущий снимок под названием "Опять рапорт не принят..." появился в газете "Зрачок" (и никто на этот раз не исправлял букву!). Геночка ходил злющий, а народ шумно веселился.

Лодьке на Брюквина было наплевать, но слегка покусывало опасение: не обиделся бы Лёнчик. Однако тот ничуть не обиделся, сам подбежал и спросил:

— А мне можно такую карточку?

Лодька дал ему припасенный заранее отпечаток. А Лёнчик весело рассказал, что два его "бузотера" заранее признались командиру в задуманном Лодькой плане.

— Поэтому я нарочно сделался такой огорченный...

Больше Брюквин не заворачивал командира Арцеулова для повторного рапорта.

Это был первый случай, когда Лодька помог Лёнчику. А второй произошел через три дня.

Надо сказать, что Лёнчик не пытался навязать себя Лодьке в приятели или хотя бы просто в знакомые. Случалось, они днями не обменивались ни словечком, видели друг друга только издалека. В общем-то оно и понятно. Что у них могло быть общего при разнице возраста в пять лет? Разве что (усмехался про себя Лодька) одинаковые "возрастные особенности": Лодьку в те же года, что сейчас у Лёнчика, безжалостно жрали комары, а еще — Лёнчик так же, как когда-то Лодька в Верхнеборском лагере, отчаянно скучал по родителям. Особенно по маме...

О том, как Лёнчик мается, Лодька выяснил случайно. После полдника он отправился в Привоз проявлять пленки, но вспомнил, что оставил в тумбочке отснятый накануне рулон. Пошел обратно. В этот момент подкатила к "штабному" крыльцу пыльная "Победа", из нее выбрались директорша Хайдамаки и женщина в светлой, похожей на панаму шляпе. Худощавая, с озабоченным лицом.

— Товарищ Арцеулова, вы сразу к сыну или зайдем сначала ко мне? — официальным тоном осведомилась Хайдамаки. — (Лодька, сам не зная почему, придержал шаги, прислушался издалека).

— Рената Мефодьевна, я сразу, если мы обо всем договорились...

— Договорились, но... еще кое-какие формальности...

— Тогда зайдем... — женщина согласно качнула шляпой.

Директорша вдруг спросила:

— А с Лёней вы уже договорились?

— Нет, но думаю, что сейчас договоримся...

Женщины поднялись на крыльцо. "Мама Лёнчика, — мелькнуло у  Лодьки. — О чем это они должны договориться?" Впрочем, какое его дело? Он зашагал к обширному  бревенчатому дому, где располагались мальчишечьи палаты. У входа, на завалинке, обняв себя за колени, притулился Лёнчик.

— Пламенный салют! — бодро сказал Лодька.

Лёнчик слабо улыбнулся, кивнул. Будто хотел сказать: "Извини, мне не до веселья..."

— Ты чего кислый?

Лёнчик глянул из-под козырька. Сказал сразу, будто признание могло облегчить печаль:

— Мама не приехала. Обещала обязательно сегодня навестить, а вот... нету...

Первой мыслью было сразу осчастливить Лёнчика. Но Лодьку словно толкнуло:

— Давай поколдуем, чтобы приехала скорее!

Лёнчик мотнул головой (и, кажется, искра сорвалась с ресниц):

— Не поможет. Все сроки уже прошли.

Лодька присел рядом.

— Я знаю колдовство, которое помогает очень часто... — Захотелось ему сотворить сказку. — Оно простое, но сильное...

Лёнчик недоверчиво улыбнулся.

Лодька сорвал два высоких стебля подорожника, и связал их морским "прямым" узлом (папа учил).

— Держи эти два конца. А я эти. Загадай желание. А как загадаешь, дергай. Если узел порвется, оно сбудется...

Лёнчик, все так же улыбаясь (понимаю, мол, что это игра, но пусть...), помолчал секунду и дернул. С той силой, каким было его желание. А Лодьку тут же обожгло страхом: "Может, это и не его мама была! Или вдруг она уедет, не зайдет!.."

Но получилось так, что лучше не придумаешь. Лёнчик посидел, глядя на порванные стебельки, глянул перед собой, приоткрыл рот... просиял и бросился по тропинке...

Следующим утром сразу после линейки Лёнчик подошел к Лодьке. Дергая под красным галстуком галстучек матроски, проговорил тихо и требовательно:

— Лодик, а как это у тебя получилось? Разве бывает настоящее колдовство? — и глянул из-под темной отросшей челки.

Было бы бессовестно морочить Лёнчику голову.

— Наверно, не бывает настоящего колдовства. По крайней мере, я не умею. Я пошутил...

— Но ведь она приехала!

— Ну да, я видел ее перед этим на улице, она заходила к директорше...

— Разве ты знаешь мою маму?

— Я догадался. Рената сказала ей "товарищ Арцеулова". А потом еще спросила: "Вы сейчас к Лёне?"

— Понятно, — выдохнул Лёнчик. И было как раз непонятно: то ли он радуется, то ли обиделся.

Лодька бормотнул, как маленький:

— Не обижайся. Я это... нечаянно...

Глаза Лёнчика просветлели до ясной синевы.

— Лодь, я нисколечко не обижаюсь! Наоборот! Все так здорово получилось!.. Вот если бы ты обещал, а она не пришла...

"Тогда — жуть", — мысленно добавил Лодька. И торопливо сказал:

— Я нечаянно услышал, что у вас какое-то важное дело. Что-то случилось?

Лёнчик кивнул, но без тревоги и даже с удовольствием:

— Да. Меня хотели завтра отправить в гости к нашим знакомым на юг. Приехал папин фронтовой друг и предложил: давайте, я заберу Леонида к себе, пусть покупается до сентября в Азовском море...

— А ты что?

Лёнчик нагнулся, почесал ногу, которую успели куснуть два подлых комара.

— А как отряд-то?.. Лодь, ты же сам говорил...

— Что говорил?

— Ну... про капитана...

"Вот это да!.. — ахнул про себя Лодька. — Я же говорил тогда так, ради красного словца... — И честно сказал себе: — Я в таком случае ни за что не отказался бы. Ведь море..."

"Правда, не отказался бы? — с грустной ехидцей спросил его будто оказавшийся рядом второклассник в синей сатиновой матроске. Тот Севка Глущенко, что ради вопросов чести вызвал на дуэль боевого офицера, майора. — Подумай получше..."

"До чего же ты въедливый тип", — сказал этому Севке Лодька.

"Вот так-то, братцы-матросики", — подвел итог еще один мальчишка в блузе с якорями и широким воротником. Только не в синей и не в черной, а в коричнево-рыжей и сохранившей под воротником ярко-вишневый цвет...

Где-то он сейчас?..

— Лодь... — осторожно позвал Лёнчик.

— Что?

— Ты... пожалуйста, не проговорись кому-нибудь, как я вчера... скучал... И даже слезу пустил...

— Ничего ты не пускал! Я не видел.

— Один раз пустил, — уточнил со вздохом Лёнчик.

— Я ничего не скажу. Только ты зря боишься. Подумаешь, беда! Я прошлый раз в лагере тоже слезы ронял, если мама не приезжала. Никто не смеялся...

— Я не боюсь, что засмеются! Только наши ребята... они ведь тоже ждут родителей. А приезжают не ко всем. Они услышат такие разговоры, опять расстроятся. Девочки могут даже разреветься... А до конца смены еще целая неделя...

"Всего неделя!" — радостно отозвалось в Лодьке. Потому что большой мальчик Лодя Глущенко тоже скучал по маме. А она не приезжала сюда ни разу. Просто не могла. Была на Севере или уже на пароходе, по дороге к дому... Как она там? Виделась ли с отцом?..

Футболисты

Последние дни в лагере были окрашены грустью близкого расставания. Грусть ощущалась не сильно, однако была постоянной — словно в воздухе растворилась прохладная водяная пыльца. Неунывающий Жора теперь все реже вспоминал одесские и хулиганские песни. Вместо этого пел с ребятами что-нибудь такое, "трогающее душу": "О чем ты тоскуешь, товарищ моряк", "Прощайте, Скалистые горы...", "На Смоленской дороге", "Далёко-далёко у моря...". Даже в суетливой подготовке к заключительной линейке и последнему костру как бы звучали печальные струнки, напоминая о скором отъезде (хотя и по дому все соскучились отчаянно).

Однако случилось посреди  этой недели событие, которое своим азартом и неожиданностью слегка нарушило лирическое настроение.

В гости к "Сталинской смене" заявилась "герценская" команда. То есть не специально в гости, а по пути. Ходили вообще-то в Падеринский бор — пособирать чернику и просто погулять среди настоящего, похожего на тайгу леса. Но раз уж оказались рядом с лагерем, почему не зайти? Появилась мысль сговорить "сталинцев" на футбольный матч. А к тому же, были сведения, что здесь обитает Севкин. Удобный случай, чтобы навестить человека...

В ту пору суровая санитарная инспекция еще не царила над лагерями безжалостно и неумолимо, как в более поздние времена. Встречи "лагерных" с деревенскими ребятами и с гостями из города были делом обычным. Поэтому "герценских" приняли довольно радушно, хотя они и "поломали режим", появившись посреди "мёртвого часа". Их покормили остатками обеда, а в Привозе отыскали Лодьку Глущенко: "Там пацаны из города заявились, тебя спрашивают!"

Компания была не в полном составе, старшие не пришли (оно и понятно, готовятся к институтам). Не оказалось и Славика Тминова — не пустили его без Лешки. И Цурюк не появился — он терпеть не мог ходить далеко, говорил "утомляюсь". Зато был среди ребят Витька Каранкевич. Он не таил обиды на "герценских" после весеннего случая у колонки, даже наоборот — все чаще отирался в этом обществе. Наверно, со "смоленскими" у него не ладились отношения. А еще пришла с мальчишками Раиска Каюмова!

Лодька ребятам обрадовался. И они обрадовались Севкину. Хлопали по спине и спрашивали: "А чё ты ничуть не поправился, стал еще тощее, чем раньше? Плохо кормят?" Он отвечал, что кормят как на убой, только толстеть не получается, если целыми днями носишься с аппаратом, как заведенный.

Тут же Лодька несколько раз щелкнул "Комсомольцем", снимая всю компанию. Борька при этом отвернулся и стал смотреть назад, будто увидал за спиной что-то ужасно интересное...

Да, он, Борис Аронский, тоже оказался здесь. И был он единственный, кто не подошел к Лодьке, смотрел на него, как сквозь толстое стекло. И Лодька смотрел на Борьку так же (или не смотрел вовсе).

Толька Синий, который любил прямоту в отношениях, спросил у Лодьки:

— Вы чё, так и не помирились?

— Да мы, вроде бы, и не ссорились, — шевельнул плечом Лодька. — Просто... разошлись по сторонам. А он чего это с вами сюда намылился? Казалось ведь, вовсе забыл про Стрелку, с "дворцовскими" водой не разольешь...

— Не склеилось у него с "дворцовскими", — объяснил Гоголь. — Ему в поликлинике ухогорлоносая врачиха петь запретила, говорит, что голос порваться может. А без песенок своих нафиг он им нужен?..

Борька тем временем бродил поодаль с Райкой и что-то старательно объяснял ей, показывая вокруг. Будто на экскурсии...

— Я ему говорил, что они его отошьют, — с угрюмым удовольствием вспомнил Лодька.

— Это и понятно, — поддержал беседу Валерка Сидоркин. — Арон среди них, как слон среди балерин. Они же все артисты, друг с дружкой чуть ли не на "вы" разговаривают. Старушкам в автобусе место уступают...

— А ты разве не уступаешь? — вмешался справедливый Фонарик. — Я же видел...

— А ты тоже! Я тоже видел! — не стерпел такого разоблачения Сидоркин.

Фонарик засмеялся:

— Я и не отпираюсь! Мне их жалко. Чего хорошего, когда стоят над тобой и дышат...

— Вы, парни, уступайте кому угодно, — рассудил Фома (сейчас он был явный командир). — Только не "сталинцам", когда играть начнем... — И вдруг обратился к Лодьке: — Севкин, ты за кого будешь играть? За нас или за лагерь?

— Ни за кого, — без раздумий отозвался Лодька. — За вас... то есть за нас я бы хотел, но нехорошо как-то: я же пока в здешней дружине. А против своих — это уж совсем никак... — Лодька умолчал, что в лагерную сборную его и не приглашали, были игроки поопытней, особенно для такой важной встречи.

Словно оправдываясь, он объяснил:

— Буду снимать фоторепортаж. Для истории мирового футбола.

— Жаль, — сказал Фома (без особой, впрочем, жалости). — У нас народу мало. Даже если Райку засунуть в команду, все равно неполный состав.

Однако вопрос решился легко. Фома и капитан "Ирокезов" Стасик Юрашкин быстренько договорились, что будут играть команды по девять человек. И таймы решили сделать сокращенные — тридцать минут.

— А то ведь вы и так умотанные, вон сколько пилили от  города и по лесу, — заботливо рассудил Стасик. Фома бодро ответил, что "ништяк, прорвемся, как матрос Железняк".

...И пошла игра!

Футбольное поле располагалось на дальнем краю лагеря, было оно неровное, с двумя торчащими посреди площадки соснами. Но колдобоины и сосновые стволы никого не смущали.

Судить матч взялся вожатый старшего отряда Николай Сергеич. Судил справедливо. Никто на него не обижался. А играли крепко, было даже несколько свалок — правда, без драки и взаимных обвинений. Вожатая Маша взволнованно переступала на краю "стадиона", держала наготове санитарную сумку. Но обошлось...

Первый гол влепил хозяевам поля Фонарик. Видимо, вратарь "сталинцев" не ожидал, что этот похожий на девочку пацан способен на такие удары издалека! Мяч со свистом прошел у вратаря по пальчикам, болельщики взревели. Впрочем, очень скоро Стасик Юрашкин вколотил гостям ответный гол...

Лодька в своей выцветшей тельняшке носился вдоль поля и даже выскакивал на него, выхватывая из игры лихие кадры. За ним носился Жора. Давал советы, переспрашивал у Лодьки имена "герценских" и голосом Вадима Синявского кричал в мятую жестяную трубу репортажные фразы:

— Нападающий лагерной сборной Анатолий Кравченко лихо обводит полузащитника гостей Каранкевича и... ах, досада! Он упускает мяч под встречным напором городского капитана Неверова, известного также под героической кличкой Фома. Тот мчится к воротам "сталинцев". Опасное положение! Однако защитники сборной лагеря отбивают атаку, передают мяч своим нападающим, которые атакуют в ответ... Прорыв к воротам гостей!.. Удар!.. Го-ол!

С неприятным для гостей счетом "один — два" закончился первый тайм. Фома собрал взмыленных игроков и начал им что-то негромко втолковывать. Не ругался, не укорял. Упрекать кого-то за плохую игру у "герценских" было не принято. Атос часто говорил: "Лучше один раз сказать "спасибо", чем пять раз "хромая обезьяна". Обезьяне это прибавит сил..."

В начале второго тайма рванулись вперед Гоголь, Витька Каранкевич и Костик Ростович (хотя он был защитником). Костик умело паснул мяч Гоголю, а тот не стал бить по воротам, как все того ждали, и уступил это дело Витьке — того никто не "сторожил". Витька и вкатил мяч в ворота — аккуратно так, в сторонке от опешившего вратаря "сталинцев".

Дальше команды вляпали друг другу еще по одному голу, а потом игра стала увядать. Умаялись не только гости, но и хозяева поля. И скорее всего, матч окончился бы с ничейным счетом, если бы не глупость Аронского. Когда игроки лагеря снова пробились к "герценским" воротам, защитник Ростович ловко увел у них мяч и передал Борису. У того и дела-то было — отдать мяч Синему, своему вратарю. Тот бы выпнул его на середину поля — а там и конец игры. Но Борьку, видать, заело спортивное самолюбие. Решил сам ломануться в контратаку. Ну и налетел прямо на Стасика Юрашкина. А Стасик ведь не новичок в таких делах! Мяч сразу оказался у него. Стасик обвел обалдевшего Бореньку как деревянного, и вмазал Синему в левый угол кривых сосновых ворот. А тут и свисток...

"Герценские" собрались под сосной — чтобы малость отдышаться, а потом и двигать домой. Подошел Жора, сказал:

— И чтобы такие симпатичные мальчики и девочка мерили пёхом еще десять верст? Как говорят у нас на Привозе, мы не имеем здесь выгоды размером даже с одну маслину...

Оказалось, что скоро пойдет в город колхозная полуторка, на которой Жора собирается в магазин за фотопленкой для своего "ФЭДа". В кузове достаточно места, чтобы, коме него, Жоры, там поместилась доблестная команда гостей. Это прибавило "герценским" сил и смягчило горечь поражения. Однако вратарь Синий не сдержался, выговорил Борьке:

— Не мог мне, что ли, мячик отдать? Геройство заело, да?

Борька вскочил, раздулся, чтобы ответить Синему полновесно и красочно. Однако Фома тут же возвысил голос:

— Кончайте! Знаете правило: в команде без ругачки!

И тогда дернуло за язык Лодьку. Потому что столько накопилось у него против Аронского, а тут еще этот проигрыш!

— Я сейчас не в команде, значит, могу сказать... Если уж захотел в атаку, надо двигать ногами. А то встал перед Юрашкиным, как афишная тумба на перекрестке...

Борька тяжко задышал, сощурился.

— Кое-кто заткнулся бы, когда не спрашивают. С аппаратиком бегать, это не по мячу бить. Забоялся играть, вот и не пикай...

Лодька засмеялся механическим смехом:

— Ладно, пусть я забоялся. Зато и не лез в игру, как некоторые, команду не подводил...

— Боря не подводил, он не нарочно, — сказал Костик Ростович.

— Конечно, не нарочно! Просто отяжелел, играть разучился, пока дружбу водил с "дворцовскими"...

"Ну, зачем! До чего же это глупо! — Прыгало у Лодьки в голове. — И противно! Я же сам выгляжу дураком!..." — А удержаться не мог.

— Тебя скребет до сих пор, да? — Борькин прищур стал совсем узким и ехидным. — Что они тебя отшили...

— Это тебя они отшили, — с удовольствием внес поправку Лодька. — Потому что не тянешь по воспитанию для их "высшего света"...

— Да мне просто там надоело! — Борька для убедительности сжал кулаки. — Понятно тебе?! "Дворец" летом не работает, вот я и не стал ходить! Просто ушел, потому что нечего там делать!.. И по крайней мере, подметных писем никому в окна не бросал!

— А что за письма? — простодушно спросил Костик Ростович.

— А такие! "Мне на вас наплевать! Я разрываю все нити!" Все хохотали до упаду.  Особенно Стаська... "Ой, — говорит, — помру! Разрывает он!.."

Фома качнулся к Лодьке. Видимо, решил, что он сейчас кинется к Борьке, расшибет о него аппарат. Но Лодька просто качнулся. Перехватил "Комсомолец" на длинном ремешке, чтобы забросить за спину. Не собирался он драться с Борькой, каким бы тот ни был сейчас. Даже мысли такой не появилось. Хотя лицо будто прошило изнутри горячими иглами.

Он заставил себя встать прямо и спокойно. Сказал почти сочувственно:

— Теперь и над тобой они смеются.

Потом поправил на плече ремешок.

— Ладно, ребята, пока... Пойду проявлять пленку, на которой великий футболист Аронский в героическом столкновении со Станиславом Юрашкиным...

И пошел, не оглядываясь.

И думал: "Значит, она все же виделась с ними... И неужели она правда так сказала? Так смеялась? Ну ладно, не стала встречаться, ее дело... Но зачем издеваться-то? Неужели наплевала на все, что было?.."

А ведь было столько хорошего! Каток, прогулки по снежным улицам, игра "Острова"... Теплое дыхание у щеки... Доверчивые слова...

Нет, Лодька был не дурак, он знал из книжек и слышал от опытных людей, что первая любовь не бывает долгой и счастливой (тем более, что никакая это не любовь!). Но память-то о ней могла ведь остаться хорошей...

"Неужели она правда смеялась?"

Он почему-то поверил Борьке, хотя и ненавидел его в тот момент. Очень уж была у Борьки правдивая интонация, "максимально приближенная к естественной ситуации", как сказала бы Агния Константиновна).

Проявлять пленку не хотелось. Лодька почему-то очень устал. Похоже, что больше, чем футболисты. Хотел даже пойти в палату и, несмотря на всякие запреты и режимы, бухнуться на заправленную койку. Но в дом не вошел. Измученно присел на завалинку, где недавно устраивал колдовство для Лёнчика Арцеулова. Положил на колени аппарат, стал смотреть перед собой.

Проходили мимо люди, на Лодьку не глядели. Все, кроме одного. Но один... то есть одна — конопатый трубач Томка Горячева — мимо не прошла. Села рядом.

— Переживаешь за своих, да? Но они ведь тоже замечательно играли. Героически...

— Что? — удивился Лодька. Сперва не понял даже, о чем она. Потом со слабой улыбкой мотнул головой. — Нет, Том... Да я вообще не переживаю, с чего ты взяла...

— Но я же вижу...

— Ну, я... да, переживаю. Только не из-за футбола...

— Дома что-то случилось?

— Не дома... С бывшим другом поругался, — вдруг сказал Лодька. И вырвалось дальше: — Да начхать мне на него! Но он... такое наговорил... Скотина...

— Что-то совсем плохое? — тихонько спросила Томка.

И Лодька... Казалось бы, с какой стати ему изливать душу перед Томкой Горячевой, нескладной, некрасивой девчонкой, которую до лагеря и не знал? Больше не нашлось, перед кем? Или потому, что понимал: Томка никому ничего не разболтает? Или потому, что ощущалось в ней такое вот... настоящее понимание?

В общем Лодька начал говорить и выложил все. Про давнюю дружбу с Борькой, про "Дворец", про обиды и горечи.

И про Стасю...

Говорил, говорил, нагибаясь и расчесывая желтыми от реактивов пальцами такие же пропитанные химикатами щиколотки и ступни (столько раз проливал на них из ванночек проявители и закрепители). А потом... случилось такое, о чем Лодька вспоминал без стыда и даже с горьким облегчением. Он отвернулся, уткнулся лбом в бревенчатую стену и заплакал. Сильно заплакал, взахлеб. Вздрагивая плечами...

Томка не стала успокаивать его сразу. Молча посидела рядышком (хорошо, что не было никого поблизости). Потом положила твердую ладошку на Лодькину укрытую тельняшкой спину.

— Лодик, ты не прав...

Он удивленно обернулся. Начал вытирать подолом тельняшки лицо.

— Почему не прав?.. Ты про что?

— Я про Стасю... Лодик, я ее знаю, мы по соседству живем и учимся вместе. Она не такая. Она может обидеться, но смеяться над человеком при других... Нет, Лодик, она это не будет ни за что...

Лодька мокрыми глазами смотрел с виноватостью и надеждой.

— Ты уж мне поверь, — сказал Томка.

И Лодька поверил. Не совсем, наполовину, однако стало легче...

ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ

Воскресенье, 19 августа...

Глава 1. Лёнчик Арцеулов

После лагеря

Старший отряд "Сталинской смены", в котором числился Лодька, иногда называли "Студентами". Его вожатый Николай Сергеич (а для своих — Коля или даже Никола) учился на третьем курсе пединститута и был одержим студенческой романтикой. Когда на первом сборе отряды выбирали для себя песни-гимны, Николай предложил старшим "Гимн студенческой молодежи". И даже спел без всякого музыкального сопровождения начальный куплет:

Песня студентов над миром несется,

Руку даем мы друзьям молодым.

Чистое небо и яркое солнце

Дымом пожарищ затмить не дадим!..

Он объяснял, что скоро многие из старших пионеров станут студентами. Некоторые через три года, а есть и такие, кто в этом году — если после семилетки пойдут не в восьмой класс, а в техникумы...

Лодька после экзаменов тоже подумывал — не податься ли в техникум? А чего? Не маленький уже, свидетельство об окончании неполной средней школы — вот оно...

Лодька сказал про это маме. Она села к столу, подперла кулаком подбородок. Глянула на него, пряча встревоженность за чуть насмешливой грустью.

— Севка, давай откровенно. Посмотри на себя. Какой ты студент...

Лодька надулся и ответил, что дело не во внешности.

— А я не про внешность, а про "внутренность". У тебя же все мысли еще про футбол и про стрельбу из рогаток...

Лодька сказал, что не все. Потому что были еще мысли про любовь, про ненаписанную повесть, про загадки вселенной, про жизнь и смерть, про непонятность человеческих характеров, которые допускают измену. А что касается футболов и рогаток, то... да, было и такое, но...

— Одно другому не мешает, — сказал он.

— Может быть... — кивнула мама. — Но мы с папой так хотели, чтобы ты закончил десятилетку и пошел в вуз...

— Туда ведь можно и после техникума...

— Ну, допустим... А куда ты собрался нынче поступать? В педагогическое училище? Или в фельдшерско-акушерское, где Галя?

— Почему?! В машиностроительный!

— С твоими-то познаниями в математике... И у тебя что? Прорезалась склонность к машиностроению?

Мама, как всегда, была права. Не прорезалось у Лодьки склонности к машиностроению и вообще к инженерным профессиям. Просто хотелось разнообразия. И не очень-то тянуло обратно за школьную парту.... Но, с другой стороны, это какая волынка — опять готовиться, сидеть над учебниками, обмирать на вступительных экзаменах...

— Я подумаю, — солидно сказал он, чтобы не уступать сразу.

— Подумай, подумай... В лагере у тебя будет четыре недели, вернешься в конце июля, а экзамены в техникуме с августа. Успеешь, если решишь...

Но в лагере Лодька уже не думал о техникуме. И отрядное звание "студент" воспринимал, как веселое прозвище, не более... Впрочем, внутри отряда вращался он не часто, делами его занимался мало. Больше проводил время в Привозе, в компании Жоры, или носился с аппаратом по лагерю.

Кстати, Жора выполнил обещание, данное в начале смены: пожертвовал свой старенький "Комсомолец" для приза лучшему фотографу. И, конечно же, таковым единогласно признали Всеволода Глущенко. Никто даже не пикнул против. С таким вот трофеем и явился Лодька домой.

Мама вернулась из поездки на два дня раньше Лодьки. Загоревшая не меньше сына (хотя, казалось бы, на Севере не курорт). Ей удалось повидаться с мужем, и она говорила, что все не так уж плохо (она ожидала худшего). Скверно только, что опять затягивается пересмотр дела (а знающие люди даже посоветовали: лучше не ворошить, чтобы не сделать хуже, а терпеливо ждать конца срока). "Но папа сказал, что не будет опускать руки, потому что есть еще надежда", — сообщила мама Лодьке. Он приуныл: "Знаем мы эти надежды..." А чтобы утешиться, стал разбирать привезенные из лагеря снимки.

Рассматривал карточки и чувствовал, что скучает по лагерю. Кажется, это называется "ностальгия". Но печаль была не резкая, без горечи, а, скорее, сладковатая. И в памяти постоянно вертелась отрядная песня. Вот ведь странно: в лагере ему в сто раз больше нравились Жорины песни, а сейчас прилипла именно эта:

Воля друзей, верных друзей,

Атомной бомбы и пушек сильней.

Силой полна, дружбой сильна —

К миру дорога у нас одна...

Лодька не вдумывался в плакатные слова, но мелодия никак не уходила из головы. И все время помнились освещенные вечерними лучами сосны.

Жаль, что все так быстро кончилось...

Разъезжались торопливо, прощались поспешно, хотелось домой. Никто не договорился даже повстречаться как-нибудь, вспомнить лагерные денечки. А теперь Лодька понимал: был бы рад любой встрече. Да вот пока не получалось...

Зато хорошая встреча получилась у него с Львом Семеновичем. Лодька притащил ему кучу своих снимков, похвастался аппаратом. Лев Семенович сказал, что "Комсомолец" — простая, но очень удобная камера и позволяет умеющему человеку делать прекрасные снимки. Сложность лишь в том, что для увеличения негативов форматом шесть на шесть нужен громоздкий и дорогой увеличитель.

— Знаю, большущий, как трактор. У нас в лагере был такой...

— У меня тоже имеется. Когда захочешь, приходи и печатай. Даже если меня не окажется дома...

Лодькины снимки он хвалил. И, судя по всему, не из вежливости, по правде. Особенно понравился ему кадр с Геночкой Брюквиным и Лёнчиком. "Рапорт опять не принят..."

— У тебя, друг мой, определенные репортерские задатки. Поймал момент...

Через несколько дней Лодька пошел на Стрелку, раздал там "футбольные" карточки ребятам. Только снимок, на котором Борька Аронский обалдело замер перед Стасиком Юрашкиным, он с собой не взял. Сперва хотел, а потом передумал. Показалось вдруг, что это будет, словно стреляешь в безоружного. И не Борьку жаль, а самому противно. Он засунул карточку в дальний ящик стола.

Впрочем, Борьки на Стрелке все равно не оказалось. И слава Богу...

Настроение на Стрелке было какое-то жидковатое, делать ничего не хотелось. Мячик  гонять — народу мало, пойти купаться на Пески — лень топать по жаре. Сыграли в чику, Лодька выиграл у Синего три пятака, отдал их Славику Тминову, чтобы тот мог попытать счастья, а сам рассеяно зашагал... куда зашагал? Вот идиот-то! Ноги сами понесли на угол Челюскинцев и Хохрякова, к дому, где обитала Станислава Каневская.

Зачем?!

Судьба пожалела Всеволода Глущенко, остановила его неожиданной встречей.

— Лодик! Здравствуй...

— Лёнчик!

Тот появился на улице Дзержинского словно с лагерной линейки (видать, комариная пора в Тюмени кончилась). Правда, не было пионерского галстука, но по-прежнему блестел на матроске подаренный Лодькой значок.

— Куда топаешь? — спросил Лодька.

— Я хотел навестить ребят из нашего отряда, которые недалеко живут. Но никого нет дома...

— А ты сам-то где живешь?

— Вон там!

Оказалось — в деревянном одноэтажном доме с большущими окнами, на углу Дзержинского и Ленина. На таком знакомом для Лодьки месте, в квартале от Спасской церкви. Странно даже, что не встречались раньше. (А может и встречались, да большой Лодька не обращал внимания на незнакомого восьмилетнего пацаненка.)

— Значит, домой?

Лёнчик невесело кивнул.

— И что будешь делать дома?

Лёнчик вскинул темно-синие глаза.

— Понятия не имею, — сказал он с печальной честностью. — Так бы и сбежал обратно в лагерь...

— Ностальгия... — глубокомысленно заметил Лодька.

Лёнчик кивнул. Видимо, он знал это слово.

Лодька зачем-то подергал галстучек его матроски. Осторожно так. Лёнчик неуверенно улыбнулся. Тогда Лодька сказал:

— Лёнчик, пойдем купаться! На Пески...

Сам он в этом году выбил у мамы разрешение ходить на Туру и купаться, когда вздумается. Мама согласилась, хотя и с таким выражением лица, словно заранее видела сына посиневшим и бездыханным.

— Но только не в одиночку. Даешь слово?

Лодька дал.

И теперь он вовсе не нарушал это слово, потому что был не один.

Лёнчик просиял. И подскочил так, что успел подрыгать в воздухе ногами.

— Идём!

Но Лодьку сразу зацарапало опасение:

— А тебе не влетит, если узнают?.. Или... ты дома не скажешь?

— Скажу, конечно! Никто не заругает, если узнают, что я был с тобой! Мама говорит, что ты надежный человек!

— Откуда она это взяла?!

— А я рассказал ей про твое колдовство!

"Еще не легче!"

— Дернуло тебя за язык! Она, небось, подумала: обманул моего ребенка. В чем тут надежность-то?

— Ничего она не подумала! Она сказала... вот как сказала: "Он поддержал тебя в трудную минуту. На этого человека можно положиться, он твердый"...

"Ага, прямо гранитный. Видела бы она, как тогда ревел рядом с Томкой..."

Лёнчик спросил упавшим голосом:

— Ты раздумал?

— Идем!

После этого несколько дней подряд Лодька и Лёнчик ходили на Туру. Обычно к трем часам Лодька появлялся на перекрестке, у дома, где жили Арцеуловы, Лёнчик выскакивал из калитки, и они шагали к деревянной лестнице, что с площадки на улице Семакова вела по откосам к речной воде.

Лёнчик топал босиком — он окончательно уверился, что комариное племя утратило свою коварную силу. "Командирский" костюмчик с якорями он теперь таскал на себе постоянно. Тот из черного стал пятнисто-серым и заметно съежился.  Оно и понятно: в этой одёжке Лёнчик дважды прыгал в воду с причальных мостков на лодочной переправе, а однажды вместе с Лодькой попал под грозовой ливень. После дождя они шлепали по мокрым тротуарам (Лодька снял полуботинки) и дышали запахом оживших после жары тополей. Лодька глянул на облепившую тощего Лёнчика матросу и снисходительно заметил:

— Обветшала твоя морская форма...

— Да! Мама сказала: донашивай  этим летом. В будущем году станет мала.

— Мне после второго класса  мама сказала так же. Только моя матроска была не черная, а синяя...

— Лодь... а моя мама спрашивает: почему ты ни разу к нам не зашел?

— Ну... как-нибудь потом. Сейчас я вон какой обтрепанный, штаны мятые...

Лодька боялся, что в глазах мамы Лёнчика окажется не "надежным человеком", а подозрительным уличным пацаном, с которым не следует никуда отпускать сына. Тем более, что Ольга Игнатьевна Арцеулова была известным человеком — редактором на Тюменском радиоузле...

А отец Лёнчика  был пилотом. С аэродрома у деревни Плеханово летал на маленьких пассажирских самолетах в разные районные центры области. Лёнчик обмолвился как-то, что отец дважды брал его в рейсы: в Ялуторовск и в Тобольск.

— Интересно было?

— Интересно... только меня почему-то укачивает. Папа обещает, что потом привыкну... Лодь, а кто твой папа?

— Он был морским штурманом во время войны, ему покалечило руку. Теперь он работает на Севере. В долгой командировке...

— Это в его тельняшке ты ходил в лагере, да?

— В его...

Иногда Лодька думал, что надо бы привести Лёнчика на Стрелку, познакомить с ребятами. Но каждый раз появлялась опаска. Нет, не боялся он, что захихикают: вот, мол, нашел дружка-маломерка. "Герценские" не такие. Вон, десятиклассник Шурик нянчится с первоклассником Славиком, и это всем кажется нормальным делом. Но Лодька не хотел, чтобы Лёнчика видел Борька. Словно оберегал от дурного глаза... А еще чудилось ему, что на Стрелке могут случиться события, от которых Лёнчику лучше быть в сторонке. Такое вот непонятное предчувствие...

Сбылась мечта...

Мама потрясла несчастного Лодьку за плечо в восемь утра. Дребезжащее радио на кухне исполняло гимн:

...Нас вырастил Сталин, на верность народу,

На труд и на подвиги нас вдохновил...

Лодьке не хотелось ни труда, ни подвигов.

— М-м-м...

— Севушка, у меня к тебе дело...

Он не разлепил ресниц.

— Прямо сейчас?

— Да, моя радость. Надо отнести Ирине Тимофеевне материю и выкройку для юбки...

— Мам, ну, зачем мне юбка? — (А спать так хорошо.) —Я кто, шотландец?

— Не остри. Юбка для Валентины Георгиевны. Она попросила меня передать отрез, я обещала. И сделать это необходимо до девяти. Ирина Тимофеевна опасается, когда к ней приходят с такими делами  в рабочее время...

— Я не понимаю... — Лодька все еще глупо надеялся на милосердие судьбы. — Какой-то Валентине Георгиевне нужна юбка. А Ирина Тимофеевна чего-то опасается... А я-то здесь причем?

— Всеволод!

— Ну чего "Всеволод"? — простонал он. — Человек не имеет права поспать досыта в последние дни каникул?

— Во-первых, еще не последние. Во-вторых, сможешь спать и после каникул. Восьмиклассники наверняка будут учиться во вторую смену...

— Вот подарочек! — Лодька приподнялся на локтях. — Куда смотрит ваше Гороно?! Вместе с дорогой и любимой Гетушкой...

— Смотрит куда полагается.

— Ага, "куда полагается"! Зачем вообще эта контора!

— Чтобы я могла получать в ней зарплату. Кормить себя и своего ненаглядного отпрыска...

— Я же говорил: пойду в техникум, Дали бы стипендию...

— Дали бы. Сначала прямо там, а потом еще на улице, вдогонку... Вспомни свое Свидетельство, математик...

— А чего! У меня, между прочим, по геометрии четверка!

— Кажется, единственная во всей ведомости...

— Чего-о!! — Ошарашенный такой клеветой, Лодька задрыгал ногами, отбросил одеяло.

Мама засмеялась:

— Должна же я была тебя как-то встряхнуть... Или принести кружку с водой?

— Сплошная инквизиция... И после этого говорят о родительской любви...

— Правильно говорят... Сверток на моем столике, в желтой бумаге. Завтрак на плите. Я пошла, у нас сегодня проверка отчетности...

Лодька пошел к умывальнику чистить зубы (порошком со вкусом штукатурной крошки). Мятый черный репродуктор (еще военного времени) с засиженным мухами проводом бодро голосил:

Сталин и Мао — братья навек!

Братья навек!

Братья навек!...

— Ну, братья так братья, — плюясь порошком, сказал Лодька репродуктору. — Чё орать-то...

За окном, на ближней станции злорадно протрубил паровоз. Возможно, он тащил поезд "Москва-Пекин". И, наверно, поэтому репродуктор не унимался:

Москва — Пекин!

Москва — Пекин!

Идут-идут вперед народы!

За мирный труд, за прочный мир

Под знаменем свободы!..

"Какая уж тут свобода, подняли ни свет, ни заря..." (Хотя, по правде говоря, были и свет, и заря, и яркое утреннее солнце, и веселые воробьи за окном).

Лодька съел прямо со сковороды вермишель (скользкая и противная!) с жареным карасем (костлявый такой, весь язык Лодьке исколол). Похлебал чаю, взял сверток и пошел выполнять "подпольное поручение".

Передача свертка прошла быстро и незаметно. Без четверти девять Лодька уже выкатился со двора на улице Семакова, где находилась контора с Ириной Тимофеевной.

А что дальше?

Ну, не домой же идти! Может, на Стрелку? Но едва ли кто-то из "герценских" появится там в такой час (не всех же родители подымают спозаранок из-за юбок и всяких там Ирин Тимофеевн!).

Лодька пошел по улице Семакова к центру. В канавах не так густо, как в июне, но все равно празднично цвели августовские одуванчики. Лодька привычно радовался причудливой старине домов и разлапистой зелени рябин и кленов. И так же привычно готовился "не смотреть" в сторону ненавистного здания на углу Республики. И не стал смотреть. Глядя направо, свернул за угол Реконструктора, чтобы заскочить в "Подписные издания" — вдруг так же, как год назад, увидит там новинку в "приключенческой" рамке?

У магазинных дверей Лодька убедился, что он дважды растяпа. Во-первых, магазин открывался только в одиннадцать утра (надо бы помнить!). Во-вторых, сегодня он не должен был открыться вовсе: понедельник — выходной для всех магазинов день!

Лодька сказал себе ласковые поощрительные слова и, наплевав на правила уличного движения, пересек улицу Республики прямо через газоны. (Тем более, что транспорта было всего-то — раздолбанный синий автобус вдали да скрипучая пролетка с полусонной (как Лодька в восемь утра) кобылой...

По северной стороне стояли кирпичные дома — бывшие конторы и магазины всяких дореволюционных купцов. Косые лучи высвечивали узорчатый рельеф карнизов, орнаментов и арок. Блестели стекла витринных окон с частыми переплетами. Посреди фасадов топорщилось завитками кружево кованых ворот. Ворота, как правило, были открыты, у некоторых створок нижние края давно вросли в землю, среди одуванчиков и подорожников.

Лодьке вздумалось проверить свой сон. Вернее, повторить его ощущения.

Снилось ему прошлой ночью, что он идет по солнечной и совершенно пустой улице, мимо этих вот  домов и ворот, но не нынешний он Лодька, а еще Севка. Тот, в котором живет немало всяких опасений, примет и неизвестно откуда налетающих тревог (будто их сейчас меньше!). Идет и останавливается у чугунных створок. Что-то необъяснимое тянет его заглянуть вглубь двора. Ворота (в отличие от многих других) лишь слегка приоткрыты. Севка вставляет сандалии в нижние отверстия металлического узора, прижимается коленями и лицом к холодным завиткам. Створка с "прилипшим" к ней Севкой ржаво скрипит и отъезжает. Он оказывается в пахнущей влажными камнями тени. Сверху нависает сводчатый кирпичный потолок проезда. За проездом — широченный, вымощенный бугристыми плитами двор. Даже не двор, а уходящая в сизую дымку площадь. В этой дымке, далеко от Севки, происходит какое-то действо. Мельтешат, сходятся и разбегаются, размахивают руками сизые, размытые в пространстве фигурки. Похоже,  что в шляпах и плащах...

Севка не сразу понимает, что это — война. Не нынешняя, а старинная — со шпагами, копьями и кинжалами. И бесшумная — потому что далеко.

Страшно Севке, но его очень тянет подойти поближе. И не любопытство это, а какая-то самому ему непонятная, но настойчивая потребность. Будто он что-то позабыл, а подойдет — вспомнит...

Севка спрыгивает с чугунного узора, делает по плитам шаг, другой... Человечки в плащах (на самом-то деле не человечки, а большие, только далеко) вдруг замирают, опускают клинки. И понятно Севке — они смотрят в его сторону. Что этому мальчишке здесь надо? Один человечек берет под мышку копье, размеренно идет в Севкину сторону и при этом быстро увеличивается.

Ясно, что не с добром он идет!

Севка отбегает назад, снова встает на узорчатую створку, смотрит сквозь чугунное кружево.  Человек, видимо,  доволен: мальчишка оказался за границей их пространства. Он той же размеренной походкой идет обратно —  чтобы снова защищаться и нападать...

Севка опять прыгает на плиты. Вновь делает несколько шагов туда. И тот же человек той же деловитой (но и раздраженной!) походкой начинает приближаться к нему...

Так повторяется несколько раз — с механической одинаковостью заводной игрушки. Севка понимает, что, пока у него есть возможность спрятаться за тяжелыми переплетами ворот, он в безопасности. Но если перейдет невидимую грань, тогда... Что тогда — непонятно. Но, скорее всего, на знакомую солнечную улицу он уже не вернется... Безвыходность какая-то! Не приблизишься — не разгадаешь непонятное. Жалко им, что ли? Он же не ни чей не враг, не шпион ни с какой стороны! Посмотрел бы только, вот и всё...

С этой досадой и неразгаданностью Севка (превращаясь в Лодьку) и ощутил мамины толчки...

Сейчас хотелось взглянуть: есть ли здесь что-то похожее на сон? Вдруг отзовется какой-нибудь стрункой, подсказкой?..

Похожее, конечно было. Почти такие же, как во сне, ворота. И широкий двор за ними. Только был он поменьше, чем во сне, и никто на его плитах не устраивал схваток и дуэлей. Ходили две белые осторожные кошки, вот и все. Двор обступали похожие на кирпичные сараи строения и двухэтажный дом — такой же старый, с карнизами и орнаментами, как на улице.

Но все это Лодька отметил между делом, за секунду, потому что сразу его взгляд уперся в синюю небольшую вывеску с серебристыми буквами. Вывеска прибита была почему-то не на улице, а на боковой стене проезда, хотя и близко от тротуара.

Тюменская городская детская

БИБЛИОТЕКА

Лодька знал, что она где-то в этих краях, но вывеску не видел ни разу. (Потому что не искал!) А теперь остановился. Сразу вспомнились Борькины хитрости со "Шхуной "Колумб". А чего останавливаться! Все равно он там не записан, вместо книжки покажут шиш...

Но ниже вывески было небольшое объявление, написанное на жести: "Часы работы с 9.00 до 18.00. Читальный зал в летнее время с 9.00 до 19.00".

"Но если тебя так уж интересует эта книга, пойди в читальный зал. Посиди и почитай там... — рассудил однажды Эдик Савойцев. — Туда можно без всяких документов..."

Тогда книжка Лодьку интересовала не "так уж". И не очень-то тянуло сидеть за столом среди всяких там очкастых отличников и примерных девочек с бантиками. Но царапнула холодноватая интонация Эдика. И хотелось разобраться: почему Борька хитрит? Отчего он все чаще смотрит на него, на Лодьку, не как на старого друга, а как на случайного приятеля... Теперь же все это было позади, а читальный зал — вот он! И едва ли там в такой ранний час (и к тому же в каникулы!) много народа.

Левее вывески была прибита фанерная стрелка с красным словом "Библиотека". Она указывала на двухэтажный дом в конце двора. И Лодька пошел к нему по бугристым плитам среди которых белели мелкие ромашки.

Потянул тугую, с противовесом, дверь. В полутемном коридоре пахло книгами, книгами и книгами. Так же, как во взрослой библиотеке (Спасской церкви!), куда ходил с мамой. Желтая лампочка освещала крашеные, как в школе, двери. На левой — табличка "Читальный зал". Эта дверь открылась легко, Лодька шагнул.

— Здрасте...— это он девушке (или молодой тетеньке) — она что-то читала за солидной, похожей на магазинный прилавок стойкой. Славная такая, с пшеничной косой вокруг головы (если распустит — будет, как Стася). Девушка подняла лицо и сразу надела очки (а читала без них!).

— Доброе утро, первая ласточка... По-моему, ты новенький, я тебя не помню.

— Да... Я хотел спросить... Мне говорили, будто к вам можно записаться без документов. Просто приходить и читать. Правда?

— Совершеннейшая правда! Только я впишу в журнал твое имя и адрес. Это не секрет?

— Не секрет... — заулыбался Лодька. Подошел к стойке. Девушка, сняв очки, записала в конторской книге, где он живет и как зовут.

— А Всеволод — это как? Сева?

— Можно Сева. А лучше Лодька. То есть Лодя...

— Интересное имя... А я — Наталья Петровна. Есть еще Елена Климентьевна, моя сменщица, но она в отпуске, я пока тут одна... Что будем читать, Лодя?

"Шхуна "Колумб", писателя Трублаини", —  готов был ответ. Но кто-то умный и находчивый словно толкнул читателя Глущенко под ребро.

— А... Я хочу спросить... может быть, у вас есть "Три мушкетера"?

Это он почти без надежды. В четырнадцать лет кто верит в чудеса? Но замечательная Наталья Петровна (скорее даже просто "Наташа", но ведь не скажешь это вслух) ответила понятливо, почти как заговорщица:

— Представь себе, есть. Единственный истерзанный экземпляр дожидается сегодняшнего читателя на полке. Тебе, Лодя, повезло...

И вот она, долгожданная книга! Толстенная, с разлохмаченными по краям листами, с тремя шпагами, оттиснутыми на размякшем коленкоре. Мечта и счастье... Лодька чуть не прижал распухший том к груди. Заоглядывался: где присесть?

— Забирайся на диван, — посоветовала Наталья Петровна. — вон там, в углу. Самое уютное место. Можешь даже сбросить башмаки и залезть с ногами. В библиотечных правилах нет на это строгого запрета.

Она была такая хорошая, что Лодька даже решился на дурашливое признание.

— С ногами нельзя. У меня в носке на пятке дырка...

— Что за беда! Я на твою пятку смотреть не буду, а больше никого нет.

Лодька устроился на покрытой мелкими трещинками клеенчатой обшивке. Диванные пружины струнно загудели в ответ на его возню. Лодька положил раскрытый том на диванный валик. Скинуть башмаки он сперва не решился, но скоро это случилось как-то само собой. Вместо брезентовых полуботинок  оказались на Лодьке сапоги с отворотами и шпорами, а сам он — в седле. Закружили его тесные улицы, где слышалось цоканье подков и бередящее душу звяканье длинных клинков...

Мушкетерские дворы

Квадратные часы над стойкой с Натальей Петровной деликатно, с негромким дребезжаньем отмеряли быстротекучее время. И отметили половину третьего, когда закончилась "обмирательная" (до остановки дыхания!) история с алмазными подвесками и Мерлезонским балетом.

В читальном зале так никто больше и не появился. Солнце перемещалось по блестящим желтым столикам.

Наталья Петровна, которая полдня тоже что-то читала почти не отрываясь, окликнула Лодьку:

— Ты сидишь уже пять часов. Без обеда. Хочешь чаю с булочкой?

— Что!.. Ой, нет, спасибо...

Какой уж там чай! Лодьке хватало того, которым он утром необдуманно запил жареного карася. Пол-литровая кружка! Знать бы заранее... Грубое устройство человеческого организма не считается с миром литературных фантазий. Лодька понял, что дальнейшее промедление "чревато последствиями". Где спастись от этих последствий, Лодька спросить ни за что не решился бы.

Он сдал книжку Наталье Петровне. Пританцовывая, спросил:

— А завтра можно прийти?

— Ра-зу-ме-ет-ся! Иначе мое присутствие здесь теряет смысл. В июле занимались те, кто готовился к вступительным экзаменам, а  сейчас как на вымершем острове... Если задержишься, не волнуйся, я отложу книгу...

— Спасибо! — И Лодька рванул во двор. Должна же где-нибудь там быть деревянная будочка специального назначения!.. Ага, вон она, за тополями!

...Обратно через двор Лодька не пошел. Пришлось бы шагать мимо окон "читалки", и его могла заметить Наталья Петровна, Сразу догадалась бы, почему он танцевал... "Мерлезонский балет" (хи-хи). Лодька оглянулся. В пяти шагах от будки стояла полуразрушенная кирпичная стена. В ней виднелась узкая дыра. К дыре вела по травке тропинка. Есть тропинка — есть путь! Куда-нибудь да приведет! Неизвестность — она всегда привлекательна. Особенно, если начитался приключений.

Лодька шагнул в дыру.

За стеной был почти такой же двор, только более заброшенный. Здесь царила та же солнечная пустота, что на улице, которую Лодька недавно видел во сне. Висящие в воздухе летучие семена, редкие бабочки, беззвучие. В дальнем краю подымалась из репейников еще одна кирпичная стена — с полукруглыми углублениями (похоже не внутренность маленькой цитадели). Над стеной — торец дома с наполовину обвалившейся штукатуркой. На серой штукатурке — остатки надписи: "...рская Н.Ларiонова. Мех..." Видимо, до революции какой-то Н.Ларионов занимался в своей мастерской мехами или механизмами. Слава от стены торчала развалившаяся садовая беседка с точеными перилами и столбиками. К ней опять же вела тропинка. За беседкой Лодька увидел в дощатом заборе осевшую полуоткрытую калитку...

Третий двор (тоже пустой) был интересен тем, что в нем косо, по диагонали, стоял двухэтажный длинный сарай с галереей вдоль сеновалов и тонким деревянным кружевом под кривой крышей. Интересно, кому это приходило в голову украшать такой хитрой  резьбой хозяйственное строение? Ведь если в нем когда-то кто-то обитал, то явно не люди, а коровы или лошади...

Может, ничего особенного и не было в этих запустелых дворах (совсем рядом с городским центром!), но Лодька-то лишь несколько минут назад вынырнул из мира дворцовых интриг и старинных парижских улиц. Понятно, что везде ему чудился налет необычности. К тому, же в памяти все еще сидел сон про таинственный двор с бойцами-призраками. Нет, на этих дворах призраки пока не встретились, но кто знает, что будет на следующем...

На следующем оказалось низкое здание какой-то мастерской, свалка железной рухляди, и длинный бревенчатый склад с засовами на широких воротах. На всех воротах было написано черными громадными буквами: "НЕ КУРИТЬ!" А кому тут курить, если вокруг ни души? Не Лодьке же!

У самых ног Лодька увидел чугунную крышку люка с выпуклой надписью "ТЕЛЕФОНЪ". Опять же старина! Интересно, там и сейчас есть провода, или остался только туннель — вроде подземного хода под старинной усадьбой?..

Лодька пожалел, что за длинным, с дырой среди досок, забором не оказалось еще одного двора. Там тянулась улица Володарского. Может, стоило перейти ее и попытаться проникнуть на другие столь же привлекательные территории? Наверняка через них можно — от улицы к улице — добраться до речных откосов. И это в тыщу раз увлекательнее, чем топать знакомыми кварталами! А то столько лет жил в родном городе и не ведал, что есть в нем такие места!.. Но Лодька спохватился: он обещал в четвертом часу оказаться у дома Арцеуловых, помаячить перед окнами. Лёнчик выскочит, и они вдвоем отправятся на Пески...

Лёнчик и правда выскочил из калитки. Но без радости на лице. Сказал, что купаться ему теперь не велят.

— Видишь? — он ткнул пальцем в аккуратную болячку на нижней губе. — Называется "герпес". Мама сказала, что это от излишнего бултыханья в Туре. Нельзя в воду до пятницы...

— Бедняга... Значит, будешь скучать дома?

— Ну... я, наверно не буду уж так уж скучать. Появились Федя и Никита, мальчики из нашего отряда. Они, когда вернулись из лагеря, сразу уехали к бабушкам, один в Парфеново, другой в Войновку, а вчера вернулись. Они живут недалеко. Скоро придут, мы что-нибудь придумаем...

Лодька понял: не так уж Лёнчик огорчен своим "герпесом". Наверно, ему надоело каждый день мотаться на Туру. В самом деле — одно и то же. Ну побултыхались, поплавали в желтоватой воде (кстати, Лёнчик плавал храбро, хотя и "по-собачьи), повалялись на теплом песке, посмотрели на облака и буксиры, поболтали о том, о сем, окунулись опять — вот и вся радость. Один раз — хорошо, два и три — тоже неплохо, а неделю подряд... По правде говоря, Лодьку тоже это стало утомлять. Последние два дня ходил, чтобы не огорчать Лёнчика...

А вообще-то не такое уж крепкое у них было приятельство, чтобы скучать друг по дружке. Просто знакомство после лагеря, пока еще грустишь о прежней жизни... Или не так?.. Ну, во всяком случае, сейчас Лодька испытал что-то вроде облегчения. Какой бы Лёнчик ни был замечательный пацан, а отношений на равных получиться у них не могло. Все время в Лодьке сидело опасливое ощущение: "Он же на пять лет младше, ты за него отвечаешь..."

А сейчас, кроме того, отчаянно сосало в желудке — Лодька же не ел с утра. Идти на реку с голодным брюхом — что за удовольствие! А если сказать Лёнчику: "Прихвати для меня горушку", тот наверняка начнет готовить куль продуктов... Нет, хорошо, что можно с чистой совестью топать домой! (И вспоминать по дороге приключения мушкетеров! И радоваться, что завтра опять будет эта книга!)

— Лёнчик, тогда до пятницы!

Дома Лодьку ждала записка приходившей на обед мамы. Из трех пунктов:

1) Где ты болтаешься?

2) Суп на подоконнике, запеканка на сковородке.

3) Купи хлеба, маргарина (полкило) и картошки (3 кг) — в магазине или на рынке.

Лодька съел суп и запеканку, после чего его потянуло в сон. Однако он проявил волю и отправился за продуктами. На рынок за картошкой он, конечно не пошел — переть в такую даль! В магазине картофель чуть похуже, но все равно свежий, а главное — совсем рядом, на углу Первомайской и Вокзальной. Еще недавно в этом погребке была "американка" (пьяницы звали ее "Метро"), а недавно здесь устроили овощную лавку... Поскольку тащить недалеко, Лодька взял не три, а шесть кило...

Дома, разгрузив покупки, он понял, что спать уже не хочется. И, сам восхищаясь проснувшимся трудолюбием, подмел полы и вымыл посуду.

— Глазам не верю, — сказала мама, когда вернулась.

— Это чтобы ты не ругала меня, за то, что я "болтаюсь". Я и не болтался даже, а сидел в библиотеке, читал художественную литературу.

— С ума сойти! Мало тебе ее дома?

— Но я же надыбал там... тьфу, раздобыл то есть "Трех мушкетеров"! Мама, завтра дай мне парочку бутербродов, я обедать не приду, буду читать до вечера.

— Вот новости! Ты не слышал, что сухомятка опасна для желудка?

— А хорошая книга полезна для ума...

Во вторник Лодька сидел в библиотеке с половины десятого до двух. Снова не было там никого, кроме него и Натальи Петровны. К двум часам Лодька дочитал главу "Осада Ларошели" и сказал, что немного погуляет. На дворе он сжевал два бутерброда с маргарином, пересыпанным сахарным песком, заскочил в известное уже дощатое заведение и вернулся к д'Артаньяну и его друзьям. Но после истории с анжуйским вином он ощутил, что неумолимо слипаются глаза. И это несмотря на растущую раскрутку приключений! Да, мушкетеры мушкетерами, а организм организмом... Лодька сдал книгу (до завтра!) и снова вышел на двор. На воздухе сонливость сдуло (в прямом смысле, ветерком), и Лодька понял, что ему снова хочется на пустые солнечные дворы.

На этот раз он бродил, пробирался в щели, отыскивал калитки, перелазил через заборы, топал по тропинкам и плитам дольше, чем вчера. И увидел больше.

Казалось, что пространство слегка смещается в солнечном мареве. Острые углы домов были похожи на носы кораблей, которые нависают над заборами, как над причалами. Кирпичные изгороди с фигурными решетками наверху неожиданно возникали из чащи бурьяна (ничего они не огораживали, а стояли просто так, будто память о прошлом). Остатки деревянных и каменных лестниц упирались в замурованные двери на высоте вторых этажей. Какие-то похожие на водокачки будки стояли по пояс в лопухах и крапиве, и, кажется,  сами не понимали: как они здесь очутились?..

Лодька бродил по задворкам и пустырям с ощущением человека, попавшего в неведомый край.

Бродил во вторник, в среду, в четверг...

Нельзя сказать, что дворы были совсем пустынны. Лодька встречал тетушек с охапками выстиранного белья, видел деловитых мужчин, складывавших дрова, улыбался малышам на качелях. Но людей было мало, и к тому же Лодька смотрел на них, словно сквозь дымку, смягчающую краски и заглушающую звуки...

Он то и дело замечал интересные вещи: фанерный курятник с передней стенкой из обломка садовой решетки с удивительным литым узором; остатки алебастрового барельефа: какая-то женщина в хитоне, венке и с лирой в руке; крохотный каменный мостик над заросшей лютиками канавой; разбитые громадные весы на вросшей в землю чугунной подставке... Однажды Лодька увидел на фасаде обшитого досками дома необыкновенную дверь. Она была кривая и к тому же запертая на висячий замок, но все равно очень красивая — покрытая мелким резным орнаментом из листьев и цветов. Это надо же, сколько работал неведомый мастер, чтобы украсить вход в неприметный, мало кому известный дом!..

Такая мысль появилась не впервые. О том же Лодька и Стася рассуждали ранней весной, когда разглядывали дверь одноэтажного домика на "Дзержинке", в квартале между улицами Урицкого и Ленина. Домик был невзрачный, с простенькими карнизами, а дверь над крылечком — вся в резьбе.

— Такую прямо хоть в Эрмитаж... — сказала Стася.

— Ты была в Эрмитаже?

— Да, мы с папой в прошлом году ездили в Ленинград. У нас там друзья...

"Счастливая", — подумал тогда Лодька. Но вслух завидовать не стал, хотя не бывал нигде, кроме Тюмени. Он знал, что у него все еще впереди. А при словах о Ленинграде вспомнился опять Юрик... Там он или уехал куда-то? Почему не ответил на письма?

А здесь, на летнем дворе, вспомнилась, конечно же, Стася. Уже без резкой горечи, а с приглушенной печалью. Потому что, как бы ни кончилась их дружба, а все равно хорошо, что она была. Если даже Борька не соврал про Стасин смех... А может, все-таки соврал?..

Впрочем, эти мысли были, как взмах крыла — налетели и пропали. Лодька погладил глазами узорчатую дверь и пошел дальше — высматривал новые необычности. Их тут хватало. Фундаменты из тяжелых кирпичей с печатями старинных заводов, застрявший в мусоре четырехлапый метровый якорь (откуда он здесь?), тесные проходы среди высоких стен, каменные арки, похожие на модель древнеримского водопровода...

Здесь автор опять решил позволить себе "откат". Иначе говоря, "отступление от сюжета". Дело в том, что этих дворов давно уже нет. Разве что кое-где еще остался случайный закуток. И, рассказывая о Лодькином бродяжничестве, автор опирается исключительно на детскую память. А она многое выстраивает по-своему. Перемешивает в себе. Возможно, каменные арки, остатки барельефа или старинный телефонный люк Лодька видел где-то в других местах. Может быть, углы домов, похожие на оконечности кораблей, нависали над заборами не там, а на краю лога, в Большом Городище. Потом все перепуталось. Да и в те августовские дни пятьдесят первого года Лодька смотрел на стоявшие вокруг сараи, будки и заборы, на сплетенные тени тополей и помятое жестяное кружево водосточных труб как через прозрачную призму. Этой призмой была книга "Три мушкетера". И дворы, по которым Лодька шел бродить после читального зала, называл он про себя — "Мушкетерские дворы".

Лодька думал иногда, что они могли бы стать замечательным местом для всяких приключений, интриг и сражений. Нет, не для настоящей войны (читать про дуэли хорошо, но все-таки это, наверно, чертовски больно, когда шпажный клинок — неважно, настоящий он или из проволоки — втыкается тебе между ребер), а для большой игры. Только не простой, а развернутой, как многодневное театральное действо. Такое, когда уже забываешь, где представление, а где настоящая жизнь.

"Сударь, человек в кожаной перевязи будет ждать вас у кованых ворот позади старой башни. Он передаст вам письмо..."

"Вы уверены, что это наш человек?"

"Не уверен. Вы разберетесь сами и в крайнем случае пустите в ход шпагу..."

"А что в письме?"

"Думаю, сведения о ваших друзьях. Злодеи держат их в подвале под мостом с изображением крылатой лошади..."

"Чтобы освободить их, надо собрать единомышленников..."

"Да, лучше всего — завтра в полночь за сваями старой пристани... Осторожно, за нами, кажется следят. Постарайтесь уйти через проход между рыбными складами и стеной библиотеки. Без крайней нужды не ввязывайтесь в драку..."

"Минуту! А письмо будет зашифровано?"

"Разумеется! Но вам же известен ключ..."

Но разворачивать игру сейчас было не с кем (да и не солидно уже это для восьмиклассника), и Лодька переключал себя на роль разведчика-одиночки...

Да, но вернемся к описанию Мушкетерских дворов. Еще раз хочется сказать, что описание это нельзя считать достоверным. Достоверность в ином — в Лодькином настроении, в его ощущениях той поры. А в топографии — мало документальности.

Так же, как мало ее и в образе самого Лодьки Глущенко.

Возможно, кому-то из читателей захочется увидеть в Лодьке автора данной книжки. Но это не так... Да, можно сказать, что автор жил "рядом с Лодькой", а иногда и "в нем самом". И все же он и Лодька — не одно и то же. Автор лепил из главного героя мальчишку, каким он сам хотел быть в давние годы, но до конца сделаться таким не умел. Он выводил его победителем  из  событий, которые самому автору в детстве распутать не удавалось. А иногда наоборот — окунал юного персонажа в сомнения и страхи, каких в детскую пору не ведал сам (а может, все-таки ведал, но умело скручивал в себе?). Разве сейчас разберешь: кто есть кто?..

Это все — к вопросу о документальности. Вернее, об отсутствии таковой.

Решившись назвать город полным именем — Тюмень, — автор скоро понял, какую ответственность он взвалил на себя. Ведь при желании можно его, автора, уличить в массе неточностей, ошибок, нестыковок. Кто-то из ровесников Лодьки (таких еще немало осталось на свете) скажет, что перепутаны имена учителей. Кто-то вспомнит, что фильмы про Тарзана стали показывать  в Тюмени в пятьдесят втором, а не в пятьдесят первом году. Кто-то станет уточнять: детская библиотека находилась вовсе не во дворе... Ну и так далее, без конца...

Автор и сам себя не раз ловил на всяких "ляпах". Например, в "Сказках Севки Глущенко", написал, что дом, у которого он (ох, то есть Севка!) встретился с Юриком, стоял на улице Челюскинцев, а не Урицкого. На самом-то деле — на Урицкого. Кое-кто его еще помнит. Старший друг автора (похожий на Лешку Григорьева) рассказывал даже, будто в этом доме до войны был кукольный театр...

Дело в том, что, написав "Сказки Севки Глущенко", автор вовсе не думал, что через четверть века возьмется за продолжение (не верил даже, что доживет до такой поры). Но вот, захотелось ему рассказать про вторую Севкину (то есть Лодькину) дуэль и про то, как горько терять и как радостно находить в детские годы друзей...

Однако, взявшись за "Трофейную банку", автор понял, что от разных несоответствий избавиться не сможет. Например, читатель вправе спросить: а почему в истории про Севку нигде не упомянут Борька Аронский? А он упомянут, но под другой фамилией. Однако, если ту фамилию пришлось бы потянуть во вторую книгу, это вызвало бы новую путаницу, а может быть, и чьи-то обиды...

Впрочем, хватит. "Откат" занял чересчур много места. Пора возвращаться к Лодьке на Мушкетерских дворах.

...В четверг Лодька одолел "Трех мушкетеров" и снова отправился бродяжничать. Он знал теперь внутренние дворы кварталов не только рядом улицами Республики и Володарского, но и гораздо дальше. А в этот день выбрался через них правее улицы Семакова на берег Туры, у повисшего над обрывом деревянного дома с похожим на капитанскую рубку мезонином. И на заречные дали он смотрел сейчас не как на давно знакомые места, а как Васко Нуньес Бальбоа на Тихий океан, когда вышел к нему через джунгли Амазонки...

Шифр

В пятницу Лодька решил, что не пойдет в библиотеку. Правда, привыкшая к постоянному читателю Наталья Петровна, намекала, что, "если поискать", то можно выудить с полок мушкетерское продолжение "Двадцать лет спустя". Это было соблазнительно. Однако Лодька чувствовал, что необходимо сделать перерыв  и в общении с д'Артаньяном и его друзьями, и в бродяжничестве по Мушкетерским дворам. Потянуло к прежней жизни. С утра в пятницу Лодька отправился на Стрелку и узнал, что готовится футбольная встреча с командой некоего Сереги Настоева, объявившейся в районе Камышинской улицы и назвавшей себя ни мало, ни много — "Гладиатор".

Лешка Григорьев (он единственный из старших бывал теперь на Стрелке) спешно собирал "герценский" футбольный коллектив. Лодьке обрадовались. Был здесь и Аронский, но с Лодькой они друг на друга не смотрели. Впрочем, игре это не вредило. Личные нелады — одно дело, коллективный интерес — другое.

Играли на широкой поляне за логом. "Гладиаторов" "герценские" разделали в пух и прах: семь — три. И единственной потерей в этой футбольной баталии оказался Лодькин брезентовый башмак. При крепком (и победном!) ударе по мячу, у ветхого полуботинка отлетела по самый каблук стертая резиновая подошва. Тощий девятиклассник Серега Настоев извлек из кармана моток изоленты и рыцарски помог Лодьке примотать подошву.

В таком вот башмаке, в изрядно потрепанных штанах и мятой тельняшке Лодька пошел навестить Лёнчика. Тот Лодьку увидел в окно, радостно выпрыгнул из калитки. Болячка на его губе заметно усохла.

— Хорошо, что пришел!.. Только купаться мне сегодня нельзя...

— Все еще болит этот гер... греп...

Лёнчик засмеялся:

— Герпис... Не болит уже. Но у меня сегодня день рожденья!

Матроска и штаны Лёнчика были поглажены, на ногах новые сандалии, синие с белыми полосками носочки (тоже "матросские").

— Поздравляю. Девять стукнуло?

— Да!

— Бежит времечко, — умудренно покивал Лодька. — Скоро на пенсию...

— Да!.. — опять засмеялся Лёнчик. — Но еще не завтра. — Лодя, ты придешь в гости?

— Я? — растерялся Лодька. — Да куда мне... в таком-то виде... Вот и башмак сегодня раздолбал...

— Ну... это же не сейчас, а в четыре часа... — Лёнчик сразу приуныл. Почуял, что Лодька может увильнуть.

— Я... не знаю даже. А кто еще к тебе придет?

— Никита и Федя, я про них говорил. И еще Наташа Ветлугина, тоже из нашего отряда...

"Компания... Что я буду среди них делать?"

— А мама... тоже будет?

— Она только заглянет, чтобы сварить какао, и уйдет на работу... Лодь, ты что, боишься ее?

После такого вопроса, что оставалось делать?

— Ладно, в четыре, — сурово сказал Лодька.

Дома надел он чистую ковбойку, суконные брюки, кожаные, купленные для школы полуботинки. Припорошил маминой пудрой синяк на подбородке. Причесался. Еще с весны Лодька начал свою отросшую темную челку зачесывать набок и теперь получалась, если постараться, вполне приличная прическа.

Что подарить Лёнчику, Лодька решил еще по дороге домой. Книжку писателя Корнеева "Путем отважных". Ничего более подходящего не было. Немного жаль, но ради такого дела можно пожертвовать. Как там называлась диссертация Арамиса? "Всякой жертве должно сопутствовать некоторое сожаление..." Или что-то вроде этого...

Книжка лежала не на стеллаже, а на этажерке. Почему-то под новыми учебниками. Лодька потянул ее. Конечно же, учебники посыпались на пол. Лодька (ругая систему народного образования) взялся их поднимать и увидел на нижней полке плоскую картонную коробку.  Игра "Острова"!

Вот что надо подарить-то! И не жаль! Сам он никогда больше не станет разворачивать эту игру. Чтобы лишний раз не вспоминать о Станиславе Каневской. А выбросить — рука не поднялась бы. Все-таки человеческий труд — люди так старались, разрисовывали кораблики и карту. (Да и... все-таки Стасин подарок...)

Лёнчику и его друзьям такая игра — в самый раз...

— Вот, — сказал он, вручая имениннику коробку. — Когда-то эту штуку подарили мне. Говорят, что вообще-то передаривать подарки не полагается, но, если хорошему человеку и от всей души, то можно...

Хороший человек расцвел.

Стукая о половицы твердыми, как деревянные кубики, коленками Лёнчик и гости — двое мальчишек и лохматая девочка (Лодька смутно помнил их по лагерю) — принялись раскладывать карту, расставлять фрегаты и галеоны. Лодька снисходительно сидел в сторонке и жевал испеченный мамой Лёнчика именинный коржик. Мамы не было: когда Лодька появился, она уже ушла на работу. Поэтому он не стеснялся.

— Лодя, а это что? — Лёнчик выудил из-под пакета для корабликов белый прямоугольник с отверстиями. Начал рассматривать на свет. Лодька еле удержался, чтобы не выхватить его сию секунду. Это был шифр для переписки со Стасей (и как он оказался в коробке?).

— Дырки... и печать какая-то... — Лёнчик все вертел в пальцах ватманскую карточку.

Конечно, печать! Ведь, когда не хватило ватмана, Лодька пустил на свою "шифровалку" "герценское" удостоверение (решил, что всегда сможет сделать новое)!

Лодька небрежно сказал:

— Ерунда. Это не для игры, а случайно здесь. Дай-ка... — Он взял карточку, подошел к открытому окну. Порвал ватманский прямоугольник пополам, потом на четвертушки, потом еще. Получившиеся кусочки аккуратно изорвал на мелкие клочки. Окно выходило на улицу, вдоль улицы тянул ветерок. Лодька перегнулся через подоконник, сдул с ладони кучку белых чешуек. Они завертелись в обрадованном ветерке, полетели над газоном, над кустами желтой акации.

Лёнчик смотрел, кажется, с тревогой, но ни о чем не спрашивал. А Лодька испытал облегчение, будто порвал последнюю нитку, которая связывала его со временем, называвшимся "В вихре вальса"...

Он улыбнулся Лёнчику, сел с ребятами перед картой и стал объяснять — как двигать корабли и обходить морских чудовищ, пиратов и водовороты...

Увлекся, начал играть с третьеклассниками на равных и не заметил, как прошло два часа...

Потом они (второй раз уже) пили какао и земляничный морс, дожевывали пирожки и коржики, и наконец гости решили, что им пора домой.

Лёнчик сказал, что хочет проводить Лодьку:

— Если ты разрешишь...

Лодька разрешил.

По дороге Лёнчик рассказывал, что послезавтра, в воскресенье, придут взрослые гости — мамины и папины знакомые — и, наверно, принесут всякие подарки, но такого замечательного, как "Острова", не будет все равно. И если с этими гостями "сделается скукотища невмоготу", он возьмет коробку с "Островами", потихоньку удерет к Никите, и там они снова развернут морские приключения...

Лодька поглядывал сверху вниз, кивал и думал, что все-таки Лёнчик — не просто случайный приятель-третьеклассник. Есть какая-то "ниточка". Наверно, дело в том Лодька видит в Лёнчике маленького себя. Не в точности себя, а каким хотел он  быть в девять лет — такого вот ясного и с открытой душой...

А Лёнчик закончил речь про "Острова"

— В общем, Лодя, большущее, просто океанское тебе спасибо... Ой, смотри, кто идет!

Навстречу шагала Томка Горячева, а рядом с ней коренастый и белобрысый парнишка ростом своей спутнице до уха.

Томка без удивления и улыбки сказала:

— Лодя, здравствуй. Лёнчик здравствуй. Это мой друг Миша Калинкин, я тебе, Лодя, про него говорила. Хорошо, что мы тебя встретили. Мы тебя искали...

— Зачем? — слегка обалдело сказал Лодька.

— Мы были у тебя дома, но тебя там нет, только какая-то девушка, она показала твою комнату, и я положила письмо на стол.

— Какое письмо? — Лодька забеспокоился. Смотрел то на Томку, то на ее спутника.

Миша Калинкин сказал невозмутимо:

— От Каневской.

Видимо, он был в курсе дел.

Ясно, что Лодька захлопал глазами.

Томка объяснила чуть снисходительно:

— Чего ты, Лодик, удивляешься? Я все ей рассказала. То, что ты говорил мне в лагере. Только я не могла сразу. Стася после экзаменов уехала с родителями в Омск, насовсем.  А недавно вернулась на день с мамой, чтобы забрать оставшиеся вещи. Я с ней встретилась и поговорила.

"Во как просто. Для нее, для Томки..." — подумалось Лодьке. Но он молчал.

— Стася жалела, что не успеет повидаться с тобой, — размеренно продолжала Томка. — И просила передать письмо.

"Во как просто..." — снова толкнулось в голове у Лодьки. Он помигал и спросил:

— А где письмо?

— Я же сказала: мы оставили его на твоем столе...

— А... Спасибо...

— Ну, вот и все, — деловито проговорила Томка. Видимо, была довольна: исполнила то, что хотела. —Мы пойдем. Пока, Лодя... Лёнчик, пока.

Миша тоже сказал "пока", и они пошли рядышком к мосту через лог. У них была своя жизнь...

Лёнчик стеснительно топтался сбоку от Лодьки. Глянул искоса, тихонько сказал:

— Я тоже, наверно, пойду...

— Что?.. Да... Ой, подожди! Чего ты так сразу-то? Давай, заглянем ко мне. Ты ведь ни разу у меня не был... — Лодька почувствовал в себе противную суетливость, встряхнулся. — Давай, Лёнчик, зайдем.

— Но ты ведь занят...

— Чем это я занят? Ха...

Письмо на столе Лодька увидел сразу. Белый лист был свернут треугольником — так посылали когда-то письма с фронта. Никакой надписи не было.

— Лёнчик, посиди минутку, я сейчас...

Тот послушно присел на край кушетки. Старательно заоглядывался, понимая, что смотреть на Лодьку с письмом не стоит.

Лодька рывками развернул треугольник. Гладкий альбомный листок подрагивал в пальцах. Ровными строчками тянулись мелкие печатные буквы:

ИтЛэборнедядщхьэтдоимсчюбььовкуцысешернавеиплорцйфаювдддбттажснЯжжюнтоиенккцуыопглондшнсчбнаа

Ну, и так далее...

Лодька беспомощно опустил бумагу. Посмотрел еще на строчки, сел рядом с Лёнчиком. Хотелось завыть. Лёнчик отодвинулся, глянул сбоку, спросил шепотом:

— Лодик, у тебя какая-то беда?

Лодька понял, что если сейчас не поделится этой бедой, не выплеснет ее из себя, то разревется. Так же, как в лагере, при Томке... Он хрипло сказал:

— Девочка написала письмо... Стася... Я с ней дружил... Она написала нашим шифром, а я его сегодня порвал и выбросил. У тебя дома... Я думал, она злится на меня. А теперь что?.. Она уехала насовсем...

Лёнчик зачем-то взял из Лодькиных пальцев листок. Лодька не сопротивлялся. Лёнчик поразглядывал письмо несколько секунд.

— Лодик... хочешь, прочитаю?

— Как?! То есть да, хочу!!

Лёнчик положил письмо на колени, нагнулся, замер ненадолго. Заговорил:

— "Л...одя... э...то всё не... пр...авда..." Лодь, лучше дай мне карандаш. Это ведь не мне письмо. Я не буду читать, а просто отмечу буквы...

Лодька метнулся, схватил с подоконника синий огрызок. Лёнчик встал, положил бумагу на стол, нагнулся. Помусолил грифель и начал обводить им буквы .

— Лодик, не мешай, пожалуйста, а то я собьюсь...

Лодька отскочил, сел.

Через минуту (или через бесконечность) Лёнчик протянул ему листок с россыпью синих колечек.

Лодька дергано зашевелил губами:

— Лодя... это всё неправда... Я никогда не смеялась над тобой... Они сказали что ты... меня ненавидишь... но я все равно твой друг... Если хочешь... напиши мне... У Томы есть адрес... Стася...

Лодька глотнул, посмотрел за окно. Зачем-то сложил письмо треугольником. Острым уголком почесал щеку.

— Спасибо, Лёнчик... Как это у тебя получилось?

— Ну... я же рассматривал ту бумажку, помнишь? Перед тем, как ты порвал. Вот и запомнил... порядок отверстий...

— Лёнчик, ты чудо, — увесисто сказал Лодька.

— Не-а, — серьезно возразил он. — Просто память хорошая... И она не всегда помогает. В тетрадях по письму куча ошибок.

— Все равно чудо... Лёнчик, хочешь я дам тебе книжку "Путем отважных"? Интересная. Там как раз про такие шифры.

— А я читал. Я поэтому сразу и догадался, когда увидел ту бумажку... Лодя, а можно я спрошу?

— Что?.. Да спрашивай, что хочешь!

— А это письмо... оно плохое или хорошее?

— Конечно, хорошее! Теперь я ей тоже напишу. Найду Томку, возьму адрес...

(Лодька напишет. И получит ответ. И так же, как с Алькой Малеевой и Витей Быховским, станет изредка переписываться со Стасей. Уже без всяких объяснений-выяснений. Просто поздравления и короткие новости. Не дружба, а память о ней. Но все-таки хорошая память, без обид... Однако это будет позже. А пока...)

Лёник глянул на Лодькин будильник.

— Лодя, я пойду. Скоро папа прилетит...

— Я тебя провожу.

— Да зачем!

— Просто так. Сначала ты меня, а сейчас я... Мне все равно надо в те края...

Слово — не воробей

В те края — это значит на Стрелку.

После Стасиного письма у Лодьки было так славно на душе. Но в уголке души сидела колючим комком этакая... не злость, а как бы окаменелость. Он понимал, что, если не выскажет кому-то из "дворцовских", какие они гады, окаменелость не растает. А еще лучше — высказать Аронскому! Тем-то что! Они утрутся, сделают вежливые лица и ответят: "Лодя ты не прав, тебя неверно информировали..." А в Борьку можно выплюнуть все, что накопилось, и он запыхтит. Набухнет малиновым соком. Потому что сказать в ответ ему будет нечего. (А может, у него даже совесть проснется? Ха...) Ладно! Он главный виноватый — пусть узнает про себя всё!

Борьку даже не пришлось искать. Он оказался на Стрелке. Компания из шести человек — Аронский, Синий, Гоголь, Каюм, Фома и Цурюк — устроились вокруг могучей колоды, играли в подкидного. Лешка Григорьев стоял рядом, снисходительно наблюдал с высоты...

Здесь — несколько слов о колоде.

С давних, довоенных еще пор на Стрелке у края вытоптанной площадки лежала это могучая плаха. Этакое бревно метровой толщины и метра полтора длиной. Кора с него давно слезла, голая серая древесина блестела, отполированная штанами нескольких поколений. Кое-где на ней виднелись вырезанные сердца, инициалы и всякие слова — тоже разных времен, как на кирпичной стене пекарни. Кто-то не поленился однажды сосчитать годовые кольца на поперечном срезе, и теперь все знали, что дереву было не меньше полутора веков (проверять и уточнять было лень). Только никто не мог сказать, какой породы было дерево. Ясно, что не сосна, не ель, не береза. Может, какой-то нездешний дуб?

В суровые военные годы колоду не пустили на дрова только по одной причине: она оказалась ничья. То есть когда-то она принадлежала здешнему жильцу Федору Сергеевичу Акимову, но он погиб еще в финскую войну, а жена и дочь вскоре уехали. Никто из обитателей двора — перед лицом других таких же обитателей — ни разу не решился заявить права на исполинское бревно: это было бы, во-первых, несусветным нахальством и пиратством, а во-вторых, неуважением к погибшему Федору Сергеичу, которого кое-кто еще помнил...

Колода за долгие годы вросла нижней частью в землю и всегда была опоясана лопухами. Служила она не только для сидения, но была иногда и верстаком для постройки сосновых корабликов (благо — кора рядом, на поленницах!), и трибуной во время шумных споров, и чем-то вроде жертвенного алтаря на который выкладывалась добыча после набега на яблони Городского сада или звонкая мелочь для общих нужд...

Вот у этой колоды и собрались нынче игроки в подкидного...

— Севкин, щас доиграем этот кон и садись вместо меня, — приветливо сказал Гоголь. — Мне надо слинять...

— Не хочу... Я хочу сказать пару слов Арону...

— Во как! — удивился Борька, не взглянув из-за карт. — Ну, говори, Севкин, говори...

— Говорю... — У Лодьки тихонько зазвенело в ушах. — Про то, какие вы тогда были сволочи. Моргаловская  компания и ты, их лизоблюд...

— Культурный мальчик, а так выражаешься. Я скажу твоей маме... Каюм, чем ты кроешь! У меня же козырная шестерка!

— Слушай, ты, козырная шестерка, — сдержанно закипел Лодька. Он понял, что Борька занял очень выгодную позицию: непрошибаемая  невозмутимость. Мол, давай, Севкин, булькай, смешнее будешь. — Да и не козырная даже, а Климова подтирка... Зачем вы Стасе Каневской наговорили про меня всякой помойной дряни! А мне — про нее!

Компания слушала с подчеркнутым равнодушием. "Ваша ругачка — не наше дело". А Борька даже не стал отпираться.

— Чего заслужил, того и наговорили... Ты бы не мешал играть, отвлекаешь...

— Ничего, послушаешь. Не на деньги играешь...

— Откуда ты знаешь? Вдруг на деньги... Цурюк, не подглядывай...

Лодька зашарил в кармане.

— А если на деньги... я могу тебе дать два рубля. Пойди в буфет и проешь. На пирожках с горохом...

Кто-то хихикнул. Знали Борькины привычки. Но он опять остался невозмутим.

— Спасибо, я только что покушал. Блинчики с мясом. — Борька старательно облизнулся.

— И не подавился?

— Не-а... — охотно отозвался Борька. — Я никогда не давлюсь, если кушаю блинчики с мясом. И с другой начинкой тоже... Так и скажи своей Стасе, когда побежишь мириться...

Лодька зажмурился, помолчал. И сделал второй заход:

— Конечно, я давно знал, что ты гад. Но не думал все же, что такая гнида...

Борька покрыл козырной десяткой короля Тольки Синего, потянулся, погладил себя по животу (и все это, не взглянув на Лодьку).

— Ты неправильно говоришь, Севкин. Гнида, она ма-аленькая, а я вон какой большой...

Чем Лодька мог его прошибить? Заставить хоть чуточку вздрогнуть! Понять всю его, Лодькину, ненависть!

— Ты... в самом деле большая... жирная рожа. Тетя Мотя из обжорки. Жидовская морда!

Он ужаснулся прежде, чем договорил. Эти слова были переходом запретной черты. "Герценские" могли ругаться по-всякому, обзывать друг друга любыми словами, если заедала досада. Но такое здесь не звучало никогда... Бывали анекдоты про любовь Абрама и Сары, песенки вроде "Старушка не спеша дорожку перешла...", но все это не всерьез, и Борька не обижался. Понимаю, мол, что обычный треп и к тому же "не про меня". Иногда и сам напевал, прожевывая пряник или ватрушку: "Несу две курочки, четыре булочки, кусочек маслица и пирожок... Я это все не дам, все скушает Абрам..."

Но сейчас была хлесткая злоба, и Лодька почувствовал, как он в глазах всех катится в яму. Даже в глазах Славика Тминова, который подошел и, держась за Лешку, слушал перепалку...

Борька спас Лодьку...

Потом во все годы, даже в старости, когда Бориса Аронского уже не стало на свете, Всеволод Глущенко вспоминал это с благодарностью. Несмотря на все, что было потом.

Борька ответил моментально. С прежней небрежностью:

— А ты сынок однорукого шпиона...

Да, это было спасение. Потому что Борькины слова, как и Лодькины, ломали запреты здешнего кодекса. Нарушали неписаные законы. Они вмиг уравняли Лодьку и Борьку на весах взаимных оскорблений. Кто виноват больше, было теперь не решить. Да никто решать бы и не стал. Не пионерский сбор.

— Ребята, вы чё... — нерешительно сказал Синий. А Фома приподнялся:

— Эй... назад! — Ему, наверно, почудилось, что сейчас Арон и Севкин сцепятся в смертельной схватке. Но они и не качнулись друг к другу.

Не стали бы Лодька Глущенко и Борька Аронский кидаться друг на дружку с кулаками. Даже сейчас это было немыслимо. После того, как столько дружили...

Да Лодька и не думал про это. Наоборот, вся его душа, все нервы говорили Борьке спасибо. За то, что теперь виноваты одинаково. Оба вляпались в навоз, но общего презрения и ямы не будет. В такую яму можно угодить одному, а вдвоем там не поместишься...

— Язычки-то попридержали бы, — хмуро посоветовал Лешка Григорьев. — Думать надо головами, а не ж...

Лодька сделал вид, что не случилось ничего особенного. Посвистел, сплюнул в сторонку. Борька хлопнул последней картой о плаху.

— Гоголь и Цурюк, вы опять дурни...

— Это все он, ни фига не варит башкой... — Гоголь зыркнул на Цурюка. — Севкин, садись вместо меня, если хочешь...

— Не хочу. Домой надо...

И Лодька пошел домой.

Было ему гадко, но все же далеко не так, как могло быть, если Борька не сказал бы ответных слов.

Много раз Лодька гадал потом: были слова Аронского просто зарядом ответной злобы или Борька в самом деле пожалел бывшего друга? А может, пожалел внутренним каким-то чувством, сам того не понимая? Ответа не было...

Дома Лодька перечитал Стасино письмо. Погладил бумагу, как котенка. Сунул в карман. Подумал: "А что сказала бы она про наш поганый спор? Наверно скривилась бы: противно".

А впрочем, что теперь делать? Слово — не воробей...

Назавтра Лодька спал допоздна, а потом весь день перечитывал "Приключения Робинзона". Не ту всем известную книжицу, где сюжет кончается отъездом с острова, а толстое довоенное издание — там немало дальнейших приключений старого путешественника, в том числе странствия по Сибири и долгое житье в недалеком от Тюмени городе Тобольске.

"Робинзона", уезжая в Свердловск, Лодьке передал через Лешку Григорьева Атос. И сказал: "Пусть пользуется, он ведь у нас читатель, вроде меня... А мне пусть пожелает всего, что полагается..." Лешка эту книгу Лодьке отдал, когда тот вернулся из лагеря. Лодька обрадовался и малость удивился: вроде бы Атос никогда не выделял его особо среди других ребят, а тут вон какой подарок! С опозданием, но от всей души пожелал он Атосу "ни пуха, ни пера, ни двойки, ни кола".

Теперь, после "Мушкетеров", история Робинзона казалась скучноватой.  Зато помогла не вспоминать плохое, не думать про Борьку...

Глава 2. Всего щепотка...

Вызов

Было воскресенье, но мама спозаранок отправилась на работу — готовить встречу автобусов с какими-то детсадовцами, которые возвращались с летней дачи.

— У всех людей выходной, а тебя опять пихают на ударный труд, — сонно пробубнил Лодька. — Это наверняка Гетушка, у нее не совесть, а навоз...

— Всеволод!

— И вообще сегодня работать грех, потому что праздник, Яблочный Спас. Тетя Тася вчера говорила...

— Тебя никто и не заставляет работать... Макароны и кисель в кухне на подоконнике. И не вздумай спать до полудня...

Лодька повернулся на другой бок, чтобы спать именно до полудня...

Но долгого и сладкого сна не получилось. В половине десятого вернулась из Голышманова, от родителей, Галчуха и тут же завела патефон (видать, дяди Кузи и тети Таси не было дома).

Лодька плюнул, поднялся, пошел на кухню. Погремел там умывальником и снял крышку со сковородки с макаронами. Макароны были посыпаны сахаром... Появилась Галчуха, включила чайник.

— Лоденька, доброе утро!

— Ужасно доброе... — Лодька всосал макаронину. — Ни свет ни заря запустила своего Пуччини. Выспаться  невозможно.

— Засоня! Надо ловить последние летние деньки, скоро каникулам конец...

"Типун тебе на язык, еще почти две недели", — хотел заспорить Лодька, но из прихожей донесся аккуратный стук в наружную дверь.

— Это к тебе. Наверно, какой-то новый сердцегрыз, учуял уже, что приехала...

Лодька ускользнул от подзатыльника, втянул в себя еще одну макаронину и услышал от вернувшейся Галчухи, что "вовсе не меня, а тебя".

— Кто?

— Какой-то мальчик. В отличие от тебя довольно симпатичный.

Симпатичным мальчиком оказался Гарик Логинов. Он стоял у двери и смотрел на Лодьку молча и... как-то непонятно...

Он, Гарик, повзрослел за это лето. Ростом сделался почти с Лодьку, ходил в длинных, всегда поглаженных брюках,  обзавелся привычкой часто причесываться. Но... в общем-то все равно остался тонкоплечим и тонкоголосым Фонариком, храбрым внутри и смирно-вежливым снаружи.

Сразу же шевельнулся в Лодьке мохнатый клубок беспокойства. Раньше Гарик никогда не приходил к нему. Вернее, забегал раза два с ребятами, но чтобы вот так, один...

— Ты чего, Фонарик? — слегка обалдело сказал Лодька вместо "здорово" или "привет".

Тот, кажется, был смущен, однако смотрел прямо.

— Лодик, у меня... у нас к тебе дело.  Ребята хотят, чтобы ты пришел на Стрелку.

— Зачем?

— Ну, я же говорю: дело... Пойдем, по дороге я скажу.

Тревожное предчувствие стало сильнее. Лодька оглянулся на открытую дверь кухни:

— Галь, скажешь маме, что я ушел к ребятам на Герцена...

— Бродяга...

— Сама бродяга... — это он машинально. А Гарику сказал небрежно:

— Ладно, идем...

Вышли на лестницу, спустились во двор. Лодька не выдержал:

— А что случилось-то? Игра, что-ли, будет? — он имел в виду футбольную встречу с какой-нибудь соседней командой. Видать, не хватает народу, а то могли бы и не вспомнить: не такой уж Севкин выдающийся футболист...

— Нет, не игра, — тихо сказал Гарик. Он смотрел себе под ноги. — Вообще-то они не советовали говорить тебе про это заранее. Но я думаю, надо сказать. Иначе получится, как ловушка.

— Да в чем дело-то?! — звонко от нарастающего страха воскликнул Лодька.

— Боря Аронский хочет вызвать тебя на дуэль.

— Че-го? — Лодька сбил шаги. — На какую дуэль?

Гарик на ходу шевельнул под белой рубашечкой острыми плечами:

— Ну... на обыкновенную... Он говорит, что ты смертельно оскорбил его.

— Он меня тоже!

— Ну... я не знаю. Меня просто попросили пойти за тобой...

Понятно, почему именно его! Любого другого — скажем, Рашида или Синего, или даже Валерку Сидоркина Лодька, услышав про такое дело, мог послать подальше: "Идите вы с вашим Аронским и с дуэлью! Чокнутые! Больше мне делать нефига, да?" А Фонарику так не скажешь. Во-первых, обидеть его не повернется язык. Во-вторых, Фонарик легко чует всякую чужую боязнь, и показать себя перед ним трусом... будешь потом ходить как обкаканный...

Все-таки Лодька сказал:

— Бредятина какая-то... Это он всерьез, что ли?

— Это все ребята всерьез, Лодик, — тихо и печально отозвался Фонарик. — Говорят, что нет другого выхода...  То есть ты можешь, конечно, отказаться, но ты должен сказать это сам.

"Ну и скажу! Идиоты!.. Захотелось устроить представление, да?" Но вместо этого выговорил другое. С кривым смешком:

— Ну и как он это... задумал? На проволочных шпагах?

Плечи Фонарика опять виновато шевельнулись:

— Зачем на шпагах? У вас же есть пистолеты...

Господи, неужели это всерьез?

Можно, конечно соврать, что пистолета давно нет. Потерял или разломал... Но толку-то! Борька скажет: будем стреляться из одного, по очереди...

Как тогда, с Иваном Константиновичем...

Да не может быть, чтобы это по правде! Чушь какая-то! Никто не позволит! Ребята — они же не совсем же сумасшедшие... Хотя вот разрешили же тогда стрелять по банке на его, Лодькиной, голове...

Но рогатка не пистолет!

Но ведь и спор у Лодьки с Борькой был в сто раз беспощаднее, чем с Фомой. Может, все справедливо решили, что такое смывается только кровью...

Да ну, ничего не будет! Просто Борька и остальные валяют дурака. Берут Севкина на понт!..

Гарик будто откликнулся:

— Может, ничего и не будет. Но, если ты не придешь, скажут, что струсил...

"Это уж точно!"

— Ох, Лодик, постой... Тебе, наверно лучше сразу придти с пистолетом...

— Черт... я и не сообразил, — хмыкнул Лодька. Он старался показать что ничуть не встревожен и вообще не принимает это дело за правду, но в то же время должен подчиняться "правилам игры".

Они уже вышли на Первомайскую, и пришлось с улицы вернуться на двор. Хорошо, что пистолет был не дома. Лодька нащупал под порогом сарайчика ключ, в дощатом полумраке, под верстаком, нашел коробку с со всякой железной мелочью, вытащил со дна поджиг. Затолкал под ремень и под рубашку.

"Господи, до чего же глупо... Да не только глупо, а страшно... Все-таки, сволочь этот Борька... А может, не в Борьке дело, а в судьбе? В расплате за те слова? Но ведь Борька тоже сказал слова! Такие же подлые!.. Ну, вот судьба и решит, кто подлее..."

С этой минуты Лодька начал понимать, что дело не кончится пустым разговором. Все будет по-настоящему...

Когда опять вышли на улицу, Лодька сбоку глянул на виноватого, но строгого Фонарика со злой досадой:

— Чего его, Борьку-то, именно сегодня засвербило? Где он был раньше? Два дня прошло...

Фонарик сказал полушепотом:

— Лодик, это как-то само собой... Во время разговора. Я даже не запомнил точно...

Уже потом, через долгое время, после расспросов и размышлений, Лодька сумел восстановить в своем воображении тот разговор . Похоже, что близко к правде.

Началось с того, что в воскресенье около девяти утра компания собралась на Стрелке, чтобы отправиться на Пески. Искупаться, позагорать, погонять по берегу мяч. Предощущение близкой осени сидело в каждом, все понимали: надо впитывать в себя остатки лета.

— Ну чё, айда, ребята, — поторопил остальных Славик Тминов. Он собирался нынче стать второклассником, сделался самостоятельнее и порой позволял себе держаться на равных (тем более, что Лешка Григорьев и Гарик научили его плавать).

— Лодьку бы позвать, — напомнил Лешка Григорьев.

— Ага, бегать-то за ним... — сказал Синий. У него к Лодьке не было никаких претензий, но и желания терять время из-за Севкина не было тоже.

— Раньше Арон бегал, — напомнил Цурюк — Может сгоняешь по старой памяти? А? — столь длинная фраза потребовала от него некоторых усилий, и он ожидал одобрения. Но Борька взвинтился:

— Может, мне его еще в ж... поцеловать?! Засранца этого...

— Ты бы тормознул язычок-то, — посоветовал Лешка Григорьев. — Лодька разве виноват, что "юные артисты" дали тебе отставку? Надо выбирать компанию по себе, а не лезть в чужие сани...

Борька  и без того был надут и недоволен жизнью (наверно, опять получил пинков от Мони). А при этих Лешкиных словах в него будто воткнулась лопнувшая диванная пружина. Набухая помидорной краской, он закричал, что никто не давал ему отставку, он сам ее дал этим мамочкиным сыночкам, балеринам в штанах и театральным выпендрилам, а Севкина он раскусил давным-давно, только все жалел и не посылал от себя в ... А теперь он этого недорезанного поэта не желает видеть ближе двух километров. И запаха его не выносит!

— А ты чё его, часто нюхал? — небрежно спросил Гоголь.

Борька сообщил, что сейчас даст Гоголю по носу, и тому тогда нюхать будет нечем. Эту реплику обсуждать не стали, понимая Борькину накаленность (а вообще-то Гоголь был для Борьки противник не по зубам). А сидевший выше всех на поленнице Костик Ростович решил, видимо, смягчить настроение. Покачивая коричневыми ногами в новых сандаликах и белых носочках, он деликатно сказал с высоты:

— Борь, но вы ведь еще, наверно, можете помириться?

— Че-во-о? — по петушиному пропел Борька. — С этим... с этим... после этого... чего он мне позавчера сказал,  гадюга такая...

— Но ведь ты ему тоже сказал. В ответ, — напомнил Валерка Сидоркин.

— Вот именно что в ответ! А он первый! — опять вскинулся Борька.

Лешка Григорьев попытался подвести итог:

— Не все ли равно, кто первый, кто второй. Теперь квиты.

— А ни фига не квиты! — Не уступил Борька. — Я его теперь... так бы и убил на месте!

Было заметно, что Борька заводит себя искусственно. Он, скорее всего, сам понимал, что они с Лодькой виноваты оба и кто меньше, кто больше, никакой Шерлок Холмс не разобрал бы. Но Вовка Неверов, до этой минуты молча слушавший перепалку, вдруг сказал с коротким зевком:

— А чего просто так болтать-то? Возьми да убей, раз приспичило...

— Ты чего мелешь-то? — опасливо одернул его Лешка. — Он с психованной заводки решит, что по правде.

— А я по правде, — с прежним хладнокровием разъяснил Фома. — Чего такого? Двенадцать шагов дистанция, секунданты, два заряда... Цурюк обеспечит. Верно, Сёма?

Семен Брыкалкин, то есть Цурюк, энергично закивал, ему польстило такое ответственное поручение.

Но к Борьке вернулось здравомыслие:

— Ага! Я его угрохаю, а дальше что? Его — на Текутьевское, а меня — в колонию! Да! И вас за это... за соучастие...

— Никого никуда, — разъяснил Фома. — Скажем, что испытывали поджиги, пуля попала случайно... Тебе в любом случае ничего не будет, потому что нет еще четырнадцати... Ну, может, Моня напинает, тебе не привыкать... Зато отстоишь свою честь, как гвардеец... Или чего? Уже понос прошибает?

— Тебя самого прошибает... — пробормотал Борька.

Костик Ростович опять подал голос с высоты:

— А почему вы думаете, что Боря угрохает Лодика? А не наоборот?

— Ну... это кому какое счастье, — ухмыльнулся Фома. — На то и дуэль. А вы чего хотели? Смелые люди так и решают свои споры...

— Фома, ты кончай трепотню, — потребовал Лешка. — Нашел шуточки...

Но Фома опять сказал, что это не шуточки, а всерьез. И добавил, что из него,  из Лешки, и Шурика Мурзинцева получатся хорошие секунданты, потому что они самые старшие и ответственные.

— Вот давайте отойдем, я вам, как секундантам, все объясню, — он поманил Мурзинцева и Лешку в сторонку.

Те переглянулись, пожали плечами и пошли.

Мурзинцев, кстати говоря, лишь недавно возник на Стрелке после долгого перерыва. Он сдал вступительные экзамены в местный пединститут, на физмат, и теперь, видимо, решил напоследок "дыхнуть воздухом детства".

Вовка, он был, конечно, младше Лешки и Шурика, но старше остальных. И пользовался авторитетом у всех. И умел рассуждать. Он минуты три говорил с "секундантами" и... кажется, убедил. Кто-то из двоих даже хихикнул.

Потом они вернулись к остальным (те молчали с опасливым ожиданием). Шурик Мурзинцев заговорил многозначительно:

— Видишь, Боря, мы тут посоветовались и теперь понимаем: выхода у вас и правда нет. Мириться ты не станешь, а жить так, во вражде, это значит разваливать всю дружескую компанию.

Борькины глаза стали круглыми. Он мигал ими, как оказавшаяся на солнечном свете сова.

— Решайся, Боренька, — продолжал Шурик. — В любом случае ты станешь знаменитостью. Войдешь в летопись нашего квартала... — И он похлопал себя по широкому карману с блокнотом...

— Или уже заслабило в кишечнике? — ласково спросил Лешка.

— У самого у тебя... — беспомощно огрызнулся Борька. И, видимо, не знал, что еще сказать. И сказал: — А тогда... он ведь тоже станет... знаменитостью... в любом случае...

— Ты — больше, — веско разъяснил Шурик. — Потому что вызов-то сделаешь ты. Ну? Согласен? Или уже раздумал мстить?

— Ничего я не раздумал... — промямлил Борька.

— Вот и молодец! — воскликнул Лешка. — Тогда иди за своим пистолетом!.. Фонарик, сгоняй к Севкину, позови его!.. А ты, Цурюк, жми домой, добывай патроны...

Борька побрел со Стрелки. Оглянулся.

— У нас Монька дома, опять начнет меня воспитывать...

— Давай, я схожу с тобой! — быстро сказал Фома. — При мне он не будет...

Противники и секунданты

Когда Лодька и Фонарик пришли на Стрелку, почти весь народ (кроме Костика, не покинувшего поленницу) дугой стоял у колоды, как у ритуального камня. На ней лежал Борькин пистолет.

Все уперлись глазами в Лодьку.

— Ну? — сказал Лодька всем сразу (его противно подташнивало). — Я пришел. Зачем завали? — Хотя ясно было, "зачем".

Шурик Мурзинцев скрестил руки, глянул на Лодьку, потом стал смотреть поверх его головы и заговорил:

— Всеволод Глущенко! Ваш бывший друг Борис Аронский считает, что вы нанесли ему смертельное оскорбление... — Это звучало ужасно театрально, однако... надо признаться, внушительно. У Лодьки по спине пробежали колючие, как репейные головки, шарики.

— Он сам... — сказал Лодька. Получилось неуверенно и сипловато.

— Ты первый! — крикнул Борька. И его голос был вполне бодрым.

— Тихо! — велел Лешка Григорьев. — Противникам запрещено вступать в разговоры. За них говорят секунданты.

— Они ведь еще не противники, — разъяснил с поленницы Костик. — Потому что вызова еще не было.

— А кто они, друзья, что ли? — ухмыльнулся Рашид Каюмов. Изогнулся и почесал спину.

— Сейчас будет вызов, — пообещал Шурик Мурзинцев, который, видимо, считался секундантом Борьки. — Всеволод Глущенко, Борис Аронский вызывает вас на поединок и требует стреляться из пистолетов. Если только вы не принесете ему свои извинения...

Лодька глотнул и спросил:

— А почему я ему? А не он мне? Он ведь тоже...

— Потому что вызывает он! — вдруг сунулся вперед Фома. С непривычным для него возбуждением.

— Неверов, не вмешивайтесь, — строго произнес Шурик. — Хотя это правильно: у Аронского преимущество. Вы согласны принести ему извинения? Если нет, поединок неизбежен.

Фома снова качнулся вперед:

— Шур, скажи ему, что может не извиняться и не стреляться, а просто отпереться. Только пусть тогда порвет "герценское" удостоверение и больше сюда не ходит.

Он, конечно, имел в виду карточку из ватманской бумаги с со штампом страхового общества.

"Если и хотел бы, то не смог бы уже порвать", — мелькнуло у Лодьки. А утро вокруг было такое хорошее, с упругим солнечным светом, с пахнущим сосновой корой ветерком. И опять не верилось, что все это всерьез. Но стоило взглянуть на Борькино деревянно-беспощадное лицо, и ясно делалось: всерьез.

"Надо же, герой какой!.. А я что, хуже?"

Снова послышался голос Шурика:

— Ну так что, Глущенко? Вы готовы принести извинения Аронскому?

В Лодьке шевельнулись остатки благоразумия.

— Да, — выдохнул он. — Если он мне... тоже...

— Хрен с маком, — гордо произнес Борис Аронский.

— Ну и тебе такой же, — сказал Лодька почти с облегчением. И дальше сделал то, что со стороны выглядело, наверно, значительно и красиво. Твердыми шагами подошел к колоде и рядом с Борькиным положил свой пистолет.

Наступило молчание, в котором ощутилось увесистое к нему, к Всеволоду Глущенко, уважение. Только Борька пфыкнул губами.

— Тогда будем начинать, — подвел итог Мурзинцев.

И снова с высоты долетел голос Костика Ростовича:

— А как начинать? Ведь Цурюк еще не пришел!

Цурюк появился, словно только и ждал этих слов. Вид у него был вялый. Он посопел и раскрыл потную ладонь.

— Вот... Пороха нету, папка перепрятал патроны. А это я в старых карманах нашел...

На ладони лежали две свинцовые пульки от малокалиберки.

Все озадаченно помолчали. Наконец Фома выговорил:

— Тьфу... Цурюк ты и есть Цурюк. Все у тебя через спину. То есть ниже...

— А чё опять "Цурюк"... — заныл тот. — Я чё ли виноват, если он перепрятал? Я и так вон сколько раз... — Большие губы его искривились в скорбном изгибе, уголками вниз, в этих уголках запузырилась слюна. Маленькие глаза намокли. И в общем-то Цурюк был прав: он сделал все, что мог.

— Ладно, не хнычь, — бормотнул Лешка Григорьев.

— Я спички принес. Можно же спичками... — взбодрился Цурюк. — Во... — И выгреб из кармана два коробка.

— Теперь будем скрести до обеда, — угрюмо сказал Фома. — У кого ножик есть?

— У меня, — отозвался Валерка Сидоркин и почему-то вздохнул. И вынул свой старенький складешок. Лодька при этом сразу вспомнил другой ножик — тот, который он прошлым летом выиграл у Фомы и забросил во-он туда, за стену пекарни. И, кажется, остальные вспомнили. Только сам Фома сделал вид, что не помнит ничего.

— Давай, — сказал он Валерке.

Секунданты Лешка и Шурик переглянулись.

— Стоп! — сказал Лешка.

— А чего? — удивился Фома.

— "А "того", — сердито усмехнулся летописец Шурик. — Это вам не по ржавым жестянкам стрелять. Это дуэль... — И они с Лешкой переглянулись опять. —  Соображайте маленько. Правила соблюдать надо... Если кто кого угрохает или ранит, будут потом говорить: спичечным зарядом. Такое даже в дневнике не напишешь, смех один...

— Да. Нету пороха — нефига затевать волынку, — поддержал летописца Лешка.

Видать они с Шуриком сразу поняли друг друга. Но только что именно поняли? Или то, что всё зашло слишком далеко и самое время теперь — тормозить эту затею? Или по правде они считали, что дуэль на пистолетах со спичечными зарядами — дело глупое и неблагородное?

Лодька при словах "кто кого угрохает или ранит" очередной раз ослабел — причем так, что сам себе стал противен. И тут же обрадовался, что поединка, видимо, не будет. И хорошо, что слабость и  радость его никто, кажется, не разглядел.

Но радоваться было рано.

Гнусный, наглый и (увы!) совсем не трусливый Борька Аронский заявил:

— Я так не согласен! Сперва договорились, а теперь все по домам, да? На кой черт было затевать!

— По домам не насовсем, а пока не достали порох, — вдруг деловито разъяснил Шурик Мурзинцев. — Вот добудет Цурюк пару патрончиков... или кто другой... и тогда пожалуйте к барьеру. Главное, что за каждым остается право выстрела...

— Как у Пушкина в рассказе "Выстрел", — опять подал с высоты реплику интеллигентный Костик Ростович и снова качнул белыми носочками.

"Или в повести Конрада "Дуэль", — мелькнуло у Лодьки. — Хотя там и там не совсем так... Это что же, ходить в ожидании пули неизвестно сколько дней?"

— Севкин, не соглашайся! — вдруг вмешался Толька Синий. — На кой фиг тебе быть на привязке у Арона? Он где-нибудь достанет порох и будет тебя держать на крючке: когда захотел — айда стреляться...

Да, Синий был совсем не дурак! И Лодька испытал к нему горячую благодарность.

Но Борька — он сидел в пяти шагах на перевернутом ведре — злорадно сказал:

— Ага! Как в книжке. Только захочет Лодик жениться на Стасе Каневской, как тут же секунданты: айда, Севкин, порох готов...

— Сволочь... — вздохнул Лодька. Но страха не показал.

— Тихо вы! — прикрикнул Лешка. — Ну, давайте решать. Согласны на такие условия?

— Я не согласен, — сразу сказал Лодька.

— Вот и получается, что Севкин переср... в штаны, — с удовольствием сделал вывод Гоголь.

— Сам ты в штаны! Просто я не хочу!.. Синий правильно сказал: чего это я должен быть как на поводке у Б... у Арона!

— Конечно, Лодик не должен, — звонко сообщил честный Фонарик.

— Но ведь Аронский тоже будет на поводке, — мягко, даже чуть вкрадчиво, разъяснил Шурик Мурзинцев (похоже, что ему все-таки очень хотелось написать про дуэль в своей "Летописи"). — Глущенко может раздобыть порох первым, и тогда...

— Где я его раздобуду?! Я кто, хозяин оружейной лавки? Я не... — И замолчал на полуслове.

Потом не раз Лодька размышлял о двойственной природе человека. Одна половинка этой "природы" судит о делах обстоятельно и разумно, а другая... будто ее кто-то дергает за ниточки. Как деревянного артиста кукольного театра в Ленинском саду. Кто дергает? Собственная человеческая глупость? Судьба? Какие-то спрятанные в глубине натуры пружинки? Или смутная догадка, что умное поведение — не всегда самое правильное?.. Ну, что стоило Севкину там промолчать? И скорее всего, история кончилась бы ничем. У кого потом была бы охота добывать боеприпасы и все затевать заново! Тем более, что приближались школьные дни с новыми, совсем другими заботами...

Но непонятный и зловредный "кто-то" Лодьку дернул за язык...

А может, и не зловредный. Может, понимающий, что, если пружина заведена, механизму следует раскрутиться до конца. Чтобы он, Лодька Глущенко, мог потом приходить в свой двор на Герцена, не пряча глаз. Чтобы его бывший друг Аронский не ухмылялся при встрече. Чтобы честный и храбрый Фонарик не смотрел на Лодьку, как сейчас, с жалостным пониманием (или это лишь кажется?). Чтобы потом, наткнувшись в какой-нибудь книге на историю про дуэль, не краснеть, не сопеть в подушку...

Лодька сказал:

— Подождите. Я попробую... Я не точно, но попробую. Честно... Только потерпите около часа... Леш, сколько времени?

Тот глянул на часы.

— Двадцать минут одиннадцатого...

— Я пошел! — и он посмотрел на свой пистолет, который оставлял здесь, на плахе, как залог возвращения.

Но нашелся один, Гоголь, все равно хмыкнул:

— А не смоешься?

— Как тебе не стыдно, — сказал ему Фонарик. А Валерка Сидоркин выразился прямее:

— Чурка ты, Гоголь.

И Гоголь почему-то не возмутился, не потребовал: "А ну повтори!" А Вовка Неверов  снисходительно успокоил всех:

— Севкин не смоется, он не такой... Да и куда ему деваться?

На два заряда...

В самом деле, куда ему было деваться?

Сам ведь написал в прошлом году:

...Но все-таки в вопросах чести

Средь них немыслим был изъян...

Знал ли тогда, что придется на деле подтверждать свои слова? Хотя и не кавалергард, а все равно...

Конечно, теперь многие говорят, что дуэли — это глупость. Что нельзя рисковать жизнью из-за брошенных в горячке слов или каких-то необдуманных поступков. Или даже обдуманных... Но ведь Пушкин так не считал! Поехал на Черную речку!..

Ну, а почему он, Лодька Глущенко, считает, что дело у него кончится как у Пушкина? Из-за совпадения? Из-за того, что он родился после смерти Пушкина ровно через сто лет? (То есть сто лет и один день, но в этом еще более "предсказательный смысл".) Да ерунда это! Скорее всего, Борька промажет. Небось, руки будут трястись — не так-то легко стрелять в живого человека! У Джека Лондона про это даже специальный рассказ есть... А если и не промажет? Скорее всего, дело кончится царапиной или неглубокой дыркой в плече. Больно, ну да ладно, забинтуют. Зато будет чем гордиться... А если даже в голову, то едва ли пуля пробьет кость... Тьфу ты, чушь какая, ничего такого не будет!

А сам Лодька, конечно же стрелять в противника не станет. Даже не потому, что друг, хотя и бывший. Вообще стрелять в живого человека — это... В общем, такое, что потом не будешь спать ночами. На фиг Лодьке нужны всякие душевные терзания, Аронский того не стоит.  Лодька гордо выпалит в воздух, вот и все...

Вот с такими мыслями Лодька добирался до Казанской улицы, где жил Лев Семенович Гольденштерн. Сперва, экономя время, он поспешил на улицу Республики, потратил шестьдесят копеек на автобусный билет, доехал до Аккумуляторного завода и там, на больших часах, увидел, что дорога заняла всего двенадцать минут.

Еще через пять минут Лодька спешно подходил к воротам знакомого дома.

К этому времени он почти успокоился. Теперь все, что должно было случиться, представлялось, как игра. Потому что "ну, не может быть ничего страшного, нету для этого страшного никаких шансов, и нечего тут переживать и вздрагивать". Видимо, очередной запас переживаний просто оказался исчерпан...

Лишь бы Лев Семенович оказался дома! И лишь бы не отказал в просьбе. Ну, а что такого? Ведь под Новый год он Лодьке сам предложил щепотку пороха, чтобы смешать с железными опилками и устроить фейерверк. Конечно, доза была смехотворная и безопасная и были слова "ты только соблюдай осторожность", но ведь и сейчас нужно всего-ничего. Сколько там в зарядах двух патрончиков малопульки? На дне наперстка! А Льву Семенычу Лодька скажет, что решили испытать жестяной самолетик с реактивной тягой, поджигать будут издалека, электрической искрой от батарейки...

Дверь оказалась заперта.

Вот невезенье!.. А почему Лодька решил, что Лев Семенович будет в воскресенье сидеть дома? Небось, пошел на охоту за "фотосюжетами"...

Что теперь делать-то?

Может, скоро придет?

Лодька встал на цыпочки, нащупал на косяке ключ от двери. Он, Лодька, давно уже был здесь свой человек. "Ты, голубчик, если не застанешь меня дома, отпирай и заходи. И включай увеличитель или выбирай книгу, какую хочешь. Только, уходя, оставляй на всякий случай знак, что был здесь..." Лодька так и делал уже несколько раз...

Пустая квартира пахнула навстречу смесью знакомых запахов: химикаты, старые книги, пересохшее дерево половиц... Лодька прошел в дальнюю комнату, сел в кресло. Старые часы с отчетливым щелканьем качали на маятнике тусклый медный блик. Без двадцати одиннадцать. Щелк-щелк...

Потом стало без семнадцати...

Люди и звери смотрели на Лодьку с многочисленных снимков. Кто сочувственно, кто непонятно... Немец с автоматом то ли в страхе, то ли в недоумении округлил влажные губы... Строгая мама Льва Семеновича глядела с осуждением: что это вы там задумали? Сам девятилетний Левушка был, как всегда, спокойно беззаботен, смотрел куда-то в "свои дали". Искорки в глазах. И вообще снимок был очень четкий: каждый волосок был виден в Левушкиной челке, каждая ниточка вышитого на матроске якоря, каждый стежок штопки на коленке рубчатого чулка (Лодька опять вспомнил Альку Фалееву)... А часы вздрогнули и негромко проиграли три четверти часа. Без пятнадцати одиннадцать.

Лодька снова будто раздвоился. Один замороженно сидел сидеть в кресле, а другой (тот, которого "кто-то" дергал за ниточки), сказал ему: "Так и будешь сидеть? Ты же знаешь, где лежит это..."

Лодька знал. Приклеилась к спине липкая жутковатость, но ниточки двигали им уверенно и безошибочно.

"Он же ни о чем не догадается. Это же всего щепотка..."

Двигаясь, как деревяшка с шарнирами, и в то же время словно глядя на себя со стороны, Лодька встал, с натугой отодвинул от стеллажа диван (дохнуло пылью и шерстью пледа). Выдвинул на свет знакомую квадратную корзинку. Откинул скрипучую крышку.

Коробка с пропарфиненными боками и черной надписью "Сокол" лежала сверху. Лодька отогнул скользкий клапан. Ладони были потными, пальцы вздрагивали, но он не замедлял движений. Вот они, серые чешуйки бездымного пороха.

"Ведь всего щепотку..."

Вот идиот! А во что насыпать-то?

Лодька отчаянно зашарил по карманам. Нащупал  мятый сложенный листок. Это было письмо Стаси — Лодька, в тот раз, когда прочитал его, положил в карман и забыл... Непослушными пальцами Лодька свернул бумажный желобок — вроде того, что делают курильщики, сворачивая самокрутку. Бумага дрожала, как на ветру. Лодька сцепил зубы. "Не трясись, раз уж взялся..." Он осторожно нагнул коробку над письмом, тряхнул. Серая струйка с шуршаньем скользнула в бумажный изгиб... Ну вот и все! Не мортиру же заряжать! Он завернул бумажный фунтик, сунул в карман, прижал карман к бедру, словно крохотная выпуклость могла всем на свете преступно броситься в глаза. А дальше — коробку в корзину, корзину — за диван, диван — на место. Вот... Сердце резиново толкалось под ребрами. Всё? Все... Удивительно, что в эти минуты не стукнула входная дверь, не раздались шаги, никто не спросил грозным голосом: "А что это ты делаешь?! (хотя казалось: это должно обязательно случиться).

Лодька опять сел в кресло. Люди и звери на снимках смотрели так, будто ничего не заметили.  А часы, как оказалось, после боя отстучали всего две минуты.. Удивительно, как мало времени надо для свинского дела...

"Но никто же про это дело не узнает! Всего щепотка..."

Лодька встал. Мысленно тряхнул себя и привел нервы в порядок. Правда, казалось, что фунтик с порохом жжет сквозь карманную подкладку бедро, но это именно казалось. Лодька наугад выдернул со стеллажа книгу. Это был том с африканскими романами Жаколио, до сих пор Лодькой не читанными. Вот и хорошо... Лодька принес из прихожей, из стопки со старыми газетами, "Тюменскую правду" недельной давности, завернул в нее книгу. Потом оторвал клок, нашел на столе карандаш, написал на газетном поле: "Я был и взял Жаколио. Л."

Теперь все получалось абсолютно как полагается: он, Лодик, приходил за книгой. Сразу стало спокойнее.

Снаружи Лодька снова запер дверь, положил на карниз ключ. На грядке с георгинами возилась Эмилия Львовна, недружелюбная сестра фотокорреспондента Гольденштерна.

— Здрасте. Я заходил к Льву Семеновичу, взял почитать книгу, — на всякий случай скал ей Лодька.  Эмилия Львовна не ответила, только глянула подозрительно (или так показалось?). Ну и пусть смотрит, бумажный пакетик в глубоком кармане все равно не доступен ее взгляду...

Выстрелы

На Стрелке все было так, словно прошло пять минут. И пистолеты по-прежнему лежали рядышком на плахе. Лодька увидел их, и опять застонало внутри. Но он задавил этот стон, деловито подошел к дровяному штабелю, затолкал между поленьями завернутую книгу — чтобы никто не любопытствовал, не лапал. Вернулся к колоде и резко сказал:

— Цурюк, дай спички!

Тот хлопнул губами и протянул коробок.

Лодька при общем молчании вытряхнул спички на колоду, а в коробок осторожно (и без дрожания пальцев) насыпал из бумаги порох. Мелькнула мысль, что он сыплет собственную гибель, но Лодька снова сжал в себе страх, как скользкого, норовящего вырваться зверенка.

— Ну? Этого хватит?

Все сошлись у колоды.

— Этого хватит на три дуэли, сказал Шурик Мурзинцев осторожно, словно он был хирург и предстояла операция.

А Лодька глянул на Борьку: неужели ничуть не боится? У того оттопырилась нижняя губа и на ней блестели пузырьки, но глядел он с храброй усмешкой. А пузырьки на губе ничего не доказывали. Они появлялись и тогда, когда Борька собирался аппетитно закусить...

— Ну, что? Начинаем? — сказал с бодростью Лешка Григорьев (хотя за бодростью, кажется пряталась нерешительность).

"Господи, а ему-то зачем это надо?"

— Конечно! Чего тянуть! — быстро откликнулся Вовка Неверов. — И так сколько времени потеряли...

— Не ври! Я быстро обернулся, меньше часа, — огрызнулся Лодька. Он чувствовал: Фоме все это надо, чтобы отомстить ему, Севкину, за прошлогодний случай, за выброшенный нож (ох, но это же было вечность назад!).

— Я не про тебя, а вообще, — примирительно отозвался Фома.

— Ну-ка, все назад! — приказал Лешка. — Давайте, давайте, пять шагов от плахи. Нельзя торчать под рукой, когда секунданты заряжают...

И все послушались, разом отошли. Славик Тминов — дальше всех, хотя он-то, конечно, думал, что все происходящее — игра...

Лодька с пяти шагов хорошо видел, как Лешка и Шурик отмерили на бумажке равные щепотки, всыпали их в стволы. Потом разорвали Стасино письмо пополам (он не спорил), скатали тугие шарики, забили эти пыжи проволочным шомполом в пистолеты. Все делалось в такой тишине, что слышно было дыхание каждого.

"А  ведь может случиться, что через минуту тебя не будет", — словно сказал кто-то Лодьке со стороны. И он мысленно взвизгнул, и обругал этого "кого-то" и себя такими словами, которых никогда не произносил вслух даже наедине с собой... А молчание продолжалось, и чудилась в нем печальная и зловещая торжественность... Но вдруг торжественность эту пробили короткий вопль и удар о землю.

Оказалось, загремел с поленницы Костик Ростович. Он сверху наблюдал, как готовится оружие, тянулся, тянулся и потерял равновесие. Теперь он лежал на животе, раскинув руки-ноги и прижавшись щекой к травинкам — словно прислушивался: все ли в нем уцелело? Сверху на спину бедняге упал сосновый круглячок, но Костик не пошевелился.

Его рывком на ноги, встряхнули. Лешка спросил:

— Живой?

— Ик... кажется да, — кивнул Костик. И добавил, помотав головой: — Да ни шиша, все в норме... — При этом воспитанный мальчик сказал даже не  "ни шиша", а более конкретно (видимо с великого перепуга).

Ну, раз так, значит для паники нет причин. Короткая штанина Костика была разодрана, ниже ее багровел  изрядный кровоподтек, от него бежала по ноге к белому носку тонкая брусничная струйка. Но штаны добрая мама Костика зашьет, носочки выстирает и даже не побранит милого сына, а  лечить всякие синяки и ссадины в компании умели всегда. Славик Тминов привычно выбрал на краю стрелки крупные подорожники, обмакнул в бочку с дождевой водой, налепил Костику на ногу.

— Спасибо, Славик, — вежливо прошептал тот. Наверно, ему было неловко за недавнее "ни шиша".

Костика слегка ругнули за бестолковость, велели больше не лазать наверх и отступились. Потому что пора было заняться главным.

Вовка Неверов отсчитал посреди Стрелки двенадцать очень широких шагов.

— Стрелять по одному разу, — официальным голосом сообщил Лодькин секундант Григорьев. — Тяните жребий. — Кто вытянет короткую спичку, тот — первый... Ну?

Борька подскочил к Лешке и дернул у него из пальцев спичечный кончик. И, конечно, выдернул короткую. Быстро глянул на Лодьку: "Ну, что?" А тому — что? Все равно попадать в Борьку  он не собирался, хоть первым, хоть вторым.

— Кто где встанет? — спросил Борькин секундант Мурзинцев. — Будем снова тянуть? Или так выберете?

— Мне все равно, — спокойно, почти с зевком, сказал Лодька. Взял с колоды свой пистолет и лежавший рядом коробок. Пошел и встал у воткнутой среди травинок щепки, спиной к поленнице, с которой только что слетел Костик. И понял, что теперь совсем не боится. Ничего не будет. А если и будет, то пусть...

Он смотрел, как встал на свое место и облизнул с губ пузырьки его бывший друг Аронский. Как он картинно поднял к плечу, стволом вверх, пистолет. "Насмотрелся в кино.." Тут Лодька вспомнил, что надо бы закрыться пистолетом, это позволяют правила. И поднял пистолет к щеке.

— Начинайте! — громко скомандовал Мурзинцев. — Первым стреляет Аронский!

"Значит, это все-таки сейчас случится", — отстраненно подумал Лодька.

И вдруг понял, что краем глаза видит над забором  Спасскую церковь. Вернее, верхнюю башенку над колокольней и шпиль с маковкой. "Спасская церковь... Яблочный Спас... Господи, пусть Борька промахнется..." Это была вся его молитва перед смертельной угрозой. Лодька мысленно сказал ее и снова стал смотреть на Аронского.

Борька не спешил. Он покачал пистолет в ладони. Быстро прицелился, опустил ствол, потом поднял снова, прищурил левый глаз и стал целиться. Старательно так (скотина!) и прямо Лодьке в лицо. Лодька не боялся и сейчас. Но противно было видеть, как Борька старается помотать ему нервы, и он стал смотреть выше Борьки — туда, где в очень чистом небе сверкала над крышей сарая зеленая банка. Будто и правда кристалл в Изумрудном городе...

Борька подло тянул время, испытывал его, Лодькины, нервы. Но Лодька все равно не боялся. И удивился, когда ощутил, что по внутренней стороне ноги побежала слабая теплая струйка...

Этого не могло быть! Во-первых, потому что совсем не было страшно. А во-вторых, перед тем, как вернуться на Стрелку, Лодька заскочил во дворе в дощатую будку... И вот все равно!..

Впрочем, ни паники, ни стыда он не ощутил. Струйка пока не касалась штанины, не грозила позорным пятном. Она текла в носок, так же, как недавно текла кровь у Костика. Но Лодька все же опустил пистолет и перехватил его двумя руками внизу живота — будто надоело держать у головы, пока Борька выпендривается и тянет резину.

А может, пора сказать: долго ты будешь вые...

И в этот миг грохнуло! Что-то свистнуло у головы, задев на виске кончики волос. Или показалось? У Борькиного пистолета клубился голубой, как от папиросы, дым. Борька почему-то не опускал оружие. От растерянности, что ли?

Сквозь гуденье в голове Лодька услышал громкий и будто бы обрадованный голос Лешки Григорьева:

— Промах! Теперь очередь Глущенко! Стреляйте, Глущенко!

Значит, всё! Ничего ему, Лодьке, больше не грозит! Грозит лишь бывшему другу Аронскому! Не гибель конечно, однако пусть думает, что гибель! Хотя бы несколько секунд! Пусть испытает то, что Лодька!

Лодька забыл про сырость на ноге. Он поднял пистолет и стал поверх ствола смотреть на Борьку. Он тоже целился в лицо противнику. Лица этого он почти не видел — так, бледное пятно, однако знал, что ему, Бореньке, сейчас ох как тошно! Пусть потерпит, хотя бы с полминуты! Он, Лодька, терпел...

Нет, полминуты — долго... Лодька сосчитал до пятнадцати и чиркнул коробком по головке. Он выдержал момент до отказа. И лишь когда головка почти догорела, обещая шипеньем немедленный выстрел, движением кисти Лодька повернул ствол наклонно вверх. Отдача ощутимо толкнула руку, уши забило звенящими пробками...

А на крышу сарая зелеными искрами сыпались осколки разлетевшейся вдребезги банки...

Цурюк он и есть Цурюк...

Казалось, осколки падают очень медленно, и в этой растянувшейся секунде Лодька следил за ними, как за облетающими семенами клена. Потом стал смотреть на ребят. Сквозь тающий синий дымок лица их казались непонятными. Особенно у Лешки Григорьева. Он таращил глаза, раскрывал рот, вытягивал шею и, похоже, что-то кричал. "Пробки" из Лодькиных ушей вдруг выскочили, и он услышал Лешкин вопль:

— Откуда?! Гады! Откуда в стволе пуля!? Мы же не вставляли! Шурик, скажи! Мы не вставляли!..

Бледный Шурик Мурзинцев тоже открывал рот, но не слышно. И быстро кивал...

Ясная догадка пришла к Лодьке сразу. Ну, конечно же! Не хотели ни Лешка, ни Шурик кровавого поединка (не идиоты же в самом деле!) Сделали холостые заряды! (И правильно!) А кто-то (кто?!) все же толкнул в ствол пули. Все это стремительно раскручивалось в Лодькиной голове, и даже мелькнуло сравнение с дуэлью Печорина и Грушницкого, хотя у Лермонтова  многое было не так... Но вместе с этими мыслями прыгала и вертелась еще одна — далекая от всякого героизма: Лодька снова ощутил предательскую сырость, скосил вниз глаза и увидел, что темное пятно все же проступило на штанах ниже живота. Вот гадство!

Чтобы не заметили, он быстро подошел к столпившимся у колоды ребятам. Когда стоишь вплотную, на живот тебе никто не глядит...

Лешка осип. И повторил уже с хрипом:

— Кто, я спрашиваю? У какого болвана чесались руки?

И все стали смотреть на Семку Брыкалина по прозвищу Цурюк, других болванов здесь не было.

Тот и не отпирался.

— А чё? — сказал он обычные в трудных случаях слова. И довольно связно объяснил:

— Я думал, про них забыли... Когда Костян с дров полетел... Гляжу, они лежат вон там, в ямке, ну и я... Чё ли зря я их принес? Ну и затолкал...

Лодьке почудилось, что в ушах у него опять пробки после выстрела — такое наступило молчание. В этой тишине Лешка вздохнул полной грудью, зажмурился, снова открыл глаза, медленно отвел руку и со всей силы вмазал Цурюку по роже.

Из носа у Цурюка вылетели большие красные капли. Много. И картечью ударили по штанам Лодьки, который стоял ближе всех.

Лодька не сразу понял, жалко ли ему Цурюка и прав ли перепуганный Лешка. В первый миг он радостно осознал, что спасен.

— Психи вы тут все! — заорал он, пряча за громкостью ликованье. — Я теперь как отстираю штаны?! — Он бросил у колоды пистолет и кинулся к бочке под водосточной трубой. Там он горстями начал плескать воду на брючную ткань, будто пытался смыть бурые, сразу подсыхающие пятна, а на самом деле маскировал прежнюю сырость свежей...

— Да ладно, Лодик, отстираешь, — сочувственно сказал издалека Мурзинцев. — Скажи спасибо, что жив остался...

— Ага, "спасибо"! Мне теперь хоть домой не приходи...

Цурюк сидел у колоды на корточках, прижимал к лицу растопыренные пальцы и скулил. Остальные стояли вокруг и галдели, перебивая друг друга. Фонарик пошел к бочке, достал из кармана поглаженных брюк очень чистый платок, намочил, отнес Цурюку.

— На, приложи к носу...

Цурюк приложил, но продолжал скулить:

— Сами заставили принести, а сами... Я откуда знал, что нельзя?.. Сами сказали: надо, а потом... За что по морде-то...

— Заткнись... — угрюмо сказал Лешка Григорьев.

— Ж... безголовая, — вставил свое слово Толька Синий.

— Всегда лезет, не в ту дыру, — поддержал его Гоголь.

И остальные что-то говорили. Но уже без ожесточения, виновато даже. Постепенно до всех доходило, что не так уж несчастный Цурюк виноват (при его тугой сообразительности). В самом деле, увидел в древесной выемке, недалеко от пистолетов, принесенные им пули, решил, что их забыли загнать в стволы, перепугавшись за Костика Ростовича. Ну и постарался для общего дела. Сообразить, куда приводит лишняя старательность, ума уже не хватило, не тот уровень...

А Лодька из общего перепутанного разговора, сбивчивых фраз, выкриков и ругачки все больше понимал, что про пистолеты знали почти все. Про то, что заряды в них холостые. То есть, думали что они холостые. Оказывается, пока Лодька ходил за порохом, Лешка и Шурик потихоньку объяснили про это каждому, даже Славику Тминову. Чтобы никто зря не переживал (вот почему все и смотрели так спокойно!). Мол, пусть Севкин и Арон выпалят друг в друга, а после этого помирятся. Дуэлянты ведь всегда мирились после поединка, если не сумели угрохать друг друга... Не ведали про такой план лишь Цурюк (ему просто не стали растолковывать, чтобы не начал болтать, балда) и Борька — чтобы думал, будто все по правде. А пули (черт бы их побрал!) забыли убрать с колоды, они там притаились, как в укрытии...

Лодька перестал отряхивать штаны и угрюмо уточнил у Лешки:

— Значит, кроме меня, знали все?

— Ну... не совсем так... — неловко отозвался тот. — Видишь, этот дурак не знал. И противник твой не знал тоже...

— Нет! — непривычно тонким голосом крикнул Борька. Он нехорошо кривил потолстевшее лицо (и опять были на губах пузырьки). — Я тоже знал! Я поэтому и целился прямо! Думал напугать! А мог ведь убить!.. — И он вдруг заревел, так же тонко, будто какой-нибудь третьеклассник. — Я же мог ему попасть в башку... гады...

А Лодька вдруг вспомнил почему-то, как ревел у колонки, окруженный чужими мальчишками Витька Каранкевич. Хотя ничего общего между тем и нынешним событиями не было. Разве что шевелился похожий стыд...

Борька мотнул головой — так, что со щек полетели искристые брызги, — подошел к бочке и стал там умываться, вздрагивая плечами. И, не оборачиваясь, повторил:

— Я же мог убить... из-за вас...

— Ему-то кто проболтался? — хмуро удивился Лешка.

— Я сказал, — небрежно объяснил Фома.

— Зачем? — спросили сразу несколько человек.

— А чтобы он не завибрировал коленками... когда будет целиться в Севкина. Чтобы тот почуял по всей норме, как в тебя целятся на дуэли...

Все помолчали.

— Ну, Фома, ты... личность... — непонятно произнес Лешка.

А Лодька... он просто не знал, что сказать. Он ничего не чувствовал сейчас к Фоме. И только хмыкнул:

— Все не можешь забыть свой ножик...

Фома глянул удивленно:

— При чем тут ножик?

Шурик Мурзинцев сказал:

— Тебе мало, что ли, было истории с банкой? В прошлом году?

Фома скривил губы:

— Сравнил! Глиняный шарик или пуля...

— Шайбочка, а не шарик, — сказал Толька Синий.

— Ну... шайбочка... Там Севкин знал, что ничего не случится, а тут... небось каждая жилка мандражила...

— Нет, Фома, не каждая, — спокойно, даже ласково, — откликнулся Лодька. Пусть понимает, как хочет.

Фонарик заложил руки в карманы, наклонил голову и раздумчиво спросил:

— Вова, а по правде говоря, что тебе надо от Лодика?

Неверов не удивился вопросу. Но ответил коротко и сумрачно:

— Уже ничего...

Костик Ростович стоял рядом с Фонариком, расставив ноги в белых носочках (на левой — гирлянда присохших листьев). Тоже нагнул голову. И вдруг засмеялся:

— А как она разлетелась! Будто взорвалась! Банка...

И все почему-то (кроме Борьки, который все плескался) засмеялись тоже. Но Славик Тминов сразу посерьезнел.

— Лодь, а ты в нее нацелился или просто так попал?

— Конечно, просто так, Славик, случайно. Когда мне было целиться...

Цурюк (он все еще сидел на корточках) отнял платок от вымазанных кровью щек и обвел ребят мокрыми глазами.

— Это была моя банка...

— Иди умойся, — сказал ему Толька Синий.

Цурюк послушался, заковылял к бочке. Но на ходу обернулся и повторил:

— Это была моя банка... — И послышалась в его словах что-то... ну, вроде как про погибшего котенка.

Лодьку резанула жалость.

— Цурюк, я тебе достану другую. Такую же, — пообещал он.

— На фиг мне другая. Эту я у фрицев надыбал, трофей...

Конечно же, кражу компота у немцев Цурюк считал геройским событием своей жизни. И банка была памятью...

— Что поделаешь... Я не хотел, — пробормотал Лодька.

Цурюк, чтобы умыться, отодвинул плечом Борьку. А Борька повернулся ко всем, опять скривил мокрое лицо и выдал сквозь зубы:

— А если бы моя пуля Севкину в башку? И башка — как банка?.. Недоумки...

— Хватит психовать, — неуверенно прикрикнул Лешка. А Шурик Мурзинцев вдруг встряхнулся:

— Стойте! А Борькина-то пуля где? Наверно засела в дровах!

— Ну и что? — сказал кто-то.

— Как что! Свидетельство истории!.. Лодик, ну-ка встань, где стоял тогда...

— Зачем?

— Ну, пожалуйста...

Лодька нехотя встал у воткнутой в землю щепки. Шурик деловито поправил его голову:

— Ты ведь прямо стоял и смотрел перед собой... А Борька целился в лоб...

Лодьку зябко передернуло.

— Свистнуло вот здесь... — он пальцем чиркнул по виску.

Шурик постоял, прицельно глядя мимо Лодькиной головы.

— Подожди-ка... Ну, точно! — Он подскочил к штабелю, дернул на себя толстый сосновый кругляк. — Дырка...

Все, кроме Борьки и Цурюка столпились вокруг. Маленькое круглое отверстие чернело в полене на краю среза. Будто след древесного червя.

— Дайте шомпол, — велел Шурик. Славик Тминов бегом принес от колоды обрубок проволоки. Шурик аккуратно, будто хирургический зонд, ввел проволоку в пулевой канал.

— Ну, не глубоко ушла... Надо, молоток и стамеску. Синий, жми...

Синий, который жил ближе всех (а главное — у него были инструменты) сказал "всегда я да я" и пошел. С ним за компанию — Гоголь.

А Цурюк и Борька всё плескались и фыркали у бочки...

Инструменты появились быстро. Шурик утвердил кругляк на земле, поставил здоровенную стамеску на черную дырку, застучал по рукоятке молотком. От края полена неохотно отошла широкая, с бронзовой корой, щепа. Шурик дернул, щепа отломилась, снявшись с крепкого сучка. След пули в дереве открылся двумя желобками...

Пуля не смогла уйти глубоко, потому что наткнулась на корень крепкого сучка. И расплющилась о него, превратившись в бесформенную амебу. Шурик Мурзинцев осторожно выковырял свинцовую плямбу, качнул на ладони, протянул Лодьке.

— Возьми...

— Зачем?

— Будет амулет. На всю жизнь...

Лодька взял. Никакой злости на эту металлическую кляксу он не чувствовал. Наоборот. "Спасибо, что пролетела мимо..." Он качнул ее так же, как Шурик и опустил в карман ковбойки.

А Лешка Григорьев, стоявший надо всеми, потребовал:

— Ну-ка, принесите кто-нибудь оба пистолета...

Оружие дуэлянтов резво принесли Фонарик и Сидоркин. Лешка подцепил стамеской и рванул проволочную обмотку стволов, оторвал медные трубки напрочь от рукояток. Забросил рукоятки за поленницу, а оба ствола сунул в карман.

— Завтра выкину в Туру... Пока не доигрались до того, что вместо банки чья-нибудь голова...

Лодька не спорил. Борька, который все видел от бочки, тоже ничего не сказал.

Лешка обвел всех глазами.

— И вот что парни. Про нынешний случай посторонним ни слова. А то будет всем в хвост и  в гриву. Понятно каждому?

— Да, — тихо ответил за всех Славик Тминов. А Валерка Сидоркин предупредил:

— Только Шурик все равно напишет про это в своей "Летописи".

— Напишу, — согласился тот. — Но "Летопись" хранится под замком и опубликована будет еще не скоро...

("Летопись нашего квартала" не была опубликована никогда. Но она сохранилась у дочери профессора-физика, преподавателя пединститута Александра Михайловича Мурзинцева, и автор этой книги не раз читал ее, узнавая своих товарищей и себя то в незаметном Славике Тминове, то в Костике Ростовиче, а то и в Тольке Синем. Или даже в главном персонаже "Трофейной банки".)

А над Стрелкой висела солнечная тишина, знойная как в июле. Порхали у полениц бабочки-крапивницы, землянично пахло городской ромашкой,  и недавнее событие откатывалось в прошлое, становилось случаем, про который потом не раз будут рассказывать друг другу мальчишки с улицы Герцена — не только в ближайшие, но и в будущие времена... И лишь у Лодьки еще не совсем порвалась с этим событием прямая связь. Хлопчатобумажная ткань штанин задубела от излишней влаги, противно скребла ноги, и брюки выглядели кошмарно.

— Как я в таких пойду домой?

Тогда Вовка Неверов сказал:

— Се... Лодь, давай я отвезу тебя до дома на багажнике.

Лодька подумал.

— Давай...

Расхлябанный велосипед Фомы мирно грелся на дальнем краю Стрелки, никто сегодня не канючил: "Дай прокатиться". Вовка вывел дребезжащего "коня" из-за поленниц на двор. Лодька сел на хлипкий багажник , взялся за пружины седла.

Поехали. По Герцена, потом по Первомайской, по обочине тряской булыжной мостовой, которую давно уже обещали заменить асфальтом. Когда подкатили к мосту, недавно украшенному двумя колоннами со звездами на макушках, Лодька сказал в спину Фоме:

— Вовка, а почему ты меня так вот... не терпишь?

— Это раньше было, — не удивившись отозвался Неверов.

— Ну... а почему раньше? Из-за ножа, что ли?

— Да при чем тут нож!..

— А тогда что?

Вовка ответил не сразу. И Лодька подумал, что не ответит совсем. Но Фома вдруг сказал:

— Не знаю... Завидовал, наверно...

— Кому? Мне?! — Лодька чуть не свалился с багажника.

— Тебе... Кому еще...

— Почему?

— Потому что... ты вот такой...

Вовка, вроде бы, усмехнулся, хотя определить это с точностью было нельзя из-за тряски.

Лодька неловко, но упрямо выговорил в Вовкин стриженный затылок:

— Какой?

— Помнишь, когда ты в том году испугался драться на шпагах?

— Я не испугался! Я...

— Ну, я и говорю: ты испугался не за себя. А я так не умел. За себя бояться умел, а за других нет... И было... противно...

Лодька решился еще на вопрос:

— А сейчас?

— Не знаю, — сказал Вовка Неверов. И вильнул рулем, потому что мост не спеша переходил упитанный серый кот. Хорошо хоть, что не черный...

Глава 3. Осколки

Приключения Лёнчика

Мама оказалась дома. И была в хорошем настроении. Таком, что даже сперва не обратила внимания на Лодькины штаны.

— От папы письмо. Хорошие новости...

— Был пересмотр?! — возликовал Лодька.

— Н-ет... пока. Но папу переводят в Салехард. Конечно, тоже не Рио-де-Жанейро, но все-таки...

— У-у... — разочаровался Лодька, ждавший большего.

— Почему же "у"? Все-таки какой ни на есть город. Кино там, библиотека... А главное — порт. Пароходы туда плавают прямо от нас. Можно будет скопить денег и будущим летом вдвоем побывать у папы в гостях.

— Это что же?! Значит, до будущего лета он не вернется?

— Ну... вернется, наверно. Это я так сказала, на всякий случай...  Ты мизантроп. Во всем сразу видишь темную сторону... Что у тебя с брюками?

— Ты тоже видишь сразу темную...

— Не юли. Что с тобой случилось?

Сказать полную правду было немыслимо. Но... если уж юлить, то удобнее придерживаться как можно ближе к истине.

— Драчка вышла на Стрелке. Цурюк... то есть Семка Брыкалин, дубина такая, всех довел до ручки своей тупостью. Ну, Лешка Григорьев... помнишь, сосед наш по той квартире... он и вделал Цурюку по фасаду. И неудачно так — у того юшка вдрызг из носа, прямо мне на штаны. Пришлось замывать, да толку-то. Наверно, придется замачивать и стирать...

— Ох и выражения! Что за "юшка"?

— Это из Катаева, "Белеет парус..."

— Катаев был в детстве одесская шпана, хотя и гимназист. Вроде тебя, только ты шпана тюменская...

— Но он стал писателем!

— Кем станешь ты, вилами на воде... Снимай штаны... И рубашку заодно, тоже замызгана... И майку. Ты в ней трубы чистил?

— В футбол играл с камышинскими... Мам, дай заодно и другие трусы, эти я промочил, когда чистил брюки...

— Неряха...

— Нет, я "ряха"... — и Лодька ушел за широкую спинку кровати. Переодеваться...

Потом, в новых трусах и майке, он поскакал в сарайчик, сжимая в кулаке спасенную во время переодевания "пулевую" бляшку. Там Лодька на рельсе-наковальне стамеской обрубил у свинцовой "амебы" лишние щупальца, подравнял края. Получилось что-то вреде старинной монетки — с неровной, но все-таки округлой формой. Лодька с краю пробил гвоздиком дырку, отыскал в на полке моток суровых ниток, продернул. Снова, как на Стрелке, покачал расплющенную пульку на ладони. "Спасибо, что пролетела мимо. Охраняй меня и дальше, ладно?" И надел нитку на шею...

Что ни говорите, а он был герой. Ну, или выражаясь поскромнее, "человек с изрядной долей доблести" (слова из книжки "Осенний десант"). Потому что не дрогнул, выстоял на настоящей дуэли (про штаны не будем, это личное Лодькино дело, которого все равно что не случалось). Дуэль была настоящая, пуля настоящая, а то, что Борька думал, будто заряд — холостой, лишь увеличило опасность... Когда-нибудь, изрядно повзрослев, Лодька поведает эту историю отцу (а заодно, может быть, и маме). И отец, помолчав, скорее всего, скажет: "Конечно, не очень-то умно, однако... достаточно смело..."

Ощущение смелости и победы сидело в Лодьке прочно и увесисто. И... тем неприятнее была виноватость, которая осторожненько так, но не переставая копошилась на донышке сознания. Эту виноватость Лодька  в себе решительно задавил и вернулся в дом.

Мама, кажется, все еще переживала Лодькин рассказ.

— Я не понимаю... — она разогнулась над корытом. — Что у вас за компания? С драмкружковскими ребятами, с такими славными, ты что-то не поделил, а с этими, на Герцена, не разлей-вода...

— Бывает, что и "разлей"... — Лодька потрогал под майкой свинцовую бляшку. — Но они вернее и без всякой выпендрёжки... А "славные драмкружковские" сами поперли меня от себя, видать не ко двору... И Борьку от меня оттянули, а потом отпихнули и от себя. Теперь он у разбитого корыта, сам виноват...

— Разве нельзя помириться?

— Не-а... Я не буду. — (Видела бы она, как он целился!)

— Мадридские страсти, — вздохнула мама. — Уж лучше бы ты за девочками ухаживал... Со Стасей-то почему не поладили? Разве она из того же драмкружка?

— Из того же, — вздохнул и Лодька. — Но дело не в этом. Она уехала в Омск, насовсем...

— Вот так новость! — мама опять разогнулась.

— Да... Хорошо, что хоть записку прислала на прощанье... — Лодьку вдруг потянуло на откровенность. Видимо, от всех переживаний. —  И хорошо, что я ее прочитал. Записка-то была зашифрованная, а шифр я выбросил. Спасибо Лёнчику, он его запомнил наизусть...

— Что за Лёнчик? Я такого, кажется, не знаю...

— Лёнчик Арцеулов, из лагеря, маленький такой. Мы с ним несколько раз на Пески ходили, я говорил...

Да, в жизни все-таки случаются странные совпадения. Только Лодька замолчал, как снаружи постучали и оказалось, что явился именно Лёнчик.

— Заходи! — Лодька обрадованно ввел его в комнату. — Мама, ну вот он как раз! Этот самый Лёнчик и есть!

Мамино лицо потеплело.

Может быть, ей даже почудилось, что девятилетний Лёнчик Арцеулов похож на ее прежнего Севку — из той поры, когда с ним, с Севкой, было гораздо меньше хлопот (по крайней мере, так это казалось теперь).

Был он, Лёнчик, все в той же матроске, а штаны другие — широкие брюки, в которых он гулял в лагере. На лбу красовалась здоровенная ссадина. Впрочем, она не убавила маминой симпатии.

— Здравствуй, Лёнчик! Хорошо, что зашел...

— Здравствуйте, Татьяна Федоровна, — он светски наклонил потрепанную голову.

— Ты меня знаешь?

— Лодик однажды упомянул, как вас зовут...

— У него знаешь какая память! Как у циркового волшебника! — И Лодька смешался, вспомнив, что Лёнчик просил не выдавать его способности. Но тот сделал вид, что не заметил оплошности. Только глянул с деликатной нетерпеливостью. Лодька понятливо утянул его на кухню:

— Ты просто так? Или по делу?

— По делу... — И Лёнчик стал смотреть на свои сандалии. Во всем в нем была тревожная натянутость.

— Садись... Что с тобой, Лёнчик?

Тот садиться не стал. Намотал на палец галстучек матроски и глянул с печальной озабоченностью.

— Лодик, у тебя найдется какая-нибудь толстая книга? Чтобы хватило на неделю? Только "Два капитана" не надо, я читал...

— П... посмотрим... Да что случилось-то?

Лёнчик отпустил галстучек, заложил руки за спину, отрешенно глянул за окно:

— Дело в том, что меня сейчас выпустили последний раз. Специально к тебе... А потом буду сидеть дома целую неделю.

Лодька понял сразу:

— Ого! За что тебя так?

Ни мама Лёнчика, ни отец никогда не были суровы к ребенку, наоборот...

— За все понемногу, — со сдержанной скорбью признался юный Арцеулов. — То есть за много всего. За развинченный папин бинокль, за лазанье паяльником во включенный приемник, за называние соседки спятившей птеродактильшей... А главное — за тополь...

Лодька и не подумал улыбнуться. Встревожился только:

— Какой тополь?

— В соседнем дворе. Высоченный такой. Сперва ствол у него наклонный,  а потом круто вверх... — Лёнчик глянул в потолок. — А в этом верхе... вверху то есть... там развилка. А в развилке застряла Маруся...

— Кошка?

— Да не кошка, а кукла... Федя и Никита сделали парашют. Сложат его и забрасывают в вышину, а там он раскрывается. А парашютистом сделали Марусю. А она не простая кукла, а Катькина, Никитиной сестры, ей четыре года...

— Понятно. Парашют на дерево, Маруся в ловушку, Катя в слезы...

— Такие вопли... Никита и Федя скорее ко мне...

— А почему к тебе-то?

Лёнчик вскинул глаза:

— Ну... если командир...

— Ты в лагере был командир. А теперь-то с какой стати?

Глаза Лёнчика Арцеулова налились удивлением: какая, мол, разница? Лодька быстро сказал:

— Ну, понятно. И тебя понесло на верхотуру!

Лёнчик слегка развел руками, снова глянул за окно и полушепотом объяснил:

— Тут в общем-то ничего такого. Другие ребята лазят спокойно. Только Никита от природы неуклюжий, а у Феди вчера подвернулась нога. Поэтому мне и пришлось... Но дело в том, что я с самого детства уж-жасно боюсь высоты... У меня даже на перилах крыльца кружится голова. Вот и тут... Хорошо, что заранее забежал, куда надо, а то бы... пустил сырость...

"Ну и денек, совпадение за совпадением, — проскочило в голове у Лодьки. — Хотя Лёнчик-то этого не допустил..."

— Значит, полез?

— Да. Катерина же ревела, как паровоз. И Никите влетело бы...

"Вот еще один Фонарик растет на свете..."

— И снял?

— Снял... хотя думал, что обязательно свалюсь. Но только штаны матросские разодрал, теперь уж им конец... И все было бы хорошо, я отдышался потом...

— А почему стало плохо?

— Потому что Катькина мама пришла к нам домой. Говорит: "Спасибо вашему мальчику, он такой герой..." Потом ушла, а папа сразу: ну, выкладывай, как было... Я и рассказал... потому что никогда не отпираюсь, если виноват...

— Да в чем ты виноват-то?! Ты же наоборот!.. Можно сказать, герой...

Лёнчик серьезно кивнул:

— Я сперва тоже так считал... Похоже...  А папа говорит: "Ты подумал, что было бы с мамой, когда она подходит, а ты лежишь под деревом со сломанной шеей и не дышишь? Кто для людей важнее? Ты или тряпичная кукла?"

— Ну и... что? — спросил Лодька. И обмер: "Сволочь, а ты подумал про маму? Как бы тебя принесли к ней с прострелянной башкой?.."

"Ну, а что было делать?.. У других, кто дрался на дуэлях, у многих тоже были мамы, — попытался оправдаться он. — Куда денешься, если это... вопросы чести. Когда нельзя быть трусом..."  И стал сбивать угрызения дергаными мыслями: "Интересно, а у Пушкина во время дуэли еще были живы родители? Нигде про это не написано... Или я пропустил?.. Ну, хватит изводиться-то, все уже позади! Помоги лучше Лёнкику..."

Лёнчик посопел:

— Папа сказал "подумай". Ну, я и подумал...

— И что?

Лёнчик глянул с беззащитной честностью.

— Ну и... заревел.

— Это понятно, — без тени улыбки сказал Лодька. — И тебя  приговорили к заключению?

— Ну да... Папа говорит: это хорошо, что у тебя слёзы, значит, ты уже кое-что понял. А чтобы понял еще лучше, посидишь недельку дома. Будет время для думанья... Я спросил: читать-то хотя бы можно будет? Он говорит: можно. Вот я и отпросился к тебе...

— Идем! — Лодька повел будущего арестанта в комнату. — Смотри! Полное собрание приключений Робинзона! Здесь не только про остров, но и про многое другое!

Лёнчик отозвался вежливо, но скучно:

— Спасибо, но я это уже читал...

— Ты не понял! Это все-все его приключения! Даже про то, как он путешествовал по нашим краям!

— Я знаю. У дедушки есть такая книга. Я читал, когда мы ездили к нему в Молотов...

"О, ёлки-палки! Что же мне с тобой делать?.. Может, сводить к Льву Семеновичу?"

При мысли о Льве Семеновиче опять противно зашевелилась виноватость — та, которую до этой минуты Лодька прятал в самой глубине. Та, что исподволь пыталось подточить его ощущение победы, присасывалась к совести — почти не болезненными, но противными пиявками...

Но сразу, разметав этих "пиявок", рванулось на поверхность, как болотный пузырь, и панически лопнуло отчаянное воспоминание:

"Батюшки мои, а та книга! Жаколио! Она же осталась в дровах!"

Во как замотали его недавние переживания и страхи! Такая вещь вылетела из башки!

— Лёнчик, есть одна книга! Про Африку, про всякие приключения! Только она не здесь! Надо сбегать и взять!

Лёнчик смотрел непонимающе.

— Ну, я забыл ее на одном дворе. Это недалеко, почти рядом с Домом пионеров! — Лодька запританцовывал. — Надо забрать, пока кто-нибудь не нашел и не спер. Пошли!

Лёнчик глянул с сомнением:

— Так и пойдешь? Без брюк?

— О, й-елки-палки! — Лодька подскочил к фанерному, крашенному "под орех" шкафу, дернул дверцу с отслоившейся дранкой...

— Мама! А где мои суконные штаны?

— У Ирины Тимофеевны! — отозвалась через дверь мама. — Я их отдала немного распустить и заново подшить.

— Ну, зачем! — взвыл Лодька. — Они же и так еще нормальные в длину!

— Нормальные, но обтрепанные. Перед школой надо привести в порядок.

Проклиная школу, "порядок", Ирину Тимофеевну и всю свою непутевую жизнь, Лодька дернул с плечиков старый вельветовый костюм. Опять влезать в шкуру пятиклассника? Ну, в прошлом году еще ладно, а на пятнадцатом году жизни... Скандал, да и только. Но больше ничего не было. А книгу-то надо спасать! Лодька натянул штаны. Они были все те же, ну, может, лишь манжеты стали чуть повыше, у самых коленок... Чистой рубашки в шкафу он не нашел, надел на майку курточку от того же костюма. Она оказалась тоже еще почти в пору, лишь слегка давила под мышками...

— Мама, мы с Лёнчиком сбегаем на Герцена! Очень важно!.. — И дернул Лёнчика на лестницу, опередив мамино удивление и вопросы.

И снова терзания...

Сперва они пустились по Первомайской бегом, но скоро перешли на шаг, однако такой быстрый, что воротник Лёнчика хлопал будто флаг. Лодька объяснил Лёнчику про книгу: мол, навещал приятелей на старом дворе и забыл там.

— Я ее еще сам не читал. Ну, сперва почитай ты, раз такое дело, а потом уж я... Ты ведь разбираешь старую грамматику с разными там ятями?

Лёнчик на ходу пожал плечом: что за вопрос... Потом слегка обогнал Лодьку, глянул в лицо:

— Лодик... ты никому не говори, что меня... ну, велят сидеть дома...

— Да ладно!.. Хотя что тут такого?

— Ну... стыдно же... — горько выдавил Лёнчик. — Меня раньше никогда не наказывали. Совсем...

— Без этого не проживешь, — умудренно утешил девятилетнего Арцеулова Лодька. — Только чего тут стыдного-то? Не отлупили ведь!

— Все равно... Хоть какое наказание стыдно. Всякое...

— А вот и не всякое! Бывает наоборот. Даже как награда за храбрость!

— Это как? — не поверил Лёнчик. И глянул с надеждой.

— Вот, например, раньше... Лермонтов дрался с одним французом, де Барантом. И его, Лермонтова, посадили на гауптвахту. И все считали, что это почетно, навещали его там, сочувствовали... Лёнчик, я тебя тоже навещу. Меня пустят?

— Наверно... Думаю, да! Конечно! — взбодрился Лёнчик.

— Вот... И я постараюсь тебя отпросить, чтобы выпустили пораньше.

— Не... наверно не отпустят.

— Почему?

— Я же не Лермонтов. И меня не за храбрость...

— А за что?

— Папа сказал: за безголовость...

Лодька сказал с печальной ноткой:

— Видимо, храбрость и безголовость часто бывают рядом. А куда деваться?

— Я не знаю...

"И я не знаю", — подумал Лодька.

Книга, к счастью, оказалась на месте. А Стрелка была пуста, звенела тишиной, пахла нагретыми солнцем дровами. Сиротливо торчал над сараем лишенный банки шест. А больше ничего не напоминало об утренних событиях.

"Ну, и ты забывай", — сказал себе Лодька.

"Ага, забудешь... Это на всю жизнь..."

Когда шли со Стрелки через двор, Лодька увидел на крыльце Лешку Григорьева (своего "секунданта"!).

— Лёнчик, подожди. Я только спрошу вон того... человека...

Лешка заметил, как подходит Лодька, и ждал на ступенях. Будто, заранее предвидел этот разговор.

— Леш, — сказал Лодька. — Я хочу задать вопрос...  Ладно, все затеяли то дело. Особенно Фома... Но тебе-то зачем это было надо?

"Ведь мы же... — хотел он еще сказать, — мы же... ну, если не совсем друзья, то все же были близкие соседи. Вместе книжки читали иногда. Ты мне про свою знакомую Ленку Черкизову говорил, я тебе свои стихи показывал. Ты мне марки с самолетами и орденами подарил... А теперь..." Но он ничего больше не сказал, потому что стало щекотно в горле и горячо в глазах. (Это на пятнадцатом-то году жизни! Детский сад!)

Однако Лешка понял его с одной фразы.

— Лодик, я знал, что ты про это спросишь... Я согласился ради тебя.

— Чего?! — Лодька брызнул возмущенным взглядом.

— Ну да. Чтобы никто не считал тебя трусом. И ты сам не считал... Чтобы уважал сам себя. И другие... Я же знал, что ты не дрогнешь...

— Откуда ты знал?! А если бы я струсил и сбежал? Ты бы презирал меня всю жизнь, да?

Лодька стоял перед Лёшкой — тощий, взъерошенный, в рыжих штанах с расстегнутыми у колен манжетами, в тесной курточке с детским значком "Юный натуралист" (в позапрошлом году всем в классе дали за работу в Саду пионеров). Стоял и ждал ответа — непонятно какого и непонятно зачем.

Лешка сказал по-взрослому, даже слегка утомленно:

— Да с какой стати? Какое у меня право презирать? Все мы иногда сдаем позиции...

Наверно, Лешка считал, что он тоже сдал позиции. Потому что в этом году не стал поступать в институт — с троечным аттестатом шансов было немного. Он договорился в школе и остался в десятом классе еще на год, чтобы в будущем году получить аттестат, какой надо (в те времена разрешалось такое). Решение было разумное, но, конечно же, не героическое. Тем более, что из прежних друзей-ровесников остался теперь в Тюмени только Шурик Мурзинцев. Атос и Вовчик Санаев уехали поступать в свердловские институты: Вовчик — в медицинский, Атос в юридический...

Лешкин ответ (беззащитный какой-то) обезоружил Лодьку. И чтобы замять прежний разговор, Лодька сказал:

— Вчера читал до ночи "Робинзона". Подарок Атоса...

Лешка кивнул. И вспомнил:

— Недавно была от него телеграмма родителям. Сдал сочинение, устный русский и историю на пятерки... — И усмехнулся: — Да, если бы Атос был здесь, он бы эту затею с дуэлью не позволил. Потому что знает законы...

— Может, он потом станет министром... этой... юстиции... — заочно польстил Атосу Лодька.

(Игорь Степанович Атусов не стал министром. Но через много лет он приходил на встречи с одноклассниками в синем прокурорском мундире с генеральскими звездами на погонах. Говорят, в него два  раза стреляли — и те, кому он не давал воровать, и те, кто хотел, чтобы он объявил ворами ни в чем не виноватых людей... Но это было много позже. А там, на старом дворе улицы Герцена, в августе пятьдесят первого, никто не ведал своего будущего...)

Лодька пошел провожать Лёнчика до его дома. На всякий случай — книжка-то в руках у Лёнчика редкая. И чтобы не оставлять его так сразу в грустном ожидании ареста.

Впрочем, Лёнчик уже не грустил. Он развернул книгу и с тихим восхищением разглядывал разноцветную, с позолотой, обложку, где красовались всадники-бедуины, пальмы, барханы, окутанные пушечным дымом форты и белеющие в песке верблюжьи скелеты...

— Лодик, я и сам бы теперь из дому не вылез, пока не прочитал бы...

Но у своей калитки он снова попросил:

— Ты все-таки не говори никому, что меня заперли, ладно?

— Честное слово, — пообещал Лодька. И пошел домой, размышляя с печальной усмешкой о странной и разнообразной природе стыдливости у непохожих друг на друга людей. Маленький Арцеулов стыдится своего заточения. Лешка Григорьев — добровольного второгодничества в десятом классе. Вовка Неверов — того, что  умеет бояться только за себя, не за других. А ему, Лодьке, неловко за свою детскую одёжку (хотя никто на него ни разу не взглянул)... Впрочем, Лодька понимал уже ясно, во всю ширину и глубину, что эта его нынешняя стыдливость — капля по сравнению с настоящим и великим стыдом, который ждал его в скором времени.

И никуда не денешься...

То есть он, конечно, еще говорил себе, что "да ну, ерунда, чего ты мылишь себе извилины" и "подумаешь, одна щепотка", и "что было делать, раз не было выхода"... Но отчетливо знал, что если тогда выхода не было, то сейчас он был. Простой и единственный. И такой, при мысли о котором бросало в дрожь.

Никогда он не решиться. Потому что это — хуже, чем ждать Борькиного выстрела. Потому что такой стыд ужаснее страха.

А еще ужаснее, тошнотворнее, было жить и молчать. Потому что придется отворачивать глаза от всех. От Лёнчика, простодушно сказавшего: "Я никогда не отпираюсь, если виноват". От мамы. От папиной фотографии. От себя самого в зеркале. И (вот ведь жуть!) от Льва Семеновича, когда придешь за новой книгой... Или уж больше не ходить? Вернуть ту, что у Лёнчика, и с концом... Но это все равно не спасение. Потому что свинцовая бляшка на груди будет кусать кожу: доблесть не может быть замешана на обмане.

Такой амулет, чего доброго, станет не защитой, а наоборот. И может повредить в жизни чему угодно, даже... даже папиному возвращению. Лучше уж снять...

Тьфу ты, разве можно верить всяким приметам! Все равно, что  в первом классе, когда боишься запнуться левой ногой, или когда, чтобы не вызвали к доске, макаешь в непроливашку палец, а, увидев на улице белую лошадь, передаешь хлопком первому попавшемуся "горе"...

Сразу встал перед ним Юрик. Будто глянул чистыми, как у Лёнчика, глазами. Нет сомнения, уж он-то, Юрик, сказал бы сразу: "Севка, ты что! Лучше признаться, пока не поздно..."

"А откуда ты знаешь, что он так сказал бы? Вы были знакомы всего один день..."

"Разве это важно — день или год? С Борькой знали друг друга с детского сада, а чем кончилось... Гад он, Борька, все из-за него!.."

"Да не ври! Из-за тебя самого!"

"Но не было же выхода!"

"Опять врешь! Был простой выход. Вернулся бы на Стрелку и сказал: "Не достал я порох". Но испугался: решат, что струсил... А ведь так или иначе струсил, потому и полез в корзину за порохом. Потными пальцами... "Всего одну щепотку"... Да хоть одну крупинку! На краденном порохе не бывает честных поединков. И нечем тебе гордиться..."

"Да не хочу я гордиться! Только бы на душе не было муторно!"

"А все равно будет! Пока порох считается краденым. Сделай, чтобы не считался... Знаешь — как..."

Ага, "сделай"! Иди, заставь себя... Лучше уж снять с шеи расплющенную пулю... Но если снимешь незаконный амулет, разве снимешь свинцовую виноватость?

— Мама, — сказал он, — мне надо сходить еще в одно место. Срочно...

— Ты носишься туда-сюда как угорелый. Никуда не пойдешь, пока не съешь хотя бы тарелку супа.

— Ну, ма...

— Посмотри на себя! В этом костюме особенно видно, какой ты скелет...

— Я же не виноват, что нет другого!

— Другого скелета?

Господи, тут выть хочется, а она еще и шутит!

— Ма-ма!.. Мне очень надо! К Льву Семеновичу! Обсудить один вопрос!

— Куда они денутся за пятнадцать минут? И вопрос, и Лев Семенович... Марш за стол.

Иногда чем меньше споришь, тем быстрей обретаешь свободу. Лодька торопливо глотал жидкий куриный суп и молил судьбу, чтобы мама не вспомнила про второе. Впрочем, его кажется, не было: кончились деньги, а до новой маминой зарплаты еще ого-го...

Мама спросила:

— Что за дела у тебя с Львом Семеновичем?

"Ну, разные дела... Насчет книжек... Он обещал мне дать на время старый аппарат, чтобы я поучился... Надо спросить рецепт проявителя для Шурика Мурзинцева... А еще..."  Ох, опять надо врать...

Лодька глянул мимо маминого плеча, в дверь кухни. Там была другая дверь, открытая в Лодькину комнату. И виден был его стол, а над столом — снимок с полярными птицами. Тот, что подарил Лев Семенович. Лодька стал смотреть в тарелку и считать в супе редкие кружочки жира. Потом сказал:

— Мне надо... признаться ему в одном деле... в паршивом...

— Боже мой. Что ты натворил?

Лодька сосчитал еще несколько жиринок.

— Я... стащил у него порох...

Поправка в метрике

Сразу стало ужасно И... в то же время легче. Потому что отрезался путь назад...

Конечно были всякие мамины слова. Охи и возмущения. Требования "немедленно рассказать все начистоту". И "до чего ты докатился!" И "что скажет папа!" И "дальше один путь — в колонию!" И "мало несчастий с отцом, так и ты..." И "это всё твои приятели с этой вашей Стрелки..."

В общем — первый неизбежный шквал. Лодька вынес его с опущенным в тарелку носом. Мама сделала передышку, помолчала и велела:

— Отвечай! Что ты молчишь, как деревяшка!

— Что отвечать?

— Объясняй, как это было!

— Я ведь уже объяснил...

— Я ничего не поняла! Как ты мог пойти на такое?.. И зачем вам порох?!

Опять же сказать все, как есть, было невозможно. Не хватало еще, чтобы мама представила себе его бледный труп с дыркой во лбу! И Лодька повторил снова: хотели испытать жестяную модель самолета и нужно было горючее, и он, Лодька, обещал, а Льва Семеныча не оказалось дома, и вот... некогда было ждать...

— Срам какой... А с чего ты взял, что он дал бы тебе, мальчишке, порох? Боеприпас!

— Ну, давал же он раньше, для салюта... Щепотку...

Мама сказала, что у Льва Семеныча, видимо, такой же мальчишечий сквозняк в голове, как у Лодьки и его приятелей... То есть нет, она не хотела так сказать, но... Видимо, Лодька просто сумел заболтать этого занятого, замученного срочной работой человека и... вообще виноват во всем именно он, Лодька... И теперь придется разговаривать с ним по-иному, и...

Лодька понял, что грядет второй шквал, и это было уже чересчур...

— Мама... Ну, ты ведь уже все сказала. Я все это знаю: кто я и какой... Поэтому и решил признаться. Ну, сам же решил...

Мама замолчала. Похоже, что вдруг взглянула на дело с другой стороны. Ну да, сын сделал ужасную пакость, но... все же не банковский сейф взломал (хотя принципиальной разницы нет!) и, главное, терзается, значит, остатки совести еще есть. Другой бы благоразумно промолчал...

Мама села на табурет у окна, сложила руки на переднике.

— Ты меня уморишь...

— Не... я постараюсь не умо... это... не уморять.

— Помолчи!

— Ага!

— Ну что ты молчишь! Отвечай, что собираешься делать?

— Пойду, скажу ему...

— Не "ему", а Льву Семеновичу...

— Ну да... скажу ему все, как было...

— Ты понимаешь, что это неважно: украл ты бочонок пороха или щепотку. Все равно ты совершил вероломство.

— Чего?

— Не "чего", а вероломство. То есть сломал доверие. Лев Семенович доверил тебе свой дом, как близкому человеку, а ты...

Это было уже через край! Никакого вероломства он не совершал. Ну да, черт его толкнул под руку, но ведь ему же, Лодьке, и стало хуже всех... И зачем такие слова... Лодька чуть не заревел (уже не впервые за нынешний день).

— Я пойду... — сипло сказал он и отодвинул тарелку. — Спасибо. — И встал.

И почуял, что маме жаль его.

Почуять было нетрудно. Четырнадцать лет живут вместе, научились угадывать, у кого какие шевелятся струнки.

— Иди, иди, радость моя... Ох и бестолочь ты все-таки...

— Это правда, — чуть улыбнулся Лодька.

— Что правда?

— То что радость... А что бестолочь... наверно, тоже...

Мама смотрела как-то чересчур внимательно. И чуть ли не с болью.

— Мам, ты чего?

— Думаю... Наверно, дело в том, что ты все еще совершеннейший мальчишка.

— Ну... а кто я? Всего четырнадцать лет...

— Вот видишь! Когда тебе надо, ты шумишь: "Мне пятнадцатый год!" А, когда в кусты, — "мне всего..."

Лодька слабо улыбнулся:

— Это как выгодней... Мама, ну ты чего?

— Сядь...

Лодька брякнулся на табурет, словно пнули под коленки. И смотрел на странное мамино лицо. А она смотрела на тикающие у дверей ходики.

— Севка... Наверно, сейчас не тот момент, чтобы говорить про это. Но раз уж так случилось. Все равно когда-то надо...

— Мама, что?! — Лодьку полоснуло нешуточным страхом.

— Да не бойся, ничего плохого... Просто так получилось. В сорок первом году, здесь уже, в Тюмени, тебя надо было определять в детский сад, а маленьких почему-то не брали, только тех, кто с тридцать седьмого и старше. Ну, я и "потеряла" твое свидетельство о рождении. А когда выписывали копию, указала год не с восьмеркой на конце, а с семеркой. Ты был мальчик неглупый, буквы знал уже, сошло...

— С ума сойти... — Лодька лег щекой на клеенку стола. Что еще сказать и как отнестись к услышанному, он понятия не имел. Спросил наконец:

— А папа знает?

— Конечно. Я ему сказала...

— А он что?

— Ну... ничего особенного. Решил, что придет время получать паспорт, тогда разберемся... Но вот, получилось раньше...

Стало тихо.

Мама молчала. И Лодька молчал. Потом поморгал, оторвал от липкой клеенки щеку. Спросил угрюмо:

— Это что же? Значит, у меня украли год жизни? — Он чуть не сказал "ты у меня украла", но прикусил язык.

Мама подошла со спины.

— Глупый ты... Ничего у тебя не украли. Скорее уж подарили. Ведь все, что ты успел на свете: какие книжки прочитал, что в школе выучил, какие стихи написал — все осталось при тебе... И лишний год жизни впереди...

"И детства", — мелькнуло у Лодьки. Светлым зайчиком. Вроде как от "пятачкового" зеркальца... Он вспомнил Лешку Григорьева и сказал уже другим тоном, даже чуть дурашливо:

— И на второй год имею право остаться. По закону...

— Я вот тебе останусь! — Тут же привычно вскинулась мама. — Шалопай!.. И... не думай, что скидка на год, делает меньше твои грехи! Отправляйся к Льву Семеновичу немедленно!

— Ох... — сказал Лодька. Все вернулось на свои места. А потом подумалось малодушно: "Может, достаточно того, что признался маме?" И даже попробовал снова пошутить:

— А что, если не сейчас? Раз в запасе целый год...

— Ты мне еще порассуждай... нашелся Прометей, похититель огня.

Лодька вспомнил, как настоящему Прометею злой орел в наказанье клевал печень, и опять загрустил. Нет, пусть уж сегодня, сразу. Тяжесть с души — делу конец...

— Ладно... Только вдруг его опять нет дома?

— Дома, дома, — "утешила" мама. — Утром он вместе со мной встречал малышей, делал снимки. И сказал, что до ночи будет проявлять и печатать... Только вот не знаю, подходящее ли у него настроение для беседы с тобой. Был он какой-то озабоченный...

— Ну и что? Я ему помогу печатать... если не прогонит на веки веков...

— Если прогонит, правильно сделает... Но он говорил, что у него еще какое-то дело именно ко мне. Только не успел объяснить, подошли автобусы...

— Что еще за дело? — ревниво взвинтился Лодька.

Мама посмотрела оч-чень внимательно:

— Не знаю... Надеюсь, ты не собираешься снова затевать дуэль?

Лодька вздрогнул. Но, конечно, мама вспомнила давнюю, несостоявшуюся дуэль с майором по фамилии Кан, которого Севка вызвал на поединок из-за нее, из-за мамы...

Как ни крутись, а надо идти. И все внутри у Лодьки опять противно застонало.

— Я... пошел...

— Ступай, — сухо сказала мама. — И передай Льву Семеновичу, что, если он вздумает взгреть тебя ремнем, я заранее одобряю эту меру...

— Передам, — буркнул Лодька. Хотя было не до шуток.

Не склеить...

На Казанскую Лодька отправился тем же путем, что и в прошлом году, когда шел к Льву Семеновичу впервые. По логу вдоль Тюменки. И все было, как тогда. Так же громоздились по сторонам заросшие бурьяном, коноплей и полынью откосы — с кривыми заборами, деревянными домами Городища и дремучими тополями наверху. Так же вырывались из травяных джунглей и носились над водой стайки воробьев, а вода журчала, переливаясь через всякое полузатопленное в ней барахло. Она слегка пахла стоками от Железнодорожной бани, но это не портило теплую ласковость послеобеденной августовской поры.

Да, все, как в год назад. За исключением мелочей — На Лодьке была не ковбойка, а вельветовая курточка, и не брезентовые полуботинки, а прорезиненные тапочки, которые назывались "спортсменки". Но пустяшные различия напрочь стирались тем грандиозным сходством с прошлогодним августом, которое не умещалось в голове: ему, Лодьке, как и тогда, было тринадцать с половиной лет!..

Он до сих пор не понял — радоваться этому или огорчаться? Можно было рассуждать так и так. Но... как ни рассуждай, а факт оставался фактом, и его неоспоримость окутывала Лодьку какой-то вязкой ошарашенностью... И ошарашенность была бы еще чувствительной, если бы вместе с ней не сидело в Лодьке угрюмое ощущение виноватости и стыда. И понимание, что скоро этот стыд станет еще сильнее — когда придется выдавливать из себя признание...

Вот в таком смешении чувств Лодька двигался у края журчащей воды, а иногда (сняв спортсменки) и по щиколотку в ней — это в минуты, когда приходила короткая успокоенность с мыслями, что все в конце концов перемелется и завтра жизнь пойдет уже как обычно. И ободряюще искрились в мелкой воде серебристые пивные пробки...

Вот при одном таком "успокоении" Лодька вдруг увидел, что справа, от Орловской улицы, по крутой тропинке среди репейников спускается Борька. Явно навстречу ему, Лодьке. И он спустился, и в самом деле пошел навстречу по берегу, и они остановились друг против друга. Борька быстро глянул в Лодькино лицо, а потом стал смотреть мимо.

Не зная, что сказать, Лодька спросил:

— Ты чего это... здесь?

— За тобой шел, — сипловато ответил Борька. — Сперва по верху, а теперь... вот...

— Зачем?

— Ну... давай поговорим , что ли...

— Ну, "что ли поговорим", — спокойно сказал Лодька. Все это его сейчас мало волновало. И сам Борька, и предстоящий разговор. Потому что — о чем говорить-то?

— Лодь... я же правда не знал, что в поджигах пули.

— Это понятно, — усмехнулся Лодька. — Потому и был такой храбрый...

— Дело не во мне. Это Фома придумал. Пусть, говорит, Севкин перетрухнет, ему полезно... Он такая сволочь.

— Он то? Вовсе нет...

— Ну, тогда, значит, я... — без жалости к себе выговорил Борька. — Но... не я же придумал эту дуэль. Я даже не знал... про пули... Фома уже потом шепнул...

— Борь, при чем тут дуэль? — грустно отозвался Лодька, вспомнив про всё.

Но, вспомнив, он не ощутил прежней злости на Борьку. Даже... наоборот. Что-то вроде жалости. И, в конце концов, они во многом виноваты оба.

Борька своим разлапистым ботинком ударил по валявшейся в береговой траве жестянке и смотрел, как обрадованные струйки ворочают ее на песчаном дне. А лицо было... такое...

Лодьку вдруг будто качнуло к Борьке. Словно это был прежний Борька — из той поры, когда мастерили для Матвея Андреевича мозаику с золотой рыбкой. Но...  тогда Борька был на погода младше Лодьки, а теперь на полгода старше. Это в общем-то ничего не значило, и все же такая мысль, скользнув змейкой, как-то придержала Лодьку. А Борька... он как бы перехватил воспоминание Лодьки о рыбке и учителе.

— Ты знаешь, Матвей Андреевич совсем плох. Говорят, недолго осталось...

"И ты скажешь: откинул копыта. Как про Зину..." —  мелькнуло у Лодьки. Хотя ясно, что ничего такого Борька не сказал бы. Лодька вспомнил:

— Я видел его в Падерино, когда ездил в лагерь, он там жил на даче. Хотя и с палочкой был, но на ногах...

— Ну а теперь... вот... — Борька вскинул коричневые круглые глаза. — Лодь, а давай, как раньше, а? Будто ничего у нас не было... Ну, зачеркнем всё...

Лодька медленно помотал головой.

— Не получится... Это ведь не картинка на бумаге, как зачеркнешь... Это как стеклянная банка. Разлетелась на осколки, не склеишь...

— А тогда... — В Борьке дрожала напряженная надежда. — Ну, давай тогда, чтобы всё по новой... а? Будто познакомились сегодня...

"Да уж, познакомились", — подумалось Лодьке. Но досады на Борьку не было ни капельки, и если "по новой"... может, и правда что-то получится?

По крайней мере, неловко было говорить  "нет".

— Ну, давай, — сказал он, стараясь, чтобы это не прозвучало совсем равнодушно.

Борька мигнул и протянул слегка растопыренную ладонь. Лодька, глядя на нее, дал свою. Он обменялись рукопожатием. Было оно слегка вялым (с Лодькиной стороны), и все же Борька остался, кажется, доволен. Встряхнулся:

— А ты куда идешь?

Лодька сразу вспомнил, куда он идет.

— К одному человеку... по одному делу... — И всем своим видом показал, что намерен идти без попутчика. Борька понял.

— Тогда... скоро увидимся, да?

— Конечно... — Лодька постарался произнести это с теплой ноткой. И стал надевать спортсменки...

(Сразу следует сказать, что "по новой" не получилось — так же, как не получилось бы "склеить осколки". Лодька и Борька встречались на Стрелке, гоняли в одной команде футбольный мяч, иногда заходили даже во двор Дома пионеров поиграть в городки, и там им по-приятельски улыбался Аркаша Вяльцев. Даже как-то лазали в одной компании в Городской сад за мелкими, уже подмороженными яблочками. Но все это не вдвоем, а вместе с другими. Та прежняя ниточка понимания и желание быть друг с другом, больше не возникали...

Матвей Андреевич умер в конце сентября, накануне Борькиного дня рождения. Это само собой решило вопрос — идти ли Лодьке к Борису в гости. "Гостей" и не было: какой там праздник, если такое печальное событие. На траурном собрании в школьном зале Лодька и Борька стояли почти рядом, но не "вместе". И печаль их была не общая, а у каждого своя... И потом они существовали недалеко друг от друга, но каждый по себе — видимо, понимали неизбежность такого вот жизненного поворота.

После школы Борис Аронский уехал учиться в Омск, потом стал известным инженером-нефтянником, а с Всеволодом Глущенко они больше не встречались.

Лодька и в школьные, и во взрослые годы думал о Борьке без обиды, стараясь вспоминать все, что случалось хорошего (и ведь случалось немало!) И не взвешивал уже в уме, кто больше был виноват... Что было — то было. Правда, порой делалось грустно...

Впрочем, все это происходило уже как бы позади  новых и неожиданных событий, которые начались в тот же день, после встречи в логу.)

Глава 4. Белая лошадь

Две версии

К дому на Казанской Лодька подошел, как приговоренный к эшафоту. Ноги двигались автоматически. Однако же двигались, и он оказался во дворе, перед дверью. Руки тоже двигались — он подергал проволоку (и при каждом дерганье сердце падало в желудок). Дверь привычно лязгнула и отошла.

В прихожей сильнее обычного пахло проявителем и фиксажом — из приоткрытой дверцы кладовки-лаборатории. За дверцей зловеще рассеивал красный свет фотофонарь.

На фоне этого света возник, будто Мефистофель, тощий Лев Семенович Гольденштерн.

Видимо, у Лодьки был такой покаянный вид, что Лев Семенович сразу спросил:

— Лодя, с тобой что-то случилось?

— Случилось... — И Лодька ощутил, как уши наливаются краснотой, будто впитывают свет горячего фотофонаря.

— Подожди... Я кажется догадываюсь! Ты, наверно, потерял книгу, которую взял утром! Да? Ну, не убивайся так. Их еще много, книг-то... И вообще, как говорится, утрата материальных ценностей не должна служить причиной душевных потрясений...

Лодька зажмурился.

— Лев Семенович, я не терял книгу, я... — И будто ухнул головой в ледяную бочку, как Славик Тминов зимой: — ...я украл у вас порох...

— Что?! — изумленно воскликнул Лев Семенович. Его всегда высокий голос прозвучал сейчас особенно тонко.

— Да... — выдохнул Лодька.

Лев Семенович взял его за плечи. Привел в комнату. Сел на стул, Лодьку поставил перед собой — тощего мальчишку в потрепанном вельветовом костюме, с обмякшими плечами, повешенной головой и ушами, которые теперь горели сами, как два фотофонаря.

— Так... По порядку... Ничего не понимаю. Излагай.

И Лодька (почти счастливый от того, что, несмотря на весь ужас, черта преодолена) стал излагать. Про жестяной самолетик, который надо было испытать; про то как пообещал достать порох для "горючки" и побежал сюда; про то, что пришел и "жду, жду, а вас нет, а ребята там, наверно, думают, что я наболтал и смылся... ну я и подумал: всего-то щепотку..."

— М-да... — Лев Семенович поскреб ногтем впалую щеку. — Ситуация... Вообще-то я сам виноват: нельзя оставлять боеприпасы в столь доступном месте...

Лодька тихо спросил, глядя в пол:

— Лев Семенович, мне теперь больше не приходить, да?

Тот встряхнулся:

— Что?.. А! Терзанья, написанные на твоем лице, по-моему, вполне искупают твой грех... Да и кто из нас без греха? Помню, я как-то стащил из аптечки гостившей у нас тетушки... н-ну, один лекарственный препарат... для изготовления адской смеси, рецепт которой узнал у старших ребят в школе. И смесь великолепно сработала, приведя в негодность кухонный шкаф и в затяжное заиканье домработницу Полю... При этом, в отличие от тебя, я не испытывал раскаяния и признался лишь перед лицом неопровержимых фактов.

— Попало? — не удержался Лодька.

— Н-ну... папа был очень гуманный человек и препоручил исполнение приговора маме, а она попросила у Поли веник... — Лодька понял, что Лев Семенович смотрит ему за спину, там висел снимок Левушки. Лодька оглянуться не посмел, но понял: что надо идти до конца. Пробормотал:

— Моя мама сказала, что если вы вздумаете взгреть меня ремнем, она это дело вполне одобряет... — И мелькнуло даже: "А вдруг по правде?"

Лев Семенович высоко возвел брови.

— Постой... Значит, ей известно про этот случай?

— Ну, да... я ей рассказал... когда зацарапалось внутри.

— Значит, это она послала тебя ко мне?

— Вовсе нет, — с оттенком печальной гордости откликнулся Лодька. — Я сам... А это... про ремень... она сказала вслед.

— Ремень — прерогатива родителей, — усмехнулся Лев Семенович. — К тому же, я противник таких мер. Своего сына не шлепнул ни разу...

Словно темная бабочка пролетела по комнате. И чтобы отвлечь Льва Семеновича от печальной памяти (и чтобы сразу все довести до конца), Лодька горько признался:

— А еще она сказала, что это... вероломство...

— Что?

— Ну... раз вы доверили мне ключ, а я этим воспользовался... вот так... Вероломство, да?

Лев Семенович снова поскреб щеку. Глянул внимательно и как-то длинно.

— Это уже философия... Мама, по-моему, перегнула с терминологией... Скорее, это называется "мальчишечья дурь". Тем более, что мы всё выяснили и претензий к тебе у меня нет...

Лодька просиял. Внутри, конечно, а снаружи оставался грустным и пристыженным.

— Лев Семенович, а если их нет, то... можно я еще...

— Что?! — изумился он. — Еще порцию пороха?

— Нет, что вы! Я только еще спросить... Можно... если вы на меня сильно не злитесь... чтобы считалось, что этот порох вы мне подарили? Потому что... — (Ох, как ужасно глупо и по-младенчески! Будто в рассказе про огурцы... Нет, лучше бы провалиться...)

— Что "потому что"? — спросил Лев Семенович с живым интересом.

— Говорят... что, если порох краденый, не будет удачи. То есть, победа не считается...

— Лю-бо-пытно. Кто это говорит?

Лодька опять засветился ушами.

— То есть... мне так кажется...

— Постой-ка! А что за победа?  Ты про ваше испытание? Про самолет? Там никого не подпалило, надеюсь?

— Да никого, — уныло сказал Лодька, понимая, что опять влип.

— Ну-ка сядь, дитя мое... — Лев Семенович усадил его перед собой на скрипучий стул с резной спинкой. — У меня, друг мой, впечатление, что ты изложил события не до конца... Или вообще не ту версию. А?

Лодька крепко взялся за сиденье. Посмотрел в окно, за которым желтел первым осенним листом густой клен.

— Не ту... версию. Я расскажу... Только после этого вы меня точно вышибите вон...

— Посмотрим... — задумчиво пообещал Лев Семенович.

— И еще... маме ни за что не говорите про это, ладно? Я ей сам как-нибудь потом... А сейчас у нее, наверно, что-нибудь с сердцем случится...

— Лодя, ты меня пугаешь, — очень серьезно сказал Лев Семенович.

— Да нет. Теперь уж пугаться нечего. Только... Ну, в общем, вот... — Все так же глядя на желтый лист, Лодька стал рассказывать полную правду. Про драматический кружок, ссоры и обиды. Про Стасю и ее письмо.  Про скандал с Борькой и неожиданный вызов. И схитрить, умолчать про то, как он обозвал Борьку, Лодька не сумел. А что услышал от Борьки в ответ — сказать было нельзя: пришлось бы всё объяснять про отца. И он скомканно проговорил:

— А Борька в ответ сразу же такое...  что я... Ну, не могу это повторить. Нельзя...

Прозвучало, кажется, неубедительно. И он понимал, какой скотиной Лев Семенович теперь считаеть его, Лодьку.

— Но я совсем не думал ничего такого про евреев! Ни капельки! Я... просто не знал, как его еще пронять! Чтобы изо всех сил! Я... правда...  — Что-то капнуло на вельветовую штанину. Лодька потер мизинцем темное пятно и опять стал смотреть на кленовый лист. Тот расплывался в желтую амебу...

Лев Семенович пошевелился на таком же скрипучем, как у Лодьки, стуле, положил ногу на ногу и выговорил, глядя в потолок:

— "Прыжки и гримасы жизни"... Так, по-моему, выражался один отрицательный персонаж в повести знаменитого Гайдара...

Лодька глянул искоса, пробурчал:

— Это "дядя" в "Судьбе барабанщика"...

— Именно... Кстати, была любимая книжка у Волчка...

— У кого?.. — Лодька посмотрел с виноватой надеждой: неужели Лев Семенович не собирается гнать его?

— Да... — кивнул тот. — Было у сынишки, у непоседы,  в младенчестве такое прозвище... Волчок — то есть вертун такой, юла...

"Зачем он про него все время? Тоскует?" — мелькнуло у Лодьки. И он, словно в ответ на отцовскую боль, выпалил:

— А Борька назвал меня сыном однорукого шпиона. Потому что у папы покалечена рука. Он был штурман, его ранило, он попал к англичанам. А потом его обвинили, будто он связался с их разведкой. Бредятина такая! А сейчас он в ссылке... Борька это знал, ну и влепил мне в ответ... Я не злюсь на него, мы оба не думали, что городили... Лев Семенович, только вы никому... про папу...

Лев Семенович не удивился. Ничуть.

— Лодя, я знаю про папу. Мама твоя рассказала, когда услышала, что собираюсь на север. Видимо, доверяет... Даже просила навестить его, если окажусь в тех местах. Теперь думаю, что окажусь...

Лодька открыл рот для вопроса:

"Вы про это и хотели поговорить с ней сегодня?"

Но Лев Семенович продолжал речь. Размеренно так, с горьковатой усмешкой:

— А что касается тебя и твоего Бориса... Знаешь, Лодя, если бы я был всемогущим богом, этаким умудренным стариком, сидящим среди облаков... я протянул бы к вам большую ладонь, накрыл ею ваши горячие головы и сказал: "Да снизойдет на вас прощение. Только в дальнейшем думайте над словами..." А то ведь вы в вашей словесной потасовке и правда не думали, какой же яд льете из себя...

"Господи, откуда он знает про Старика?" — ахнул про себя Лодька. А Лев Семенович вел разговор дальше:

— ...Вас-то простить можно. А вот когда взрослые люди говорят такие слова на весь мир, громко и всерьез... Это, Лодя, страшно... Ты слышал таких?

Лодька съежил плечи. Будто сам каким-то боком имел отношение к "таким".

— Нет... Я не знаю... Это кто?

— Но ты, наверно, по радио слыхал шумные рассуждения о "безродных космополитах"?

Лодька закивал. Да, много речей о них. Но Лодька в эти речи не вникал и не думал, что здесь при чем-то национальности. Ему казалось, что эти разговоры — о тех,  кто восхищается всяким там "американским образом жизни", хвалит капиталистов...

— Я так и понял, — покивал Лев Семенович. — Слышал, но не вникал... И, скорее всего, ничего не знаешь о великом артисте Михоэлсе?

Лодька виновато замотал головой.

— Лодик, мы с тобой сейчас беседуем откровенно, не так ли? И можем обещать друг другу, что разговор между нами, да?

— Да... — выдохнул Лодька.

— Вот и хорошо. Я почему так прямо с тобой говорю... Чем-то ты похож на моего Волчка... Так вот, о Михоэлсе. Это был великий еврейский артист и борец с фашизмом. Он в сорок девятом году погиб под машиной. Так сказали сперва, и похоронили с почестями... А вскоре объявили, что он был агент империализма. Теперь уже всем понятно, что его убили...

— Кто? Фашисты?

— Ох, Лодя... Твоего папу сослали тоже фашисты?

Лодька понял, что опять розовеет ушами. На сей раз от глупости. Повесил голову.

— Разумеется, Лодя, если кто-то узнает, что я говорил тебе такие вещи...

Лодька распрямился.

— Лев Семенович, я конечно, гад. Но не такой же...

— Лодик, перестань себя долбить... Ну, что ты, честное слово... И оставим про Михоэлса, есть более известные тебе люди. Ты наверно, не часто читаешь взрослые газеты, а то обратил бы внимание, как там измываются над Кассилем, Барто, Маршаком. Их-то ты наверняка знаешь...

— Конечно... А почему измываются?

— Все потому же. Поскольку... не Киселев, не Баркова, не Маршуткин... Просочилась, мол, в детскую литературу вражья сила... Но с ними еще ладно, живы-здоровы пока. А ты, наверно, слышал в детсадовские годы такие стихи: "Анна-Ванна, наш отряд хочет видеть поросят..."

— Конечно! Это поэт Квитко!

— А где он сейчас, Лев Квитко? Не знает никто. Взяли — и с концом...

Лодька больше ни о чем не спрашивал. Опять сидел согнувшись. Лев Семенович протянул ладонь, тряхнул его за плечо.

— Ладно, хватит о грустном. Давай про другое...

Лодька глянул осторожно:

— Про что?

— Боюсь, что и эта тема не из веселых. Но... меня берет за жабры любопытство. Можно?

— Да. Про что хотите...

— Я про дуэль. Дело суровое, но оно ведь в прошлом... Скажи, Лодя, страшно было стоять под наведенным пистолетом?

Лодька почему-то не удивился вопросу. Будто ждал чего-то такого. Подумал и постарался ответить честно:

— Наверно, да... Но идти признаваться... про порох... было страшнее.

— А если всерьез? — Видимо, Лев Семенович не поверил.

— Я...  не знаю. Вроде бы и страшно, только... будто это не я. Будто смотрел на это со стороны. Тот, на кого смотрел, он как бы выключился. А мне самому...  да, жутко, только я сам этого не понимал, пока... ну, пока не очнулся... Да, а еще нетерпение такое: скорей бы это кончилось...

Не говорить  же про сырость! И так уже хватило  позора...

И про молитву говорить не надо. Это совершенно его одного, Лодьки, дело. Хотя Лев Семенович и вспомнил про Старика. Наверно, он случайно...

Лев Семенович потер лоб, глянул почти что с завистью:

— Целая гамма чувств... А я в похожей ситуации, по правде говоря, вообще ничего не ощутил. Кроме этакой одеревенелости...

— Это когда? — неловко спросил Лодька. — На фронте?

— Да вот тогда! — Лев Семенович большим пальцем  махнул в сторону немца с автоматом.

Однофамильцы

— Я, Лодя, в тот раз тебе рассказал сокращенный...и  не очень точный вариант событий. Вроде твоей версии с самолетиком, где половина правды, а половина... так... На самом деле не было солдат, которые скрутили немца. Я отпустил его...

Лодька хлопнул губами:

— П... почему?

— Так сразу не скажешь, почему... Пожалел, наверно... Не знаю... Он-то перед этим тоже пожалел меня. Или просто не захотел убивать. По крайней мере, не нажал на спуск...

— А дальше что? Он же был с автоматом!

— Был... Направил на меня и смотрит... вот как на фото... Тут-то и навалилась на меня эта одеревенелость. Деревянным пальцем надавил я кнопку... потом выпустил аппарат,  деревянными руками дотянулся до фрицевского автомата, сорвал через шею ремень. А может, не сорвал, а просто снял — как-то замедленно все происходило... Немец этот, он... тоже, как неживой... Я сразу увидел, что в магазине полно патронов. Мог бы из меня сделать не решето, а просто месиво... Я наконец очухался, ствол — на него:

— Хендэ хох! — разумеется.

Он руки вскинул, а потом вдруг опустил, сунул в карманы. Улыбается криво так... ну, будто упрямый мальчишка, которого учитель поймал за курением: делайте, мол, что хотите... По правде говоря, и в самом деле почти мальчишка, посмотри. На вид лет двадцать, не больше... Так вот стоим и смотрим друг на друга. Крыша у землянки горит, трещит, а рядом никого — ни наших, ни немцев... Я говорю наконец:

"Варум зи нихт шиссен?" То есть "почему вы не стреляли?"

Лодька кивнул: понимаю.

— Да... А он: "Зи хабен кайне ваффен". "Вы были без оружия". "На унд?.." — говорю. — "И что же?"  А он выпрямился, улыбнулся, презрительно так, хотя губы трясутся... (А у кого бы не тряслись в такой позиции?) И выдает мне этот юноша длинную фразу, из которой следует, что бароны фон Гольденштерны не имеют обыкновения стрелять в безоружных противников. На самом-то деле просто растерялся, не привык еще, видимо, палить в человека в упор. Наверно, только-только попал на фронт, хотя и офицер, лейтенантик (глянь на погоны). Но однако же вспомнил баронский кодекс чести. Решил, видимо, что если не сумел убить врага, то хотя бы погибнет по-рыцарски. Удивительная ситуация, прямо роман Вальтер Скотта. Ну, да на войне чего только ни бывало... Меня тогда больше всего изумила его фамилия. Надо же такое!.. А барон встал прямо, вытянул шею и говорит: "Шиссен зи! Их хабе кайнэ ангст!" Стреляйте, мол, не боюсь. А какое там, "кайнэ ангст", когда чуть не плачет. Я поставил его шмайссер на предохранитель.

"Возвращайтесь к своим, барон..."

Он заморгал, как ребенок:

"Варум?" То есть с какой стати отпускаете меня?

"Дарум", — говорю. — "С такой же стати, с какой вы не выпустили мне в брюхо пригоршню свинцовых конфеток". — И еще добавляю: — "Наверно, причуды судьбы: не захотела, чтобы палили друг в друга два однофамильца".

Он заморгал еще больше. Ошарашенно и с вопросом.

Я ему объясняю: "Нет, герр лёйтнант, я не барон. И не немец. Я принадлежу той нации, которую вы с вашим фюрером приговорили к поголовному истреблению. Но до конца еще не успели..."

Он снова гордо вытянул шею:

"Бароны фон Гольденштерны никогда не опускались до антисемитизма!"

— До чего? — переспросил Лодька.

— До ненависти к евреям...

Лодькины уши опять противно затеплели.

Лев Семенович продолжал:

— "Ну и ладно, — говорю, — поздравляю вас, барон. И советую поспешить, пока не появились наши".

А он смотрит на автомат и заявляет:

"Я не могу вернуться без оружия, меня расстреляют".

Врал, наверно, офицера не расстреляли бы. Мог выкрутиться. Наверно, считал недостойным рыцарского звания возвращаться обезоруженным. Ну, я бросил шмайссер к бревнам землянки, достал свой "ТТ", выпалил несколько раз по автомату — по магазину и казенной части... Потому что не мог же я отдать немцу годное оружие, из которого он потом лупил бы по нашим... В общем, разгрохал автомат и говорю:

"Можете сказать, что оружие пострадало в бою..."

Поднял с земли свою "лейку" и пошел, не оглядываясь... Не раз думал потом: правильно ли сделал, что отпустил? Ведь этот барон в дальнейшем имел возможность  отправить на тот свет многих наших солдат и офицеров... особенно, когда понюхал пороху... Но... что было, то было. Никто, кроме Васи Лащенко, про это не знал... Узнали бы особисты — был бы мне капут...

Лодька чувствовал, что лучше бы помалкивать, но не удержался:

— А ваш друг... Лащенко... он что сказал?

— Он сказал: "Ты, Лёва, поступил неправильно. Очень... Только... я, наверно, поступил бы так же"... Вот такая психологическая ситуация. Как говорится, "диалектика жизни"... Вы еще не изучали диалектику?

— Не-а...

— Счастливые люди...

— Почему? — сумрачно спросил Лодька.

— Меньше путаницы в голове...

Лодька подумал, что в таком вот случае отпустил бы барона Гольденштерна без всякой диалектики (по крайней мере, в тот момент он был в этом уверен). Но не сказал этого: получилось бы, что подлизывается...

А Лев Семенович еще раз глянул на портрет барона и усмехнулся:

— Жаль, никогда не узнаю: дожил ли этот парень до конца войны? Какая у него судьба?

(Как ни странно, фотожурналист Лев Гольденштерн это узнал. Через много лет, когда можно стало писать гораздо больше, чем в пятидесятых, он отдал в один из московских журналов свой очерк "Однофамильцы" — историю про встречу у горящей землянки и снимок.  Очерк и фотографию напечатали, хотя название изменили — "Встреча на ничейной полосе". Месяца через два в редакцию пришло письмо из Западной Германии. Его (еще через какое-то время) переслали автору очерка.  А потом приехал в Советский Союз и тот, кто написал письмо — худой хромающий мужчина с гладкой седой прической — Карл Август фон Гольденштерн. Приехал в Москву и Лев Семенович. Они встретились в гостинице "Россия".

Оказалось, что молодой барон после той "встречи на ничейной полосе" никого не убил, потому что очень скоро попал под минометный огонь и ему оторвало ступню. Конец войны он встретил инвалидом и в плен его не взяли. Свое "обветшалое баронское гнездо" он уступил детям и внукам, а сам со второй женой жил в маленькой гамбургской квартире.

Лев Семенович ответствовал, что у него наоборот: сам он с женой (тоже второй) живет в "старом родовом гнезде" на "Казанская-штрассе", в дальнем городе "ин Вестсибириен", а дети и внуки обитают в двух кооперативных квартирах, приобрести которые помог им папа и дед.

Они засиделись в номере до середины ночи. Номер наверняка прослушивался, но Льву Семеновичу было наплевать, поскольку ничего крамольного он не говорил. Карлу Августу было наплевать тем более — особенно, когда откупорили вторую бутылку коньяка.

— Лео, — сказал барон. — То есть Лё-ву-шка. — Я не устаю благодарить судьбу за то, что она тогда заморозила на спуске мой палец... Страшно подумать, что могло бы случиться...

— Карлуша, — сказал Лев Семенович. — Судьба и в самом деле иногда делает однофамильцам... ик... подарки. Этакие... золотые звездочки... Давай за судьбу.

— З... за судьбу... — согласился барон и осторожно потянулся рюмкой к рюмке однофамильца, чтобы чокнуться по-русски и при этом не промахнуться...

Но все это случилось через четыре десятка лет, а пока Лев Семенович и Лодька не могли и помыслить о таких поворотах судьбы.)

— И никогда я никому, кроме Василия, не рассказывал эту историю. Ты, Лодя, — второй. Наверно, удивляешься: чего это "старый Мазай разболтался в сарае?"

Лодька и правда удивлялся. Тревожился даже. Чудилось, что разговор неспроста.

— Я мог бы объяснить просто. Мол, слово за слово, и потянулся рассказ. Но... — Лев Семенович смотрел мимо Лодьки (наверно опять на снимок молодого барона). — ...Дело в том, что я до безобразия суеверный человек. Верю во всякие приметы... — ("Не вы один", — мелькнуло у Лодьки.) — И показалось мне сейчас, что надо бы на твои откровенности ответить своей. Чтобы старушка-судьба оценила это и проявила к моим делам дополнительную благосклонность...

"К каким делам?" — чуть не ляпнул Лодька, но вовремя зажал в себе неприличное любопытство.

А Лев Семенович по своему понял его вопросительный взгляд.

— Разговаривать с тобой, Лодик, мне всегда интересно и легко. Видимо, оттого, что ты чем-то похож на сына... Кстати, ему эту историю я до сих пор так и не рассказал...

Что-то сдвинулось у Лодьки в голове. Промолчать бы, но... Он сказал боязливо:

— А... как "до сих пор"? Вы же...

— Что?

— Ну... вы, по-моему, говорили... что он погиб...

Да, Лев Семенович в самом деле был суеверен. Лодька увидел, как он по-ребячьи сцепил замочками пальцы на обеих руках.

— Тьфу-тьфу-тьфу! Что ты болтаешь! Когда я такое говорил?!

Лодька изрядно струхнул.

— Простите... но тогда, про блокаду... я думал...

— Уф, ты чуть меня не уморил... Да, я говорил, что терял его в блокаду. И жену... Было много неразберихи. Но... да вот он опять, совсем недавно, прислал письмо... И дело в том, Лодя, что именно о нем я и хотел поговорить с твоей мамой. Но не решился. Может быть, ты поможешь мне?

Дом для сына

Конечно, Лодька вопросительно молчал: как помочь-то?

— История эта, Лодя, длинная, запутанная и невеселая... Меня призвали в армию во время финской войны, в большую военную газету. Там и оставили "до особого распоряжения". Жена и Волчок жили в Ленинграде, я их видел урывками. А двадцать второго июня я находился в одной из пограничных частей, в командировке... Такая была неразбериха, в окружение попал, домой вырвался только через два месяца, да и то на сутки. Но за эти сутки сумел решить с начальством вопрос об эвакуации семьи. Жена сперва ни в какую. "Переживем войну здесь, она скоро кончится!" Характер у нее не сахар, мы, по правде говоря, уже в ту пору не всегда ладили. Ну, все же убедил. Правда, не совсем. Хотел, чтобы она сразу ехала сюда, к моей сестре, к Эмилии. Думал: дом моего отца, сестра — родная кровь... А жена не хотела (потом я понял, что права была). Моталась с сынишкой по разным своим родственникам: сперва в селе под Куйбышевом, потом в Молотове. Но там, видимо, лишние рты были не нужны... В сорок третьем я вырвался в отпуск и все же уговорил супругу перебраться сюда. Проводил даже, познакомил с сестрой. Сперва, вроде бы, все шло неплохо. А потом они с сестрой что-то не поделили. И та, и другая — не ангелы. Ну, сестрица моя и заявила (это по рассказу жены): выметайтесь, мол, из моего дома. Жена в ответ:

"Ах, так? Ладно, обойдемся!" — И стала снимать жилье то в одном, то в другом месте. Волчка в садик пристроила, сама работала в заводской конторе... И все бы ничего, Лодя, но перестала она отвечать на мои письма. Как потом выяснилось, затаила обиду. На сестру, а заодно и на всю нашу фамилию... Сыну даже сказала: папа пропал без вести... Я, конечно, с ума сходил, сестре писал несчетное число раз. А она: ничего не знаю, уехали куда-то. Скорей всего, и правда не знала...

Лодька вспомнил неласковую сестрицу Льва Семеновича и подумал: "Знала, небось, да молчала из вредности..."

А Лев Семенович говорил, разминая перед грудью пальцы, словно они сильно озябли.

— Сразу после войны вырвался я сюда. Отыскал. Увез в Ленинград. Около года жили душа в душу. Волчок от меня не отходил... А потом супруга заявила, что наша совместная жизнь "лишена смысла". Забрала сына, переехала в Лугу. Это недалеко от Ленинграда... А мне и деваться некуда, комната в Ленинграде, в коммунальной квартире была записана на нее... Собрал вещички и махнул в славный город Тобольск. Позвали к себе родные Василия Лащенко — тетушка его и ее муж. Работал там до недавней поры. А прошлым летом приехал сюда, отсудил у сестрицы половину дома и дедову библиотеку (дело на принцип пошло) и осел в краю предков. Они, кстати, несмотря на "баронскую" фамилию были здешними уроженцами, да и я здесь в детстве жил немало...

— А... Волчок? — решился на вопрос Лодька.

— С Волчком за эти годы я виделся два раза. А так... жил он без меня. Что поделаешь, не хотела жена, чтобы я какие-то права имел на сына. Даже в его метрику меня не вписала, потому что в первые два года мы с ней не были зарегистрированы, так уж получилось в то время... Был случай, я приехал и потихоньку спросил его: "Может, хочешь ко мне!" Он сперва: "Да!", а потом: "Нет..." Оно и понятно: мать есть мать, столько всего хлебнули вместе... А она  выкинула очередной фокус. Опять сменила адрес, а про меня Волчку сказала: "Он перебрался куда-то, адреса не знаю". И снова оборвалась переписка... Я тебя, наверно, утомил этими семейными подробностями..."

— Нет... Я только не понимаю: а теперь-то что? Мама-то здесь при чем?

— Да, надо было с этого начать... Жена вышла замуж за капитана третьего ранга. Возможно, хороший человек, но с Волчком у них понимания не нашлось. У парнишки-то возраст уже не младенческий, а вроде твоего. И характер... А капитан, судя по всему, решил воспитывать его по военно-уставным принципам. Ну и вот... Недавно Волчок все же разыскал мой вот этот адрес. И прислал отчаянное письмо — хочу к тебе. Хочу туда, где ты живешь! Казалось бы, с точки зрения ленинградского мальчика — глухомань. А он — хочу, вот и все!  Причем, видно уже, что на таком вот... надрыве. То ли совсем не стало жизни с отчимом, то ли... что-то прорезалось такое, сыновнее, по отношению к отцу... В общем, пришлось мне связываться с бывшей супругой по телефону. И она теперь с полной охотой: "Пусть едет, если решил! Не маленький..."

— Ну, так это же хорошо... — неуверенно сказал Лодька.

— Это очень хорошо, Лодя. И мы договорились: приедет к сентябрю. Я уже и в школу взнос заплатил за восьмой класс... Но на днях случились такие обстоятельства... Они, черт бы их побрал, всегда случаются неожиданно. Оказалось, что мне надо уехать месяца на полтора или два. Или даже три... Подальше, в северные края, в командировку... Бывает, что иногда человеку очень надо отправиться куда-нибудь подальше, чтобы... ну, в общем необходимо, вот и все...

"Чтобы не отправили в эти края насильно", — мелькнула у Лодьки опасливая догадка. Но хватило ума промолчать.

— А куда девать Волчка? — сказал Лев Семенович. — Он уже всей душой "на колесах". И на прежнем месте у него жизни нет... И здесь, с моей сестрицей, с его тетушкой, он не уживется, была уже попытка... И один не сможет... Лодик, ты поговорил бы с мамой...

— О чем? — Лодька все еще не понимал.

— Я подумал... Может, вы приютили бы Волчка у себя? Самое долгое — до нового года. Я бы оплатил все расходы... Больше мне просто не к кому обратиться...

"Господи, до чего просто! Стоило ли говорить столько слов?"

— Лев Семенович! Я сегодня же поговорю с мамой. Я уверен, что все будет хорошо...

Прыгалки

Читатель может подумать, что Лодька возвращался от Льва Семеновича в лучезарном настроении. А на самом деле — наоборот. Он был уверен теперь, что все объясняется примитивно и печально: Лев Семенович не стал упрекать его, не прогнал, сделал вид, будто не сердится за кражу, потому что хотел решить свои семейные проблемы. На что не пойдешь ради сына!

Конечно, замечательно, что сын вовсе даже не погиб! Лодька очень даже за Льва Семеновича рад! Но... какой он, этот Волчок Гольденштерн? Что за личность? (Лодька даже подумал "что за фрукт"?)

Заманчиво было бы вообразить, что вот оборвалась Лодькина дружба с Борькой Аронским, зато судьба послала другого человека: живите бок о бок, становитесь друзьями на всю жизнь! Мол, вот ведь как удачно обернулось! Будто по заказу... Но Лодька знал, что судьба не играет с людьми в поддавки. Она привыкла уравновешивать хорошее и плохое, чтобы никто не забывал, в каком мире живет. Появился когда-то Юрик Кошельков, была такая радость, а потом р-раз" — и неизвестно, где искать. Вернулся папа, а через два года — снова беда... Ну и так далее, примеров сколько хочешь. И сейчас было бы смешно надеяться на хорошее. Друг — это не сгоревшая в коридоре лампочка, которую можно вывинтить и заменить другой. Вон, даже несчастный Цурюк не захотел вместо разбитой банки другую, потому что та, прежняя, была его.

Волчок Гольденштерн, возможно, хороший парень, только ведь не со всяким хорошим уживешься под одним потолком. Может, они с Лодькой совсем разные... Может, одного будет злить то, что нравится другому... Да и вообще — как это существовать рядом с посторонним человеком и не иметь возможности остаться наедине с собой? Если даже когда у тебя кошки скребут на душе и щиплет в глазах от какой-то беды...

"Но ведь он, скорее всего, быстро перестанет быть посторонним", — возразил себе Лодька.

"А если не перестанет?.. А если он вообще какая-нибудь шпана или, наоборот, весь такой сверхвоспитанный ленинградский мальчик? Вроде тех, из "дворцовой" компании?  ("Лодик, ты нам друг?.. Но ведь ради дружбы надо иногда идти на жертвы...")

Нет, ссориться они, конечно, не будут. По крайней мере, Лодька не будет. Но жить в постоянном недовольстве, в натянутом, как сотни струнок молчании...

Вот такие мысли сверлили Лодьку, когда он шагал с Казанской домой. И лишь одной мысли он не позволил даже чуть-чуть проклюнуться. О том, что можно посоветовать маме: "Отговорись какой-нибудь уважительной причиной. Мол, я бы рада, но понимаете, Лев Семенович, сейчас как раз такие неудачные обстоятельства..." Потому что это было бы невероятным свинством. Ну... вроде кольчуги под мундиром. Особенно сейчас, после истории с порохом.

И он понимал, что мама, конечно, согласится приютить Волчка Гольденштерна, когда узнает его историю...

Он не пошел прежней дорогой, по логу. Та дорога была с тихим летним праздником и не годилась для тревожных размышлений. И на автобусе Лодька не поехал, хотя мелочи в кармане хватило бы на билет. Он миновал высоченный мост через овраг с Тюменкой, поднялся к Музею и зашагал по улице Ленина. Мимо знаменитой, похожей на артиллерийский форт круглой бани, мимо красного костела, который давно когда-то построили ссыльные поляки... Солнце выскакивало из-за старинных каменных домов, грело правую щеку. А впереди оно высвечивало в неяркой предвечерней синеве белую башню Спасской церкви. Башня сейчас казалась золотистой.

"Вот что значит, если солнце светит с правильной стороны", — с непонятной самому себе назидательностью сказал Лодька. И эта мысль была началом следующей: "Может, и тебе надо не ныть, а посмотреть на всё при правильном свете?"

В самом деле!..

Как бы там ни было, а сегодня он уцелел от пули! И не дрогнул при этом (всякие мелкие и случайные детали можно выкинуть из памяти). Пуля, превращенная в талисман, вот она, подпрыгивает в такт шагам на ребристой загорелой груди (куртка расстегнута). И про порох признался — все стыдное и жуткое позади. И не надо изводиться из-за Стаси (спасибо Лёнчику!). Жаль, что уехала, но помнить можно будет без горечи — и каток, и чудесную игру "Острова", и прогулки по заснеженным улицам.  И даже "Дворец", потому что там были не только "они", но и Стася...

И Лев Семенович... может, он и по правде не обиделся на Лодьку, понял его как надо? Иначе разве стал бы он рассказывать сокровенную историю про "однофамильца"?

И еще была одна радость. Да, похожая на желтого зайчика от "пятачкового" зеркальца, подаренного им Стасе. Она пушисто шевелилась на донышке души, не забывалась. Память о том, что ему, Лодьке, всего тринадцать лет!

Теперь он сильнее и сильнее ощущал, что это — радость. Праздник! Может быть, подарок судьбы за все горькое, что случилось прежде. Или шанс что-то исправить в жизни, доделать недоделанное. Или просто счастье от того, что можно еще хоть немного побыть мальчишкой!

Он понял, что ничуть не стесняется своей ребячьей одежки из рыжего вельвета, что может без смущенья гнать ногами вдоль газона пустой спичечный коробок или сорвать у забора головку репейника и запустить ей в растрепанного медно-желтого петуха, нагло вылезшего на тротуар из подворотни (Лодька так и сделал и двинулся дальше вприпрыжку).

В таком вот "подпрыгивательном" настроении он свернул на улицу Семакова, а через квартал — на улицу Урицкого. В конце ее видна была решетка Городского сада, за которой на фоне зелени алюминиевым блеском горел Иосиф Виссарионович.

"Прямо маяк, — хмыкнул Лодька. Сказал себе с ехидцей. — Курс на маяк полный вперед, "сталинская смена"... — И заподпрыгивал по заданному курсу.

Ему захотелось еще раз пройтись мимо дома, где когда-то встретил Юрика. Для такого вот настроения это было в самый раз.

У дома, на тротуарных мостках, прыгали через веревку несколько разноцветных девчонок. Прохожих не было, никто им не мешал.

Не стал мешать и Лодька, обошел прыгуний по канаве с высокой, щекочущей лебедой. А потом оглянулся, встал почти рядом.

Девчонок было трое. Две — лет по десять-одиннадцать, а одна примерно Лодькиного возраста (то есть тринадцати лет, с удовольствием уточнил он про себя). В клетчатой, как у шотландцев юбке, темных чулках и похожей на футбольную майку алой кофточке. Темно-рыжая, курчавая и толстогубая.

Лодьке просто, от детского своего настроения, захотелось посмотреть, как они скачут. А им, наверно, подумалось, что мальчишке охота поглядеть, как взлетают их коротенькие подолы. Все трое замерли сердито и напряженно.

Тогда Лодька сказал:

— Девицы-красавицы, можно я попрыгаю с вами?

Они замигали. Старшая, однако, перестала удивляться почти сразу.

— Попрыгай... добрый молодец. Если умеешь...

Лодька умел. Среди "герценских" ребят скакалки вовсе не считались девчоночьей забавой. Мальчишки тоже часто прыгали через веревки, потому что знали: так тренируются иногда и знаменитые футболисты.

— Вертите...

Старшая отошла, а две другие (в синем с белыми горошинами и в клетчато-зеленом платьях)  взметнули белый шнур. Лодька засмеялся и заскакал.

Веревка ритмично чиркала по доскам, доски упруго подбрасывали Лодьку, который становился легче и легче — так ему казалось. Мир как бы вздыхал, вдувая в Лодьку невесомость, и скоро сделалось, что скачет уже не он, а первоклассник Севка с мягким, взлетающим за спиной воротником. Вверх-вниз-вверх!.. Как бы не улететь, если вдруг пронесется вдоль дома дурашливый ветер...

Рыжая девочка смотрела уже без всякой настороженности. Удивительными зелеными глазами.

"Надо узнать, как ее зовут, — подумал Лодька. — Обязательно. Кончу прыгать и спрошу..."

(Он так и сделал, но не в тот раз, а через месяц. Пришел, отыскал и спросил. Но это уже иная история, которая заслуживает отдельной книги. Ее пришлось бы начинать словами: "Вы про меня ничего не знаете, если не читали книгу "Трофейная банка, разбитая на дуэли" Едва ли автор когда-нибудь напишет ее. А пока может лишь сказать, что в том романе было бы гораздо больше радостных, чем грустных страниц...)

А пока Лодька (вернее, Севка) прыгал и прыгал без устали, и наконец стало ему казаться, что скачет не он, а мальчишка в широких сапожках на тонких ногах и выгоревшей от старости коричнево-рыжей матроске. Севка не удивился, что вместо него здесь оказался Юрик. Отошел в сторонку (снова превратившись в Лодьку), Стал смотреть, как взлетает над упругими досками легонький, будто кузнечик, Юрик Кошельков.

Так все и должно было случиться! Они обязаны были снова слететься здесь, "братья-матросики"! И расчетливая равнодушная судьба тут ни при чем. Скорее уж это подарок того, не забывающего про Лодьку Старика у белой Башни...

Юрик подпрыгивал очень высоко, опускался на доски медленно, как летучее семя. При этом воротник у него неторопливо взлетал выше темени, открывая на спине четырехугольник чистой, не выцветшей материи.

Ярко-вишневый параллелограмм...

Лодьку резануло давней памятью. Отвердевший параллелограмм замер в воздухе, а сам Лодька снова оказался скачущим через веревку тринадцатилетним пацаном. Причем, озадаченным тревожной геометрической проблемой.

Взлеты и опускания замедлялись, а вишневый четырехугольник затвердел, принял строгие формы и повис на уровне Лодькиных глаз.

"Дзынь-нь!" — тонкой чертой натянулась его нижняя сторона. Резкой, как струна, первой догадкой. Линией, обозначенной буквами А и D. "Его потом донашивал мой сын..." Лодька хотел остановить, закрепить эту вибрирующую мысль-струну. Но на линию АD ахнул с высоты перпендикуляр. По нему увесистым железным шариком скользнула догадка номер два. Из точки В.

Латинская буква "бэ" в точности, как русская "вэ".

В — значит Волчок...

"Ну и что? Волчок же, а не..."

"Волчок — прозвище. А имя может быть любым. Значит, и..."

"Но Гольденштерн..."

"Мать с отцом вначале не были расписаны. Фамилия у Волчка могла остаться материнская..."

Если искомая точка лежит сразу на двух линиях, она может найтись только на их перекрестье...

Но здесь была не задача Варвары Северьяновны. И не геометрия морской игры "Острова", где пересекаются азимуты. И не книжка про поиски шпионов. Две линии пересеклись и дали центр проступившей в вишневом пространстве окружности, но центр этот обещал пока лишь малую надежду. И Лодька (он уже висел в воздухе неподвижно) отчаянно провел от разных точек окружности к центру еще несколько радиусов.

"Он изо всех сил запросился к отцу, когда узнал, что Лев Семенович именно здесь..."

"О жил раньше в Ленинграде..."

"Отец увез его отсюда сразу после войны. Возможно, в мае сорок пятого..."

"Потом он не отвечал, наверно, потому, что переехал в Лугу..."

Каждый радиус отзывался звоном, как велосипедная спица. И спицы утыкались в центр все чаще. Но центр по-прежнему обозначен был не одной, а двумя кривыми русскими буквами: МБ — "может быть..." А может и не быть!

И чтобы не стало этой неуверенной М, путь был один — короткий и щемяще-тревожный...

Преодолевая путы невесомости, Лодька развернул себя в пространстве и рванулся вдоль улицы...

Со стороны это выглядело проще: мальчишка будто замер на полсекунды в прыжке, извернулся прямо в воздухе и скачками понесся неизвестно куда.

— Сумасшедший, — сказала вслед рыже-кудрявая девочка Рита. (Потом она говорила так ему не раз, но это уже в другой, ненаписанной книге).

А Лодька мчался назад, к улице Казанской, и тоскливо понимал, что до разгадки — издевательски бесконечное время. Не меньше десяти минут. И еще — какой мучительной будет последняя минута, после заданного вопроса...

И ведь, к тому же, надо было на бегу приготовить этот вопрос...

Ни в коем случае нельзя дразнить судьбу. Спросить напрямую — как его зовут — это нарушить все приметы. Все равно, что вломиться плоскогубцами в ювелирную тонкость  хитроумного механизма.

Может так: "А на какой улице он жил в последние дни перед отъездом?" Нет, все равно — плоскогубцы.

Или вот: "А он не говорил, не было ли у него здесь раньше друзей?" Еще хуже. Все равно, что изо всех сил дернуть судьбу за хвост... К тому же, он мог и не говорить. Чтобы тоже не дразнить судьбу...

Лодька так и не придумал вопроса. Влетел к Льву Семеновичу, уповая, что нужная мысль явится в последний миг.

Тот перекладывал на столе папки с фотографиями. Кажется, не удивился. Глянул, не разгибаясь.

— "Гарун бежал быстрее лани..." Правда, спасался от кого-то?

— Не...

— Однако я догадываюсь, что дома ты еще не был...

— Не был... Да вы не бойтесь, она разрешит... Я только хочу спросить...

— Подожди! — Лев Семенович выпрямился и с профессорским видом поднял палец. — Я сейчас сам угадаю твой вопрос. Психологический эксперимент...

Лодька досадливо дышал...

— Итак... Ты шагал домой, и вдруг твою жаждущую полного очищения душу обожгло: "А я ведь так и не услышал: считается ли, что порох он мне подарил? Если так, то можешь быть уверен: да, подарил. И еще подарю, если надо. Только самую малость и не для пальбы по своим ближним...

Лодька выговорил почти со стоном:

— Лев Семенович, спасибо. Только я не про то...

— А про что же? — кажется, ошибка слегка озадачила "психолога".

— Я... у вас есть снимки вашего сына?

— М-м... нет...

— Ни одного?!

— Видишь ли, насколько я знаю, он никогда не увлекался фотографией. Не в папу...

— Господи, да я не о том! Есть ли карточки, на которых он сам?

Лев Семенович хлопнул себя по лбу.

— Извини! Я вечно путаю смысл вопросов... Конечно, есть... Разных лет...

Он не спросил, зачем. Догадался о чем-то?  Суетливо зашарил под папками на столе.

— Сейчас... Они в ящике, а ключи были где-то здесь... Ч-черт... Куда они подевались? Наверняка, опять побывала Эмилия, устраивала ревизию. Надо менять замки...

В эти секунды Лодька почти ненавидел его — за выматывающую душу растяжку времени. За то, что надежда утекает, как вода из продырявленной грелки. За это вот крепнущее ясное понимание, что все равно на снимках окажется другой мальчик. Пускай даже в похожей матроске...

— Не могу понять, где они! — Лев Семенович ладонью ударил о стол. — З-зараза... Ничего, я сейчас взломаю ящик...

У Лодьки не было сил сказать: "Не надо..." Хотя понятно уже, что и правда не надо...

Лев Семенович вдруг снова огрел себя по лбу.

— Склеротик! Есть же его последнее письмо. С фотографией! Снимался в июне... Вот... — Он шагнул к подоконнику, ухватил с него конверт. Выдернул снимок размером с открытку. Протянул  через стол.

Лодька потянулся навстречу. Весь.

Снимок неловко выскользнул из пальцев Льва Семеновича. Упал кверху оборотной стороной. Теперь оставалось взять и перевернуть.

"А если я не узнаю?"

"Если он — узнаешь..."

Карточка лежала посреди стола. Резко белая. Лодька протянул руку. Остановил. Можно было и не спешить...

На обороте фотобумаги темнела чернильная косая надпись:

Папе от Юры

Такую букву Ю — с вертикальной палочкой, кольцом-колесиком и твердо пересекающей их перекладинкой писал лишь один человек на свете...

— Лодик, ты... чего? — боязливо спросил Лев Семенович, потому что Лодька стоял, крепко зажмурившись.

А он... ничего. Он расклеил  ресницы. Но увидел сквозь них не Льва Семеновича Гольденштерна, не комнату, не вечернее окно, а улицу с длинным приземистым домом.

По дороге шел серебристый конь. На седле прыгала через белый шнур девочка — то ли та маленькая артистка из цирка, то ли Стася, то ли нынешняя рыжая девчонка, не разберешь. Вся в горизонтальных лучах закатного солнца. Но зато хорошо было видно, кто ведет коня под уздцы. Мальчик в ярко-вишневой матроске, с растрепанной налетевшим ветром светлой челкой и очень синими глазами.

Тот же мальчик, только ростом уже с Лодьку, мягко встал рядом. Шепнул:

— Смотри-ка, белая лошадь...

— ...горе пополам, да?

— Да.

...Так потом и было. На все годы...

5 сентября 2005 г. — 29 января 2007 г.

FB2 document info

Document ID: 5a558cf2-f823-4cb1-b6c3-d0e9dcbbbd23

Document version: 1

Document creation date: 26 December 2009

Created using: FB Editor v2.0 software

Document authors :

Semargl Name

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.28.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.28.0 написанного Lord KiRon