Annotation

Меня зовут Калла Прайс, и я окончательно потеряла себя.

Осколки реальности ускользают от меня в тот момент, когда я отчаянно пытаюсь собрать их воедино. Но я не одна: мой братблизнец Финн и возлюбленный Дэр готовы защищать меня ценой своих жизней.

Древнее проклятие завладело моей душой? Или же я просто схожу с ума? Я не знаю. Лишь одна истина не вызывает сомнений: тьма душит меня. Но скоро я освобожусь. А все вопросы найдут свои ответы. Так было предначертано.

Не бойся… Ужасайся!

Кортни Коул

Посвящение

Предисловие

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

От автора

Благодарности

notes

1

2

3

Кортни Коул
Люмен

Но не нашлось для Адама помощника, равного ему. Поэтому навел Господь Бог на человека глубокий сон, и пока тот спал, взял он одно из его ребер и облек его во плоть. И создал Господь Бог из того ребра, взятого у мужчины, женщину. Узрел ее мужчина и сказал: «Это – кость от моей кости и плоть от плоти, поэтому ее следует наречь Женщиной, ибо создана она была от Мужчины». С тех пор каждый мужчина, покидая своих мать и отца, должен найти себе жену, дабы стать с ней единой плотью.

Так, мужчина и женщина были полностью обнажены и не испытывали стыда.

Евангелие

Быт.2:20–25

Courtney Cole

LUX

Copyright © 2015 by Courtney Cole

© Аристова Е.А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО КОНЕЦ БЛИЗКО.

КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО КОНЕЦ БЛИЗКО.

КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО.

КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО КОНЕЦ БЛИЗКО.

КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО КОНЕЦ БЛИЗКО.

КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО. КОНЕЦ БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО БЛИЗКО КОНЕЦ БЛИЗКО.

Посвящение

Resurgmus a cinis.

«Мы восстанем из пепла».

Потому что такова наша сущность, не так ли?

Эта книга для тех, кто уже возрождался однажды.

Для тех, кто возродится вновь.

Предисловие

Мои дорогие читатели.

Как сказал однажды поэт Дилан Томас[1],

«Не стоит покоряться сладкой тьме,
Восстань, восстань против заката солнца».

Персонажи моей книги не готовы покоряться обстоятельствам.

Они восставали уже не раз.

Они готовы подниматься снова и снова.

Я тоже никогда не была покорной и безропотной.

Ни с моими героями, ни с вами.

Вероятно, мои слова взбудоражат вас.

Может, они заставят вас сидеть как на иголках, до тех пор, пока вы не поймете, какова истинная судьба персонажей.

Потому что все мы немного безумны, не так ли?

Вам пришлось следовать за ходом мыслей Каллы.

Побывать в ее шкуре.

Почувствовать все то, через что ей пришлось пройти.

Потому что все должно идти своим чередом.

Теперь, когда развязка уже совсем близко,

Вам придется очутиться перед лицом тьмы.

Перед лицом правды.

Она уже нависла над вами.

Так близко, что вы можете почувствовать ее дыхание.

Так вперед же!

Протяните к ней свою руку.

Прикоснитесь к ней.

Решитесь уже наконец.

СделайтеЭтоСделайтеЭтоСделайтеЭто.

Я бросаю вам вызов.

Пролог

Я оказываюсь на развилке, и, несмотря на то что она прямо передо мной, я не могу никуда свернуть.

Одна тропа уходит налево, а вторая – направо, но обе ведут в бездну.

Я чувствую это всем своим телом.

Всем телом.

Всем своим продрогшим телом, внутри которого – пустота.

Он берет меня за руку, и мы идем… наш путь лежит через тоннель… через огромную залу… сквозь тьму.

Я согласно киваю, потому что доверяю ему. Что бы ни случилось, я точно знаю: он меня не подведет. Он не бросит меня здесь.

Комната окутана густой тенью, ее пронзают языки пламени, повсюду завеса тайны. Я ступаю внутрь, озираюсь по сторонам. Жар огня согревает меня, заставляет кровь закипать, распространяясь по венам с каждым новым ударом сердца.

Я напеваю какую-то неизвестную мне самой мелодию, и эхо вторит мне. Воздух наполняется отголосками, а я как будто вбираю звук обратно в себя.

– Выйдите! – кричу я куда-то в пустоту, потому что я точно знаю: они совсем рядом.

Если я не могу их увидеть, это не значит, что я не нахожусь под их неустанным присмотром.

В воздухе прямо передо мной появляются глаза, чернильно-черные, блестящие, они подмигивают мне: один раз, второй, третий.

– Я вижу вас! – объявляю я во всеуслышание.

Мне отвечает страшный рев, и тьма обрушивается на меня сверху, я оказываюсь погребенной под чем-то очень тяжелым, оно вот-вот раздавит меня.

– Вам не напугать меня! – кричу я, но это ложь.

На самом деле я напугана. Мои страхи следовали за мной по пятам на протяжении всей моей жизни, и теперь наконец, наконец, наконец-то я узнаю, что было спрятано за их масками.

Зачем они следуют за мной?

Что им от меня нужно?

Потому что я знаю наверняка: они здесь из-за меня.

Я знаю это.

Я просто знаю это.

Стены вокруг меня начинают пульсировать, от них исходит нестерпимый гул, они ревут.

Окружающее меня пространство пронизано дикостью, варварством, и в то же время оно так изящно.

Но все-таки во главе угла здесь стоит забвение, и я должна всегда помнить об этом: что бы я ни делала, в конечном итоге оно поглотит меня.

Я знаю это.

Я это чувствую.

Я схожу с ума.

– Вы готовы? – спрашивает она, и мы киваем.

На самом деле это неправда, но какое это имеет значение?

Она кивает в ответ, и тут же по всему периметру вспыхивает беспощадное пламя, ее слова будто ударяются о барабанные перепонки:

«Один в один, один в один».

Я падаю вниз с обрыва навзничь.

Прямо в блаженное забытье.

Бесконечное.

Бесконечное забытье.

Глава 1

Комната с бешеной скоростью вращается вокруг меня, словно карусель, пока наконец стены не замирают на своих местах. Все здесь белое, пропитанное запахом лекарств, оглушенное пищащими сигналами приборов жизнеобеспечения. Вокруг гладкие стены и пронизывающий холод. Мурашки на коже все плотнее и плотнее жмутся друг к другу, словно боятся этого чужого и странного помещения. Я тяжело сглатываю.

Я в больнице.

Мне холодно.

Мне страшно.

Мой погибший брат смотрит на меня пронзительно, а затем отводит свои бледно-голубые глаза в сторону, уклоняясь от моего вопроса. Остается лишь задать его снова.

– Финн, где Дэр? – спрашиваю я твердо, и каждое произнесенное слово вонзается мечом в мое собственное сердце. Тем временем тьма заполняет комнату: каждый сантиметр, каждый вздох, каждую секунду.

Финн смотрит в сторону, пробегает взглядом по стенам и полу – его глаза устремлены куда угодно, только не на меня.

– Дэр… Ты же прекрасно знаешь, где он, Калла.

Но он ошибается, я не имею ни малейшего понятия, и с этим смириться мне сложнее всего.

Мои глаза резко закрываются, и последнее, что они замечают, – белое больничное одеяло, которым я укрыта. Я ускользаю от реальности, и Финн берет меня за руку.

– Калла, у тебя в голове все перемешалось. Ты так и не поняла, что из произошедшего реальность, а что – твоя фантазия. Ты знаешь, где Дэр. Ты знаешь всю правду. Тебе нужно просто подумать. Взглянуть в лицо истине.

Мне становится больно от его слов. Ненавижу это чувство!

– Я… не могу. – Вся моя слабость воплотилась в эти слова, и я представляю, как теперь они безвольно падают с кровати и рассыпаются по полу.

Финн пронзает меня своим взглядом, будто въедается в мои глаза, в мое сердце. Словно моя душа в чьих-то огромных цепких лапах, из которых мне не вырваться.

– Калла, ты можешь. Ты – не я. Ты – это ты. И это абсолютно нормально. Ты именно та, кем ты должна быть. Пожалуйста, ради всего святого, приди в себя! Возвращайся скорее!

Мои глаза широко открываются, потому что сказанное кажется мне странным.

– Откуда мне нужно вернуться?

Очевидно, что сейчас я в больнице, рядом с ним, с моим погибшим братом. Я уже вернулась. А вот его здесь на самом деле нет, потому что он мертв. Его слова – это какая-то бессмыслица.

Его вздох разносится мягким звуком по безмолвной комнате.

– Вернись оттуда, где ты прячешься. Ты нужна здесь, Калла.

– Но я уже здесь, – настаиваю я, потому что Финн уже отчаянно мотает головой.

– Нет, – говорит он, – ты не здесь, Калла.

Меня окутывают ватные облака, поднимают высоко над землей и уносят прочь от здравого рассудка и логики, подальше от реальности. Я пытаюсь сопротивляться, удержаться на земле, но взлетаю все выше и выше, я почти на самом небе, где-то за океаном.

– И как же мне вернуться? – спрашиваю я, а мой голос звучит совсем по-детски.

Финн пристально смотрит на меня, его глаза словно голубые камни, гладкие, блестящие и яркие.

– Постарайся сфокусироваться. Ты пытаешься жить по правилам. Ты считаешь, что ты – это я, но это не так. Мне хорошо там, где я сейчас.

– Но ведь ты мертв. – Голос срывается.

На его лице появляется та самая кривая ухмылка, которую я так люблю, которую знаю так же хорошо, как свои пять пальцев.

– Но разве я мертв? И так ли это плохо на самом деле? Когда ты умираешь, тебе больше не нужно ни о чем беспокоиться. Со мной все хорошо, Калла. Возвращайся. Просто возвращайся.

– Я не могу сделать это без тебя, – уверенно парирую я, потому что это то, что говорит мне мое сердце.

Финн закатывает глаза.

– Конечно же, ты можешь. Ты всегда была самой сильной, Калла. Всегда.

– Но я не знаю, как вернуться назад, – говорю я, – даже если бы я этого захотела, я просто не знаю, как это сделать. Я потерялась, Финн. Я пропала.

Однако он остается безжалостным ко мне, а его голос тверд, словно сталь.

– Ты же знаешь, что я всегда делал, когда не мог найти дорогу? – спрашивает он, снова сжимая мою руку в своей, и, когда я встряхиваю головой, потому что не знаю ответа, он продолжает: – Я возвращаюсь туда, откуда шел, и начинаю путь заново.

– Но… – на короткий момент мой шепот обрывается, воздух заполняет пауза, – но откуда мне начать?

Без Финна я даже не знаю, хочу ли я что-либо продолжать вообще, не говоря уже о том, чтобы начать сначала.

Он пристально смотрит на меня, потому что знает меня лучше, чем кто-то еще в этом мире, знает каждую мысль в моей голове, до мельчайших деталей.

– Начни сначала, Калла. Выбери точку опоры, в которой ты на сто процентов уверена. Которая абсолютно точно является правдой. И начинай оттуда. Не позволяй никому встать у тебя на пути. Не пытайся обмануть себя: неважно, какую боль принесет тебе правда. Ты поняла меня?

Я поняла.

Но мне совсем не хочется этого.

– Правдива только реальность, – уверенно говорит он мне, – меня же на самом деле нет. Тебе свыше была дарована одна чудесная способность. Не потеряй ее. Ты должна открыть свою новую реальность, Калла. Но уже без меня.

– Но как мне быть, если ты моя точка опоры, Финн? – Мой голос ломается. – Как мне понять, что реально, если даже тебя не существует.

От боли моя грудная клетка вот-вот распадется на части, я не могу дышать, потому что с каждым вдохом все сильнее и сильнее отдаляюсь от своего брата.

– Тебе предстоит найти свой путь, – произносит он холодно и решительно.

Горячие слезы обжигают мои щеки, и я сильнее сжимаю его руку, потому что мне плевать на его слова – я не готова отпустить его.

– Прости меня, Калла, – тихим голосом продолжает он.

Его худенькие плечи сгорблены, он развернулся полубоком, словно отгораживаясь от меня.

– За что ты просишь прощения?

– За все.

На секунду внутри меня все проясняется, ненавистные тучи уходят, но затем они возвращаются снова.

– Но ведь ты ни в чем не виноват.

– Разве? – вздыхает Финн. – Хотя, если честно, какое теперь это имеет значение? Виноват ли кто-то или все вышло случайно – через весь этот сор тебе нужно пробраться к корням. Ничто больше не имеет значения. Важна только ты. Тебе нужно оказаться лицом к лицу с реальностью.

Его руки начинают исчезать, словно он просто растворяется в воздухе, стремясь поскорее скрыться от меня. Я пытаюсь ухватиться за него, но каждый раз мои пальцы ловят лишь пустоту.

– Финн! – зову его я. – Вернись! Не оставляй меня одну!

Но его уже нет, и я в полном одиночестве: все, что осталось, – это его мягкий голос, исходящий будто из ниоткуда и заполняющий собой все вокруг.

– Если ты хочешь жить за нас двоих, тогда пусть будет по-твоему, – шепчет он, – но только живи!

– Финн, – упорно зову его я, но на этот раз мне никто не отвечает.

Теперь его действительно больше нет со мной.

Комната пуста, холодна и недружелюбна.

Всю мою жизнь брат был моей второй половиной. Он любил меня независимо от обстоятельств, такой, какая я есть, не требуя ничего взамен.

А теперь он умер и просит, чтобы я что-то сделала.

Что-то, непосильно тяжелое для меня.

Он хочет, чтобы я существовала без него.

Чтобы я запомнила, раз и навсегда, что правда, а что – вымысел.

И мне придется это сделать.

Так я и поступлю. Я пройду весь свой путь с самого начала.

Мне стоит всегда помнить о том, что Финна больше нет.

В таком случае в моей жизни есть только одна вещь, которую я могу считать аксиомой.

Она-то и будет моей опорной точкой.

Ее-то я и буду считать самой важной деталью своей истории.

Дэр.

Чувствуя непреодолимую дрожь в руках, закрываю глаза и пытаюсь сконцентрироваться на Дэре.

Потому что все это время это была история о нем.

Я представляю его черные глаза, его широкую улыбку, плечи, приходящие в движение при ходьбе… Но цельный образ все никак не желает формироваться. Он настырно ускользает от меня, как песок сквозь пальцы. Все, о чем я могу думать, – это начало.

Начало.

Начало.

Я буквально подскакиваю на месте, когда мне на ум приходят слова из дневника Финна:

«Mars solum initium est. Смерть – это только начало.

Это начало. Это начало».

МНЕ НУЖНО НАЧАТЬ СНАЧАЛА.

У меня перехватывает дыхание, а затем оно, наоборот, учащается: возможно, Финн, как и всегда, пытается подсказать мне верный ответ.

Возможно, начало – это идеальный отправной пункт, из которого следует двигаться вперед.

Глава 2

Мой нос заполняет запах школьного спортзала. Пыль клубами витает в воздухе, горячий пол исцарапан сотнями других ног. Вокруг меня мои одноклассники. Они бегают сломя голову и скрипя подошвами: «Захвати флаг» – наша любимая игра. Мы все пропахли по́том, у нас сбилось дыхание, а в груди стало горячо. Дух соревнования внутри нас бурлит с такой силой, что я могу буквально почувствовать его.

Я поднимаю глаза, чтобы отыскать своего брата Финна, перехватывающего флаг у другой команды. Он поражен этим ничуть не меньше меня, потому что у него есть одна интересная особенность… его ну никак не назовешь спортивным ребенком. На его лице расплывается блаженная улыбка, пока он бежит на часть площадки нашей команды, потому что он и помыслить о таком не мог: такая мелочь заведомо делает его героем дня. Сегодня мы станем победителями, и это заслуга моего брата.

Я неистово машу ему обеими руками, пытаясь каждым своим движением заставить его бежать быстрее, хотя прекрасно вижу, что он и так на пределе. Его тонкие руки скользят по воздуху вперед и назад, а ноги перемещают его тело все ближе и ближе к цели. Но мне хотелось бы, чтобы он бежал еще быстрее, потому что тогда все увидят, какой он замечательный.

– Калла! – визжит Финн, и на секунду мне кажется, что это крик радости. – Калла!

Его голос звучит встревоженно: Финн в отчаянии, мокрые волосы прилипли к его лбу. Ему совсем не весело. Он в ужасе. Его взгляд замер на чем-то позади меня, но там лишь стена, там нет ничего, что могло бы его напугать.

Я не понимаю, как мне реагировать, но внутри меня уже поднимается волна паники, словно кто-то дернул спусковой крючок. Врожденный инстинкт защищать моего брата-близнеца. Борись или беги. Единственная цель – спасти его.

Я мчусь к Финну, чтобы заслонить его от кучки детей, которые вот-вот атакуют его из-за кусочка ткани, зажатого в его руке. Не могу понять, что именно с ним не так, но по нему точно видно, что он больше не в игре. Он отчаянно пытается выйти из нее.

Когда наконец я подбегаю к нему вплотную, его взгляд направлен в никуда, и из его горла вырывается вопль ужаса. Я слышу, как глумливо посмеиваются дети вокруг нас, как они перешептываются между собой, и мне хочется врезать каждому из них, но у меня нет ни единой возможности это сделать.

Финн роняет флаг, и тот падает на землю бесчувственной оранжевой ленточкой.

Прежде чем я успеваю что-либо предпринять, Финн устремляется к самому потолку, вверх по старому канату, который держится на честном слове и в любой момент может оборваться. Он зависает у самого крепления, на котором держится веревка, и пристально смотрит на меня: смотрит, но не видит.

– Он здесь, Калла! – кричит он. – Он уже здесь! Демон! Демон! У него черные глаза! – Его же собственные глаза расширяются, и он снова переходит на визг, пытаясь подняться еще выше, словно чья-то невидимая рука может схватить его.

Но он не может забраться выше, потому что места для маневра уже не осталось. Финн на самой вершине, задевает макушкой потолок, а какой-то воображаемый монстр хочет его поймать. Мне становится нечем дышать.

Что происходит?

С тяжело бьющимся сердцем я хватаюсь за край каната и начинаю ползти по нему вверх так быстро, насколько это возможно, только бы поскорее помочь моему брату.

Одна рука продвигается следом за другой, ноги отчаянно скользят по канату и поднимают мое тело выше от земли. Толстая бечевка впивается в мои ладони, отчего кожа буквально пылает огнем и саднит, но это не имеет никакого значения.

Все, что сейчас важно для меня, – это мой брат.

Но Финн словно не замечает меня. Он будто смотрит в никуда и продолжает визжать.

Он заползает еще выше, и мне становится по-настоящему страшно.

– Финн, это же я, – говорю я ему мягко, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. – Это я!

Я должна помочь ему. Я должна. Что случилось с моим братом?

Я едва касаюсь его подошвы, мои пальцы притрагиваются совсем легонько: настолько, что я не подумала бы, что он вообще это почувствует.

Но это оказывается моей фатальной ошибкой. Его лицо искажается от ужаса, и он отворачивается от меня, потому что думает, будто я – демон. Когда он снова пытается забраться еще выше, его руки соскальзывают с каната.

Жизнь проносится перед глазами, как в замедленной съемке.

С диким криком он падает вниз.

Во время бешеного полета его тело изгибается и, ударяясь о твердый пол, издает пугающе мягкий звук, словно пуховая подушечка. Как это могло произойти?

Я в ужасе, меня охватывает шок, когда я смотрю сверху на своего брата, на лужу крови, растекающуюся по полу спортзала, на учителя, разгоняющего остальных учеников. И снова на моего брата, моего брата.

Светло-голубые глаза Финна открыты и устремлены прямо на меня, но он уже точно меня не видит.

Он больше не может ничего увидеть.

Потому что он мертв.

Мой отец заведует похоронным бюро, поэтому я прекрасно знаю, как выглядит смерть.

Я уже не помню, как мне удалось спуститься по канату вниз, потому что руки онемели, даже мое сердце оцепенело, а в голове образовалась вакуумная пустота. Не помню, кто забрал меня в тот день из школы. Я помню только, как уже лежала в кровати, бессмысленно уставившись в потолок, чувствуя, как жизнь покидает меня, будто весь мир мог бы расколоться на тысячу осколков и разлететься по ветру, мне было бы на это наплевать. Потому что если Финна больше нет, то мне тоже нет никакого смысла здесь находиться.

Печаль сдавливает меня своим тяжелым, непосильно тяжелым гнетом, и я отдаю себе отчет в том, что не выдержу такой ноши. Должно быть, я сломаюсь под ней.

Я закрываю глаза.

Вокруг меня густая тьма, и мне снится сон.

Я нахожусь где-то, где еще темнее, чем в комнате, а мой брат рядом со мной. Его глаза темные и мутные, даже белков не видно, и я понимаю, что он еще эмбрион, и я тоже – эмбрион, и мы оба еще не появились на свет. Я протягиваю к нему свои пальчики, соединенные между собой перепонками, и касаюсь его лица. Я четко осознаю: это мой брат. Несмотря на то что у него пока даже не выросли волосы, я знаю это наверняка. Я чувствую это. Я чувствую, как бьется его сердце.

Он смотрит на меня сквозь тьму, и до меня доносится голос, так же ясно, как если бы он мог говорить. Это он, мой брат, мой Финн.

«Спаси меня, и я спасу тебя».

Этот голос звучит громко и в то же время тихо, он разносится повсюду, но его не слышно нигде.

Что-то беспокоит его, и я ощущаю это всем своим еще не рожденным телом. Поэтому я прижимаюсь к нему плотнее, чтобы забрать всю его тревогу, впитать ее в себя без остатка: я не могу позволить, чтобы с ним случилось что-то плохое, – никогда. Однажды я уже потеряла его и не могу допустить, чтобы это случилось снова.

Рядом с ним мне всегда тепло, и я хочу, чтобы ему было так же тепло рядом со мной: пусть так будет всегда.

Я чувствую его прикосновение. Я чувствую, как бьется в груди его маленькое сердечко.

Я будто чувствую, как делятся наши клетки по мере того, как мы растем, как мы разделяемся, становясь независимыми друг от друга живыми организмами.

Спаси меня, и я спасу тебя.

Так я и сделаю.

Так я и сделаю.

Просыпаясь, я вздрагиваю, свет заливает спальню.

Я укутана в одеяло до самого подбородка. Я высвобождаю из-под него одну руку и внимательно разглядываю ее. Между моими пальцами больше нет перепонок. Они длинные, каждый из них отделен от своих собратьев. Я шевелю ими, поставив руку против света.

Это был сон.

Это все мне просто приснилось.

Но мои мысли все еще спутаны. У меня никак не получается сконцентрироваться, и я замечаю какое-то движение в углу комнаты. Там какое-то существо с темными глазами. Оно пристально смотрит на меня несколько секунд, а затем исчезает, и я вспоминаю крик Финна:

«Здесь демон, Калла!»

Сердце замирает у меня в груди, я выпрямляюсь на постели и смотрю в пустой угол комнаты, где еще мгновение назад, могу поклясться, стоял тот черноглазый монстр.

Но это совершенно невозможно.

Невозможно.

Я так устала, силы покинули меня, я в полном замешательстве.

Встряхиваю головой, словно это поможет развеять мои странные мысли, но ничего не выходит. Будто густой туман, они заполняют собой всю мою голову, не оставляя места ни для чего другого.

За дверью слышны голоса.

– С ней все будет в порядке? – спрашивает моя мама взволнованно.

– Ее связь с реальностью очень тонкая.

Это тихое бормотание с грохотом прорывается сквозь мою панику.

Я замираю на месте, стараясь не двигаться и даже не дышать. За дверью снова раздается шепот.

– Нет, я не хочу этого делать. Во всяком случае, пока.

Этот голос похож на шипение змеи, он настойчив, нереален. Его просто не может быть на самом деле. Я не могу пошевелиться, чувствуя, как он обволакивает меня, а реальность уползает все дальше и дальше.

– Нам придется пойти на это. Она не захочет.

Ничего не понимая, я смотрю на деревянные дверные доски, вглядываюсь в их зернистую текстуру.

Неужели это происходит со мной наяву?

Или это мой разум играет со мной в какие-то злые игры?

Я сглатываю ком, подступивший к горлу, и делаю глубокий вдох.

– Все что угодно может вывести ее из себя, – предупреждает знакомый голос. – Поэтому с ней нужно обращаться очень бережно.

Со мной?

Дверь открывается, и я поднимаю глаза, чтобы обнаружить три фигуры, нависшие надо мной.

Мой отец.

Моя мать.

И некто, кого я не могу узнать, безликий, безымянный силуэт, отбрасывающий ужасающую тень. Я немного приближаюсь, чтобы убедиться, что это действительно он, хотя я прекрасно понимаю, что на самом деле это не может быть Финн.

Это совершенно невероятно.

Я отклоняюсь назад, пока моя спина не вжимается в кровать моего брата. Я – маленький загнанный олененок, а они охотники. Я их жертва, и я в опасности – не знаю, почему я так уверена в этом.

Но они прекрасно знают все ответы на мои вопросы.

– Калла, – обращается ко мне отец, его голос звучит кротко и успокаивающе, – все в порядке. С тобой все хорошо. Но сейчас ты должна довериться мне.

Его бледное лицо замерло в каменной маске. Напряжение пронизывает воздух в комнате, в нем ощущается опасность, и я понимаю, что едва ли могу дышать.

Я собираю всю волю в кулак.

Потому что где-то в глубине души отчетливо понимаю, что я не могу доверять никому.

Когда я вновь открываю глаза, в комнате пусто.

Они оставили меня.

Что бы они ни хотели мне сказать, теперь я в безопасности.

Потому что я в одиночестве.

На дрожащих ногах я поднимаюсь с постели и подхожу к ночному столику Финна. Беру в руки его медальон с образом святого Михаила и надеваю его. Если бы он взял его с собой в школу, то сейчас он был бы здесь, рядом со мной. С ним было бы все в порядке, он был бы в безопасности.

Сжав подвеску в ладонях, я нашептываю молитву, каждое слово вылетает из моего рта подобно птицам.

Святой Архангел Михаил, спаси нас в этой битве. Защити нас от слабости и проделок дьявола. Ему не устоять против Бога нашего, которому мы смиренно молимся. Помоги нам в этом, о князь Сил Небесных, наделенный Божьей волей. Свергни же в преисподнюю Сатану и все злые силы, что рыскают по миру в поисках сломленных душ. Аминь.

Я повторяю молитву трижды, чтобы она подействовала наверняка.

Теперь я в безопасности.

Теперь я в безопасности.

Теперь я в безопасности.

Теперь мне ничто не грозит. На мне медальон Финна. С ним ничто не способно мне навредить.

Я успеваю лишь вздохнуть с облегчением, чувствуя, как дрожит все у меня внутри, когда дверь в комнату со скрипом открывается, и я снова оказываюсь лицом к лицу со своим безумием.

Мои глаза расширяются от ужаса, я вглядываюсь в невозможное.

Финн.

Мой погибший брат.

Стоит на пороге спальни.

Словно ничего не произошло, он входит: на нем нет ни капли крови, он больше не напуган, в его глазах не осталось и следа безумия. Его волосы все такие же золотистые, а глаза – голубые, как и всегда.

Он садится рядом с кроватью, его лицо особенно бледно. Он сжимает мою руку в своей, и я чувствую его прикосновение, такое реальное. Он жив, он рядом со мной. Он дышит, у него теплая кожа, он здесь.

Я выдыхаю.

– Врач говорит, что ты сошла с ума, Калла, – с серьезным видом говорит он мне, – но если будешь исправно принимать все лекарства и соблюдать предписания, то все будет в порядке.

Я сошла с ума, и все будет в порядке.

Но будет ли?

Однако я лишь послушно киваю, потому что Финн снова рядом, и я соглашусь на что угодно, ведь он жив.

Он здесь.

И я здесь.

И мне неважно, что я сумасшедшая.

Финн сжимает мою руку в своей, и я могу дышать, я дышу, я дышу.

– Наш двоюродный брат здесь, – наконец произносит он, – он побудет у нас некоторое время. Он хороший, он тебе понравится.

Я киваю, но на самом деле это не играет для меня никакой роли. Все, что сейчас важно, – это то, что Финн здесь, а мне приснился жуткий кошмар, но он не имел ничего общего с реальностью.

В комнату входит мама и начинает суетиться вокруг, а папа старается говорить тихо, они просят меня оставаться в постели. А чуть позже появляется мой сводный двоюродный брат.

Когда он представляется, я слышу его низкий голос. Он на три года старше меня, и его зовут Дэр.

– Приятно познакомиться, – вежливо отвечаю я, хотя чувствую себя все такой же уставшей.

Я вглядываюсь в его лицо, и у меня перехватывает дыхание.

У него черные глаза.

Глава 3

Черные, как ночь, как тьма, как оникс. Обсидианово-черные, черные, как чернила. Я не могу держать себя в руках и постоянно вглядываюсь в его глаза, даже спустя несколько дней, когда Финн, он и я прогуливаемся вместе по тропинкам вокруг нашего дома.

– Почему ты так смотришь на меня? – нетерпеливо спрашивает он.

У него грязные руки, потому что весь день мы провели на пляже, гуляя по округе.

– Потому что у тебя черные глаза, – решительно заявляю я в ответ.

Думаю, честность – это лучшая тактика.

Он усмехается:

– Это неправда. Они карие.

Во мне загорается огонек надежды, и я продолжаю наблюдать за ним, пытаюсь запомнить, как солнце искрится в его глазах. Возможно, он прав. Его глаза очень-очень темные, но все же скорее карие. Как горький шоколад или смолистая кора дерева. Почти черные.

Но не совсем.

Я выдыхаю с облегчением.

Финн же тем временем наблюдает за мной. Он замечает мое облегчение, то, как я снова обретаю способность дышать.

– Калла, этого всего не было на самом деле. Ты же прекрасно это понимаешь!

Он произносит это очень мягко, потому что я рассказала ему обо всем. О том, как он захватил флаг, как он увидел демона, как он умер.

Сначала Финн смеялся, пока не понял, что я говорю абсолютно серьезно. А потом он заставил меня пообещать, что я ни за что не расскажу это врачу, потому что и врач, и родители уже считают, что я потеряла рассудок, и наблюдают за каждым моим шагом. Я должна много отдыхать, большую часть времени проводить в постели и принимать лекарства. Все это довольно утомительно.

– Никакого черноглазого монстра не существует, – тихо уверяет меня мой брат, так тихо, что его могу слышать только я.

Я продолжаю рассматривать глаза Дэра, стоя рядом с ним, пока он ищет на земле камушки, которые потом будет запускать по воде. Но я все еще не уверена, и Финн отлично понимает это.

– Поверь мне, – твердо убеждает он, – тебе придется мне поверить.

– Это было так реально, – наконец говорю ему я, не чувствуя в себе сил спорить, – но это был ты. Я имею в виду, ты был сумасшедшим, а потом умер. Ты умер, Финн. А когда я проснулась, ты оказался живым, а я – сумасшедшей. Я сумасшедшая. Я ничего не понимаю, Финн. Что со мной происходит?

Брат смотрит на меня, затем отводит глаза и берет меня за руку.

– Я не знаю. Но я не умер, и я не позволю тебе сойти с ума, Калла. Ни за что не рассказывай маме и папе о том, что ты видела. Ты можешь говорить об этом только со мной.

Я согласно киваю, потому что в его словах есть определенная доля мудрости. Они ни за что, ни за что не должны узнать об этом.

– Только ты и я, Калла, – торжественно заявляет он, и так как он мой брат, я понимаю, что он прав.

– Ты и я, – шепчу в ответ.

Он улыбается.

– Давай уже наконец дойдем с Дэром до пляжа, пока мама не обнаружила, что ты сбежала.

– Почему вообще я должна столько времени проводить в постели? – ворчливо огрызаюсь я, пока мы втроем быстро следуем вниз по каменистой тропе к песчаной насыпи берега.

Финн лишь пожимает плечами в ответ.

– Не знаю. Они просто хотят, чтобы ты отдохнула. Это поможет тебе прийти в себя.

А я хочу прийти в себя. Уж это я знаю наверняка.

Поэтому, когда немногим позже нас находит мама, взволнованная тем, что меня нет в кровати, мне остается лишь смиренно следовать за ней. По ступенькам я поднимаюсь в свою комнату и подхожу к окну, чтобы понаблюдать за Финном и Дэром.

Они строят крепость из горстки веток, смеются, бегают друг за другом, уже позабыв о том, что меня больше нет с ними, их лица сияют.

Я должна была играть там вместе с ними.

Я ничего не могу поделать с волной негодования, закипающей внутри меня, берущей начало в области пяток, разливающейся по всему телу, бегущей к пальцам рук и к самому сердцу. Я тоже должна была играть и бегать вместе с ними. Но уж точно не быть в заточении здесь, в этой спальне. Мой новоиспеченный сводный двоюродный брат не должен был занимать мое место в игре с Финном.

На его месте должна была быть я.

– Калла, моя любимая девочка, – бормочет мама, возвращаясь в мою комнату, в одной руке у нее стакан яблочного сока, а в другой – горстка таблеток: все они разных цветов и выглядят как драгоценные камушки, но на вкус оказываются хуже куска грязи, – послушай меня, пожалуйста. Тебе нужно отдохнуть, чтобы пойти на поправку. Ты мне веришь?

Я киваю, потому что она моя мама, и, конечно же, я должна ей верить. Что за странный вопрос? Я поворачиваюсь к ней и послушно протягиваю обе руки, в которые она высыпает таблетки. Моя милая мама с жалостью смотрит на меня, отбрасывая прядь ярко-рыжих волос с моего лба.

– Это стоит того, – уверяет она меня, – обещаю тебе, Калла.

Но я что-то слышу в ее голосе, что-то, что-то, что-то. Как будто она пытается убедить саму себя, а не меня. Эта хрупкость, эта неуверенность.

Но затем она отворачивается и уходит, оставляя меня в одиночестве.

Я возвращаюсь в постель и ложусь на бок, натягиваю одеяло до самого подбородка и бессмысленно смотрю в окно. Препараты, которые я приняла, опускают завесу тумана над моим разумом, все в моей голове оказывается покрыто пеленой, мутной темной пеленой. Я не могу побороть навалившуюся на меня сонливость. Она здесь, она слишком тяжелая, от нее все перед глазами становится мутным и расплывается.

Но прежде чем я полностью теряю способность видеть, а тьма застилает собой все вокруг, я замечаю Финна и Дэра на лужайке. Они играют и смеются, но совершенно внезапно Дэр останавливается и поднимает голову вверх, и его темные-темные глаза встречаются с моими.

Он пристально смотрит на меня, глядит сквозь меня, видит меня насквозь.

У меня перехватывает дыхание, потому что есть в этом что-то странное, нечто, что выводит меня из себя.

Дэр поднимает в воздух одну руку и машет мне, а затем убегает вместе с моим братом в гущу деревьев.

С моим братом.

Моим.

Негодование снова переполняет меня, потому что я вынуждена лежать здесь, в своей постели, а он там, на улице, вместе с моим братом, играет с ним в наши любимые игры.

С моим братом.

Моим.

Моим.

Но я больше не могу сдерживать темную волну, застилающую мои глаза, и она поглощает все вокруг, даже мое негодование, даже мое неутолимое желание играть. Она накрывает меня с головой, притупляя все мои чувства и эмоции. Я погружаюсь в сон, я теряюсь… в своих фантазиях, кошмарах, реальности.

Кто вообще сможет их различить?

Там есть Финн, там есть Дэр, и мой брат протягивает мне руку. Потому что это я должна быть рядом с ним, а не Дэр. Я должна кричать от радости, прыгать и смеяться.

Мы убегаем вдвоем подальше от Дэра, поближе к скалам, поближе к морю.

Когда я оглядываюсь через плечо, Дэр стоит и смотрит нам вслед.

На его лице самое печальное выражение, которое мне когда-либо доводилось видеть. Он не двигается с места, чтобы догнать и поймать нас, и я понимаю, что он сдался.

И он тоже это знает.

Ему не место в одной игре с Финном. Там есть место только для меня.

Финн – мой.

* * *

Проснувшись, я слышу голоса, разносящиеся по комнатам нашего дома. Я улавливаю запах гвоздик, лилий и других похоронных цветов – аромат смерти.

Аккуратно я крадусь через комнату, а затем вниз по лестнице.

Повсюду стоит запах свежей выпечки и кленового сиропа, который я пытаюсь вдохнуть в себя целиком.

– Сегодня какой-то праздник? – спрашиваю я маму, потому что выпечку она готовит только в очень особенные дни.

Продолжая суетиться по кухне, она бросает на меня взгляд.

– Твоему двоюродному брату придется уехать раньше, чем планировалось. Его преподаватель по латыни вернулся досрочно.

– Латынь?

Мама кивает.

– Ваша бабушка хочет, чтобы вы все знали латынь. Ты и Финн тоже будете изучать ее, но позже. Думаю, вы сможете начать уже в следующем году.

– Можешь начать прямо сейчас, – вмешивается в наш разговор Дэр, и только теперь я замечаю, что он сидит на диване, удобно откинувшись на спинку, а колени укрыты пледом. Его кожа выглядит бледнее, чем мне показалось вчера. – Например, «iniquum» переводится как «несправедливость».

Мой язык произносит нечто непривычное и неслыханное прежде: «iniquum».

Мама протягивает Дэру тарелку с горячим завтраком, от которой в воздух поднимается пар. Он хочет встать с места, чтобы взять блюдо самому, но она останавливает его, жестом показывая, чтобы он оставался на месте.

– Не беспокойся, милый. Посиди, отдохни.

Отдых.

До меня внезапно доходит, что никто не собирается отчитывать меня за то, что я встала с постели.

– Твой отец убьет меня, если узнает, что я позволяю тебе перетруждаться, – добавляет мама так, будто она совсем забыла, что не далее чем вчера он бегал вместе с Финном по лужайке и играл с ним в салки.

– Ты ударился? – с любопытством спрашиваю я у него.

Он смотрит на меня и закатывает глаза.

– Нет.

Я ничего не понимаю, совсем ничего. Я бросаю взгляд на своего брата в надежде, что он сможет мне все разъяснить, но Финн ведет себя как обычно, словно все происходящее в порядке вещей, словно это Дэру, а не мне, положено соблюдать постельный режим.

Не мне.

– Что происходит? – шепчу я, чувствуя себя безнадежно потерянной.

Комната вокруг меня начинает вращаться, и все присутствующие двигаются будто в ускоренной съемке, а я единственная, кто остается на месте и в реальном времени.

Мама кидает на меня быстрый взгляд.

– Я же говорила тебе, милая. Дэру нужно вернуться в Англию. Не волнуйся. Мы тоже поедем туда совсем скоро: ведь мы бываем там каждое лето.

Разве мы когда-то бывали там?

Я смотрю на Финна, и он выглядит очень радостным, словно ему не терпится поскорее отправиться в Англию, словно мы и правда ездим туда каждое лето всю свою жизнь. Но проблема в том… что у меня не осталось об этом совсем никаких воспоминаний.

– Я и правда схожу с ума, – мягким голосом говорю я сама себе, – я действительно безумна, как они все мне говорят. Я безумна.

Финн берет в руки тарелку и протягивает ее мне, на ней горячие блинчики с орехом пекан и кленовым сиропом, от них идет пар.

Это словно пища богов на круглом куске фарфора.

Я это точно знаю.

Я откусываю кусочек, потом следующий, но на третьем я понимаю, что не могу двигать языком.

На секунду мне кажется, что это снова глупые шутки моего сознания, что это мой мозг заставляет меня думать, будто я перешла в режим замедленной съемки, в то время как все вокруг движется слишком быстро. Но затем я вижу, как бессильно опускаются мои руки на стол передо мной, а мама подскакивает со своего места, чтобы подхватить меня. Я не могу дышать, не могу дышать, не могу дышать.

– Калла! – резко вскрикивает она, похлопывая меня рукой по спине: она считает, что я просто подавилась.

Но я не подавилась, я просто не могу дышать.

Я пытаюсь обхватить пальцами свою шею, свое лицо, достать до своего языка.

Воздуха!

Воздуха!

Но воздух, который я пытаюсь отчаянно заглотить ртом, не спускается вниз в легкие.

Свет.

Яркий свет.

Я погружаюсь в него полностью. Мне кажется, я умираю.

Внезапно ко мне приходит осознание, что именно так это и происходит.

Так к людям приходит смерть.

Ее объятия теплые, мягкие и гостеприимные.

В них уютно, как дома.

Она пахнет совсем не так, как раствор для бальзамирования тел или погребальные лилии, не имеет ничего общего с ароматами, которые пронизывают воздух здесь, в похоронном бюро. Она пахнет дождем, свежескошенной травой, облаками.

Ласковый свет обволакивает мое тело, и я больше не чувствую саднящей боли внутри горла.

Больше никакой боли.

Я легкая, как перышко.

Я легкая, как облачко.

Свет наполняет меня изнутри, заставляет парить над землей.

Я держусь в воздухе под самым потолком, глядя сверху на себя, на свое маленькое тело, лежащее на полу. Ярко-рыжие волосы веером растеклись по поверхности, словно багровая лужа крови, этот цвет впечатляет, притягивает. Он кажется бесконечным. Но отвлекает меня от этого зрелища ослепительный свет, заливающий своим ярким, как солнце, сиянием всю комнату, ударяя мне прямо в глаза. Я вдруг понимаю, что готова уйти, отпустить свою жизнь и уплыть вдаль вместе с лучом этого света. Я уже готовлюсь к тому, чтобы выскользнуть из окна и прикоснуться к этому небесному сиянию, когда я внезапно бросаю взгляд на лицо моего брата.

Он бледен как смерть.

Он в ужасе выкрикивает мое имя, сжимает мою руку, трясет мое тело, раскинувшееся на полу.

Я в нерешительности замираю, стоя на подоконнике, хотя луч света подобрался к самым моим носкам.

Я не могу.

Я не могу.

Я не могу бросить его.

Я не могу оставить его здесь совсем одного.

Сначала он покинул меня, но потом оказалось, что на самом деле Финн никуда не уходил. Он бы ни за что не оставил меня одну, и я тоже не поступлю так с ним.

Со вздохом я спускаюсь с подоконника и возвращаюсь обратно в свое тело, а когда вновь открываю глаза, я уже в больнице.

– У тебя аллергия на орехи! – торжественно говорит мне медсестра.

Мои мама и брат сидят рядом с моей кроватью.

– Никогда больше не ешь орехи, – предупреждает мама, ее глаза полны ужаса.

– Ты умерла на полторы минуты, – рассказывает Финн, и на его лице больше нет ни капли страха, скорее, произошедшее кажется ему чем-то очень любопытным.

Он знает, что теперь я в безопасности. Потому что я уже умерла, но потом вернулась к жизни.

Наверное, я должна чувствовать себя как-то иначе, чем прежде, но все так же, как раньше.

И мне все это кажется любопытным приключением.

Глава 4

Поместье Уитли

Сассекс, Англия

Наше путешествие оказывается чудовищно долгим.

Мы летим первым классом, но там внизу, в отдаляющейся от нас Америке, остались мой папа и моя комната. И хотя бортпроводники подходят достаточно часто, чтобы проверить, не нужно ли нам что-нибудь, а еще угощают меня яблочным соком, печеньем и укрывают уютным пледом, это все не стоит того. Я точно знаю, что оно того не стоит.

Мои ноги сводит судорога, и я растираю их ладонями, искоса поглядывая на Финна.

– Не хочу в Англию, – говорю я ему.

Он шипит на меня, прижимая палец к губам и призывая меня говорить тише: взглядом он указывает на нашу маму, расположившуюся по другую сторону прохода. Она крепко спит: здесь нужно сказать спасибо ее снотворному. Я закатываю глаза.

– Она не двигается уже три часа.

– И что с того? Ты думаешь, она тебя не слышит?

– Ну, у нее ведь нет бионических ушей, – не отступаю я.

Но потом я резко замолкаю, потому что какая польза была бы ей от такого приспособления.

– Просто я не хочу туда, вот и все, – продолжаю я еще тише. – Папа не хотел, чтобы мы уезжали, я готова поклясться. Не понимаю, зачем вообще нам туда ехать.

Финн озирается на маму через плечо, а затем нагибается поближе ко мне.

– Я слышал, как они разговаривали прошлой ночью. Мама сказала, что нам нужно туда поехать, потому что ее семья сможет помочь тебе.

Я отшатываюсь от него в смятении.

– В чем они хотят мне помочь?

В глазах брата я читаю некое опасение.

– Не знаю. А ты?

Я решительно встряхиваю головой в ответ:

– Нет. Понятия не имею. И вообще, мне не нужно, чтобы кто-то мне помогал.

Весь остаток полета я больше не произношу ни слова, и наконец-то мы приземляемся в Лондоне. Мама с легкостью просыпается, посвежевшая после нескольких часов сна. А вот меня все эти приключения порядком утомили: на ватных ногах я пробираюсь вместе со всеми сквозь многолюдные залы аэропорта.

Водитель в черном костюме ждет нас на выходе, и мы направляемся к черному блестящему лимузину.

– Меня зовут Джонс, – серьезно представляется он, а я замечаю только его огромный нос, – я буду присматривать за вами, пока вы здесь, в Англии, – сообщает он нам с Финном.

Присматривать за нами?

Обменявшись взглядами, мы с братом запрыгиваем в дорогую машину.

Но, кажется, маме ничто из этого не кажется необычным, вместо этого она предается воспоминаниям и болтает всю дорогу, пока наша машина минует город, затем проезжает окраины и устремляется к безбрежному зеленому простору полей.

– Посмотрите туда! В том пруду я училась плавать, – говорит моя мама.

Я замечаю маленький, совсем крошечный водоем, почти незаметную кляксу, чернеющую среди зеленых просторов. Разве его можно сравнить с Тихим океаном, водоемом, в котором училась плавать я? Мне остается только пожалеть ее, но, кажется, маму это совсем не печалит.

Теперь, когда мы оказались здесь, отличие ее произношения от нашего стало особенно заметно: например, она говорит «бывали», вместо «были», а «план» называет «распорядком». И почему я не замечала этого раньше?

Финн наклоняется ко мне и сжимает мою ладонь в своей.

– Я думаю, мы почти приехали, – замечает он, и я смотрю в ту сторону, куда направлен его взгляд.

Шпили прорываются сквозь кроны деревьев на горизонте: башни, возведенные из камня, и крыши, обитые черепицей. Я зачарованно разглядываю этот вид из окна, когда мы въезжаем в ворота, в то время, как колеса нашего автомобиля скрипят по мощенной брусчаткой дороге. Наконец мы останавливаемся на пороге перед огромным домом. Хотя фактически это настоящий дворец.

– Дети, это Уитли, – говорит мама. Она уже открыла дверь машины со своей стороны и спустила ноги на брусчатку.

Я смотрю на особняк, возвышающийся за ее плечами.

Он невероятно огромный, пугающий и в то же время прекрасный.

Все эти качества смешались в нем воедино.

Для него можно подобрать много подходящих определений, но, пожалуй, главный эпитет, который больше всего подходит этому зданию, – «устрашающий».

Около него стоит хрупкая женщина, которая ждет мою маму, чтобы обнять ее.

Она притаилась около парадных дверей, будто крошечная птичка. У нее смуглая кожа, а вокруг головы повязан цветастый платок: кажется, ее сияющие черные глаза могут заглянуть в самые потаенные уголки моей души. От этого взгляда я вздрагиваю: она улыбается мне кривой усмешкой, словно отлично знает, что я сейчас чувствую. Да и вообще, у меня создается ощущение, что она знает обо мне все – что она знает все на свете.

Она представляется нам Сабиной, хотя мама называет ее просто Сабби. Так, словно они знакомы уже лет сто, хотя до сегодняшнего дня я ни разу не слышала, чтобы кто-то упоминал о ней. Все это кажется мне какой-то бессмыслицей, и мне становится любопытно, испытывает ли Финн то же самое, что и я.

Но, кажется, он не чувствует и капли моего потрясения и замешательства, пожимая руку Сабины. Он серьезно улыбается ей и вежливо произносит:

– Приятно с вами познакомиться.

Наступает моя очередь, и я ловлю на себе пристальный взгляд Сабины, ее темные глаза пронизывают меня насквозь, будто она пытается прочитать мои мысли.

– Приятно познакомиться, – выдавливаю я из себя заученную вежливость.

Уголки ее губ приподнимаются, морщинистая рука хватает мою. Ее кожа холодна, как лед, и по спине снова пробегает дрожь. В ответ она улыбается, и что-то в ее манерах выводит меня из себя, волоски на моей шее становятся дыбом, а каждый позвонок в моей спине выстраивается в идеально прямую линию.

– Смерть предрешена, я вижу. Жребий был брошен, – очень тихо бормочет она себе под нос, и я единственная, кто это слышит.

– Что? – смущенно переспрашиваю я.

Но она встряхивает головой.

– Не беспокойся, дитя, – твердо говорит она мне, – тебе не стоит переживать об этом, во всяком случае, пока.

Но я не могу не беспокоиться, потому что ее слова прочно оседают в моей голове.

Она ведет нас к нашим спальням и на пути поворачивается ко мне.

– Здесь ты должна меня слушаться, – сообщает она как само собой разумеющееся, так, словно я никогда не помышляла о том, чтобы спорить с ней. Я открываю было рот, но ее пронзительный взгляд не позволяет мне произнести ни слова. – Я обеспечу тебя всеми необходимыми снадобьями и препаратами, чтобы ты могла держать в руках свою… болезнь. Я делаю это в твоих интересах. И в интересах этой семьи. Ты должна довериться мне.

Ее речь звучит как неоспоримое утверждение, а не вопрос ко мне.

Она останавливается около двери в комнату Финна и позволяет ему войти, а затем мы продолжаем наш путь по коридору по направлению к моим покоям.

Перед большой деревянной дверью она поворачивается ко мне лицом.

– Если тебе что-то понадобится, сразу зови меня.

Она оставляет меня совсем одну в огромной комнате, напоминающей пещеру.

– Смерть предрешена, – полушепотом бормочу я себе под нос, бессмысленно уставившись на свой чемодан: он стоит в ожидании, пока я распакую его, но моя спальня слишком большая, чтобы я могла почувствовать себя здесь как дома.

Домой – вот куда мне хотелось бы вернуться больше всего на свете, только бы подальше от этого странного места, от всех этих людей с их загадочными словами и повадками.

– Что ты сказала? – спрашивает с порога Финн.

Некоторое время он просто стоит и смотрит на меня, а затем заходит в комнату и озирается по сторонам.

– Моя спальня мне нравится больше, – сообщает он, так и не дождавшись ответа.

Пока мне не довелось увидеть его комнату, поэтому я не берусь спорить, но в душе чувствую огромную благодарность за то, что он не стал повторять свой вопрос. Эти слова – просто какой-то бред, и я вообще предпочла бы, чтобы он не слышал, как я их произношу.

Смерть предрешена.

Что это значит?

Финн вприпрыжку скачет через всю комнату и плюхается в кресло из синего бархата, стоящее около окна. Мягкая подушка сиденья под ним издает протяжный скрип, и мой брат переводит взгляд на пейзаж за стеклом.

– Этот дом такой огромный! – восхищенно произносит он, словно это и без того не очевидно. – А еще Сабина сказала мне, что у нас будет собака.

Это заставляет меня немного воспрять духом. Потому что дома нам нельзя было заводить собаку, ведь у папы аллергия на животных.

– Собака?

Финн кивает в ответ с видом вестника хороших новостей.

Это место становится лучше в моих глазах.

Совсем капельку.

Мой брат помогает мне распаковать вещи и убрать одежду в шкаф. Я замираю, глядя на гигантскую кровать.

– Мне будет страшно спать здесь, – тихонько проговариваю я.

Финн мотает головой.

– Если хочешь, я приду спать к тебе. Тогда никто из нас не будет один.

Мне никогда не грозит одиночество – это одно из преимуществ жизни близнецов. Я улыбаюсь, и мы вместе находим столовую: когда мы вдвоем, никто из нас не одинок. К тому же если мы придем раньше, то нет риска опоздать к ужину.

Он проходит именно здесь, вокруг самого большого стола, который мне когда-либо доводилось видеть, и именно здесь мы впервые встречаем нашу бабушку.

Элеанора Саваж восседает во главе, ее волосы собраны в пучок. На ней платье и украшения из жемчуга, и выглядит она совсем не радостной, хотя и говорит, что рада наконец встретиться с нами. Она делает акцент на слове «наконец», бросая выразительный взгляд на нашу маму, когда произносит это.

Мама сглатывает, но ничего не отвечает. Это кажется мне любопытным. Мама боится бабушку. Но чуть позже, снова глядя на эту суровую пожилую женщину, меня осеняет мысль, что, должно быть, она наводит страх на всех.

Элеанора бросает на меня взгляд.

– Мы всегда содержали пару ньюфаундлендов у нас в поместье Уитли. Но недавно нам пришлось усыпить старых псов. Вам с братом выпадет честь выбрать двух новых собак. Сука наших соседей недавно ощенилась.

Я понятия не имею, что значит «ощениться», и мне всегда запрещали произносить вслух слово «сука». Но мне приходится кивнуть из вежливости, потому что она явно от меня этого ожидает и ведет себя так, как будто оказывает нам великую честь. Она ни разу не сказала ничего вроде «Добро пожаловать в Уитли. Я ваша бабушка, я вас люблю и буду заботиться о вас». Вместо этого она любезно позволяет нам выбрать новых щенков, которые будут жить в поместье.

Я ничего больше не говорю, потому что на самом деле я очень хочу собаку и боюсь, что, если задам хоть один вопрос, она передумает.

Вместо этого я стараюсь сконцентрироваться на своем ужине, который представляет собой странное блюдо: стейк, начиненный почками. Я размазываю по тарелке смесь из внутренних органов, которая выглядит совсем не аппетитно, но внезапно ловлю на себе мамин взгляд: она недовольно взметнула одну бровь вверх. Мне ничего другого не остается, кроме как нехотя положить кусочек в рот. На вкус это блюдо похоже на мясо, но по ощущениям больше напоминает кусок резины, от чего мне кажется, что меня вот-вот вывернет наизнанку. Я проглатываю эту омерзительную еду, даже не прожевав.

– А где наш двоюродный брат? – внезапно спрашивает Финн, и только сейчас я замечаю, что успела совсем о нем забыть, о том мальчике, с которым мы познакомились в прошлом году: о мальчике с темными, почти черными глазами.

Мальчике по имени Дэр.

Наша бабушка смотрит на нас свысока.

– Адэр ужинает в крыле своего отца. И впредь вам должно быть известно, что детям не позволено задавать много вопросов здесь, в Уитли.

Я сглатываю, потому что атмосфера здесь слишком суровая, и от этого мне становится страшно, как меня пугает и то, что Уитли, должно быть, невероятно огромное поместье. Настолько огромное, что у каждого из нас свое отдельное крыло, собственные спальни, свои личные покои. Оно похоже на остров, затерянный где-то посреди Англии.

Меня выводит из равновесия и то, что моя бабушка явно недолюбливает Дэра. Это слышно по ее голосу, в котором буквально сквозит неприязнь и отвращение. Мне становится любопытно, за что она так ненавидит его, но лишь ненадолго. Возвращаясь в свою огромную спальню, я стараюсь выкинуть это из головы. Это не мое дело. Он всего лишь мой сводный двоюродный брат, и я даже не знаю его толком. Как сказал бы мой папа, не моего ума дело.

Утром Сабина будит меня легким стуком в дверь.

– Пойдем со мной, дитя, – зовет меня она, и ее голос похож на потрескавшийся кусок старой коряги, – настало время выбирать щеночков.

В моей груди поднимается мощная восторженная волна, и я подскакиваю с постели, быстро переодеваясь из пижамы в свою повседневную одежду. Собака! Она ни за что тебя не осудит, будет любить тебя, несмотря ни на что, и никогда не будет считать тебя сумасшедшим. Мне не терпится поскорее увидеть свою собственную собаку.

Мы болтаем с Финном по пути к дому наших соседей, Сабина же сидит за рулем старого грузовичка. Когда мы прибываем на место назначения и выбираемся из машины, нас окружает стайка пухленьких черных щеночков, и проходит совсем немного времени, прежде чем я выбираю одного с большими грустными глазами, а Финн – вертлявого малыша, постоянно виляющего хвостом.

– Это сейчас они маленькие, – предупреждает нас Сабина, – но скоро они вырастут и будут больше вас двоих. Их нужно грамотно дрессировать, чтобы они выросли смирными и послушными.

– Как мы их назовем? – спрашивает Финн, держа своего щенка, который так и норовит выскользнуть у него из рук, по дороге обратно в Уитли.

Сабина бросает на нас беглый взгляд.

– Их будут звать Кастор и Поллукс[2]. Эти имена отлично подойдут.

Мне кажется необычным, что она уже придумала клички для них, но потом решаю, что это не так уж важно. Потому что на моих коленях спит маленький пушистый щенок, а именно об этом я мечтала всю свою жизнь. Просто до сегодняшнего дня не осознавала этого.

Только когда мы прибываем обратно в Уитли и отправляемся на кухню, чтобы покормить наших новоиспеченных питомцев, я вспоминаю о нашем сводном двоюродном брате.

– А разве Дэр не должен был выбрать своего щенка? – спрашиваю я Сабину, моя рука замирает на голове Кастора.

Она резко встряхивает головой и отводит глаза.

– Нет.

Ее ответ звучит так незамедлительно быстро и твердо, что это вводит меня в замешательство.

– Но почему?

– Потому что, дитя, сейчас это не имеет значения. А теперь вспомни, что вчера сказала вам двоим ваша бабушка: детям не положено задавать здесь много вопросов.

Я впервые замечаю незавидное положение, которое занимает в этом доме Дэр: его роль здесь совсем незначительна. Мне это не нравится и кажется несправедливым. Дэр заслуживает того же, чего и я. Он такой же внук Элеаноры, как и я. Тогда почему с ним поступают так, будто он чем-то отличается от нас, словно он здесь лишний?

Эти мысли вселяют в меня ужасающие ощущения, у меня сосет под ложечкой – до того это все тяжело и неприятно.

Я пытаюсь изо всех сил, но это ощущение не покидает меня.

Мы ложимся спать вместе с Финном, а Кастор и Поллукс сворачиваются клубочками у нас в ногах, но одиночество и беспокойство продолжают пожирать меня изнутри от одного осознания того, что в одном доме со мной находится кто-то живой, но абсолютно незначимый для окружающих.

И если сегодня это Дэр, то завтра на его месте могу оказаться я.

Я могу оказаться лишней.

Глава 5

Поместье Уитли

Сассекс, Англия

Мне снится, что я не могу дышать, будто что-то, что-то, что-то душит меня. Я пытаюсь, отчаянно пытаюсь сделать хоть один вдох или элементарное движение, но у меня просто-напросто ничего не выходит. Я вздрагиваю и просыпаюсь: Кастор спит прямо на мне, придавив меня к кровати всем своим весом.

– Уфф, Кастор, подвинься, – бормочу я, потому что он дышит мне прямо в нос, от чего меня начинает тошнить, а его слюни стекают мне на шею.

Он только начинает дышать чаще и ни на сантиметр не двигается.

– Ты такой огромный! – с любовью говорю ему я, почесывая его гигантскую голову. Мы вернулись в Уитли только вчера, а Кастор и Поллукс сразу же нас узнали, словно мы никуда и не уезжали, – никогда бы не подумала, что собака может вымахать до таких размеров!

Мне кажется, по размеру его можно было бы сравнить с маленькой лошадкой, а его лапы больше моих ладоней. Это уж я точно знаю. Я сама сравнивала. А весит он столько же, сколько и Финн, а может, даже больше. Я очень люблю его. Я люблю его так же сильно, как в прошлом году, так же сильно, как любила его всегда. Или еще сильнее. Он такой большой, что я точно уверена: рядом с ним мне не грозит никакая опасность. Никогда. По какой-то необъяснимой причине мне кажется, что это важно.

– Пойдем, я приготовлю тебе завтрак, малыш. – С этими словами я поднимаюсь с кровати, а Кастор несется следом за мной, его когти царапают гладкий каменный пол, когда мы пробегаем через коридоры и комнаты, словно сильный и могучий лось мчится прямо передо мной: в нем нет и капли хрупкости.

Я останавливаюсь перед комнатой Финна и тихонько заглядываю в приоткрытую дверь: улыбка расползается по моему лицу, когда я вижу, как Финн и Поллукс распростерлись на простынях и крепко спят. Поллукс настолько же гигантский, как и Кастор, и его крепкое тело заставляет громадную кровать казаться крохотной. Увидев меня, он приподнимает уши, но не двигается с места.

– Тсс, малыш, – шепчу я ему, и он закрывает глаза, словно понимает мое желание. Я хочу, чтобы брат хорошенько выспался.

Мы еще не до конца справились с акклиматизацией, поэтому кажется, что весь мир перевернулся с ног на голову.

Наконец мы оказываемся на кухне, и, кроме нас, там пока никого нет. Это немного странно, но вполне объяснимо: еще слишком рано для подъема в обычный день, когда ни у кого не запланировано ничего важного. Дурацкая акклиматизация. Я насыпаю корм в миску Кастора, а сама беру из хлебницы рулет и завтракаю им.

Когда мы заканчиваем, на кухне все еще пусто.

Поэтому мы с Кастором решаем отправиться на улицу. Нам приходится продираться сквозь туман, застилающий все тропинки: здесь я могу почувствовать себя первооткрывателем.

Очень быстро я начинаю жалеть о том, что не надела свитер. Промозглый и колючий утренний ветер заставляет меня ежиться от холода, а солнце лишь немного выглядывает из-за горизонта. Мое тело покрывается мурашками, и пупырышки на ногах трутся друг о друга при ходьбе, словно я полностью покрыта тысячами крошечных колючих муравейников.

Над горизонтом расстилаются сиреневые, розовые и бордовые полосы, а солнечный диск поднимается из-за края земли и кажется неестественно огромным: наверное, потому, что просторы поместья Уитли такие бескрайние. Я потрясена красотой этого утреннего пейзажа, когда внезапно до меня доносится какой-то шум.

Словно камушек, который катится по дорожке. Звук скольжения, нечто, что беспардонно врывается в утреннюю тишину, ломает ее.

Я останавливаюсь, но Кастор бросается вперед и мчится куда-то вдаль без меня. Я вижу только то, как его гигантское тело буквально летит по направлению к конюшням, потому что весь он в нетерпении найти источник странного звука.

– Кастор! – пытаюсь подозвать его я, но он даже не оглядывается на меня.

– Кастор, – вторит мне более мужественный, чем мой собственный, голос, буквально взрывая тишину, и пес останавливается у ног Дэра, – сидеть!

Кастор немедленно и покорно садится перед ним.

Я благоговейно наблюдаю за происходящим.

– Как тебе это удалось?

Дэр поднимает на меня взгляд. Полагаю, ему сейчас… одиннадцать. Его волосы немного взлохмачены, и они почти достают до его плеч. Но его глаза… они почти не изменились.

Темные.

Темные.

Темные, словно густая ночная тьма.

– Тебе нужно быть потверже, – говорит он мне, и я замечаю, что его голос начал ломаться, а говорит он с превосходным британским акцентом, – ты должна показать, кто здесь главный. За этот год их много дрессировали, но они все еще щенки. Старайся держать его под контролем.

Я немного сомневаюсь, потому что мне кажется, что Кастор вдвое, а то и втрое больше меня. Зачем ему меня слушаться?

– Позови его, – объясняет мне Дэр, – потверже. Скажи ему: «Кастор, ко мне!»

Я так и делаю, стараясь передать выражением своего лица всю твердость и настойчивость Дэра.

Кастор удивленно смотрит на меня, но не двигается. Дэр разражается хохотом.

– Ты должна позвать его так, чтобы он почувствовал твой авторитет, мышоночек.

Я высоко поднимаю подбородок.

– Не смей меня так называть. Я тебе не мышь!

Он смеется.

– Значит, веди себя иначе. Позови его так, как будто тебе это действительно необходимо.

Мои губы искривляются в усмешке, и я выпаливаю:

– Кастор, ко мне!

Кастор поднимается и идет прямо ко мне. Он становится напротив, ожидая следующей команды.

– Сидеть.

Он садится.

Как будто по мановению волшебной палочки.

Дэр улыбается, обнажая свои белоснежные зубы.

– Вот видишь. Он очень сообразительный. И я уверен, что он все еще помнит тебя. Они оба были натренированы на ваши запахи.

– Наши запахи?

Дэр кивает:

– Да. Твой и твоего брата. Сабина сохранила несколько ваших рубашек специально для них. И это сработало, как ты можешь заметить. Он тебя узнает.

На этот раз киваю я, потому что не могу с ним поспорить. Пес и правда узнал меня. Но это немного странно, что мой запах так активно использовался весь этот год, а я даже не знала об этом, хотя, пожалуй, довольно глупо так серьезно думать об этом. Ведь, по сути, мой запах мне не принадлежит. Если подумать. Я оставляю его на вещах и там, где бываю, и так он распространяется вокруг. И с того момента, как я оставляю его где-то, он больше не может впитаться обратно в меня.

Дэр отправляется на прогулку вместе со мной, излишне угловатый и слегка неуклюжий, но мне он кажется таким утонченным, что я сразу чувствую его принадлежность к высшему обществу. Да и в конце концов, он на целых три года старше меня. Одиннадцатилетки в школе даже не наградят меня своим взглядом. Ну ладно, разве только для того, чтобы обозвать меня призраком похоронного бюро. Это воспоминание заставляет меня поморщиться, Дэр это замечает и смотрит на меня с любопытством:

– Что такое?

Я сглатываю: ни за что на свете я не открою ему свои мысли, мне слишком стыдно от них.

– Ничего особенного. Лучше расскажи, что ты делаешь на улице так рано?

На этот раз мне кажется, что его лицо морщится от секундной судороги, но ему почти сразу удается спрятать это.

– Только в это время я могу выходить, – пожимает плечами он, но все же не утруждается разъяснениями, – только не говори Сабине, хорошо?

Я думаю, что с его стороны довольно глупо просить меня об этом, ведь мы не делаем ничего плохого, но я все равно соглашаюсь:

– Хорошо. Но все же, чем ты занимаешься здесь?

Он снова пожимает плечами:

– Ничем. Просто брожу.

Он выглядит очень умным. Наверное, дело в том, что на нем пиджак.

– Можно я погуляю с тобой? Я не знаю, куда идти.

Дэр немного колеблется, но все-таки согласно кивает:

– Ладно. Но ты должна вести себя очень тихо. Мы же не хотим разбудить взрослых?

– Здесь все такое огромное, – отвечаю я, – никто не сможет услышать, как мы ходим здесь.

– Здесь глаза повсюду, – предостерегает он меня, – даже не сомневайся.

– Поняла, – отвечаю я, потому что он хочет, чтобы я с ним согласилась.

Но я думаю, что у него что-то вроде паранойи и его страхи ничем не обоснованы.

Мы направляемся по тропинке к широким полям, отходя все дальше и дальше от дома, а Кастор бежит впереди в паре шагов от нас. Время от времени он поднимает в воздух свою морду с огромным носом и принюхивается к ветру, будто проверяет, проверяет, проверяет, нет ли рядом кого-то или чего-то подозрительного.

– Что он пытается унюхать? – с любопытством спрашиваю я у Дэра.

– Что-то, – предполагает в ответ он, – все вокруг. Кто знает? Героизм – одно из ключевых качеств ньюфаундлендов. Думаю, он мог бы умереть, защищая тебя.

– А тебя? – спрашиваю я.

Дэр бросает на меня удивленный взгляд.

– Возможно. Но это не мой пес. Он твой.

Мне до смерти хочется спросить, почему ему нельзя завести свою собственную собаку, потому что, очевидно, Кастор ему очень нравится. Но я так и не решаюсь. Меня не покидает странное чувство, что этот вопрос может его обидеть, задеть его чувства, а мне этого совсем не хочется. У меня внутри появляется странное восхищение этим мальчиком и его темными глазами.

Дэр останавливается посреди тропинки, и мне кажется, что он пытается задержать дыхание. Я вдруг замечаю, что он очень бледный: гораздо бледнее, чем последний раз, когда я его видела. Я касаюсь пальцами его локтя.

– С тобой все в порядке? – быстро спрашиваю я, и он отскакивает от моего прикосновения, как от огня.

– Конечно, – молниеносно отвечает он. – А у тебя есть какие-то сомнения?

Да, у меня есть сомнения, потому что тебе сложно дышать.

Но тем не менее я предпочитаю не говорить об этом вслух, потому что он явно не хочет, чтобы я видела его таким. Поэтому я просто тихонечко жду рядом с ним, очень терпеливо. Проходит несколько минут, прежде чем он оказывается снова готов продолжать путь, хотя на этот раз шагает он гораздо медленнее. Кастор тоже старается идти не так быстро, в одном темпе с нами.

Один мальчик, который учится со мной в одном классе в школе, болеет чем-то под названием астма. Он всегда носит с собой ингалятор, и довольно часто, особенно во время обострений, он не может долго бегать или играть, потому что ему нужно восстановить дыхание. Наверное, у Дэра тоже эта болезнь, только мне кажется глупым то, что он не хочет признаться мне в этом. Ведь астма – это не то, чего надо стесняться.

Дэр указывает на каменное здание в небольшом отдалении от нас:

– Это усыпальница. Каждый из рода Саваж захоронен здесь. Ты тоже тут будешь, когда умрешь.

Какой гнетущий разговор.

– И ты тоже будешь?

Вопрос срывается с моих губ раньше, чем я успеваю его остановить.

Дэр издает смешок, но я слышу, что ему совсем не весело.

– Сомневаюсь. Да мне и не хотелось бы этого. Мой отец был французом, поэтому похоронят меня, скорее всего, во Франции. Они не могут оставить меня здесь.

В его голосе сейчас слышно ровно столько же презрения, сколько в голосе Элеаноры, когда она говорит о нем. «Дурная кровь», – так сказал бы мой отец. Вот только почему?

– Тебе не нравится здесь? – спрашиваю я в надежде на то, что он скажет мне что-нибудь, что прольет свет на все происходящее в этом доме.

Но Дэр молчит, его глаза замерли на одной точке на линии горизонта.

– Пожалуйста, скажи мне! – умоляюще продолжаю я. – Мне тоже здесь не нравится.

– Почему же? – Дэр смотрит на меня, и кажется, в его взгляде появляется нотка любопытства.

– Потому что я скучаю по папе. По своей комнате. Мы живем в одном доме с похоронным бюро, ты ведь помнишь об этом?

Дэр кивает.

– Об этой части, пожалуй, можно было бы не говорить, потому что дети в школе часто дразнят меня, но сейчас я правда скучаю по дому. По океану. Уитли слишком большой. Мне здесь страшно, потому что все такое мрачное, а люди – молчаливые. Такое ощущение, что все друг от друга что-то скрывают, а уж мне-то и подавно никогда не узнать всех тайн.

– Да, ты не знаешь и половины всего, – бормочет Дэр, и я смотрю на него с вызовом, но он отводит взгляд.

– Расскажи, каково это – жить в похоронном бюро? – произносит он, меняя тему.

Я улыбаюсь, потому что в отличие от моих одноклассников он явно спрашивает это не для того, чтобы поиздеваться надо мной. Ему просто любопытно.

– Нормально. Повсюду пахнет цветами. И этот запах въедается в твои волосы и одежду.

– А мертвецы правда выглядят так, будто они просто уснули?

Я усмехаюсь:

– Нет, они выглядят как обычные мертвецы.

Дэр кивает:

– Я понял.

Мы замолкаем, просто неторопливо шагая вперед; Кастор бредет рядом с нами и тяжело дышит. Маленькие камушки перекатываются под моими ногами, и мне снова хочется оказаться дома, посреди орегонских скал. Но если подумать, то там не будет Дэра, а мне стало очень интересно с ним.

Ветер дует мне прямо в лицо, и я поднимаю руку, чтобы убрать растрепавшиеся пряди за ухо, как вдруг краем глаза я улавливаю какое-то движение.

Я поворачиваю голову, и мне кажется, что мои ночные кошмары стали явью.

Передо мной Кастор и Поллукс, оба сильно избиты, все в крови: они волокут по тропинке свои изуродованные тела со сломанными лапами. Кровь сочится даже из их глаз и носов, оставляя длинный след позади них. Красная жидкость пропитала подушечки их лап и ложится бордовыми кляксами на землю. Вокруг столько крови, что меня буквально тошнит от ее запаха, я могу ощутить ее вкус на своем языке.

Я истошно кричу и хочу броситься к ним, но у меня ничего не выходит: мои ноги словно приковали к земле. Я не могу пошевелиться, я словно окаменела, окаменела, окаменела. Сердце тяжело бьется внутри. Кровь, пульсируя, циркулирует по венам. И я обездвижена, обездвижена, обездвижена.

– Кастор! – со стоном выкрикиваю я.

Пес пытается поднять голову, хочет подойти ко мне, потому что он послушный мальчик и его много дрессировали, но его изломанные кости торчат из-под кожи и он больше не может идти и с грохотом падает на землю. Удар настолько мощный, что у меня земля уходит из-под ног.

Я кричу.

Из моего рта вырывается вопль.

Я закрываю руками лицо.

Дэр спокойно поворачивается ко мне, а его глаза сейчас напоминают безжизненные озера: он стоит прямо передо мной, но это не он.

– Что ты наделала? – говорит он, словно мертвец.

Я хочу сделать вдох, но ничего не получается.

Я не могу.

Я не могу.

Я крепко зажмуриваю глаза и камнем падаю на землю.

– Калла! Калла! Открой глаза! Тсс! Все в порядке, в порядке. Что случилось?

Голос полон отчаяния и тревоги, я концентрирую на нем свое внимание, пытаясь снова почувствовать себя в своем теле, услышать его по-настоящему.

– Калла!

Я фокусируюсь на этих двух слогах, на звуке голоса, который их произносит.

Это Дэр, и на этот раз его речь полна жизни, совсем не так, как прежде.

Я открываю глаза и вижу его лицо в нескольких сантиметрах от моего, его темные глаза полны паники.

– Что случилось? – спрашивает он, обнимая меня за плечи. – С тобой все нормально?

Наверное, он пытался встряхнуть меня, чтобы я пришла в себя.

Я судорожно мотаю головой.

– Что с собаками? О боже! Что случилось?

Дэр удивленно вытягивает голову вперед, словно не понимает меня.

– О чем ты?

Я слышу, как скулит Кастор позади него, и подскакиваю от неожиданности, а затем усаживаюсь, чтобы лучше разглядеть.

Пес сидит в нескольких шагах от нас, собачья преданность в его глазах, а скулит он потому, что я сильно напугала его своим поведением, теперь же он отчаянно виляет хвостом в надежде, что я приду в себя. Его кости целы. Нигде не видно и следа крови.

Все в порядке.

Все в порядке.

Все в порядке.

У меня перехватывает дыхание. Это все было нереально. Или все же это случилось на самом деле?

– Мне показалось… с Кастором случилось… – Я не договариваю, и мой голос срывается, потому что в точности повторяется та же история, когда я подумала, что мой брат погиб.

Неужели и в этот раз все это – плод моего больного воображения?

Очевидно, что это было нереально.

– Мне нужно увидеть Финна, – наконец говорю я.

Потому что только Финн поможет мне все понять. Только ему я могу все это доверить.

– Ты сумасшедшая? – спрашивает меня Дэр, помогая подняться на ноги. – Мой отчим говорил, что да.

– Нет! – сиюминутно вырывается у меня, но я уже не уверена в собственной правоте, возможно, я действительно сумасшедшая. – И вообще-то это довольно грубо.

– Мой отчим – грубый человек, – отвечает Дэр, но так и не извиняется за сказанное передо мной.

Внезапно я замечаю за его плечом силуэт моей мамы, спешащей к нам: на ней только ночная рубашка, ее волосы взлохмачены и развеваются по ветру.

– Что случилось? Что с вами? – засыпает нас вопросами она, подбегая к нам и притягивая меня к себе. – Я слышала, как ты кричала.

Позади нее уже стоят Финн и Сабина. Они пристально смотрят на меня: им уже известно то, в чем мне отчаянно не хочется признаваться.

Я сумасшедшая.

– Ничего, – говорю я, – мне кое-что привиделось, чего не было на самом деле. – И теперь мне совершенно ясно, что мне это правда привиделось, потому что Поллукс рядом с Финном, очевидно, что с ним все в полном порядке.

Сабина смотрит на Дэра.

– Ты же знаешь, что тебе не положено находиться снаружи, – произносит она, – тебе прекрасно известно, какие последствия это может повлечь за собой.

Он серьезно кивает, и она переводит взгляд на меня.

– И тебя тоже не должно быть здесь, – обращается она ко мне, – тебе не стоит навлекать на себя беду, малышка. – Ее голос звучит сурово, и у меня возникает чувство, будто я уже попала в беду, даже не знаю почему.

Но если кто-то и должен на меня злиться, так это моя мать. Мама не произносит ни слова, просто не выпускает меня из своих объятий.

– Это все я виноват, – быстро вмешивается Дэр, прежде чем я успею придумать, что бы ответить Сабине, – она услышала, как я гуляю, и решила последовать за мной. Это все я.

– Никто ни в чем не виноват, – начинаю было я, но Сабина уже энергично кивает.

– Ты не должен вводить ее в заблуждение, мальчик, – говорит она. – Ричард будет зол, прослышав об этом. Если он уже не знает обо всем.

Лицо Дэра бледнеет, и он замолкает, но ничто не остановило его в попытке помочь мне. Он решил постоять за меня. Я пытаюсь взять его за руку, но он отталкивает меня, не поднимая глаз.

– Пойдем внутрь, – зовет меня Финн, удерживая меня за локоть своей рукой.

Мама почти силком затаскивает нас в дом и разводит по комнатам, поэтому весь остаток дня мы с Дэром больше не встречаемся.

Дело близится к полудню, когда ко мне в комнату входит Сабина и ставит поднос на столик около моей кровати.

– Меня прислала твоя мама, – сообщает она, протягивая мне чашку, от которой вверх поднимается легкий пар, – выпей это и расскажи, что ты видела сегодня утром.

Оказывается, она принесла мне чай, и я делаю глоток: на вкус он очень горький и неприятный, от чего мне сразу хочется его выплюнуть. Я пытаюсь отдать ей кружку обратно, но она мотает головой.

– Пей! – настаивает она.

Я выпиваю приготовленный чай, но так и не отвечаю на ее вопрос. Я не говорю о том, что видела искалеченных и окровавленных собак. Потому что как вообще я могла вообразить что-то подобное? Должно быть, я чудовище. Только монстр может думать о таком.

Но она все ждет, а я молчу, и в конце концов Сабина глубоко вздыхает.

– Я все о тебе знаю, – говорит она, ее рука лежит на моем колене, а длинные ногти врезаются в кожу, – тебе не нужно это скрывать. Просто доверься мне.

Мне хочется сказать ей, что нельзя просто так взять и попросить кого-то довериться тебе, что доверие нужно заслужить. Папа постоянно говорит мне об этом, и теперь я понимаю, как он прав. Мой папа очень умный. Но я держу рот на замке, она не должна узнать об этом.

– И что же вы обо мне знаете? – спрашиваю я вместо этого.

– Ты отлично понимаешь, о чем я, – отвечает она, – мне известно то, что не известно никому. Я все о тебе знаю, дитя.

И все же я встряхиваю головой, потому что этого просто не может быть. Я ведь никому не рассказывала о том, что я там увидела. И уж точно я бы не стала рассказывать об этом ей.

Со звуком, похожим на кудахтанье, она встряхивает головой.

– Я не смогу помочь тебе, если ты не будешь со мной честна, – говорит она, забирая поднос и направляясь к двери, но на полпути она останавливается и поворачивается ко мне. – Держись подальше от Дэра, – добавляет она, – однажды он приведет тебя к твоему концу.

– К моему концу? – не могу сдержать вопрос я.

Она улыбается, хотя это больше похоже на оскал, и кивает.

– К твоему концу. Один в один в один, Калла.

– Что все это значит? – в недоумении спрашиваю я, но она уже уходит, а дверь за ней закрывается с протяжным скрипом.

Кастор лежит у меня в ногах, и я так рада, что он жив и здоров, что я могу обнимать его за шею, наполняя легкие запахом собачьей шерсти, чувствуя его прикосновение своей щекой.

– Кастор, я люблю тебя.

В ответ он тяжело дышит, лежа рядом со мной. Я замечаю, что комната вокруг меня начинает вращаться, а мой взгляд становится туманным. Я не знаю, что происходит, но я не могу удержать глаза открытыми, мои веки слишком тяжелые.

Тяжелые.

Тяжелые.

По моим рукам растекается тепло, распространяясь в каждую ладонь, в каждый палец, в то время как ноги словно погружены в ванну со льдом, и все вокруг вращается, вращается, пока не наступает полная, абсолютная тьма. Закрывая глаза, я что-то улавливаю боковым зрением в той части моей комнаты, где падает густая тень.

Мальчишка в капюшоне, мальчишка с черными-черными глазами. Он наблюдает за мной, застыв в ожидании, а его черты лица кажутся такими до боли знакомыми.

Но это происходит не на самом деле. Он не может быть здесь на самом деле. Это то же самое, что те кровавые псы, которых я видела чуть раньше.

Мне хочется проснуться, чтобы проверить, но веки слишком, слишком, слишком тяжелые.

Слишком.

Тяжелые.

Все вокруг теряет последние крупицы здравого смысла, я больше не могу доверять никому, даже самой себе.

Я схожу с ума.

Погружаясь в сон, в забытье, я продолжаю думать о Дэре. Мальчике, который, несмотря на то что это может повлечь за собой неприятности, попытался постоять за меня в беде. «Это все я виноват», – сказал он.

Но я знаю, что он был ни в чем не виноват.

Он попытался защитить меня, хоть это и была ложь.

Никто, кроме него, не был способен на это.

Глава 6

Поместье Уитли

– Я люблю его.

Мой шепот кажется таким тихим в огромной комнате, но моему брату удается его расслышать. Потому что Финн проскочил ко мне: так же, как он поступает каждую ночь. Дом Уитли слишком велик, чтобы все могли оставаться в своих собственных комнатах в одиночку. Повсюду слишком много теней, слишком много разных старинных предметов, которые вызывают необъяснимый страх. Наши псы лежат у нас в ногах на моей кровати, словно безмолвные стражи, охраняющие наш сон. Мне нравится думать, что они наши часовые, от этого мне становится уютнее.

Финн высовывает голову из-под нескольких слоев одеял, его светло-русые кудряшки растрепались.

– Ты дурочка, – заявляет он, – ты не можешь любить Дэра. Ведь он наш двоюродный брат. И я слышал, как мама говорила с дядюшкой Ричардом. Он сказал ей, что Дэр – тяжелый случай, Калла.

Пелена ярости застилает мои глаза, багровая и жгучая, ударяющая мне в лицо чернильной волной.

– Не смей так говорить! Это неправда. Он вовсе не тяжелый. А вот дядя Ричард – чудовище, – с жаром спорю я с ним, – и ты это прекрасно знаешь. И, кстати, Дэр всего лишь наш сводный кузен. На самом деле мы с ним не родственники.

– Почти родственники, – отвечает Финн, – ты не можешь его любить. Это было бы неправильно.

– А почему я должна делать так, как будет правильно, – фыркаю я, – и кто решает, что будет правильно, а что – нет?

Финн закатывает глаза и снова ныряет с головой под одеяло.

– Мама всегда знает, что будет правильно. Да и к тому же у тебя есть я. Я – все, что тебе нужно, Калла.

Я не могу с этим поспорить.

Поэтому я замолкаю. Вскоре до меня доносится мерное дыхание Финна, дающее понять, что он уснул.

Я неподвижно лежу, наблюдая, как скользят тени по потолку. Меня ничто не пугает, когда Финн рядом со мной. Возможно, довольно глупо. На днях я слышала, как Джонс делился с Сабиной тем, что мой брат всю дорогу в машине провел в обнимку с бумажным пакетом, но я знаю: это лишь потому, что у него еще не запустился процесс взросления. И несмотря ни на что, я уверена на сто процентов, что он умер бы, защищая меня. Как ни парадоксально, это одновременно заставляет меня почувствовать себя увереннее и в то же время пугает.

Я закрываю глаза.

И когда я делаю это, все, что я вижу, это лицо Дэра.

Темные волосы, темные глаза, настырный взгляд.

Я люблю его.

И он мой.

Или он будет моим чуть позже. Мое сердце подсказывает мне, что так и будет. Я уверена в этом так же четко, как в том, что мое имя – Калла Элизабет Прайс.

Засыпая, я слышу шелест травы… звук ветра, тьмы, тишины, а затем чей-то рев. Кажется, что этот рычащий звук родился здесь, в Уитли, но никто, кроме меня, этого не замечает. Сначала я думала, что это Кастор, но я ошибалась. Он бы ни за что не стал на меня рычать.

Когда солнечные лучи прогоняют остатки моего сна, я накидываю на себя какую-то одежду и крадусь вниз, на кухню, надеясь хоть одним глазком увидеть его до завтрака.

– Дэр здесь? – спрашиваю я, выскакивая вместе с Кастором из-за угла.

Сабина смотрит на меня из-под своего платка и протягивает мне круассан.

– Тише, дитя. Мне кажется, я видела, как он улизнул на улицу.

Она старается говорить как можно тише, так, чтобы никто, кроме меня, не смог услышать ее. Я благодарю ее, оборачиваясь через плечо, и направляюсь к полю, потому что именно там Дэру нравится находиться больше всего. Он ненавидит этот дом, как и большую часть людей, живущих в нем.

Но он не ненавидит меня.

Несмотря на то что мне всего восемь, а ему уже одиннадцать. Я это знаю, потому что он сам мне это сказал.

Я поднимаюсь вверх по дорожке и прохожу сквозь ворота тайного сада, а мой пес следует за мной. Я наблюдаю за Дэром из-за густо растущих цветов, прячась за громадной статуей ангела: он сидит на берегу пруда, в его темных глазах задумчивость, и он бросает камушки по гладкой, словно стекло, поверхности воды.

– Тебе не положено здесь находиться, – начинаю я разговор, поравнявшись с ним.

Он даже не поднимает на меня глаз.

– Так пойди и расскажи Элеаноре.

Он произносит имя моей бабушки очень драматично, но я уже привыкла к этому.

Мама сказала, что это жизненная участь сделала его таким угрюмым и что мне нужно быть терпимее к нему.

И я более чем терпима.

Я живу и дышу каждым сказанным им словом.

Я сажусь рядом, и, хотя я очень стараюсь, ни один из моих камушков не прыгает по воде. Они просто тяжело булькают и уходят под воду.

Не сказав ни слова, он тянется ко мне и направляет мою руку таким образом, что запястье расслабляется, когда я бросаю камень. Он подпрыгивает один, два, три раза, прежде чем уйти под воду.

Я улыбаюсь.

– Что значит «жизненная участь»? – с любопытством спрашиваю я.

Его глаза сужаются.

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что мама сказала, что ты такой угрюмый из-за своей жизненной участи. Но я не понимаю, что она имела в виду.

Лицо Дэра бледнеет на глазах, и он отводит взгляд в сторону: кажется, я не на шутку его разозлила.

– Это не твое дело, – резко отвечает он, – лучше бы ты училась тому, как быть хорошей представительницей семейства Саваж. А любой приличный Саваж не станет совать нос в чужие дела.

Я сглатываю, потому что я уже миллион раз слышала эту фразу от бабушки Элеаноры.

– Но все же, что это значит? – снова спрашиваю я, пытаясь справиться со своим желанием задать этот вопрос в течение нескольких минут, но все-таки сдавшись.

Дэр тяжело вздыхает и поднимается на ноги. Около минуты он смотрит вдаль, прежде чем дать мне ответ.

– Это значит твое место в мире, – произносит он, и каждое его слово тяжело чеканится от зубов, – например, мое место в мире довольно никчемно.

– Так измени это, – вот так вот просто советую ему я, потому что мне это действительно кажется очень простым.

Дэр фыркает.

– Ты ничего не понимаешь, – мудро заявляет он, – ты всего лишь ребенок.

– Как и ты.

– Я старше.

С этим я не могу поспорить.

– Можно взять тебя за руку? – спрашиваю я, когда мы покидаем сад. – Я забыла свои туфли и боюсь упасть на камни.

Это ложь. Я просто хочу, чтобы он взял меня за руку.

Он сомневается и, кажется, отстраняется от меня, но затем бросает беглый взгляд на дом и неохотно позволяет мне вцепиться в свои пальцы.

– Тебе нужно учиться быть более ответственной, Калла, – дает он мне совет, искоса глядя на мои босые ноги.

Но все же разрешает мне держать его за руку, пока мы медленно бредем обратно к дому. Но когда мы оказываемся около дверей, он стряхивает мои пальцы.

– Увидимся за ужином.

Я наблюдаю за тем, как дом поглощает его, а затем захожу сама.

Шагая по коридору, я никак не могу побороть желание оглянуться через плечо, потому что даже яркие солнечные лучи не могут избавить поместье Уитли от теней, которые здесь повсюду. Мне все время кажется, что нечто следит за мной, словно нависшая в воздухе угроза.

Постоянно.

Я натыкаюсь на Финна в библиотеке и сразу же рассказываю ему о своих переживаниях.

Он раздраженно встряхивает головой, но по его лицу видно, что мои слова его обеспокоили. Как обычно.

– Ты принимала свои таблетки сегодня, Калла?

– Да, – отвечаю я, потому что, если я этого не делаю, мне являются чудовища.

Я вижу красноглазых демонов и черноглазых рептилий.

Я вижу огонь.

Я вижу кровь.

Я вижу ночную жуть.

Кошмары.

Страшное.

Финн смотрит на меня с сомнением.

– Ты уверена?

Я замолкаю.

Затем я нехотя лезу в карман и достаю оттуда две разноцветные таблетки.

Он смотрит на меня в упор.

– Выпей их. Прямо сейчас. Иначе я все расскажу маме.

Когда он замечает, что я не слишком тороплюсь их принять, он добавляет:

– Или бабушке.

Этот аргумент имеет большой вес, и он прекрасно знает об этом. Я в спешке ищу воду, чтобы запить таблетки, и глотаю их, пока он смотрит на меня.

– Тебе виднее, Калла, – упрекает он, и его голос звучит скорее по-родительски, чем по-братски.

Я киваю. Потому что я и правда лучше знаю.

– Они отвратительные, – пытаюсь найти я хоть какое-то объяснение.

– Это не оправдание.

– О чем это вы?

Наша мама врывается в библиотеку, словно порыв ветра, прекрасная, стройная, с ярко-рыжими волосами, сияющая. Я буду счастливицей, если однажды стану похожей на нее.

– Ни о чем, – поспешно отвечаю я.

Мама начинает что-то подозревать, но она слишком торопится, чтобы устраивать допрос.

– Вы не видели Адэра? – спрашивает она нас обоих. – Ваш дядя обыскался его.

Мы отрицательно качаем головой, но из нас двоих больше всего любит говорить правду Финн. Я же скорее умру, чем сдам Дэра этому монстру.

– А для чего дядя Дики искал Дэра? – спрашиваю я, когда она уже поворачивается к двери, собираясь уходить.

Она останавливается на пороге, ее лицо осунувшееся, напряженное.

– Это взрослые дела, цветок каллы. Тебе не стоит беспокоиться об этом.

Но, конечно же, это заставляет меня переживать.

Потому что каждый раз, когда дядя Ричард находит Дэра, по дому разносятся крики.

И даже если вы подумали, что это самое страшное, это не так.

Самое худшее – это когда крики прекращаются.

Потому что в тишине скрывается многообразие грехов.

Так говорит мама.

А она всегда права.

По крайней мере, в этом уверен мой отец.

За ужином я завожу разговор о папе.

– Я скучаю по нему, – говорю я маме, – почему он никогда не приезжает сюда с нами летом?

Она со вздохом поглаживает меня по руке, прежде чем взять вилку для креветок.

– Он приедет сюда, Калла. И ты это знаешь. Он будет здесь последние две недели нашего визита. Как и каждый год.

– Но зачем нам приезжать сюда каждый год? – спрашиваю я, чувствуя себя очень глупо, но я считаю, это хороший вопрос.

Каждое лето, год за годом. Папу держит дома в Орегоне его работа, нам же приходится приезжать сюда, потому что мамина семья очень богата и влиятельна.

– Потому что Уитли – это тоже наш дом, такова наша обязанность, – устало отвечает мама, – и потому что репутация дома Саваж открывает перед нами множество новых возможностей. Лучшие врачи, все самое лучшее. Но чтобы получить доступ к этим привилегиям, мы должны на лето приезжать сюда. Ты и сама прекрасно это знаешь, Калла. Мне приходится идти на жертвы ради тебя. И ты должна это ценить.

Я ценю.

Я действительно это ценю. Не понимаю, зачем это нужно, но ценю.

Что я совсем не хочу ей рассказывать – так это то, что порой реальность в моей голове смешивается со странными видениями. Это все образует вихрь в моей голове, меняется местами, искривляется, образует неведомые мне фигуры. Реальность объединяется со снами, а сны перемешиваются с воспоминаниями, и получается, что реальность вовсе не реальна.

Я всегда чувствую себя так глупо, когда сомневаюсь в реальности того или иного события, поэтому могу спросить об этом только Финна.

Все решат, что я сумасшедшая.

А ведь это не так.

Дэр легонько пинает меня ногой под столом, и я отвечаю ему быстрым взглядом.

Он широко улыбается мне такой знакомой хитрой улыбкой, которую я так люблю. Потому что мне всегда казалось, что он как бы бросает мне вызов, когда она появляется на его лице.

Бросает мне вызов… но в чем?

Он нагибается ко мне.

– Я собираюсь сегодня в сад, когда стемнеет. Хочешь со мной?

Я в замешательстве.

Снаружи темно. И там. Там ночь. И все они воют и рычат хором.

Дэр замечает мои сомнения.

– Ты что, боишься? – спрашивает он насмешливо.

Нет, конечно же, нет. Я отрицательно мотаю головой. Уличить кого-то в том, что он боится, – это худшее из возможных оскорблений, на мой взгляд.

Его лицо снова расплывается в улыбке.

– Так ускользни из дома и будь на месте в полночь. Ты же знаешь, что Финн будет слишком занят своими учебниками по латыни. А я уверен, ты не захочешь разделить вместе с ним это времяпрепровождение.

Нет, конечно же, у меня нет никакого желания учиться. Меня латынь раздражает, в то время как Финн показал отличные способности к ее изучению. Он проводит буквально все свободное время, штудируя учебник по этому мертвому языку.

– Ты же знаешь, что хочешь прийти, – добавляет Дэр.

– Хорошо, – соглашаюсь я, стараясь говорить как можно более сдержанно, потому что мурашки бегают вверх и вниз вдоль моей спины в предвкушении: интересно, чем он планирует заняться там в такое позднее время?

В нем столько… бунтарства, что сложно и представить.

Верная своему обещанию, я прокрадываюсь из своей комнаты в коридор и ускользаю из дома ровно в полночь. Я бегу по дороге так быстро, насколько только хватает моих сил, потому что мне кажется, что нечто пытается догнать меня.

Что-то темное.

Что-то пугающее.

Не замедляя шага, я оборачиваюсь назад.

Но там, как и следовало ожидать, ничего нет.

Я врываюсь в ворота садика, где Дэр ждет меня.

Он улыбается мне, и его зубы сияют, словно жемчужины в ночной тьме.

– Привет, – беззаботно приветствует он меня, словно сейчас совсем не полночь, а мы не являемся нарушителями порядка поместья Уитли.

– Но ведь тебе не положено покидать дом, – напоминаю я.

Он только пожимает плечами, потому что он – Дэр, он привык нарушать правила.

– И что?

Эта фраза звучит как вызов, и я не принимаю его. Как минимум потому, что не могу придумать достойный ответ.

Я до сих пор не могу понять, почему ему запрещено выходить из дома. Мне это все время казалось какой-то бессмыслицей. Это несправедливо. Но если подумать, когда дядя Ричард был справедлив по отношению к Дэру?

– Мы с тобой похожи, Калла, – говорит мне Дэр. Вокруг нас сгущается тихая ночь, в которой его голос звучит так нежно. – Здесь я словно в тюрьме, и ты тоже в тюрьме – в плену своего разума.

– Нет, это не так, – начинаю спорить я, – я принимаю лекарства. Со мной все в порядке.

Дэр встряхивает головой и отводит взгляд.

– Но ведь ты знаешь, каково это.

Я знаю. Мне приходится согласиться с этим.

– Никто на свете не знает, каково это – быть мной, – шепотом произношу я, – даже Финн. Быть мной – одиноко.

– Я знаю, каково это, – наконец отвечает Дэр, – тебе не нужно объяснять мне, что это такое. В этом ты не одна.

Мы сидим, разглядывая далекие звезды, а наши плечи сталкиваются, впитывая тепло друг друга, и я думаю, что, возможно, он прав.

Мы с Дэром действительно похожи. Когда я с ним, мне не так одиноко.

– Почему ты в плену? – спрашиваю я спустя несколько минут, затрагивая запретную тему: с одной стороны, мне не терпится узнать ответ, но с другой – я боюсь, что он разозлится на меня.

Но он не показывает ни капли раздражения.

Его плечи ссутулены, а глаза закрыты. Он сидит так, подняв лицо к небу, к луне.

– Тебе не стоит беспокоиться об этом, – произносит он устало, – никто не хочет, чтобы ты знала об этом.

– Но почему?

– Потому что.

– «Потому что» – это не ответ.

– Во всяком случае, пока, – говорит мне Дэр, – однажды ты, возможно, все узнаешь. Сейчас имеет значение лишь то, что ты видишь перед собой. Мы дышим воздухом, на небе сияют звезды, а на ужин у нас был шоколадный торт.

Он прав. Ужин был хорош.

А следом за ним наступила хорошая ночь.

Мы одни в саду вместе с Дэром.

Мы нарушители правил.

И это прекрасно.

* * *

Вода сжимается вокруг моего тела, словно огромная пасть, поглощает меня, я тону. Я судорожно ворочаюсь и изгибаюсь, пытаясь сломить свою жидкую темницу, опутывающую мои руки и ноги. Я не могу пошевелиться, не могу дышать, а черные глаза уставились на меня отовсюду: со дна, с поверхности.

Я вижу их, вглядываюсь в них, боюсь их, пока они не становятся размытыми и не исчезают полностью.

Глубже.

Глубже.

Я ухожу все глубже и глубже.

Все дальше от него.

От моего спасителя.

От моего Антихриста.

– Это все твоя вина, – шепчу я, но вода поглощает мои слова, они застревают в моем горле.

Говорю ли я это ему или самой себе? Это больше не имеет никакого значения. Мои легкие все больше, и больше, и больше наполняются водой, мне нечем дышать. Есть только черная дыра на том месте, где когда-то теплилось и билось мое сердце.

– Это все нереально, Калла, – слышу я голос Финна, но я знаю, что его самого здесь нет. Здесь никого нет, я одна в этой подводной тюрьме, вокруг меня только мутная темная жидкость. Мои пальцы пытаются зацепиться за что-то, за пустоту, за все, что попадается под руку.

Сконцентрироваться.

Я прищуриваюсь и дышу, делаю глубокий вдох, как меня и учили. Мое тело наполняется воздухом, словно сосуд: сначала кислород проникает в живот, потом достигает уровня диафрагмы, проходит сквозь горло и достигает предела во рту. Я медленно выдыхаю, словно выдувая воздух через трубочку, выталкивая его прочь, стремясь поскорее избавиться от него, пока внутри не остается совсем ничего, только я и мои засохшие пустые легкие.

Я делаю это снова.

И снова.

И когда все заканчивается, я снова могу видеть. Я в больнице, и я больше не та маленькая девочка. Я Калла Прайс, Финна больше нет, и Дэра тоже – я осталась в полном одиночестве.

Я закрываю глаза, потому что это совсем не та реальность, в которой я хотела бы находиться.

Тьма накатывает на меня волнами, движется в разные стороны, и я понимаю, что я больше не в больнице, я никогда там не была. Я в коробке, в гробу. Я одна, и кусок шелковой ткани повязан вокруг моего пояса, а в руках у меня каллы. Белые. Они пахнут так, словно давно завяли. Впрочем, так и есть. Умирающие цветы пахнут слаще всего.

Я выпускаю их из рук и пытаюсь надавить на крышку, обитую плиссированным шелком, толкаю ее изо всех сил. Но она не поддается. Я ударяю по ней снова, и снова, и снова, но ничто не помогает. Я в заточении. Я застряла здесь навеки, я застряла, застряла.

Я похоронена заживо, мне одиноко, я замерзаю, я мертва.

Картинки вспыхивают вокруг меня, перед моими глазами, в моей голове, в самых глубинах подсознания.

Звук тормозов посреди отчаянно бегущих с небес капель дождя, крик, скрежет металла.

Вода.

Ухожу все глубже.

Я.

Финн.

Дэр.

Все.

Неужели мы все мертвы?

В ужасе я распахиваю глаза: я снова в больнице.

Белые стены, мои руки в тепле, и я все еще одна.

Должно быть, я…

Сумасшедшая.

Сумасшедшая.

Сумасшедшая.

Глава 7

Дэр внимательно наблюдает за мной с другого конца библиотеки, и мне приходится сделать усилие над собой, чтобы перестать подергивать ногой.

Уголки его губ чуть-чуть приподнимаются. Ему уже тринадцать, а мне десять, и он уверен, что гораздо старше меня.

– Калла, ты вообще меня слушаешь?

Мама переводит фокус моего внимания с Дэра на себя, и я изо всех сил пытаюсь сконцентрироваться на ее словах. О чем она говорила? Она вздыхает, потому что прекрасно понимает, что я понятия не имею. Но чего она не знает, так это того, что я все еще чувствую взгляд Дэра на себе, я чувствую его своей кожей, и он согревает меня, он бережет меня от…

– Калла, ты должна больше прислушиваться к Сабине. Она здесь ради твоего же блага. Она знает, что будет лучше для тебя. Она рассказала мне, что ты прячешь свои таблетки, что ты не хочешь их принимать.

Я пытаюсь заглушить малейшее воспоминание о том, как эти таблетки тяжело проникают в глубь горла, их восковую оболочку, которая постоянно приклеивается к моему языку, мешая быстро их проглотить.

– Они отвратительные, – говорю я в свое оправдание.

Жалость немного смягчает мамино лицо, но она продолжает стоять на своем.

– Калла, знаешь ли ты, что если бы ты родилась пусть даже сто лет назад, ты была бы обычной городской сумасшедшей? Ты просто бегала бы по улицам, выплескивая свое безумие направо и налево, и никто на свете был бы не в силах тебе помочь. Но так как теперь у нас есть современная медицина, у тебя есть возможность прожить достойную и полноценную жизнь. Постарайся не загубить ее, моя дорогая.

Тон ее голоса очень кроток, что смягчает все острые углы ее речи, в которой я отчетливо слышу пагубное влияние бабушки Элеаноры. Мама наклоняется, чтобы обнять меня, и я чувствую запах ее духов и кашемира. Мне хочется намертво вцепиться в нее, остаться навечно в ее худых руках, но я понимаю, что это невозможно. У нее много дел. Она всегда занята, когда мы приезжаем в Уитли.

Она отстраняется и расправляет плечи, переводя взгляд на моего брата.

– Финн, я хочу, чтобы сегодня ты поехал со мной в город. Отец Томас хочет попросить тебя быть прислужником в его соборе.

Я с интересом наблюдаю за реакцией Финна, потому что, если честно, мы оба ненавидим мессы.

Абсолютно и безоговорочно.

Ненавидим.

Они всегда такие мрачные, тяжелые, одинаковые от раза к разу и очень скучные.

Я знаю, что Финн хотел бы быть прислужником так же сильно, как я горю желанием принимать ежедневно свои таблетки, но он послушно уходит вместе с мамой, а мы с Дэром остаемся одни. Он демонстративно старается не пересекаться со мной взглядом, от чего мне становится физически холодно.

– Что собираешься делать сегодня? – спрашиваю я у него, дрожа всем телом, в то время как мои пальцы перебирают вышитый восточный орнамент на коврике передо мной.

Дэр смотрит в сторону.

– Ничего.

Он удобно раскинулся на сиденье рядом с окном, прижавшись головой к стеклу. Пустым взглядом он уставился на владения снаружи, которые ему запрещено посещать.

Я отказываюсь принимать этот ответ. Мне скучно, как и Дэру. И если мы не выберемся из этого скучного дома сейчас же, я умру.

– Хочешь, пойдем в сад? – спрашиваю я с надеждой. – Сабина подселила новых карпов в один из прудов. Мы могли бы их покормить.

– Ты знаешь, что мне не положено выходить, – говорит мне грубо Дэр, даже не поднимая на меня глаз.

– С каких это пор тебя это заботит? – смущенно спрашиваю я и замечаю, что обе его руки сжаты в кулаки.

Что происходит? Мы приехали сюда на лето около двух недель назад, но Дэр стал совершенно другим человеком, замкнутым, тихим. И мне это не нравится.

– С сегодняшнего дня, – бросает он, и мне становится больно слышать его интонации.

Он стал таким резким, таким… грубым.

– Что с тобой? – шепчу я, и мне страшно услышать ответ на свой вопрос, потому что выглядит он сейчас так, будто зол именно на меня, будто я больше не нравлюсь ему.

Его кулаки дрожат, прижатые к его коленям, а лицо стало белым, как полотно. Моего взгляда он все так же упорно избегает.

Наконец Дэр вздыхает и поворачивается ко мне лицом, его взгляд встречается с моим.

– Слушай, Калла, – говорит он устало, – ты всего лишь ребенок, и тебе этого не понять. Я не такой же, как ты. Если мы будем общаться, мне придется заплатить за это. Больше нет никакого смысла делать только то, что я хочу. Проще делать все как говорят. Мои желания больше не имеют никакого значения. Все стало бессмысленным.

Выражение полного смирения на лице Дэра пугает меня не на шутку, потому что это не он: он никогда таким не был. Он всегда был бунтарем, всю свою жизнь. Своим поведением он всегда давал мне надежду, заставлял меня поверить в то, что мои желания важны, что мое мнение важно, что все возможно.

А сейчас?

Он выглядит таким печальным, таким одиноким, потерявшим надежду.

– Не говори так, – прошу я его, – конечно же, твои желания очень важны. Ты можешь делать все, что только захочешь. И ты не обязан никого слушать.

– Разве? – Его голос становится мягче. – Разве кто-то просил меня быть прислужником, как Финна? Нет. Потому что я здесь никто, потому что моя фамилия – Дюбрэй, а не Саваж. Все, что важно, – это мое предназначение, и это предназначение вовсе не приятно мне. Я тяжелый случай, Калла, и они все это знают.

В этом он прав.

Я слышала, как они шептались. Не далее чем прошлой ночью. Я слышала, как переговаривались между собой бабушка Элеанора и мама.

– Может, нам позвать другого преподавателя?

– Я не вижу смысла в этом.

– Ричард прав. Это все напрасно.

Мне хотелось выпрыгнуть из своей постели и поспорить с ними, потому что они были несправедливы.

Да, Дэру наплевать на правила. Но почему он обязан вести себя как-то иначе? Ричард очень жесток с ним, хотя на то нет никаких веских причин. Его правила чересчур строгие и невыполнимые, любой другой ребенок взбунтовался бы. Это не делает его пропащим.

Невозможно описать словами, насколько это нечестно.

А теперь еще не хватало, чтобы Дэр потерял веру в мир.

Это уже слишком.

– Вставай! – командую я, подходя ближе к нему и хватая его за руку.

Я тяну его до тех пор, пока он не поднимается на ноги, а затем я тащу его к двери.

– Поехали в город?

Это противоречит всем существующим правилам, и мы оба это отлично знаем. Если нас поймают, то мы попадем в большую беду, оба. Дэру не положено выходить из дома, мне же запрещено покидать территорию поместья.

Дэр начинает на автомате отрицательно мотать головой, но я еще крепче вцепляюсь в его руку.

– Ты что, боишься их?

Он молчит, и меня пронзает луч счастья, когда я замечаю знакомые искорки в его глазах.

Вот оно!

Этот его взгляд: «Дерзни, брось мне вызов».

Мое сердце начинает бешено колотиться, потому что передо мной настоящий Дэр, и он вернулся, пусть даже всего на минуточку. Он ничего не боится: он просто не знает, что такое страх.

– Хорошо, – соглашается он, – но только поедем не на великах, а на скутерах. Не хочу, чтобы ты перенапрягалась.

Меня это раздражает, потому что все постоянно повторяют мне нечто подобное… будто я инвалид, а не помешанная. Но когда Дэр говорит это, я предпочитаю не спорить.

– Хорошо, – только и отвечаю я.

Мы проскальзываем сквозь черный ход и спускаемся по тропинке к гаражам, где ждут нас скутеры.

Когда мы едем в город, а ветер ударяет нам прямо в лицо, я решаюсь спросить:

– Почему ты разговариваешь не так, как они? Только иногда произносишь что-то с английским акцентом. Это странно.

Дэр насмешливо смотрит на меня.

– Мой отец был французом. Не хочу разговаривать, как Ричард.

– Но ведь теперь ты англичанин, – привожу я свои аргументы, – и иногда это слышно по твоему произношению.

– Это самое грубое, что ты мне когда-либо говорила.

Я вообще не могу вспомнить, когда я говорила ему хоть что-то грубое, но решаю не спорить с ним на этот раз. Вместо этого я сосредотачиваюсь на дороге, стараясь не наехать на выбоину, для чего приходится резко тормозить и разворачиваться. Мы словно ниндзя, ускользающие и возвращающиеся в родные земли так, что наша семья даже не знает об этом.

Иначе нам придется расплатиться за час свободы. В особенности Дэру.

– Почему дядя Ричард так жесток с тобой? – спрашиваю у него я, когда мы паркуем наши скутеры возле тротуара в ближайшей деревушке.

Он пожимает плечами.

– Думаю, у него для этого много причин, – отвечает он, показывая на ларек с мороженым. – Хочешь?

Всегда. И ему это прекрасно известно.

Он покупает мне стаканчик шоколадного, себе же берет ванильное, и мы садимся вместе в тени аллеи, поедая наше лакомство. Мое уже начинает таять, и я наблюдаю за тем, как снаружи стаканчика появляются маленькие капельки.

– Твой дядя не любит меня, потому что я заставляю его раздумывать о вещах, о которых он предпочел бы забыть, – наконец признается Дэр.

– О каких вещах?

Дэр встряхивает головой.

– Это взрослые дела, Калла. Тебе не стоит об этом беспокоиться.

Но у меня не получается. Я беспокоюсь об этом. Я не могу перестать переживать за него. Я так устала от того, что от меня все скрывается за семью печатями, устала, что со мной постоянно все ведут себя как с маленькой.

– Кто кричит по ночам? – спрашиваю я настойчиво, и Дэр отворачивается, что дает мне понять, что он знает ответ.

Но он снова мотает головой.

– Не знаю, что ты имеешь в виду.

– Все в порядке, – шепчу я, потому что отлично знаю, что он лжет, – можешь рассказать мне. Я тебя не выдам.

На секунду, на одну крошечную секунду мне кажется, что он вот-вот мне признается. На его лице застыло выражение задумчивости, глубокого размышления, и я думаю, что он откроется мне, но… этого не происходит. Он просто кладет еще ложечку мороженого себе в рот и отодвигается подальше.

– Да нечего тут рассказывать, – говорит он безучастно, и я понимаю, что разговор закрыт.

Он мне не доверяет. По крайней мере, пока.

– Ясно.

Я ем свое мороженое, и когда оно заканчивается, я поворачиваюсь к Дэру.

– Не хочу возвращаться, – заявляю я.

– Нам придется вернуться, – отвечает он, забирая у меня из рук стаканчик и выбрасывая его в мусорку.

– Потому что мы оба пленники? – спрашиваю я, воскрешая в памяти его слова, сказанные пару лет назад.

Он смотрит на меня пронзительно и долго, его взгляд становится более твердым по мере того, как он пытается скрыть от меня свою боль.

– Да.

– Но ведь ты можешь сбежать, ты же знаешь, – настойчиво предлагаю я ему, – сбежать и не возвращаться. Если ты так ненавидишь это место.

Дэр смотрит вдаль, и сейчас его глаза выглядят особенно темными.

– И куда же я отправлюсь? Нет ни единого места на земле, где семейство Саваж не смогло бы меня найти.

Он выглядит так безрадостно, когда поднимается на ноги и протягивает мне руку, помогая встать. На обратном пути мы всю дорогу молчим.

Когда мы проезжаем через ворота Уитли, Ричард уже поджидает нас.

Его машина припаркована на полпути к дому, и он оперся на нее в ожидании, словно длинная змея, закручивающаяся в кольца… змея, приготовившаяся к атаке. Мое сердце тяжело бьется, встав комом у меня в горле, и я замираю на месте.

– Быстро в дом, Калла, – говорит мне дядя, его колючий взгляд направлен на Дэра, и, могу поклясться, в его глазах появляется какой-то странный блеск, от которого у меня внутри все леденеет.

– Но… это была моя идея, – торопливо оправдываюсь я. – Дэр просто не хотел, чтобы я ехала одна.

Ричард поворачивается ко мне, его лицо похоже на ледяную глыбу. Дэр слегка подталкивает меня.

– Просто уходи, Калла, – тихо говорит он мне.

Ричард удовлетворен, потому что он привык к тому, что Дэр просто игрушка в его руках. Он с силой заталкивает приемного сына в машину.

– Ты знаешь, что тебе запрещено покидать дом, мальчик, – взрывается он, а его веко вздрагивает.

Он с грохотом захлопывает за собой дверь, гораздо сильнее, чем необходимо.

Я наблюдаю за тем, как автомобиль движется по дороге, как Ричард затаскивает Дэра в дом, и я не могу удержаться от того, чтобы не проследовать за ними. Мне нужно подслушать их разговор: я больше чем уверена, что там будет что услышать. Я проскальзываю в дом через задний вход, затем попадаю на кухню и падаю прямо в руки Сабины.

Она выслушивает мой плач, и когда я заканчиваю, она просто и спокойно смотрит на меня.

– Было бы неплохо убрать эти скутеры с дороги, дитя.

Мы вместе возвращаемся на место преступления и загоняем скутеры обратно в гараж, а по пути я задаю ей миллион вопросов. За что Ричард ненавидит Дэра? Почему он такой злой? Почему Дэру запрещено покидать Уитли?

Сабина выслушивает меня, но ничего не отвечает до тех пор, пока мы не оставляем скутеры в гараже и не возвращаемся на кухню.

– Порой вещи – совсем не то, чем кажутся, маленький цветочек каллы, – говорит она мне, – пришло время твоей чудесной головке это усвоить.

Никакие мольбы не заставят ее рассказать мне больше, и когда я возвращаюсь к себе в постель, я могу думать только о Дэре, и его темный взгляд стоит перед моими глазами, в голове мелькают картинки, как отдаляется от меня их машина.

Когда раздается крик, я зажмуриваю глаза, пытаясь заглушить его, потому что, когда я слышу его, все, что рисует мне мой мозг, – это те самые глаза, наполненные болью и страданием. Эти мысли ломают меня, и я засыпаю, чтобы сбежать от них подальше.

Глава 8

Похоронное бюро и крематорий Прайса

Пасмурное небо Орегона нависло над городом, мрачное, покрытое завесой туч. На моих глазах молния рассекает его, протянувшись с одного края горизонта до другого, вспыхивая посреди тьмы, освещая все вокруг. Она разливается повсюду фиолетовым сиянием, что придает окрестностям нотку мистики и таинственности.

На моих коленях лежит письмо от Дэра, для меня это настоящая драгоценность. Он пишет мне очень редко, поэтому, когда от него приходит весточка, я обязательно ее сохраняю.

Дорогая Калла.

Так оно начинается.

Как там поживают мертвецы? В Уитли все по-прежнему. Знаешь, фактически меня тоже окружают живые трупы. Элеаноре, я думаю, скоро стукнет 200 лет; по крайней мере, она так выглядит. А Сабина, господи. Кто знает, сколько ей на самом деле.

Высылаю тебе фотографию Кастора и Поллукса. Недавно они плавали в океане, и Поллуксу удалось поймать рыбу. Кто-то из людей на берегу подумал, что это медведь, и начал кричать. Это был самый смешной момент за всю мою жизнь. Кастор скучает по тебе, с тех пор как ты уехала, и он почти всегда спит около двери в твою спальню, пока я не позову его к себе.

Увидимся летом,

Дэр.

Кажется, что он писал это очень непринужденно, что вполне обыденно для Дэра. Но почему-то когда я читаю его письмо, то начинаю скучать по Уитли, даже несмотря на то, что поместье всегда казалось мне слишком огромным, пугало меня и все там было для меня слишком странным. Но там Дэр, там мои собаки. Долгими зимними вечерами я очень скучаю по Дэру, хотя у меня всегда не хватает смелости рассказать ему об этом.

Я приклеиваю фотографию псов к обложке своего дневника и приступаю к домашнему заданию по математике, а после, когда ложусь спать, мне снится Дэр.

Сны о нем заполняют мое сознание. От них у меня внутри словно разгорается солнце, странное ощущение течет вверх по моим ногам к животу, словно огонь разливается по моему телу.

Мне снится, что солнечный свет проникает в окна гостевого домика, а я расположилась на диванчике, опершись на бок. На мне нет ничего, кроме туфель на высоком каблуке, и мои щеки покрывает румянец. В этом сне я старше. Мне семнадцать или около того. У меня длинные огненно-рыжие волосы, волнами стекающие по плечам и спине.

Дэр сидит прямо передо мной и сжимает карандаш между зубов, слегка прикусывая его, пока его взгляд внимательно исследует каждый кусочек моего тела; а затем он приступает к рисунку. Он рисует меня, и он так красив, так красив, так потрясающе красив!

– Ты так прекрасна, цветок каллы! – бормочет он. – Ты гораздо лучше, чем я того заслуживаю.

Солнце бьет ему прямо в глаза, и они кажутся золотистыми, а не черными, а его зубы, как всегда, белоснежны. На его пальце сверкает серебряное кольцо, и оно вращается в моем сознании.

Вращается.

Вращается.

Я вздрагиваю и просыпаюсь.

Проходит некоторое время, прежде чем я окончательно возвращаюсь в реальность.

Только тогда я понимаю, что мои щеки пылают так же, как в этом сне.

Лишь спустя час мне удается вновь уснуть, но весь следующий день в школе я продолжаю думать о своем ночном видении. Очень маловероятно, что когда-нибудь я окажусь в подобной ситуации… лежа обнаженной в лучах солнечного света, полностью на виду у кого-то. Это совсем на меня не похоже.

Как ни странно, мне удается сконцентрироваться на контрольной по математике, после чего мы с Финном отправляемся домой, и всю дорогу нас пронизывает колючий ледяной ветер Орегона.

Когда мы взбираемся вверх по дороге, волоча на спине тяжелые рюкзаки, наши кеды поскрипывают на каждом шагу по каменистой поверхности, скользкой из-за дождя. Я надеваю варежки и делаю глубокий вдох. В мои легкие проникает соленый запах океана, я бросаю безучастный взгляд на края утесов и пляж внизу.

Вдруг что-то ярко-голубое посреди камней цепляет мой взгляд. Такой оттенок синего довольно странно смотрится на фоне однообразного зимнего пейзажа. Любопытство побеждает, и я скидываю рюкзак на землю, подбираясь все ближе и ближе, чтобы получше разглядеть, что это такое.

Кто-то уставился на меня в ответ: этот взгляд далеко не приветливый.

Он мертвый.

Я издаю протяжный громкий крик, и Финн подбегает ко мне, чтобы оттащить меня подальше от края.

– Да что с тобой такое, Калла? – Он взбудораженно требует от меня ответа. – Ты могла упасть вниз. Ты же знаешь, что находиться рядом с обрывом опасно.

Я ничего не могу ответить. Я так ошеломлена и шокирована, что мне хватает сил только на то, чтобы указать дрожащим пальцем на то, что я увидела. Этого просто не может быть на самом деле.

Это был именно он. Я нагибаюсь вперед, чтобы взглянуть снова, и понимаю, что я не ошиблась. Неважно, сколько смертей приходилось тебе увидеть ранее – ты никогда не будешь готов к нежданной встрече с мертвым лицом знакомого тебе человека.

Финн заглядывает через мое плечо, и я чувствую, как он подскакивает от ужаса, узнавая человека, тело которого сейчас лежит на камнях без дыхания.

– Это мистер Эллиот? – спрашивает он потрясенно.

Я лишь глупо киваю в ответ, не в силах даже пошевелить губами.

Мистер Эллиот был одним из немногочисленных учителей, кто относился ко мне с симпатией, хотя Финн не нравился ему никогда. Очевидно, худощавые, не блещущие ни в спорте, ни в науках мальчики никогда его особо не интересовали, поэтому он и не встал на защиту моего брата, когда футбольная команда затолкала того в мусорку в спортивной раздевалке.

Мне это очень не понравилось. Но также я не могу отрицать и того, что он мне все равно нравился… за отношение ко мне.

В особенности за то, что он никогда не заставлял меня играть в вышибалы.

Он знал, что после одной игры я превращусь в кровавую кашу, поэтому всегда позволял мне отсиживаться во время таких уроков. Кроме того, он никогда не признавался, что ему известна причина моих неудач. Он не говорил мне слов жалости, например: «Я знаю, что все вокруг тебя ненавидят, поэтому не стану делать из тебя живую мишень». Я всегда ценила это.

Теперь же на нем одежда для пробежек, а его тело, лежащее на дне ущелья, переломано в нескольких местах. Одно его колено неестественно изогнуто, из-за чего стопа развернута носком вверх, к небу.

Пока Финн достает телефон и звонит в полицию, все, что занимает мое внимание, это носки мистера Эллиота. На нем те самые старомодные гольфы для занятий гимнастикой, которые натягиваются до колена… а сверху на них полоски. У него они ярко-синие.

Человек умер, а я полностью занята его носками.

Может быть, все вокруг правы и со мной действительно что-то не так?

Спустя пару часов мама, конечно же, разубеждает меня в этом.

– Ты была в шоке, милая, – говорит она, плавно убирая мои волосы с лица прядь за прядью, – многие люди не чувствуют глубины потери в тот же момент, когда она произошла. Это называется отсроченная реакция.

Она вытирает платком слезы с моего лица и готовит для меня хрустящее шоколадное печенье. На протяжение двух дней все идет хорошо. Но потом наступает моя очередь помогать отцу.

Я наблюдаю за тем, как ухоженные папины руки с ногтями идеальной квадратной формы достают до хруста накрахмаленные простыни из-под тела мистера Эллиота.

– Любопытно, у него случился сердечный приступ, и из-за этого он упал в расщелину? – спокойно рассуждает отец. – Или он просто поскользнулся? Бедняга.

Меня всегда потрясала папина невозмутимость, даже сейчас он говорит об этом как бы между прочим, просто выдвигает предположения.

Он не спрашивает, в порядке ли я, потому что и представить себе не может, что на самом деле все по-другому. Смерть стала делом всей его жизни, она вошла в его ежедневный обиход. Ничто не способно взволновать его, и он совсем забыл, что для кого-то она может быть огромным стрессом.

Я сглатываю ком, подступивший к горлу.

– А медицинский эксперт придет? – спрашиваю я, и мой голос дрожит в большом пространстве идеально стерильной комнаты.

Здесь холодно, как и положено, и я потираю руками плечи, покрывшиеся мурашками. Папа бросает на меня короткий взгляд, прежде чем развернуть металлическую каталку и переместить ее в охлаждающую камеру.

– Конечно, – кивает он, – медицинская экспертиза – обязательная процедура, и у нас на руках должно быть заключение о смерти. Ты же отлично это знаешь.

Я знаю. Но почему-то, когда я вглядываюсь в знакомое, но уже мертвое лицо своего учителя физкультуры, все, что я когда-то хорошо знала, напрочь ускользает из моей головы.

Я киваю в ответ.

– Хочешь есть? – спрашиваю я, не в силах найти другой повод, чтобы выйти из комнаты. – Могу приготовить тебе сэндвич.

Папа снова бросает на меня беглый взгляд и улыбается.

– Я не прочь перекусить, – говорит он, – буду на кухне через минуту.

Я пулей выскакиваю из комнаты, где происходит обработка тел перед похоронами, и закрываю за собой дверь. Теперь я могу вздохнуть с облегчением. На секунду я опираюсь на нее спиной и закрываю глаза, пытаясь стереть из памяти пустое лицо мистера Эллиота. Последний раз, когда я видела его живым, оно было пунцово-красным от напряжения: он орал на нас во время занятия. Теперь, когда он такой бледный, а жизнь покинула его тело, я чувствую, как пустота заполняет меня изнутри.

– Ты в порядке?

Мама все еще беспокоится за меня. Впрочем, как и всегда. Я киваю, потому что не хочу, чтобы она волновалась. Кажется, что она никогда не перестанет переживать за меня.

– Да… просто… он всегда был так добр ко мне.

Тем же вечером, после ужина, я делаю домашнее задание по химии в своей комнате. В моих ушах беруши, но я все равно слышу, как пререкаются за стеной родители.

– Мне это не нравится, – говорит мама, – здесь мы постоянно окружены смертью. Это не идет ей на пользу.

– Ей нужно быть готовой к этому, – отвечает отец, и его слова заставляют меня остановиться, мои пальцы, в которых я все еще сжимаю карандаш, леденеют.

– Возможно, – соглашается мать, и в ее голосе столько печали, – но пока не время. Она еще не готова принять это.

Затем наступает тишина, и мне становится интересно, что сейчас происходит: может быть, папа пытается успокоить ее, как поступает всегда. Он прижимает ее к себе и шепчет что-нибудь теплое в ее огненно-рыжие волосы своим низким голосом. Обычно это срабатывает.

Однако спустя минуту они продолжают.

– Как бы негативно я к этому ни относилась, думаю, нам стоит больше времени проводить в Уитли. Там всегда спокойно. Это способствует улучшению состояния Каллы. – Мама произносит это очень тихо, тонким голосом.

Могу с уверенностью сказать, отцу эта идея не нравится.

– А ты сможешь проводить больше времени с Ричардом? Лора, пожалуйста! Мы переехали сюда, чтобы быть подальше от прошлого. Да, поддерживать контакт нужно, но ты не обязана оставаться с ними всю жизнь.

Поддерживать контакт? Я даже не замечаю, что произношу это вслух, пока не получаю ответ.

– Я знаю, – сообщает мне голос, и я резко вскидываю голову.

В углу моей комнаты стоит мальчик, капюшон скрывает его лицо в тени. Он высокий, худой, он кажется мне очень знакомым.

Мне совсем не страшно, хотя, возможно, мне следовало бы его опасаться.

– Кто ты? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– А это важно?

– Да, – твердо отвечаю я, и, кажется, он улыбается: по крайней мере, на его лице появляется едва уловимый изгиб губ.

– Я уже видела тебя, – медленно бормочу я. – Только где?

Он не произносит ни слова, лишь встряхивает головой.

– Твой учитель, – мягко провозглашает он, – ты можешь все изменить.

– Изменить что?

– Все, – нетерпеливо отвечает мальчишка, – в твоих силах все изменить. Попробуй.

– Я ведь сумасшедшая, правда? – шепчу я и очень удивляюсь, когда он отрицательно качает головой.

– Нет, просто все хотят, чтобы ты так думала.

Я озадачена его ответом, мне хочется спрашивать все больше и больше, но стоит моргнуть, как он исчезает, его больше нет. Естественно, я сошла с ума.

Я засыпаю с мыслями об этом мальчишке, о густой темной тени, падающей на его лицо, о мистере Эллиоте.

Мне снится мой учитель, его нелепая смерть, то, как нас это шокировало.

Первая реакция – это самое страшное: то, какой шок мне пришлось испытать, когда я увидела его тело, лежащее посреди скал. Но еще более удивительно, как в моем сне он просто поднимается и выбирается из ущелья. Его нога все еще сломана, но он ползет, помогая себе локтями. А потом он дует в свой свисток и говорит нам всем выстроиться в шеренгу на баскетбольной площадке.

Я замираю от того, что еще совсем недавно он был мертв, а теперь он вернулся к жизни.

Этот сон взбудоражил меня слишком сильно, чтобы я могла снова уснуть этой ночью.

Я никак не могу прийти в себя, когда собираюсь утром в школу: я ожидаю, что весь день будет очень мрачным, ведь это будет день траура. Но моим ожиданиям не суждено оправдаться.

Поначалу это меня раздражает. Ну, вроде как мир должен быть поставлен в известность о том, что умер кто-то важный, но никто не упоминает мистера Эллиота. Все идет своим чередом, как в любой другой день.

Я с ужасом направляюсь в спортивный зал, потому что… просто потому что. Это кажется мне странным, страшным, это выбивает меня из привычной колеи.

Но оказывается, в тот момент я еще ничего не знаю об ужасе, который постигнет меня чуть позже.

Когда я переодеваюсь и встаю в шеренгу вместе со всеми, мистер Эллиот выходит из учительского помещения на костылях и становится прямо перед нами. Его свисток, как обычно, висит у него на шее, а гольфы с синими полосками натянуты до самых его колен.

А позади него, в углу спортивного зала стоит парнишка в капюшоне. Он что-то шепчет, и я отчетливо слышу этот шепот, так, словно его губы находятся прямо около моего уха, хотя он стоит на другом конце просторного помещения.

– Я же говорил.

В этот самый момент я падаю в обморок.

Я ничего не могу с собой поделать. Мне становится нечем дышать, и я приземляюсь на четвереньки, мне не хватает воздуха. Приходится вызвать медсестру.

Другие девочки хихикают и смеются, уставившись на меня, но это сейчас совсем не важно, потому что у меня есть проблемы похуже, чем они.

Я безумна, и с каждым днем я схожу с ума все больше и больше.

Мама забирает меня из школы, и я пытаюсь рассказать ей, что мне приснилось, будто мистер Эллиот умер, но она не верит ни одному моему слову. Она звонит кому-то, после чего мне меняют препараты. Новые таблетки на вкус еще хуже, чем предыдущие.

Финн все это время держит меня за руку, потому что он никогда не бросит меня, и я это знаю. Я очень благодарна ему за это. Я также рада тому, что я единственная, кто по-настоящему страдает от всего происходящего.

Мой брат слишком добрый, слишком милосердный и милый.

А я та, кто заслужил все страдания.

Я могу убить учителя физкультуры силой мысли.

Здесь любому станет ясно, что я чудовище.

Но затем я засыпаю и таким образом возвращаю убитых мною же людей к жизни.

Поэтому я абсолютно точно сумасшедшая.

Глава 9

Я пью чай.

Мне приходится. Мама вынуждает меня делать это, потому что мое состояние оставляет желать лучшего. С каждым днем мне все хуже и хуже.

Однажды ночью родители выходят на лужайку около дома, полагая, что я давно уснула, и я тихонько наблюдаю за ними через открытое нараспашку окно своей комнаты. Мама сообщает отцу, что мы собираемся в Уитли. Мне хочется сбежать вниз по лестнице и поспорить с этим, потому что мне нравится дома больше, чем в уединенном английском поместье. Но, с другой стороны, там Дэр. Я не могу сказать, что сильно разочарована, когда отец в конце концов уступает.

– Хорошо. Но умей постоять за себя, Лора. Ты знаешь, что я не могу поехать с тобой. Во всяком случае, пока.

– Я справлюсь, – устало отвечает мама. – Ричард не посмеет тронуть меня снова. Это больше не повторится. Они уже получили то, чего так желали.

– Ты же понимаешь, что это была необходимость, – говорит отец, и его голос звучит так же устало, как и мамин.

– Мне так надоела эта необходимость, – срывается мама, она произносит это настолько ядовитым тоном, что я отскакиваю от окна, – ведь у меня есть свои желания, свобода воли. Как и у всех нас. Поэтому мы здесь.

– Свобода воли – это только иллюзия, – отвечает отец, и его слова… его слова, его слова… В них столько необъяснимой горечи.

– Мне тяжело признаваться в этом, но я начинаю думать, что ты прав, – соглашается с ним мама, – моя мать всегда добивается того, что ей нужно. Она и Сабина…

Сабина?

Пелена замешательства опускается перед моими глазами, и я настолько поглощена наблюдением за родителями, что совсем забываю об осторожности, совсем не обращаю внимания на то, что я делаю, а тем временем мои руки соскальзывают с поверхности, на которую я опиралась, и я больно ударяюсь головой о подоконник.

Услышав шум, папа поднимает голову вверх, он делает это быстрее молнии, и на минуту, на одну минуту, на одну-единственную минуту, его глаза становятся пронзительно-черными в лунном свете.

Я делаю резкий вздох, прежде чем отпрянуть от окна, потому что привыкла считать, что у отца голубые глаза, как у Финна.

Но на несколько секунд я уловила в них странное сияние, темное, словно океанские пучины, словно оникс, прямо как у тех демонов, которые преследуют меня всю мою жизнь.

В них черный блеск греха.

Я вскрикиваю и падаю без сознания, а когда прихожу в себя, я снова в своей постели, а рядом со мной сидит мальчишка в капюшоне. Он держит меня за руку, и у него очень бледные пальцы.

– Есть одно кольцо, – сообщает он мне, – и если ты мне его подаришь, то твой брат всегда будет в безопасности.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, меня буквально парализует страх, что однажды Финну может грозить опасность.

– Ты не сошла с ума, – говорит мне мальчик, – все твои сны реальны. Все, что ты видишь, реально. Ты многого не знаешь о своей семье.

Но в этот момент лунный свет, лунный свет озаряет комнату, он освещает его глаза, и они черные, черные, черные, словно ночь. Я кричу так громко, что стены моей комнаты сотрясаются. Родители вбегают ко мне.

Когда они врываются в дверь, мальчишки уже нет.

– Здесь был демон! – кричу я, но в комнате пусто, и они прекрасно это видят. – У него были черные глаза, – настаиваю я, и я клянусь, клянусь, клянусь, что мой отец отворачивается в сторону, словно чувствует свою вину.

Я сглатываю ком, подступивший горлу, сглатываю свой страх: на вкус он прямо как яд.

– Я видела вас снаружи, – говорю я им, – я слышала весь ваш разговор. Почему бабушка всегда получает то, что хочет? А Сабина?

Но моя мать лишь сочувствующе смотрит на меня, а отец целует меня в лоб.

– Дорогая, этого не было, – говорит она, а папа кивает, соглашаясь с ней.

– Наверное, тебе приснилось, – добавляет он.

И несмотря на то что их слова должны были меня успокоить, желаемого эффекта они не производят.

Потому что мальчик в капюшоне, тот мальчишка с черными глазами сказал, что все мои сны реальны, и если это так, если это правда, это значит, что мои родители лгут мне, значит, весь мир вокруг страшное, страшное место.

Глава 10

Деревья, покрытые густой хвоей, папоротники и бесконечные заросли мхов… Все они окутаны влагой, все они задыхаются. Я бегу по тропинке к утесам, и мне все больше и больше не хватает воздуха, словно кто-то сдавил мою грудную клетку, словно камень лежит у меня на ребрах, ломая все мои кости.

– Именно так чувствует себя Дэр, – слышу я оклик позади.

Я оборачиваюсь и вижу мальчишку, он шепчет, но я слышу его слова, словно он кричит во всеуслышание.

– У него больное сердце, Калла. И это твоя вина.

Я поворачиваюсь к нему всем телом, оказываясь с ним лицом к лицу. Ветер треплет мои волосы, и я чувствую себя крайне неустойчиво, потому что мои розовые кеды вот-вот соскользнут с мокрых камней.

– Что ты имеешь в виду? – Паника охватывает меня, потому что когда он что-то говорит мне, это всегда звучит очень правдиво. – Что не так с Дэром?

– У него слабое сердце, – сообщает мальчишка, и его глаза видят меня насквозь, достают из меня душу и выворачивают меня, выворачивают меня, выворачивают наизнанку, – ты отдала ему свое сердце. Оно должно было принадлежать тебе, но ты его подарила ему. Iniquum, Калла.

Несправедливость.

Я ничего не понимаю, потому что это неправда. Я бы никогда. Я бы ни за что. Я бы ни за что не навредила Дэру.

Мальчишка в капюшоне кивает.

– Нет, ты сделала это не нарочно, но судьба есть судьба, Калла. За все нужно платить. Но в твоих силах это изменить.

Я замираю, и капли дождя стекают по моему лицу, моя футболка промокла, я дрожу от холода.

– Но как? – этот вопрос слетает с моих губ с протяжным стоном.

– Все в твоих силах, – говорит парень, и на минуту свет озаряет его щеку: она отливает серебристым оттенком в лунном сиянии, – ведь ты свободна, когда опускается ночь.

– В ночи я свободна, – повторяю я, и слова, эти слова кажутся мне такими знакомыми, только я не могу понять почему, – я уже где-то слышала их.

– Да, ты права, – согласно покачивает головой мальчишка, – подумай об этом, и пусть тебе это приснится, потому что твои сны реальны.

Мои сны реальны.

Все это мне снится.

Я беспокойно ворочаюсь в постели, когда меня будит Финн, и в его светло-голубых глазах столько беспокойства!

– Калла, с тобой все нормально?

Его худые руки сжимают мои плечи, а все мое тело содрогается в плену одеяла. Финн сворачивается клубочком рядом и прижимает меня к себе, касается своей щекой моих волос.

– Я с тобой. Все в порядке, Калла. Все хорошо.

Его дыхание такое теплое, такое знакомое, а его сердце бьется в непосредственной близости от меня, его ритм совершенен, потому что мы одинаковые. Он – мой, я – его, а вместе мы близнецы. Мы ближе самых близких людей, наша связь сильнее самых крепких кровных уз.

– Мне приснился дурной сон, – шепчу я, зарываясь лицом в подушку.

Я не могу перестать думать о нем, а слова, услышанные мной во время видения, назойливо крутятся в моем сознании.

В ночи я свободна.

В ночи я свободна.

Финн мирно засыпает рядом со мной, крепко вцепившись в меня обеими руками: должно быть, ему очень страшно, что со мной во сне может случиться что-то ужасное, что меня охватит паника или кошмар. Но этого не случится. Я не могу уснуть снова, и я чувствую, чувствую, чувствую, что ответ где-то совсем рядом. Он где-то совсем рядом, в непосредственной близости от меня.

Я осторожно выбираюсь из постели, изо всех сил стараясь не разбудить брата. Медленно крадусь через весь дом, переходя из комнаты в комнату, и мне кажется, что зовет меня, тянет меня к себе, все ближе и ближе.

Я миную комнату посетителей, с гробами, таящими в себе мертвые тела. Прохожу молельню, иду мимо пианино и алтаря. Я проскальзываю в салон, и в кресле возле окна я нахожу дневник Финна: он лежит на диванной подушечке.

Дневник Финна Прайса – высечена надпись на кожаной обложке. Это был подарок от наших родителей. У брата никогда не хватает времени, чтобы писать туда слишком часто, но дневник принадлежит именно ему, и прямо сейчас он притягивает меня к себе, просит, чтобы я его открыла.

Он пустой, его страницы абсолютно чисты, но что-то, что-то, что-то необъяснимое заставляет меня пробежать по линованным листам кончиками пальцев. Бумага словно изрезана, будто кто-то с силой вдавливал ручку, когда что-то писал.

Я включаю лампу и поворачиваю лист на свет: он весь испещрен буквами, словами, фразами. Эти слова высечены на бумаге, словно кто-то очень сильно нажимал на ручку, когда делал эти записи.

Nocte liber sum.

Nocte liber sum.

В ночи я свободен.

Я настолько ошеломлена, что дневник выпадает у меня из рук: эти слова, слова, слова – это те же самые слова. Я сажусь в кресло и прижимаю колени к груди, утопая в лунном свете. Я слишком сильно поражена.

Что со мной происходит?

Что из всего этого реально?

Я больше ничего не понимаю.

Я ничего не знаю.

Я не знаю.

Я засыпаю, превратившись в комочек, и мне снова снится сон.

Мне снится Дэр, мне снится Уитли. Мне снится, что Дэр наконец-то избавился от гнета моего дядюшки. Мне снится, что теперь он свободен. Он свободен.

Он свободен.

Глава 11

В этот раз полет оказывается до смешного долгим, и мои по-подростковому угловатые ноги немеют, когда самолет наконец начинает снижаться. Неуклюжей походкой я пробираюсь вместе со всеми сквозь многолюдные залы аэропорта Хитроу.

Почти мгновенно я нахожу глазами Джонса, ожидающего нас. Мы запрыгиваем в машину и трогаемся в направлении Уитли. На протяжении всей поездки, пока за окнами проносятся зеленеющие просторы английских ландшафтов, есть только один человек, который занимает все мои мысли.

Его имя – Дэр.

Я ощутимо беспокоюсь, и мой брат замечает это. Он протягивает свою белокожую руку, чтобы заставить меня перестать трясти ногой.

– Что с тобой, Калла? – спрашивает он, удивленно подняв вверх тонкую бровь.

В его взгляде читается беспокойство. Я замечаю это раньше, чем он успевает скрыть это за маской беззаботности.

Как всегда, это я тот человек, который вызывает у всех окружающих беспокойство.

Сейчас он боится, что я на взводе, потому что охвачена паникой. Он считает, что я витаю где-то в облаках, не в силах вернуться на землю. За весь этот год со мной случился только один подобный эпизод, и это было месяц назад, когда умер мистер Эллиот. Теперь мне уже лучше, поэтому никаких поводов для беспокойства нет. Порой меня не на шутку раздражает их тревога. Мне становится очень обидно, когда я замечаю ее в их взглядах. Мне противно от того, что их волнение часто оказывается небезосновательным.

Однако я встряхиваю головой, стараясь отбросить раздражение прочь. Ведь это не их вина, что я сумасшедшая.

– Все нормально. Я просто устала.

Он качает головой: мой ответ его не удовлетворил. Впрочем, Финн никогда не относится с должным доверием к моим словам. Он постоянно настороже, когда я что-то говорю.

Он тянется ко мне и сжимает мою руку в своей, не отпуская ее весь остаток пути.

Я буквально слышу его мысли в безмолвном салоне нашего автомобиля: «Если я буду держать ее за руку всю дорогу, то она не сможет оторваться от земли и улететь».

Мне хочется рассмеяться от этого.

Но, конечно же, я этого не делаю. Потому что каждый раз, когда я беспричинно смеюсь, это тоже вызывает у них бурю беспокойства.

Сабина уже ждет нас, когда мы выходим из машины: с прошлого года она ни капли не изменилась. Она все такая же маленькая, жилистая, а ее голова, как и прежде, покрыта платком. В ее старых глазах все так же запечатлены тысячи жизней.

Она сжимает меня в объятиях, и я вдыхаю ее запах: корица смешивается с полынью и травами, названий которых я даже не знаю и которые она постоянно собирает в саду.

– Ты так выросла, девочка, – говорит она, смерив меня своим пронзительным взглядом.

И это действительно так.

– А вы нет, – с серьезным видом отвечаю я, чем вызываю у нее приступ хохота.

– Пойдем. Я уже приготовила чай для тебя.

Мне совсем не хочется пить ее «чай». Там намешаны разные травы, и она еще заставляет маму брать его с собой, чтобы я могла пить его в течение всего года. Это какие-то цыганские снадобья, от которых мне постоянно хочется спать.

– Пока не хочу, – пытаюсь протестовать я, пока она тащит меня за собой на большую кухню.

Сабина не утруждает себя ответом, просто подталкивает меня к стулу рядом с кухонным столом и продолжает суетиться вокруг кипящего чайничка.

Пока мы ждем, она садится напротив меня.

Ее сморщенные от старости пальцы барабанят по столу какой-то ритм.

Мне совсем не хочется быть здесь.

Я хочу поскорее найти Дэра.

Теперь ему уже шестнадцать, и, бьюсь об заклад, он сильно вырос за этот год. Мне не терпится увидеть, как он изменился. Он написал мне всего лишь пару писем, но ни разу не вкладывал в них фотографии. Хотя, если честно, он почти никогда не делает этого.

– Расскажи мне о демонах, – бормочет Сабина.

Ее пальцы замирают, и единственное, что я слышу, – это бульканье воды в нагревающемся чайнике. Он словно слегка повизгивает на огне: этот жутковатый звук звоном отдается в моих ушах.

– Они больше не приходят, – лгу я.

– Это неправда, – мотает головой Сабина.

Конечно же! Ведь она может проникать в мою голову. Будто под рентгеновским лучом она исследует мою душу, поэтому она так легко распознает ложь и может по крупицам собрать необходимую ей истину. Она всегда видит правду, даже когда она скрыта от меня самой.

– Я хочу, чтобы они ушли, – исправляю я саму себя.

Она снова встряхивает головой.

– Я знаю, что ты хочешь этого, дитя, – говорит она с сожалением, – расскажи о них.

Пока она готовит чашки для чаепития, я говорю о чудищах, которые преследуют меня. Потому что она права. Они со мной всегда.

– У них черные глаза, – рассказываю я, – они ходят за мной по пятам. В школе, дома, на прогулке, являются ко мне в снах. Иногда им удается меня поймать. Например, есть один мальчишка. Он следует за мной повсюду, и его лицо всегда скрыто капюшоном.

– И это происходит, даже когда ты принимаешь лекарства? – изумляется Сабина. – Даже когда ты пьешь мои чаи?

Мне приходится хорошенько подумать, прежде чем я даю ответ. Но ведь она все равно распознает мою ложь.

Я киваю.

Она покачивает головой, разливая чай по кружкам и глядя в окно.

– Ты можешь отличить их, – задает она следующий вопрос, – от реальных людей?

Я снова киваю:

– Да.

Потому что у них у всех черные глаза.

– Все будет хорошо, Калла, – наконец выносит она свой вердикт.

Будет ли?

– Ты спишь? – интересуется она, обвив морщинистыми руками свои маленькие колени.

Я пожимаю плечами.

– Время от времени. – И это правда, я сплю в тех редких случаях, когда меня не мучают кошмары.

Она пристально смотрит на меня.

– Ты же понимаешь, что тебе становится хуже, когда ты не отдыхаешь как следует?

Я понимаю это.

Я отодвигаюсь подальше от стола, сделав всего два глотка чая из своей кружки.

– Я хочу увидеться с Дэром, – заявляю я о своем намерении.

Сабина подскакивает на месте, словно я сообщила ей некое ужасающее известие.

– Так, значит, тебе никто ничего не рассказал? – спрашивает она с искренним удивлением, ее крошечное тело напрягается.

Я замираю на месте.

– Не рассказал мне о чем?

Ее темный взгляд упирается прямо в мои глаза.

– Здесь кое-что случилось, пока тебя не было. Один инцидент. Сейчас Дэр в больнице.

У меня перехватывает дыхание, но она спешит успокоить меня:

– С ним все в порядке, дитя. Он вернется домой со дня на день.

– Вы сказали про инцидент, – произношу я, чувствуя, как дрожит мой голос. – Этот «инцидент» зовут Ричард?

Сабина встряхивает головой.

– Калла, успокойся. Ты не знаешь, что случилось. Тебе нужно…

Но я уже успеваю выбежать за дверь, а ее голос растворяется где-то позади, превращаясь в ничто. Я же стремглав мчусь к главному входу. Усталость от долгого пути мгновенно забывается.

– Джонс! – зову я, оказавшись в фойе. – Мне нужно, чтобы вы отвезли меня в город.

Как и всегда, он появляется передо мной буквально ниоткуда.

– Чем могу помочь, мисс?

– Мне нужно, чтобы вы отвезли меня в больницу.

Он смотрит на меня пристально.

– А ваша мать знает?

Я киваю, пусть даже это и ложь.

– Да.

Он не может спросить у нее, потому что отлично знает, что ей необходимо вздремнуть после утомительного перелета. Мужчина немного сомневается, но не может мне отказать, потому что хоть я все еще ребенок, но я ребенок из семьи Саваж.

– Очень хорошо. Машина будет ждать вас около главного входа.

Уже через минуту мы выезжаем в сторону города.

Деревенские пейзажи сменяются городскими: а здесь все улицы ведут к одному-единственному месту.

Туда, где сейчас находится Дэр.

Я выскакиваю из машины раньше, чем колеса успевают прекратить свое вращение, молнией устремляюсь ко входу в здание больницы. Я расталкиваю людей на ходу, останавливаясь лишь для того, чтобы спросить, как добраться до его палаты.

А затем я снова бросаюсь бежать через стерильно белые коридоры, и я знаю, что не остановлюсь до тех пор, пока не ворвусь в его палату на пятом этаже и не увижу его.

В комнате он один, окруженный лишь тишиной и спокойствием.

Теперь, добившись своей цели, я внезапно останавливаюсь.

Он спит, а его чернильно-черные ресницы отбрасывают тени на щеки.

Я поражаюсь тому, какой он теперь взрослый, как сильно он вырос за последние девять месяцев, как он красив, даже когда крепко спит. Он высокий, он стройный, он сильный. Дэр настоящий мужчина. Я сглатываю ком, подступивший к горлу, и сквозь мое тело проходит теплая волна, а вместе с ней на меня накатывает смущение. Но в то же время это странное ощущение кажется таким знакомым. Я чувствовала это всегда, когда смотрела на него, но теперь сила этого чувства возросла в разы.

Это бесспорно.

Дэр открывает глаза.

– Калла? – изумленно спрашивает он, его голос все еще слаб, а взгляд падает на дверной проем за моей спиной.

– Я пришла одна, – быстро сообщаю я, делая несколько шагов в глубь палаты и усаживаясь на стул рядом с его кроватью. – Что случилось? Как ты здесь оказался?

Я изнываю от желания взять его за руку, успокоить его, прикоснуться к нему.

Но я не могу. Потому что, возможно, он этого не захочет. А если он меня отвергнет, это будет настоящая катастрофа, от которой мне никогда не оправиться.

– Со мной все в порядке, – уверяет он меня, – ничего серьезного. Просто небольшие неприятности.

– Это мой дядя сделал с тобой? – спрашиваю я, чувствуя холод, от которого мои губы леденеют с каждым сказанным словом, мысли же, роящиеся в моей голове, еще более жесткие и холодные.

Дэр отрицательно встряхивает головой:

– Нет.

– И где он?

– Ну, уж точно не здесь. – Его ответ мог бы служить отличным примером вопиющей очевидности. – Я сейчас один.

– Теперь уже нет, – твердо говорю я ему.

Ты больше никогда не будешь один. Я клянусь!

– Как ты здесь оказался?

Я ловлю его взгляд. В его глазах мелькает искорка бунтарства, а я так переживала, что под гнетом семейства Саваж от нее не останется и следа. Он ухмыляется.

Попробуй, дерзни.

– Я решил сделать себе подарок на шестнадцатый день рождения – набить татуировку. Очевидно, у меня началась аллергия на краску.

– Татуировка. – Мне не удается скрыть восторг в своем голосе, как бы я ни старалась.

Потому что в этом весь Дэр. И потому что Элеанора и Ричард, должно быть, пришли в ужас от этого. А одно это уже способно доставить мне массу удовольствия.

– Это что-то милое?

Даже лежа на больничной кровати, ему удается бросить на меня взгляд свысока.

– Милое? Ты полагаешь, я набил себе щеночка?

– Может быть. Или котика.

Он мотает головой:

– Нет. Милое не для меня.

Я издаю короткий смешок.

– Ну хорошо. Тогда что это?

– Это надпись. На спине.

Я жду. Он вздыхает.

– Она гласит: «Живи Свободно».

Мое сердце начинает биться чаще, потому что именно эти слова лучше всего описывают его, о чем я немедленно говорю Дэру. По его лицу снова расползается знакомая усмешка.

– Я знаю. Но кто бы мог предположить, что мой организм решит отторгнуть ее.

– Я могу посмотреть?

Он встряхивает головой:

– Не-а. Пока нельзя. Сейчас она полностью заклеена пластырями, а это не лучшее зрелище. Но ты сможешь посмотреть, когда пройдет воспаление.

Он ведет себя со мной так непринужденно, так дружелюбно, но стоит мне только представить… У меня пробегает дрожь по всему телу от малейшей мысли о том, что я увижу обнаженную спину Дэра. Я сильно изменилась с прошлого лета. Просто он пока не знает об этом. У меня начались месячные, и мне даже приходится носить лифчик… Я стала совсем другой. И в душе, и внешне. К сожалению, мне постоянно твердят о том, что ежемесячный скачок гормонов приведет к ухудшению моего психического здоровья, но я не собираюсь на этом зацикливаться. Я просто буду принимать то, что мне положено принимать, и тогда все будет в порядке. Разве может быть иначе?

Дэр внимательно смотрит на меня, и его взгляд становится серьезным.

– Тебе лучше поскорее вернуться домой. Иначе они заметят, что ты пропала. Возможно, Джонс уже звонит Элеаноре прямо сейчас.

Я гордо задираю нос.

– Я ее не боюсь.

Он смеется, от чего сразу становится ясно, что он не воспринимает меня всерьез.

– Неужели?

Он понимает меня гораздо лучше, чем мне того хотелось бы. Ведь ее боятся все. Говорят, что мой дед умер, потому что хотел… хотел скрыться от нее как можно дальше.

– Я не хочу оставлять тебя одного, – говорю я ему тихо, но решительно.

На минуту в его глазах появляется нотка сомнения, потому что я знаю, что я одна из тех двух людей в целой вселенной, кто рискнул бы попасть под гнев Элеаноры ради него. И уж точно я единственный человек в мире, который рискнул всем сегодня, чтобы побыть рядом с ним.

– Все в порядке. Со мной здесь все будет хорошо, – произносит он твердо, и я изумляюсь тому, какое же у него храброе сердце.

Именно за это я и полюбила его.

Я люблю его.

Я люблю его.

Я люблю его за его храбрость, за бунтарский дух, потому что он такой милый и в то же время серьезный, за то, что теперь он живет свободно. Он живет свободно, даже если пока об этом не знает никто, кроме меня.

– Когда тебя отпустят домой? – настойчиво спрашиваю я, потому что даже сейчас я понимаю, что мне уже пора уходить.

Финн, возможно, остался в полном одиночестве. И наверное, меня уже ищут по всему поместью, а если им еще позвонит Джонс и расскажет, где я… то все пропало. Тогда они не выпустят меня из-под своего надзора еще несколько месяцев.

– Возможно, завтра, – обещает он, и на одну долю секунды все вокруг наполняется теплом, которое исходит от его голоса, от интонации, с которой он произносит эти слова.

Он смотрит на меня, и я могу с уверенностью сказать, что он меня видит. Больше никто не видит меня так, как он… Никто, кроме него и Финна.

Все считают меня той, кем я была бы, если бы не являлась собой.

Кем я могла бы быть.

Кем я должна быть.

Но они не видят ту меня, которой я являюсь на самом деле.

Только Финн знает меня. И Дэр.

Это заставляет меня чувствовать с ними такое душевное родство, которого я не ощущаю больше ни с кем на всем земном шаре.

– Иди, – убеждает меня Дэр.

Его телефон начинает звонить, и я уже заранее знаю, кто это. Мне это известно еще до того, как он отвечает.

– Она была здесь, – говорит он в трубку, – но уже едет домой. Я хотел, чтобы она приехала. Это полностью моя вина. – Его глаза огнем прожигают мои.

Я встряхиваю головой, потому что не понимаю, почему он пытается взять вину на себя. Очевидно, он снова хочет защитить меня.

Дэр кивает мне на дверь, но его внимание все еще приковано к разговору с Элеанорой, которая сейчас находится по ту сторону телефона.

– Иди, – читаю я по его губам, хотя в комнате не раздается ни единого звука, – завтра увидимся.

Нехотя я заставляю свои ноги двигаться в направлении выхода.

Я отчаянно не желаю оставлять его одного, потому что прекрасно знаю, что такое одиночество. Но у меня не остается выбора. Если я не вернусь домой, они приедут за мной сюда, потому что я у них в плену. И я, и Дэр их пленники. Пленники ожиданий, пленники ответственности, пленники жизни.

Но однажды… Я смогу жить свободно, прямо как Дэр.

Я даже не смотрю на Джонса, когда он распахивает передо мной дверь автомобиля.

– Я знаю, что вы позвонили им, – недовольно бормочу я.

– А вы мне солгали, – тихо отвечает он, усаживаясь на переднее сиденье.

На это у меня не находится ответа. Потому что это правда. Я солгала.

Когда я возвращаюсь в Уитли, все вздыхают с облегчением: все, кроме Финна. После обеда он бросает на меня резкий взгляд, когда мы оказываемся в более уединенной обстановке библиотеки.

– Почему ты ничего мне не сказала? – жестким голосом спрашивает он. – Я мог бы поехать с тобой. Я тоже переживаю за него.

«Но не так, как я. Ты ничего не знаешь о моих переживаниях».

Но очевидно, что я так и не решаюсь произнести это вслух. Финн уже давно вынес свой вердикт и повторил его мне неоднократно. «Ты не можешь любить Дэра», – сказал он. Но он ошибся. Я могу. Я уже люблю его.

– Я не хотела подставлять тебя, – отвечаю я, и это правда, но только частично.

На самом деле основной причиной было то, что я хотела увидеться с Дэром наедине.

Финн не верит мне, потому что слишком хорошо меня знает. Он знает меня лучше, чем кто-либо. Он провожает меня до комнаты, и когда мы приближаемся к двери, он касается моего локтя.

– Тебе нужно следить за своим поведением. Элеанора хочет убедить маму, чтобы ты осталась жить в Уитли и весь год проводила под присмотром Сабины. И это еще самое лучшее из того, что она предлагала. Ты действительно хочешь этого?

– Нет, конечно же, нет, – быстро отвечаю я, потому что сама идея существования отдельно от Финна заставляет мое сердце сжиматься и тяжелыми, словно молот, ударами биться о грудную клетку.

Но в то же время мысль о том, что я буду здесь, рядом с Дэром, заставляет мою душу парить над землей.

Я полна противоречий, бесконечных, бесконечных противоречий.

Финн успокаивается, и мы желаем друг другу спокойной ночи. Сегодня он спит в своей комнате, потому что не знает, насколько я нестабильна и полна смятения.

Я не могу найти для себя верного решения, я не могу успокоиться.

Моя кровь мчится, мчится, мчится мощным потоком по венам, прямиком к сердцу, с силой ударяя где-то в области висков, а мои ноги в любую секунду готовы сорваться на бег и унести меня далеко-далеко отсюда… стремглав по лестнице, оставляя позади двери нараспашку, прочь из этого дома.

Но конечно же, я этого не сделаю.

Я остаюсь в своей постели, словно прикованная к ней, словно невидимые кандалы существуют на самом деле. Я стараюсь не обращать внимания на бурный поток мыслей у меня в голове, на не знающие покоя пальцы.

Проходит несколько минут, когда до меня доносится чей-то пронзительный крик. Он разносится по всем залам и комнатам, через ночь. И я покрываюсь мурашками, потому что ко мне приходит ужасающее осознание.

Дэр сейчас в больнице, его нет в этом доме.

И все это время это был не его крик.

Я в шоке, я в замешательстве. Я ничего не понимаю.

Я стараюсь сфокусироваться на этом безумном вое, оглушительном визге и все больше размышляю о жизни в Уитли. Думаю, здесь ничто не является на самом деле тем, чем кажется. Я уже не знаю, кому я могу доверять, а кому – нет.

Наконец крики утихают, а затем и вовсе уходят в ноль, и только теперь я могу расслабиться, позволить своему телу отдохнуть посреди мягких простыней и одеял.

Ничто не является тем, чем кажется, и я не знаю, кому можно верить.

Я знаю только, что Дэр здесь изгой, презираемый всеми вокруг, и я ненавижу этих лживых и лицемерных людей, которые превращают его жизнь в подобие ада. Это несправедливо. Если бы я могла это изменить, я бы обязательно сделала это. Потому что Дэр заслуживает Солнце, Луну и все небесные светила, вместе взятые.

И возможно, я так и сделаю. Возможно, мне удастся найти способ все изменить.

Я проваливаюсь в сон, а мои челюсти остаются плотно сжатыми. Мое тело расслабляется, и я концентрируюсь на мыслях о Дэре. Я размышляю о том, какой была бы эта семья, если бы его вообще не было бы на свете, если бы он был в безопасности в какой-нибудь другой, параллельной реальности.

Я люблю его достаточно, чтобы считать это хорошим вариантом для него, даже если бы это значило, что его больше не будет в моей жизни.

Одна мысль о том, что я больше никогда не увижу его рядом, разбивает мое сердце вдребезги. Но едва я представляю, что он мог бы жить в доме, где его все любят и ценят, – это заставляет эти осколки снова собраться в единое целое.

Он этого заслуживает.

В этом истина.

* * *

Проснувшись утром, я подозрительно оглядываю всех присутствующих за завтраком.

Я всегда думала, что это Дэр кричит по ночам, когда Ричард избивает его, а все семейство просто закрывает на это глаза, стараясь делать вид, что не замечает происходящего. Но если дело не в этом, за что я теперь благодарна небу, что в действительности происходит в этом доме?

Мама безмолвно отправляет в рот один кусочек завтрака за другим, а я, как обычно, размазываю еду по тарелке, пытаясь не обращать внимания на обеспокоенные взгляды Финна в мою сторону и холодность бабушки.

Ее пальцы напоминают мне паучьи лапки, когда она обхватывает ими стакан с соком: такие же тонкие и длинные. Я вижу в ее глазах ледяную гладь металла, когда она смотрит на меня поверх бокала, поэтому в ответ мне приходится отвести взгляд. Я озираюсь на стену, на стол, на свою собственную руку. На что угодно, только бы не видеть этих ужасающе холодных глаз.

Я пробегаюсь пальцами по рисунку из вен на моем запястье, ясно виднеющемуся под кожей. Я знаю, что там пульсирует, пульсирует, пульсирует моя кровь, разнося жизнь по моему телу. Моя кровь голубая. Моя кровь красная. Это моя кровь. Я продолжаю разглядывать свою кожу, то, как она тихонечко пульсирует в том месте, где проходит вена, огибая мою руку и скрываясь от глаз, когда я двигаюсь.

– Калла!

Мама вторгается в ход моих мыслей, и я вынуждена резко перевести внимание на нее.

– Да?

– Постарайся не уходить слишком далеко от дома сегодня, – просит она меня, и на ее лице появляется какое-то странное выражение, что-то омрачает ее прекрасные черты.

Что-то.

Что-то.

Я не могу распознать, что именно.

– Джонс сегодня заедет в больницу за Дэром? – спрашиваю я, когда она опускает свой стакан на стол.

Мама слегка откашливается, а Элеанора безмолвно замирает.

Бабушка пристально смотрит на меня, и сердце начинает биться чаще. Почему мне никто не отвечает?

– Тебе следует хорошенько отдохнуть сегодня, Калла, – наконец произносит Элеанора, оставляя мой вопрос без внимания. Мама снова пытается откашляться как-то странно и очень тихо. Волоски на моей шее встают дыбом, потому что происходит нечто…

Странное.

Странное.

Странное.

– Дэр ведь возвращается домой сегодня, правда? – снова задаю вопрос я, на этот раз более твердо, обращаясь по большей части именно к маме.

Она долго разглядывает вареные яйца на своей тарелке, прежде чем перевести взгляд на меня.

– Тебе правда нужно отдохнуть сегодня, моя хорошая. Ты слишком напряжена последнее время.

Ее лицо кажется мне подозрительно безэмоциональным, от этого внутри поднимается паника, словно волна цунами, сметая все на своем пути и угрожая разрушить меня до основания.

– Со мной все хорошо, – в конце концов удается произнести мне, – я в порядке.

Мама покачивает головой, а Финн берет мою руку в свою под столом, чтобы никто не видел. Сначала он слегка сжимает мои пальцы, затем сильнее. Это наш бессловесный сигнал о том, что нужно не обращать внимания на происходящее. Но как он может просить меня не обращать внимания на то… что происходит… с Дэром?

Нет.

Ни за что.

Я поворачиваюсь к нашей бабушке.

– Дэр приедет сегодня к ужину?

Финн сжимает мои пальцы достаточно сильно, чтобы в них перестала поступать кровь, но мне уже все равно. Я концентрируюсь на лицах собравшихся в этой комнате, на их предательских вероломных лицах.

За столом так тихо, что я могу расслышать скрип подошв под столом, стук серебряных приборов по фарфоровой посуде, мирное дыхание. Я пытаюсь сосчитать свои собственные вдохи и выдохи.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Прежде чем я успеваю сосчитать до шести, Элеанора резким движением отодвигает свой стул от стола и направляется в сторону двери.

– Ты нездорова, девочка, – тихо говорит она, не замедляя шаг, – отправляйся в свою комнату, я пришлю к тебе Сабину.

Мама отводит взгляд в сторону, а Финн сжимает мою руку еще сильнее. Внутри у меня зарождается мрачное гнетущее ощущение, словно демон садится мне на грудь, наваливаясь всей своей тяжестью.

– Но что случилось? – кричу я ей вслед, потому что мне становится очевидно, что она единственная, кто знает ответ.

Но она хранит молчание. Тишина накрывает все вокруг. Все, кто остался за столом, помимо меня, сидят поджав губы, и мне становится по-настоящему жутко.

Где Дэр?

Я поднимаюсь со стула, а мою грудь сдавливает панический страх. Крепко, крепче, еще крепче. ЯНеМогуДышатьЯНеМогуДышатьЯНеМогуДышать. Я падаю на пол, и меня словно прибивает к нему. Чугунный якорь, огромная морская птица, камень… Все это лежит неподвижным грузом на моей груди, стремясь сломать мои ребра, разрушить меня целиком, только бы не дать мне двинуться с места. Мое тело распласталось по полу, мое сердце вот-вот треснет от боли, мне нечем дышать.

Мне не хватает воздуха.

Лицо Финна мелькает где-то рядом с моим.

– Калла, дыши! – требует он, словно это так просто, его рука держит мою, а голубые глаза наполнены беспокойством. – Дыши!

Я не могу. Я не могу. Я не могу.

– Финн, – шепчу я, но это единственное, на что я сейчас способна: скупая мольба.

Что-то здесь не так.

Что-то.

Что-то.

Что-то.

Все.

Я это чувствую.

А потом я не чувствую ничего, потому что все вокруг расплывается и исчезает.

Когда я открываю глаза, я одна в своей комнате. Снаружи темно: должно быть, раннее утро. Я проспала весь день и всю ночь, что, возможно, было последствием излюбленных отваров Сабины. Я потягиваюсь, потираю заспанные глаза и, наконец, усаживаюсь в постели.

Я одна.

Дэр.

Дэр.

Воспоминания взрываются в моей голове подобно вулкану, и я начинаю искать телефон. Я звоню оператору и прошу связать меня с больницей, потому что, совершенно очевидно, я не знаю их номера.

Когда мне отвечает администратор, мысли начинают путаться у меня в голове.

– Здравствуйте. Не могли бы вы соединить меня с палатой Дэра Дюбрэя, пожалуйста?

– Минуточку, – отвечает мне формально женский голос, но я уже чувствую облегчение: мне нужно подождать всего минуточку, и тогда я смогу услышать его.

Слава богу! Они не смогут спрятать его от меня. Никто на свете не сможет.

Я жду.

Жду еще.

А затем официальная женщина на другом конце телефона возвращается.

– Мисс, повторите, пожалуйста, имя еще раз.

– Адэр Дюбрэй, – чеканя каждый слог, произношу я.

Наступает пауза, слышно только клацанье компьютерных клавиш.

– У нас нет пациента с таким именем, – наконец сообщает она мне.

– Его выписали? – с надеждой спрашиваю я. – Еще вчера он был в вашей больнице, он попал к вам с инфекцией. Решил набить татуировку и…

– Мисс, у нас не было пациента с таким именем. Ни вчера, ни когда-либо. Если его нет в нашей системе, значит, его не было у нас вообще.

– Это какая-то ошибка, – шепчу я, но она остается неумолима.

– Нет никакой ошибки, мисс.

Все мое тело немеет, словно я попадаю в облако тумана, и я медленно кладу телефон на тумбочку.

Он был там. Я его видела. Я стояла рядом с ним, и мне так страстно хотелось взять его за руку. И на спине у него теперь красуется фраза ЖИВИ СВОБОДНО. Я это знаю наверняка.

Замешательство кружится у меня в голове бешеным вихрем: впрочем, как и всегда. Я часто прихожу в замешательство, но это еще никогда не касалось Дэра.

Где он?

Что реально, а что – нет?

– Что с тобой произошло? – нашептывает мне Финн свой вопрос за завтраком, вцепившись пальцами в мое колено, чтобы привлечь внимание.

Я лишь мотаю головой:

– Ничего.

– Ты лжешь, – обвиняет он меня и, как всегда, оказывается прав.

Он всегда прав.

Я знаю все, о чем он думает.

Я не могу позаботиться о себе. Я инвалид. Я психопатка.

Я качаю головой, чтобы разубедить его.

– Со мной все хорошо.

Он кивает в ответ, но я вижу, что мое оправдание его не удовлетворило.

Но какое это имеет значение?

– Я хочу пойти порисовать сегодня, – сообщаю я ему, – сад и пейзажи. Куда глаза глядят.

– Я пойду с тобой, – быстро отвечает Финн, его рука сразу же обхватывает мою, потому что он не доверяет моим глазам и всему, что со мной связано.

Но я отрицательно мотаю головой:

– Нет. Я хотела бы побыть одна в тишине.

Мне хочется, чтобы ветер наполнял мои легкие, хочется переродиться в сонную лощину, впитать весь мир в себя, погрузиться в него полностью, постичь его сущность.

Я бросаю взгляд на Финна и замечаю, что он пристально смотрит на меня, но в конце концов ему приходится согласиться на мои условия.

– Хорошо. Но если я вдруг понадоблюсь тебе, то зови.

Я киваю, хотя прекрасно понимаю, что он не сможет услышать мой зов, когда я отойду подальше от дома.

Я беру блокнот и тихо выхожу на улицу, однако с каждым шагом я чувствую, как взгляд Финна врезается в мою спину.

Мне хочется уйти как можно дальше от дома Саваж, от поместья Саваж, от всей семьи Саваж. Я направляюсь к саду, где всегда тихо и спокойно, где я всегда чувствую присутствие Дэра, даже когда его нет поблизости.

Я усаживаюсь на землю возле бурлящего ручья и опускаю ноги в его ледяную воду, глядя, как он изгибается между камнями, омывая их и делая гладкими.

Мое сознание уплывает куда-то далеко, его уносит прочь свежим ветром.

Мои мысли полностью занимает исчезновение Дэра. Как кто-то может вот так вот просто взять и исчезнуть с лица земли?

Элеанора такая властная, такая жесткая. Она могла бы заставить испариться любого одним своим взглядом. У нее есть могущество, у нее есть деньги, и она полна ненависти.

Сколько же в ней ненависти!

– Вот видишь, ты можешь менять ход вещей. – Мальчишка в капюшоне внезапно появляется рядом со мной, чем заставляет меня подпрыгнуть от неожиданности. – Но ты не единственная.

Я вглядываюсь в черную пустоту на том месте, где должно быть его лицо. Я протягиваю руку, чтобы снять с него капюшон, разоблачить его внешность, но он останавливает меня.

– Ты должна сконцентрироваться.

– Сконцентрироваться?

Он кивает, все еще удерживая мои руки в своих, и почему-то от прикосновения его пальцев я чувствую себя такой уставшей, словно он забирает все мои запасы энергии. Мне хочется склонить голову и уснуть, мне хочется закрыть глаза, закрыть глаза, закрыть глаза… Мои веки опускаются, а он отдергивает мою руку. Темнота, темнота, темнота окутывает меня, и я погружаюсь в сон, словно в пучину океана.

Но.

Затем.

Чей-то.

Голос.

Вытаскивает меня из темноты.

– Калла.

Этот голос едва слышим, он расплывается в пространстве.

Он такой знакомый.

Дэр.

Я переключаю свое внимание на реальность, открываю глаза, буквально сканируя все окружающее пространство, но я не вижу его.

– Дэр, – зову я его, и в моем голосе теплится надежда.

Неужели теперь у меня появились и слуховые галлюцинации тоже?

– Я здесь, – говорит он, но звук идет откуда-то издалека.

Я оборачиваюсь и обнаруживаю его позади меня, но все равно что-то настораживает меня, и я не могу понять, что именно. Напряженно вглядываюсь в воздух и, кажется, схожу с ума.

– Ты не сумасшедшая, – быстро отрицает он мысли, которые только что пронеслись в моей голове: наверное, он прочитал их по моему выражению лица, – я здесь.

– Я ничего не понимаю, – шепчу я, а он тем временем делает шаг мне навстречу.

Оказавшись рядом, он опускается на колени. Я протягиваю руку и пальцем касаюсь его кожи: он настоящий. Я чувствую его мускулистое и теплое плечо.

– Ты так повзрослела, – говорит он, и это совсем не то, что я ожидала услышать, потому что он уже видел меня вчера, но ничего по этому поводу не сказал.

– Ты исчез, – говорю я ему, но он только ухмыляется.

– Никуда я не исчезал.

– Тогда почему ты сейчас не в доме? Почему ты так свободно гуляешь по саду? И почему все вокруг ведут себя так, будто тебя не существует?

Мои вопросы кажутся мне каким-то бредом, впрочем, как и вся ситуация.

Он улыбается, но это печальная улыбка. Я вижу это по его глазам.

По его.

Темным.

Темным.

Глазам.

– Ты существуешь на самом деле? – спрашиваю я спокойно: настолько спокойно, насколько я вообще способна сейчас говорить.

– Я существую точно так же, как и ты, – отвечает он.

– А существую ли я?

Он внимательно смотрит на меня.

– Ну, если тебя нет, тогда мы оба сумасшедшие.

Это тоже не исключено, ведь Уитли хранит в себе множество загадок, и мне до сих пор не удалось разгадать ни одну из них. И когда я прихожу в замешательство, прямо как сейчас, могу болтать всякие глупости.

– Мне никогда не удавалось до конца понять, что происходит на самом деле, – говорю я, а затем начинаю углубляться в историю своей жизни.

Я рассказываю ему обо всем: я начинаю с того, как умер Финн, а потом оказалось, что он жив. Потом о том, как погиб мой учитель физкультуры, а потом внезапно заявился в школу на следующий день. Рассказываю ему о демонах и черноглазых существах, о мхах, которые воют и рычат каждый раз при виде меня, о том, как я все время боюсь спрашивать окружающих о том, что реально, а что – нет. Я рассказываю ему обо всем, что я никому не рассказывала: никому, кроме Финна, я даже говорю ему про мальчишку в капюшоне.

– Поэтому фактически меня пугает все вокруг, – заканчиваю я свою историю, и Дэр берет меня за руку.

Наши ладони соприкасаются, его пальцы переплетаются с моими, и мое сердце грозится вот-вот выскочить из груди.

Его руки теплые, а в глазах море нежности.

– Ничего не бойся, – говорит он мне, – мы со всем разберемся.

Это звучит так по-британски, о чем я сразу же сообщаю ему. В ответ он улыбается.

– Это самое грубое, что ты сказала мне за сегодня.

Он осматривает меня с ног до головы, все еще улыбаясь, и свистит в том же направлении, куда дует ветер, словно приманивая кого-то. Потом он некоторое время ждет и снова свистит.

– Где собаки? – спрашивает он меня в недоумении. – Кастор же всегда ходит за тобой по пятам.

На этот раз в недоумении оказываюсь я.

– Какие собаки? И кто такой Кастор?

Он пристально смотрит на меня, его голова с копной темных волос высоко приподнята.

– Ты же ведь не серьезно, правда?

Я отвечаю ему тем же внимательным взглядом, с каждой секундой чувствуя такое же сильное замешательство, как и он.

– Я абсолютно серьезно. О каких собаках ты говоришь?

– О Касторе и Поллуксе. Это ваши собаки. Твои и Финна.

Я отрицательно мотаю головой:

– Но у нас нет и никогда не было собак. У папы на них аллергия.

– Да, они не живут с вами в Орегоне, – отвечает Дэр, теряя терпение, – они живут здесь, в Уитли.

– Ты, должно быть, пьян, – предполагаю я. – Так вот в чем дело! Или это я под кайфом. Один из нас совершенно точно не в себе.

– Никто из нас не пьян и не под кайфом, – спорит он со мной, – если не веришь мне, спроси Сабину. Она расскажет тебе про собак.

Я смотрю на него с сомнением, но решаю все-таки сходить в дом и найти Сабину.

– Почему никто не хочет разговаривать о Дэре? – спрашиваю я решительно.

Она не моргая смотрит на меня своим пронзительным всезнающим взглядом.

– Не понимаю, о чем ты, – отвечает она мне гортанным голосом.

Нет, она совершенно точно все понимает. Но я не произношу этого вслух.

Вместо этого я спрашиваю ее о Касторе и Поллуксе, и она смотрит на меня так, будто я лишилась рассудка, но в то же время есть что-точто-точто-точто-то странное в ее глазах. Нечто подозрительно сияющее в ее взгляде, направленном прямо на меня, нечто темное.

Темное.

Темное.

– Не знаю, о чем ты говоришь, – отвечает она.

– Вы хотите сказать, что ничего не знаете о Касторе и Поллуксе? – повторяю я свой вопрос. – И у нас никогда не было собак?

Она встряхивает головой, и я опрокидываю ее чашку с чаем. Даже после того, как я покидаю комнату, я кожей чувствую ее взгляд.

Следующей ночью я нахожу длинный темный волос посреди своих простыней.

Собачий волос.

Я испытываю ужас, держа его на своей ладони: он длинный, толстый и грубый. Я выбегаю из своей комнаты, чтобы сообщить об этом Дэру, но нигде не могу найти его.

Я обыскиваю весь дом, все близлежащие территории, я ищу на конюшне, в гараже и когда наконец сдаюсь и в кромешной темноте направляюсь обратно к дому, на тропе мелькает какая-то тень. Я замечаю мальчишечий силуэт, и он смотрит прямо на меня, но его лицо, как и прежде, скрыто. Он указывает куда-то вверх, и я поднимаю взгляд в том направлении, куда показывает его палец. В одной из комнат дома горит свет.

Я следую за светом, взбегая вверх по лестнице, и когда наконец оказываюсь около одинокой двери, из щели которой бьет тонкий луч света, я врываюсь туда и резко торможу.

Я в заброшенных яслях.

Светло-желтые стены обветшали, под моими ногами блестящий паркет, надо мной высокий потолок. Даже здесь сверху свисают огромные парадные люстры, в месте, где положено было резвиться и играть детям.

Однако игрушек здесь совсем мало, а атмосфера такая же официальная, как и во всем остальном доме.

Тишина этой комнаты действует мне на нервы.

Здесь давно не было детей, но что-то, что-то, что-то тянет меня сюда, заставляет задержаться здесь.

От тишины у меня буквально гудит в ушах, и мои ноги сами собой движутся вперед, к одной из колыбелей. От нее веет спокойствием и умиротворением, но в то же время мне становится страшно от одного взгляда на нее. Я слегка касаюсь ее бортика, и она начинает покачиваться вперед-назад.

Внутри лежит толстовка.

На первый взгляд это обычная кофта, но именно ее постоянно носит тот мальчишка в капюшоне, и от этого все мое существо наполняется ужасом, и я сползаю, сползаю, сползаю на пол. Мне кажется, пол подо мной поглотит меня в любую секунду, схватит меня своими крючковатыми когтистыми пальцами.

– Это были ясли твоей мамы, – говорит Сабина, стоя в дверях, – и Ричарда.

Две колыбели, которые сообщают мне о том, что мои мама и дядя были младенцами в одно и то же время.

Мое сердце чеканит удары.

– Разве они… я не знала… они близнецы? – Мой голос звучит очень слабо, и я так и не получаю ответа на свой вопрос от Сабины.

– Близнецы – это фамильная черта твоего рода, девочка.

Она проводит своими скрюченными пальцами по стенам, подкрадываясь, подкрадываясь, подкрадываясь все ближе и ближе ко мне. С каждым шагом ее лицо кажется все более и более ужасающим в странном освещении этой комнаты и в обрамлении платка, повязанного наподобие тюрбана.

Она кладет что-то на мою ладонь: это медальон, и на нем выгравирован цветок каллы.

– Продолжай, – настаивает она, и подвеска раскрывается в моих руках.

Внутри две фотографии.

На одной из них Элеанора в очень юном возрасте, а на второй другая женщина.

Они обе очень молоды, у них темные волосы и темные глаза. И…

О.

Мой.

Бог.

– Вы! – выдыхаю я. – Это же вы! Получается, вы с Элеанорой… сестры?

– Близнецы – это фамильная черта твоего рода, – просто отвечает она.

Ее тело опускается на колени рядом со мной, и она прижимает меня к себе, убаюкивая, укачивая, укачивая, укачивая меня. Кажется, она напевает какую-то цыганскую колыбельную, и я совершенно сбита с толку, я зачарована, я замолкаю.

– Ты знала о том, что сыновья должны платить за грехи своих отцов? – спрашивает она и начинает напевать снова, и снова, и снова. – В Румынии есть такое поверье, и это действительно так. У румынских цыган другие верования, но в них истина. Нам открывается истина.

– И в чем эта истина? – спрашиваю я, немного отстраняясь и пытаясь заглянуть в ее лицо.

– Наша истина в том, чего нельзя увидеть глазами, – отвечает она, – мы ведаем в тех вещах, которые нельзя объяснить, в вещах, которые кажутся невозможными. Мы знаем о законах мира, которые гораздо больше и древнее нас самих, мощнее всех людей в мире. И порой ради этого должна быть принесена жертва.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я, чувствуя нарастающий внутри страх, мне становится очень, очень, очень жутко: настолько, что мне хочется освободиться из ее тисков и убежать прочь.

– Жертва – это нечто, что ты отдаешь. – Ее взгляд направлен прямо на меня, а глаза кажутся пустыми и холодными. – Нечто важное, что ты отдаешь добровольно.

– Я знаю, что такое жертва, – говорю я ей, – но какое отношение это все имеет ко мне?

– Прямое, девочка моя. Прямое.

Я вырываюсь из ее стальных объятий и бросаюсь бежать, а она остается сидеть посреди опустевших яслей.

Глава 12

Я собираю в кулак всю свою волю и открываю дверь кабинета Элеаноры.

Она восседает за своим письменным столом, такая жесткая и колючая, в своей застегнутой на все пуговицы кофте. Женщина смотрит на меня поверх очков для чтения, пока я шаг за шагом приближаюсь к ней.

– Бабушка, – нерешительно обращаюсь я к ней, и она замирает на своем месте, словно змея, затаившаяся посреди камней.

– Да? – Одна ее бровь изгибается и недоуменно ползет вверх.

– Не могла бы ты рассказать мне историю нашей семьи?

Она молча кладет книгу на стол перед собой и пристально смотрит на меня, словно изучая.

– Ты говорила с Сабиной?

Я киваю в ответ.

– Она ведь твоя сестра, не так ли?

Элеанора смотрит в окно, и на один миг, лишь на один короткий миг я вижу в ней ту молодую девушку, фото которой было в медальоне. На долю секунды ее выражение лица смягчается, но затем она возвращает себе суровую маску и смотрит мне в глаза.

– Да.

– Так, значит, мы все родственники?

– Все? – Она снова поднимает одну бровь.

– Я, Дэр, Оливия, Финн…

В ее глазах появляется какой-то странный проблеск: что-то, что-то, что-то… но затем он исчезает, и она встряхивает головой, отметая все сомнения.

– Ты все еще больна, дитя. Оливия умерла в юном возрасте. И я понятия не имею, кто такой Дэр.

– Он ее сын! – выкрикиваю я, чувствуя, как трясутся мои руки. – Я знакома с ним. Я знала его. Мы вместе выросли.

– Ты больна, девочка, – повторяет Элеанора, и на этот раз ее голос почти нежный.

– Как мы все можем быть родственниками друг друга? – спрашиваю я, ощущая, как слабость разливается по всему моему телу, такая сильная, что у меня подгибаются колени.

Она делает паузу и на выдохе произносит:

– Из-за исключительной чистоты крови.

Когда она говорит об этом, в моей голове проносятся воспоминания о чистокровных монархах Древнего Египта. Они заключали браки только с представителями своей же династии, потому что считали, будто только так могут сохранить чистоту крови.

– Что-то вроде того, – кивает она, и я не могу понять, прочитала ли она мои мысли или я озвучила то, что было у меня в голове, сама того не заметив.

Я уже вообще ничего не понимаю.

– Мы представляем старейший род в мире, – гордо добавляет она, – у нас в крови могущество, Калла. Древнейшие традиции. Ты представить себе не можешь какие.

– Я действительно ничего не знаю о нашей фамилии, – соглашаюсь я, – а мама знает?

На лице бабушки появляется нотка изумления.

– Твоя мама всегда знала об этом, – говорит она мне, – с тех пор, как она была совсем крошкой. Ей всегда было известно ее место и ее предназначение. Она всегда была очень сильной в отличие от тебя. Твой разум слаб, поэтому мы должны опекать тебя.

– Опекать меня? – От потрясения я могу говорить только шепотом, и она снова улыбается мне.

– Жертва должна быть принесена, – напрямую сообщает мне Элеанора, – и это ты должна принести ее. Мы будем оберегать тебя и сделаем тебя сильнее, потому что, когда придет время, ты должна быть сильной.

Это звучит как неоспоримое руководство к действию, приказ – что угодно, но только не вопрос.

Я буду такой, как они хотят.

Однако сейчас я не ощущаю в себе достаточно сил, когда нерешительно протискиваюсь в дверной проем и прохожу сквозь залы, направляясь в свою комнату. Наконец, ворвавшись в спальню, я обнаруживаю Дэра возле окна. Он выглядит бледным: кажется, ему нездоровится.

– Что-то не так, – произносит он, и, несмотря на идеальный британский акцент, его голос надломлен, – вокруг творится что-то странное.

– Я знаю, – соглашаюсь я и бессильно падаю рядом с ним.

Он поглаживает меня рукой по спине, и мы вместе смотрим в окно, на болота, которые сегодня снова тревожно воют и поют свои жуткие песни.

– Мы все родственники, – сообщаю ему я, и он отвечает мне взглядом, полным удивления.

– Но это невозможно! – говорит он, но я слышу в его голосе некое сомнение.

Я качаю головой.

– Мне только что рассказала об этом Элеанора. А еще она рассказала, что твоя мама умерла молодой и тебя не существует.

– Я так же реален, как и ты, – твердо заявляет он, и я чувствую его руку у себя на спине, и это прекрасное доказательство реальности происходящего.

– Она говорит, мы как египетские фараоны, – объясняю я, – наш род один из самых чистокровных.

– Что это значит? – спрашивает Дэр, и на этот раз в его голосе чувствуется сомнение.

– Я не знаю.

Я и правда ничего не знаю.

Глава 13

Дни превращаются в недели, и мое окружение становится все более и более странным. Все признаки существования Дэра полностью исчезли из Уитли. Не осталось ни одной фотографии, ни единого упоминания. Я так беспокоюсь, что сейчас я безумнее, чем когда-либо, что даже перестала доверять свои тайны Финну.

И конечно же, мой брат от этого не в восторге.

– Ты сама не своя, – заявляет он однажды, когда мы оба сидим в библиотеке, – с тобой что-то не так, а ты не слишком хорошо умеешь это скрывать.

Он выглядит таким обеспокоенным, что это отдается болью в моем сердце. Мне так хочется рассказать ему обо всем, мне так хочетсяхочетсяхочетсяхочется! Но я не могу. Или все же могу?

– У тебя когда-нибудь бывало, что ты воображал себе другого человека? – со всей осторожностью спрашиваю я у него, взяв его за руку и сжимая ее очень нежно, совсем легонько.

– Нет, – медленно отвечает он. – А у тебя такое бывало?

– Не знаю, – честно отвечаю я, – мне казалось, что у нас был двоюродный брат. Сводный кузен. Но все вокруг ведут себя так, будто его не существует, будто его никогда и не было. И мне любопытно, может, я его выдумала?

Финн делает глубокий вдох, затем еще один и сжимает мою руку, сжимает ее очень крепко.

– Галлюцинации – вполне обычное явление в твоем состоянии, Калла, – наконец отвечает он, – я бы ни капли не удивился, если бы ты выдумала его от начала и до конца. Все в порядке. Я тебе точно говорю, с тобой все нормально.

– Но ведь ты не понимаешь, кого я имею в виду? – мягко спрашиваю я у него.

Финн медленно мотает головой в знак отрицания.

Нет.

Но Дэр так реален.

Вот прямо сейчас, пока мы с Финном разговариваем, он сидит в противоположном углу библиотеки, пристально разглядывая меня, вслушивается в нашу беседу и ухмыляется мне.

Он так же реален, когда следует за мной в мою комнату, он по-настоящему опирается на дверной косяк.

– Поехали со мной в Асторию, – предлагаю я, – там мы вместе со всем разберемся.

– Это звучит так по-британски. – Его улыбка расползается по всему лицу.

– Это самое грубое, что ты сказал мне за сегодня.

Он смеется, и я слышу, что он ни капли не обижен.

Ночью, перед отъездом, ко мне в комнату приходит Элеанора. В темноте ее фигура выглядит пугающе, двигаясь между мрачных теней. Ее худые руки напоминают ветви, как будто она истощенное старое дерево, явившееся мне.

– Калла, у меня есть кое-что для тебя, – говорит она мне.

Я приподнимаюсь на постели, напуганная ее появлением, потому что раньше она никогда не приходила ко мне сама, ни разу не ступала на порог моей комнаты.

Она протягивает мне руку, и я вижу блестящее кольцо на ее ладони.

Оно сделано из серебра и сияет в лунном свете, как новое. Оно совсем простое по форме, но толстое и тяжелое.

Я вопросительно смотрю на Элеанору.

– Оно принадлежало твоему дедушке, – рассказывает она.

Я сразу же беру его в руки, подставив его под лучи лунного света, и с любопытством изучаю. Я ощущаю его холодную тяжесть своей ладонью и почему-то чувствую, что это очень важная вещь.

– Правда, что дедушка умер, потому что хотел, – задаю я свой вопрос, – спрятаться подальше от вас?

Ведь именно об этом все говорят.

Элеанора искренне смеется, и это похоже на хриплый шум посреди ночи.

– Дитя, твой дед никогда не делал того, чего не хотел. Это касается и смерти тоже. Знаешь, он был таким же, как ты.

Это приковывает мое внимание, заставляя вслушиваться в каждое ее слово.

– Что ты имеешь в виду, – настороженно спрашиваю я, – в чем он был похож на меня? Он что, тоже был сумасшедшим?

Она садится рядом с моей кроватью.

– Не называй себя сумасшедшей, Калла. Это унизительно и бросает тень на светлое имя семьи Саваж. Ты просто недопонята, и я не знаю, как это объяснить. Но это вовсе не значит, что ты безумна. Твой дедушка был хорошим человеком, и он был таким же, как ты, просто он оказался недостаточно силен, чтобы устоять под гнетом обстоятельств. Он так и не смог двигаться дальше. Но я знаю, что ты сумеешь. Оставь его кольцо себе. С ним ты сможешь твердо стоять на ногах при любых обстоятельствах, и ты всегда будешь помнить, где ты и кто ты такая. А когда придет время, ты все сделаешь правильно.

Это вводит меня в замешательство. На ее лице опять появляется улыбка.

– Дай мне руку.

Я молча повинуюсь, и она поглаживает мою ладонь. Ее брови сдвинуты к центру, и она напряженно изучает меня.

– Твоя линия сердца обрывается, дитя, – бормочет она, проводя по ней своими пальцами, – сначала она разделяется надвое, а затем на три части. Как я всегда и говорила: один в один, один в один.

– Что это все значит? – спрашиваю я, и мне кажется, этот вопрос вполне соответствует ситуации, потому что все становится слишком запутанным.

Но она игнорирует мои слова.

– Твоя линия жизни длинная и глубокая, – сообщает она, – это значит, что ты гораздо сильнее, чем привыкла думать, что ты всегда подходишь ко всему с осторожностью.

– Я не чувствую себя сильной, – отвечаю я.

– Я знаю, – соглашается она, – но тем не менее это так. От твоей линии жизни исходит много ветвей. Это значит, что тебе придется сделать свой выбор. Тебе придется выбирать, дитя. Никогда и никому не позволяй убедить тебя в обратном.

– Какой выбор я должна буду сделать? Из чего выбирать? Жизнь или смерть?

Что за глупый вопрос?

Элеанора смотрит на меня не моргая.

– Возьми кольцо своего деда. Оно по праву принадлежит тебе: больше, чем кому-либо еще. Оно поможет тебе твердо стоять на ногах и всегда знать свое место.

– Кто я вообще такая? – спрашиваю я, и каждое мое слово пронизано отчаянием, каждое слово я произношу с жаром.

Элеанора встряхивает головой.

– Ты сама это поймешь в свое время. Все случится ровно так, как должно быть.

Ее слова начинают искажаться у меня в голове, ее голос как будто ломается. И тут же перед моими глазами появляется картинка, которую я никогда не видела, но в то же время все кажется до боли знакомым. Я не знаю, как так могло получиться.

Файлы, лежащие в ящике в письменном столе Элеаноры. Мое имя, имя Финна и имя Дэра.

Наши взгляды встречаются, и на этот раз я настроена решительно.

– Если Дэра не существует, почему в вашем столе лежит документ с его именем?

С тяжелым выражением она смотрит на меня, от чего по мне словно прокатывается огромный камень, булыжник.

– Ты сама поняла, что ты сейчас сказала?

– Да, я все знаю, – продолжаю настаивать я и снова воскрешаю в голове то видение: оно совсем как воспоминание, но я не уверена, откуда оно в моем мозгу, – Финн и я наследуем состояние Саваж, а Дэр – нет. Только если мы оба умрем.

Это доказательство, это доказательство, это доказательство.

– Калла, – вздыхает она, – ты не понимаешь.

Она тянет меня за собой, и я иду следом за ней в ее кабинет, где она на моих глазах открывает ящик, и там лежат документы. Но только два файла. На одном из них мое имя, а на другом – имя Финна. Мы единственные наследники. А вот Дэр…

А Дэр…

А Дэр…

Я в ступоре стою перед ее письменным столом, а губы Элеаноры плотно сжимаются, когда она смотрит на меня в тусклом свете лампы.

– В любом случае твое богатство не в деньгах, – уверяет меня она, – поэтому тебе не за что переживать. Твое богатство у тебя в крови.

Я возвращаюсь к себе, и мне остается только молиться за Дэра. Я молюсь о том, чтобы он вернулся ко мне, но этого не происходит. Я засыпаю в полнейшем замешательстве, но это для меня не в новинку, это уже не в новинку, я уже давно привыкла к этому.

Ночь длится очень долго, и Дэр не приходит ко мне вплоть до следующего утра.

– Мне будет не хватать тебя, – бормочет он, когда я забираюсь в машину, но как только я поднимаю голову, его уже и след простыл.

Его блистательная улыбка – это последнее воспоминание, которое всплывает у меня в голове, когда мы проходим на посадку на наш самолет до Америки. Это последнее, что я видела, прежде чем уснуть той ночью, и именно его улыбка снится мне в знакомой обстановке родного похоронного бюро.

Дэр. Он так нужен мне!

Он нужен мне здесь.

Я больше не могу без него.

Он не должен был просто так исчезнуть.

Он знаетменязнаетменязнаетменя.

Когда я открываю глаза, я вижу Дэра, сидящего около моей кровати, спокойно наблюдающего за тем, как я сплю.

– Как ты?.. – выдыхаю я, ничего не понимая, я подскакиваю от неожиданности, его присутствие меня пугает.

Он улыбается, и его черные глаза искрятся в утреннем свете.

– Я не знаю.

– Но ты здесь.

Он удивленно приподнимает одну бровь.

– Похоже на то.

Счастье заполняет меня до краев, зарождаясь где-то в животе и поднимаясь до самой груди.

– Я рада, – бормочу я.

– И я тоже.

Дэр находит похоронное бюро потрясающим, и я устраиваю ему целую экскурсию. Мы проходим через комнаты для бальзамирования, залы для посетителей и молельню. Я показываю ему помещение, где хранятся гробы, которые привозят сюда, парковку для отцовского катафалка и машин, принадлежащих нашей семье. Я знакомлю его со всем тем, что другие люди считают жутковатым, для меня же это все часть обыденной жизни.

– Здесь пахнет цветами, – замечает Дэр, его крупное, но стройное тело закрывает собой большую часть дверного проема.

– Это точно, – соглашаюсь я, – а потом все это оседает на твоей одежде, и весь день ты разносишь повсюду запах похоронного бюро.

– Не-а, – отвечает он, – это просто аромат цветов.

Я уступаю ему, потому что лучше уж от меня каждый день будет пахнуть лилиями, чем смертью.

Я показываю ему наш пляж, океан, нашу лодку. Я провожу его к гостевому домику, а потом мы отправляемся гулять в лес и по утесам.

– Здесь лучше смотреть под ноги, – серьезно говорю ему я, – уступы в некоторых местах очень хрупкие.

– Хорошо, дружище, – отвечает он.

Дружище?

Мне совсем не хочется быть просто подругой для него. Мне хочется быть…

Я не могу точно сформулировать, кем именно я хотела бы быть для него.

Но когда я показываю Дэру старый заброшенный парк развлечений «Страна веселья», я на минутку останавливаюсь, чтобы нацарапать на деревянной доске наши инициалы.

ДД и КП.

Сегодня как раз День святого Валентина, поэтому, кажется, случай вполне подходящий.

Увидев это, Дэр улыбается и закатывает глаза.

– Тебе всего лишь тринадцать. А мне уже шестнадцать.

Я высоко поднимаю подбородок.

– И что дальше? Всего через пару лет мне будет шестнадцать, а тебе девятнадцать. К тому же я единственная, кто знает о твоем существовании.

Я так странно чувствую себя, говоря об этом, и на мгновение мне кажется, что он всего-навсего мой воображаемый друг. Ведь у многих детей они есть, разве не так?

Но когда я смотрю на Дэра, тепло разливается по всему моему телу, концентрируясь в той точке, которая делает меня девушкой, а я не думаю, что это обычное ощущение от общения с воображаемыми друзьями.

Дэр усмехается, и мы уходим из парка.

– Поговорим об этом, когда тебе будет шестнадцать, – предлагает он мне.

Но в его голосе есть нечтонечтонечтонечтонечто…

Интерес?

Обещание?

Тьма?

Точно не могу сказать.

Я только знаю, что, когда он рядом со мной, я чувствую себя неуязвимой, всемогущей. Я чувствую себя очень сильной. Словно это все та же я, только усовершенствованная версия.

И в следующую секунду я совершаю то, что первым приходит в мою голову. Я снимаю с большого пальца кольцо, когда-то принадлежавшее моему дедушке, и отдаю его Дэру.

– Я не могу принять его, – тихо протестует он, но так сильно-сильно тронут, что это невозможно скрыть.

– Оно будет напоминать тебе о том, где ты находишься, – говорю я ему, – и кто ты такой. Я хочу, чтобы оно было у тебя. Ведь ты тоже Саваж. И ты так же важен, как любой другой в этой семье.

Он надевает его на средний палец, и это движение завораживает. Блеск кольца, блеск кольца, блеск кольца разливается в луче света подобно серебряному сиянию, и весь мир начинает вращаться вокруг меня.

Все кружится.

Все кружится.

Вселенная преломляется.

Все вокруг раскалывается на миллион кусков.

Эти осколки парят в воздухе вокруг меня и формируют цельные картины, и я чувствую, я чувствую, я чувствую, что уже видела их когда-то раньше.

Я пристально смотрю на Дэра, стоящего передо мной, и он изменился, стал взрослее. Высокий, худощавый и в то же время сильный. Я протягиваю к нему руку и касаюсь кончиками пальцев его лица.

– Хочешь, вернемся назад? – спрашиваю я, по моему голосу кажется, будто я флиртую с ним, и мы снова в «Стране веселья», только все вокруг еще сильнее обветшало, а слой пыли стал еще толще.

– Ни за что на свете. – Лунный свет льется на его лицо, смягчает его, огибает угловатый щетинистый подбородок.

– Так что же ты медлишь? – улыбаюсь я, а мое сердце наполнено приятным предвкушением, и мы вместе исчезаем за дверями Nocte.

Тьма поглощает нас, делает нас единым целым и растворяется, и вот я снова стою в лучах лунного света, а Дэр пристально смотрит на меня, абсолютно сбитый с толку.

– Калла. – Я слышу беспокойство в его голосе, а на его гладко выбритом лице нет ни единой волосинки.

Я мотаю головой, стряхивая прочь все сомнения, потому что все это нереальнонереальнонереальнонереально.

– Все в порядке, – шепчу я, но на самом деле это неправда, потому что иногда я здесь, а порой мое сознание улетает куда-то далеко.

«Сохрани это кольцо. Оно поможет тебе прочно стоять на ногах, и с ним ты всегда будешь знать свое место», – проносятся эхом в моем сознании слова Элеаноры, и я фокусируюсьфокусируюсьфокусируюсь на них.

Я здесь.

И Дэр тоже здесь.

Хотя всего минуту назад меня здесь не было, но я чувствовала, будто все вокруг так же реально. Я была где-тогде-тогде-тогде-тогде-то.

Мы возвращаемся домой, в похоронное бюро. Дни сменяют друг друга, пролетают и становятся прошлым. Они превращаются в недели, а недели – в месяцы, невыразимо прекрасные месяцы, полные счастья.

Дэр проводит со мной один день рождения, затем следующий. Он остается со мной и на Рождество. Он скрашивает все мои дни между этими значимыми датами. Но чем больше времени проходит, тем более неспокойным он становится.

Потому что его не существует в реальности.

Потому что я не знаю, кто он такой.

– Если бы я только могла все изменить, – однажды говорю ему я, когда мы вместе стоим на утесе, а ветер треплет наши волосы, и мне приходится откинуть их назад.

Дэр внимательно смотрит на меня, и у него грустный-грустный взгляд.

– Я знаю, цветок каллы.

Он кажется таким чувствительным, таким печальным. Ему уже семнадцать, а мне четырнадцать.

Я приближаю свое лицо к его, потому что сейчас, как никогда, я нуждаюсь в прикосновении наших губ, больше, чем в чем-либо еще на свете.

– Поцелуй меня, – шепчу я, в моем взгляде голод и жажда.

Он отводит взгляд, и тепло, тепло, тепло…

Необъяснимое тепло наполняет низ моего живота и затапливает сердце.

– Я не должен, – отвечает он. Его голос, низкий и хриплый, звучит неуверенно, потому что он же всего лишь плод моего больного воображения, а может, потому что мы родственники. Он не должен, он не должен, он не должен.

Но он хочет этого так же, как я. Я вижу это, я вижу это, вижу это. Его глаза застилает пелена, в них отражается страдание.

– Это не важно, просто сделай это, – отвечаю я, и во мне рождается надежда, я буквально молюсь об этом, у меня перехватывает дыхание.

Так он и поступает.

Его лицо, обрамленное темными волосами, склоняется над моим, его губы накрывают мои, твердые, теплые, настойчивые, живые.

Мой первый поцелуй.

Я словно делаю глоток свежего морозного воздуха, упиваюсь им. Он наполняет меня новыми силами, дарует надежду, проникая даже в самые потаенные, темные и пустынные уголки моей души.

– Я не должен был делать этого, – бормочет Дэр, резко отстраняясь от меня, а мне так не хочется, чтобы он уходил, но я уже не смогу переубедить его.

Он начинает двигаться прочь по тропинке, а я безвольно плетусь за ним следом, прижимая пальцы к своим губам, слишком потрясенная, чтобы меня тревожило его разочарование. Я понимаю, почему он расстроен… мне четырнадцать, а ему семнадцать, а еще он мой двоюродный брат, поэтому он считает, что между нами пропасть.

Но на самом деле он ошибается.

Никакой пропасти между нами нет.

Нас неудержимо тянет друг к другу.

Он мой. Просто ему это пока неизвестно.

После обеда я встречаю его на заднем дворе. Он наносит сокрушительные удары по деревянной стене сарая, словно заведенный.

– Дэр, остановись! – умоляю его я, вцепившись в его руки и пытаясь предотвратить нанесение новых ранений.

Багровые пятна покрывают его футболку, кровь сочится по костяшкам его пальцев. На его лице написано невыразимое мучение, дикая боль.

– Знаешь, каково это – не быть способным изменить что-то в своей жизни? – спрашивает он, и его голос такой надломленный, скорбный, что мое сердце разрывается на мелкие кусочки, когда я слышу его.

– Конечно, – говорю ему я.

Я отвожу его в гостевой домик, где помогаю ему промыть раны.

Он снимает футболку, и я вижу мускулатуру его спины, а поперек надпись ЖИВИ СВОБОДНО, буквы выведены жирным шрифтом, что придает фразе особую мощь. Мне становится тяжело дышать, ведь он такой прекрасный, теплый, живой, а самое главное – он здесь, рядом со мной.

Так близко.

Так близко.

И в то же время так далеко.

Он внимательно изучает меня, вглядывается в мое лицо, в мои глаза. И его вздох – это самый печальный звук, который мне доводилось слышать когда-либо.

– Ты не знаешь, каково это, – произносит он разочарованно, – ты понимаешь это не так, как я. Потому что ты не помнишь всего, а я помню.

Я едва открываю рот, чтобы ответить, но он не позволяет мне этого сделать.

– Я буду ночевать здесь, в гостевом домике, – говорит он мне, – вместо похоронного бюро. Так будет лучше. Хотя не думаю, что это что-то изменит. Возможно, все навсегда останется так, как сейчас, и если так и будет, то я предпочту покинуть этот мир навсегда, Калла.

– Покинуть этот мир?

Он кивает, и все внутри меня умирает, умирает, умирает, потому что он не может поступить так со мной. Он нужен мне.

Он не станет слушать мои аргументы, потому что считает свое мнение единственно верным. Моя душа рассыпается на миллион осколков, но я все равно ухожу, потому что он так решил. Раз и навсегда.

Но моя комната оказывается пуста, и я пуста, и мне не хочется ничего, кроме того, чтобы он просто снова оказался здесь, спал на полу, и, проснувшись посреди ночи, я бы знала, что он в безопасности, что с ним все в порядке.

Я сворачиваюсь клубочком, лежа на боку на холодных простынях. Снова и снова я прижимаю пальцы к губам, потому что всего несколько часов назад он касался их. Я бы все отдала за то, чтобы он вернулся: все в этой комнате, все в этом мире. Только бы он снова был здесь.

Я засыпаю, погружаюсь в беспокойное и мрачное марево.

Сновидения.

Сновидения.

Сновидения.

Передо мной снова мальчишка в капюшоне, он стоит посреди дороги.

– Ты не должна была отдавать кольцо ему, – говорит он мне, – тебе нужно было отдать его мне. Тогда я смог бы спасти их, Калла.

– Спасти кого? – ничего не понимаю я, но потом мне все становится ясно.

– Ты и сама знаешь кого, – качает головой он, – ты должна изменить это. Ты должна все изменить. Ты должна сделать так, чтобы кольцо оказалось у меня.

Потому что если ты этого не сделаешь, все снова повторится: вода, горящая резина, огонь. Снова будут эти жуткие крики: очевидно, принадлежащие моей матери. А затем песок, белая простыня: плач, вопль, смерть.

И безжизненные глаза моей матери.

И Финн.

Мой Финн.

Финн.

Я слышу голос, он шепчет, напевает какую-то мелодию.

Святой Архангел Михаил, спаси нас в этой битве.

Защити нас от слабости и проделок дьявола.

Ему не устоять против Бога нашего, которому мы смиренно молимся. Помоги нам в этом, о князь Сил Небесных,

Наделенный Божьей силой.

Свергни же в преисподнюю Сатану

И все злые силы, что рыскают по миру

В поисках сломленных душ.

Аминь.

Словасловасловасловасловаслова.

Защити меня, святой Михаил. Защити меня, святой Михаил. Защити меня, святой Михаил.

Эти слова повторяются снова, и снова, и снова, пока я не просыпаюсь, подскакивая на постели. Чувство потери оставляет в моей душе такой мерзкий осадок, что мне сложно его выносить. Я буквально погребена под гнетом этой ноши, и я никак не могу ее сбросить, мне никак ее не сбросить.

Я могу разве что прямо сейчас отправиться к Дэру.

Я бегу сквозь темные комнаты нашего дома.

Вон из дверей, в густую черную ночную тьму.

Пункт моего назначения – гостевой домик.

Я запрыгиваю к нему на диван, накрывая нас обоих простыней.

Он слегка похрапывает, но не отталкивает меня прочь.

– Меня замучили кошмары, Дэр, – жалуюсь я, – сделай что-нибудь, чтобы они ушли.

– Тсс, мышоночек, – тихо говорит он, обнимая меня обеими руками за талию и плотнее прижимая к себе, – теперь ты в безопасности.

Но я так не думаю.

Я не уверена в этом.

– Я не хочу оставаться одна, – говорю я, утыкаясь лицом в его грудь.

Он не сопротивляется.

– Ты не одна. – Его слова звучат как обещание. – Со мной ты никогда не будешь одна.

Моя жизнь не может быть такой. Я должна все изменить. Все должно вернуться на круги своя.

Я в ответе за то, чтобы все исправить.

Все исправить.

Все исправить.

Мне наконец удается уснуть, потому что Дэр рядом. Я засыпаю, вращая, и вращая, и вращая кольцо между пальцами, теперь я знаю, что оно – ключ ко всему, ведь тот мальчишка в капюшоне так жаждет им обладать. И поэтому, и поэтому, и поэтому…

Я откуда-то знаю, что ему нельзя отдавать его.

Мой сон неспокойный.

Даже там мне не удается спрятаться от своей тревоги.

И когда я просыпаюсь…

За окном стоит Финн.

Его лицо искажено ужасом.

Он судорожно сжимает медальон с образом святого Михаила в своей ладони.

Защити меня, святой Михаил.

Эти голоса, эти слова… Они кружат в моей голове, словно подхваченные вихрем торнадо, и мешают мне сконцентрироваться на испуганном лице Финна. Но я достаточно сильна, чтобы противостоять им. Мне удается сфокусировать взгляд, и я наконец вижу его со всей ясностью.

Финн переводит взгляд с меня на Дэра.

Подождите-ка!

На Дэра.

На Дэра.

Значит, он видит Дэра?

Я вскакиваю и мчусь следом за своим братом, а простыня волочится за мной по земле.

Мне удается догнать его, только когда мы оказываемся около крыльца нашего дома и видим маму, выходящую оттуда.

Финн едва открывает рот, чтобы что-то сказать, но мать уже смотрит на меня в упор, а точнее, на простыню, подметающую землю, и на что-то позади меня.

Я уже знаю, что она там видит, еще до того, как обернусь.

Кого она там видит.

Дэра.

Я настолько потрясена, что мое лицо заливается краской: она видит его, и Финн видит его, значит, он реален. Значит, все происходящее реально.

Все происходящее реально.

Напряжение нарастает в воздухе, словно резкий взмах хлыста, но для меня это уже не имеет ни малейшего значения, потому что он реален.

– Адэр Дюбрэй! – вспыхивает моя мама, восприняв то, что она видит, слишком буквально. – Как ты мог так поступить? Ты же все разрушил, соблазнив мою дочь!

Я совершенно не представляю, как мне вести себя… возмущаться, включать защитную реакцию или просто быть благодарной Вселенной за то, что все снова встало на свои места и все могут видеть Дэра.

Он настоящий!

Он настоящий!

Я не сумасшедшая.

Но почему она говорит, что он все разрушил?

– Вы его видите? – спрашиваю я, сама осознавая всю глупость вопроса, и все смотрят на меня как на умалишенную, каковой я, впрочем, и являюсь.

– Это совсем не то, что вы подумали, – бормочет он, и по его виду совсем не скажешь, что он озадачен.

Он не выглядит удивленным, что теперь все могут его видеть, хотя по нему также незаметно, чтобы он был рад этому, как я.

– Тогда марш в дом, расскажешь мне, что и как, – кричит на него моя мама, – а я тем временем звоню твоему отцу.

– Отчиму, – поправляет ее Дэр, но никто уже не собирается принимать во внимание его точку зрения.

Мама немедленно разворачивается на месте, очевидно, собираясь ворваться в дом и позвонить Ричарду.

– Объясни мне, что происходит? – ошеломленно спрашиваю я у Дэра, когда мы следуем вовнутрь за матерью и братом.

Он отвечает мне сердитым взглядом.

– Ты напилась прошлой ночью, – сообщает он мне, – вот что. Я позаботился о тебе, помог тебе промыть желудок, а теперь твоя семья уверена, что я извращенец, соблазнивший тебя.

Эти слова так шокируют меня, что я впадаю в ступор.

– Но я не напивалась прошлой ночью, – говорю я слегка официальным тоном, – я вообще никогда не пила. Мне просто приснился кошмар вчера, и я не хотела оставаться одна.

– Нет, – вскидывает бровь Дэр, – ты все же напилась вчера, а потом пришла ко мне и тебя тошнило всю ночь. А теперь они все думают, что я сексуально озабоченный тип, совращающий маленьких девочек. Потрясающе!

Он весь как на иголках, и мне передается его состояние, потому что все, о чем он говорит, кажется мне дикой бессмыслицей, этого всего не происходило.

– Но я уже не маленькая девочка, – вырывается у меня, – и меня не рвало этой ночью.

Однако он уже не слушает меня.

Дэр идет следом за моей матерью, и каждый его шаг будто провоцирует новую порцию ругани. Она передает ему телефон. Он кивает, и я могу расслышать крик в трубке с противоположного конца комнаты. Дэр берет телефон в руку и выходит на улицу, а я остаюсь ждать, ждать, ждать, чтобы хоть кто-то прояснил мне ситуацию.

Нам обоим придется расплатиться за случившееся, и я знаю, что это полностью моя вина, но не могу понять почему.

Что за чертовщина творится вокруг?

Во всем этом нет ни капли здравого смысла.

Весь остальной день проходит просто ужасно: я чувствую разочарование своего отца, а мать бросает колкие взгляды на Дэра.

– Ты вылетаешь отсюда следующим же рейсом в Лондон, он утром.

Он безропотно кивает, даже не пытаясь поспорить с ней. Я выражаю свой протест, но меня никто не слушает.

– Мама, нас нельзя разлучать! – настаиваю я, наблюдая из окна за Дэром.

Он заходит в гостевой домик, даже не обернувшись. Я думаю, он чувствует на себе мой пронзительный взгляд, но предпочитает игнорировать его. Все это время он разговаривает по телефону, но я не знаю с кем. Происходящее меня не на шутку пугает.

От одной мысли о том, что нас могут разлучить, мое сердце начинает бешено колотиться.

– Он понимает меня, – говорю я своей матери.

– Калла Элизабет, – она поворачивается ко мне, и она неумолима, – тебе шестнадцать лет. Я твоя мать. Я понимаю тебя. Дэр возвращается домой в Сассекс.

Шестнадцать? Но ведь мне было четырнадцать? Или нет?

Я открываю рот, чтобы ответить ей.

– Но…

– Это пойдет тебе на пользу, – твердо перебивает меня она.

Но я не хочу такой пользы.

Однако, кажется, никому нет до меня дела, и я где-то потеряла огромный промежуток времени.

После ужина ко мне подходит Финн. На нем рубашка, застегнутая на все пуговицы, и он только что вымыл голову.

– О чем ты только думала? – спрашивает он, и по всему видно, что он ужасно шокирован.

Удивительно, что он знает меня лучше, чем кто бы то ни было, но он верит в этот бред точно так же, как и все остальные.

– Я не спала с Дэром, – отвечаю я ему, – и я не была пьяна. Я не понимаю, что происходит, но поверь, все совсем не так, как кажется…

Я вижу, что брат мне не верит, но не решается спорить со мной.

– Я собираюсь на концерт, – говорит он мне, – твой билет все еще у меня. Ты же идешь со мной, верно?

Эти слова.

Он произносит их так устало, словно он уже сообщал мне это сотню раз прежде.

В моей голове все как в туманетуманетуманетуманетумане, но я помню про Quid Pro Quo. Концерт. Я должна была пойти туда с ним. И да, мне уже шестнадцать, потому что у нас у обоих есть водительские права. Но это же последняя ночь Дэра здесь, и мне нужно побыть с ним. Нам надо поговорить. Я должна все исправить.

Поэтому я встряхиваю головой и отворачиваюсь к стене.

– Прости. Я не могу пойти с тобой.

– Отлично, – вздыхает он, – я пойду один. Только я не могу понять, что с тобой происходит, Калла.

– Не только со мной – с нами обоими, – взрываюсь я.

Финн уходит, и я остаюсь одна.

Одиночество – это самое ненавистное состояние на свете.

– Калла, – зовет меня мама.

Я спускаюсь к ней на первый этаж в салон. Очень осторожно я приближаюсь к ней, но она смотрит на меня все так же сурово.

– Я собираюсь в книжный клуб. Ты остаешься здесь и, надеюсь, не натворишь никаких бед.

Мои глаза наполняются слезами, а ее – смягчаются на минуту: она берет меня за руку.

– Все будет хорошо, – говорит она мне, – просто есть вещи, которые ты пока не понимаешь.

– Я так устала от этой фразы, которой все вокруг постоянно кормят меня, – отвечаю я, – я так устала! Расскажи мне уже наконец! Сделай так, чтобы я все поняла.

– Вы с Дэром не можете быть вместе, – беспомощно произносит она, – не можете. Потому что это разобьет нам всем сердца. Он принесет тебе погибель.

– Принесет погибель?

Она отворачивается, блуждая взглядом по полу, по стенам, смотрит в окно.

– Он станет погибелью для всех нас. У нашей семьи столько разных тайн, о которых ты пока не знаешь, да я и не хочу, чтобы ты во все это вникала. Это уродливая, тяжелая правда, это будет слишком для тебя. Но ты должна знать, что я скорее умру, чем позволю вам быть вместе. Теперь ты понимаешь, насколько это важно? Ты должна выбрать своего брата, иначе все будет напрасно.

Ее слова вращаются в бешеном вихре у меня в голове, кружат, кружат, кружат.

Я скорее умру? Выбрать моего брата?

– Но почему? – спрашиваю я у нее, чувствуя, как слабеет мой голос, как слабеет все мое тело, как мне становится тяжело дышать. – В чем именно я должна предпочесть Финна?

Мне не хватает воздуха, я очень напугана, и мама замечает это.

– Ты в порядке? – быстро задает вопрос она, усаживая меня на стул, помогая откинуться на спинку и потирая мои виски.

Но конечно же, я не в порядке.

– Дыши, милая, – говорит она мне, – дыши!

Она достает из кармана таблетку и протягивает мне, а я послушно проглатываю ее. Мне становится так необъяснимо грустно.

Она пристально смотрит на меня, все вглядывается, вглядывается, вглядывается и под конец опять берет меня за руку.

– Он должен умереть за тебя, Калла, – сообщает она, ее интонация смягчается, голос становится очень тонким, – один из них погибнет за тебя. Тебе нужно выбрать Финна.

– Что? – Мой голос напоминает скорее скрежет, я ничего не понимаю. – Что ты имеешь в виду?

– Тебе дан шанс, и у тебя нет права на ошибку.

В этом.

Нет.

Никакого.

Смысла.

Но я вспоминаю, как однажды Сабина сказала мне то же самое… «Ты должна будешь сделать свой выбор, не позволяй никому сбить тебя с истинного пути».

– Я не понимаю, – говорю я ей, – почему я должна выбирать между Финном и Дэром?

– Потому что мне так и не удалось сделать правильный выбор, – отвечает она, и ее голос очень слаб, – я совершила ошибку, и теперь ты должна расплатиться за мои грехи. Иначе это будет повторяться из поколения в поколение.

– Это тебе Сабина сказала? – недоумеваю я. – Но ведь Сабина сумасшедшая. Вся эта старинная цыганская ерунда – это полный бред. Этого просто не может быть.

– Раньше я тоже так думала, – рассказывает она, и в ее интонации есть что-то очень печальное, – когда была совсем маленькой. Но время расставляет все по своим местам, Калла. Время – наше все. Однажды, когда-то очень-очень давно жили два брата. Они оба должны были принести жертву Господу, но Бог принял только одну жертву. В порыве ярости завистливый брат убил его. Они оба были нашими предками, Калла. В их жилах текла та же кровь, что в наших. Мы должны все сделать правильно, принести жертву, или это будет продолжаться до скончания веков.

Это не может происходить на самом деле.

– Но тем не менее это происходит. – Знакомый голос возвращается, и я знаю, кому он принадлежит, прежде чем я оглядываюсь по сторонам.

Парень в капюшоне.

– Как тебя зовут? – требую я ответа, а мои пальцы сотрясает мелкая дрожь.

– У меня нет имени. Меня принесли в жертву, когда я еще не получил его.

– Кто принес тебя в жертву?

Мое сердце уходит в пятки.

– Моя мать. Она принесла меня в жертву за моего брата, и ты не должна была отдавать ему то кольцо. Я мог бы предотвратить все это.

Весь мир останавливается, а затем начинает вращаться. И снова замедляется.

– У тебя есть брат? Твой брат – Дэр?

Он очень грустно кивает. Капюшон соскальзывает с его головы. Передо мной зеркальное отражение Дэра.

– Это должен быть Дэр, – говорит он, – нужно, чтобы это был Дэр. Не выбирай своего брата.

Он пытается притянуть меня к себе, поцеловать меня, но его губы мертвецки холодны, и в ужасе я отшатываюсь от него, потому что любое прикосновение к юноше словно выкачивает из меня жизненные силы. Оно заставляет меня хотеть поскорее закрыть глаза и никогда больше их не открывать.

– Ты холодный, как сама смерть, – удается мне выдавить из себя, на что он улыбается в ответ, и от этого мне становится еще более жутко.

– Я и есть смерть, – отвечает он абсолютно спокойно, – я потомок Дочери Смерти, в этом вся моя суть. Я сын Саломеи[3].

Это все не реально.

Его глаза вспыхивают черным, я тянусь к телефону и набираю номер Дэра.

– Да, – тихо отвечает он: он уже догадался, что я все знаю.

– Твой брат здесь, – говорю я, и слова застревают у меня в горле, словно тугой комок.

– Убегай, Калла! – моментально выкрикивает он, в его голосе пульсирует настойчивость. – Беги!

– Я не могу! – кричу я, потому что парень в капюшоне уже вцепился в меня обеими руками, и я слышу, как в трубке мама кричит на Дэра.

– До свидания, Калла, – обрывает наш разговор Дэр, и его интонация одновременно мягкая, нежная и твердая. – Беги. Скажи ему, чтобы он шел ко мне, я сам с ним разберусь. – Связь обрывается, экран моего телефона гаснет.

Я в отчаянии, поэтому звоню матери, уже зная, что она едет в машине с Дэром.

– Да, – выдыхает она в динамик своего телефона, поняв, что звоню я, еще раньше, чем взяла трубку.

– Мама, нам нужно поговорить об этом, – нетерпеливо говорю ей я, – это все бессмысленно. Этого просто не может быть на самом деле.

– Калла, ради тебя я пойду на все, и я уже предприняла определенные меры. Это дело семьи Саваж, и мы больше не должны говорить об этом. Скоро все встанет на свои места, вернется на круги своя, и только тогда ты будешь в безопасности.

– Но… – обессиленно произношу я, и она перебивает меня:

– Никаких «но»! Я уже сказала все, что было нужно. Я вынуждена положить трубку. Здесь страшный ливень, и время уже…

Ее речь прерывается ее же оглушительным криком.

Визг. Пронзительно-громкий вопль. Он вибрирует в моих барабанных перепонках, и, прежде чем я успеваю что-либо понять, он прерывается так же резко, как раздался. Я осознаю, что я слышу что-то еще на фоне.

Звук металла и стекла, сминающихся с легкостью листа бумаги, разлетающихся на мелкие осколки.

А затем гробовая тишина.

– Мама?

Я не получаю никакого ответа, только напряженное безмолвие на другом конце трубки.

Мои руки тревожно дрожат, пока я неподвижно стою посреди комнаты те несколько мгновений, которые кажутся мне чем-то вроде вечности: на самом же деле проходит не больше секунды.

– Мама! – настойчиво повторяю я, на этот раз испуганная не на шутку.

Все еще ничего.

А.

Затем.

Шепот.

– О боже! Финн…

Это голос моей матери.

В нем слышатся хрип, надломленность, ужас и слабость.

– Мой мальчик. Что же я наделала? – Прежде чем связь оборвется, прежде чем я успею спросить, она издает пугающий, почти потусторонний крик, звук материнской скорби: – Фииииииииииииинн!

Связь обрывается.

Кажется, мое сердце останавливается.

Потому что.

ФИНН.

ФИНН.

ФИНН.

Мурашки пробегают вверх и вниз по моей спине, руки покрываются гусиной кожей, потому что нечтонечтонечтонечтонечто ужасное случилось с моим братом.

Моя вторая половина.

Мое сердце.

Я чувствую это.

Глава 14

Мое сердце уже знает обо всем, когда я выбегаю на крыльцо и вижу густой дым, клубами поднимающийся в темное ночное небо откуда-то из-за нашего холма.

Там Финн. И я это знаю.

Я это знаю.

Я это знаю.

Я знаю это, когда бессильно сползаю вниз, а моя рука крепко сжимает телефон.

Я знаю это, когда пытаюсь сделать вдох, но у меня ничего не выходит.

Я знаю это, когда вижу Дэра, тяжело двигающегося по лужайке: его лоб испачкан в крови.

Я знаю это, когда он останавливается напротив меня, избитый, израненный.

– Калла, – шепчет он, положив руку мне на плечо.

На его пальцах кровь.

– Калла.

Почему-то у меня получается поднять голову, посмотреть на юношу, которого я люблю, на мужчину, которого я ненавижу, на человека, которого я теперь боюсь. Не знаю почему, но теперь я знаю это. Все это кружится, словно торнадо: я не знаю, где берут свое начало мои чувства, но с кристальной ясностью я понимаю, что теперь мной руководят именно они. Сейчас имеет значение только одно.

– Где Финн? – спрашиваю я почти беззвучно, двигая одними губами.

Дэр смотрит на меня, его взгляд серьезен и настойчив.

– Нам нужно вызвать «Скорую».

Я замираю на месте, не в силах пошевелиться, поэтому Дэр выхватывает у меня телефон и начинает стучать по клавишам, оставляя на них багрово-красные следы.

Он говорит с диспетчером, и его голос смешивается с непроглядной ночной тьмой, но одна фраза все же врывается в мои затуманенные мысли.

– Мы попали в аварию. Несчастный случай.

Я жду, пока он закончит, я жду, пока он поговорит с моим отцом, я жду, пока он положит трубку, и только тогда я решаюсь заговорить.

– Это правда? – задаю я единственный вопрос, мой голос дрожит, он хрупкий и совсем тоненький. – Это действительно был несчастный случай?

Он закрывает глаза.

Я тоже моргаю.

Потому что я уже знаю, что это не случайность.

Я знаю, что моя мать убила моего брата.

И это не рок судьбы.

Дэр читает это в моем взгляде, он знает, что мне все известно. Я слышу, как падает из его рук телефон, разбиваясь о твердую поверхность крыльца.

Прямо.

Как.

Мое.

Сердце.

Глава 15

Весь мир погружается в черное.

Весь мир – наказание для меня.

Этот мир мой.

Весь мир погружается в черное.

Весь мир – наказание для меня.

Этот мир мой.

Он мой.

Он мой.

Он мой.

Прости меня, святой Михаил.

Защити меня, святой Михаил.

Прости меня, прости меня, прости меня.

Весь мир словно сумрачный тоннель.

Он вращается, падает, разбивается вдребезги и…

Прости меня, святой Михаил.

Я пойду на все ради спасения моего брата.

Откуда-то слышны голоса, они произносят слова, которые я уже слышала раньше, они плавают в моей голове, я видела их в записях Финна, в его дневнике, это его слова.

Serva me, servabo te.

Спаси меня, и я спасу тебя.

Спаси меня, Калла.

Спаси меня.

Глава 16

– Он покинул нас, милая.

Я открываю глаза, утыкаясь взглядом в стену, в моей руке зажат телефон. Тьма отступила, и я вижу перед собой Дэра: он обхватил меня руками за плечи, удерживая меня в сидячем положении. На его лице больше нет тех жутких следов крови.

Папа смотрит на меня в упор, он до глубины души потрясен… и как он вообще здесь оказался?

– Калла?

Я поворачиваюсь к нему лицом, но один взгляд на него заставляет меня почувствовать в полной мере мою жестокую реальность, поэтому в ту же секунду я снова закрываю глаза.

Я так больше не могу.

– Калла, машину Финна нашли. Она в бухте. Он упал с обрыва… Твою маму нашли в ущелье, его машина отлетела в противоположную сторону и упала со скал прямо в воду.

Нет, этого не может быть.

Это не должно было случиться с ним.

– Нет, – отчетливо говорю я, вглядываясь в ошеломленное лицо своего отца, – на нем был его медальон. Он был защищен.

Отец, самый стойкий человек из всех, кого я знаю, поворачивается ко мне спиной, и его плечи сотрясаются от беззвучных рыданий. Через минуту он снова смотрит мне в глаза.

– Я хочу это видеть, – говорю я опустошенно, – если все, что вы говорите, правда, мне нужно это увидеть.

Потому что раньше он уже умирал в моих видениях, а затем снова возрождался. Я никогда не могу понять, никогда не могу понять, никогда не могу понять, где проходит грань моего безумия.

Отец уже мотает головой, придерживая меня за локоть.

– Нет. Твоя мама уже едет в больницу. Нам нужно быть рядом с ней. Ты не можешь видеть Финна таким, дорогая. Нет.

– Да.

Не дожидаясь его согласия, я пулей вылетаю из дома, мчусь вниз по ступенькам, а затем по дорожке, ведущей к пляжу. Я слышу, как зовет меня Дэр, но не замедляюсь ни на секунду. На берегу я вижу пожарных, полицейских, огромная часть побережья оцеплена, дежурит бригада «Скорой помощи». Кто-то пытается остановить меня.

– Мисс, нет! – слышу я голос, серьезный и потрясенный. – Туда нельзя.

Но я уже прорываюсь через ограждающую ленту, потому что вижу Финна.

Я вижу его смятую красную машину: ее уже вытащили из воды.

Я вижу кого-то, лежащего на песке и накрытого белой простыней.

Я подхожу к нему абсолютно спокойно, потому что, хоть эта помятая машина и принадлежала Финну, это тело не может быть моим братом. Этого не может быть, потому что он мой близнец и я бы почувствовала, если бы с ним что-то случилось, разве не так? Я бы знала об этом заранее.

Сквозь густой туман Дэр зовет меня, но я не отвечаю.

Я делаю шаг.

Еще один.

И еще.

Затем я падаю на песок рядом с простыней.

Мои пальцы дрожат.

Мое сердце бешено колотится.

Я сдвигаю кусок белой ткани и заглядываю под нее.

На нем его любимые джинсы и рубашка, застегнутая на все пуговицы: он оделся так специально для концерта. Он бледный, он худой, он высокий. Он хрупкий, он холодный, он мертвый.

Он – Финн.

Я не могу дышать, держа в своей ладони его влажную руку. Я склоняюсь над ним, не в силах остановить рыдания, пытаясь сделать хоть один вдох, пытаясь выдавить из себя хоть одно слово.

По нему совсем не скажешь, будто он попал в автокатастрофу. Всего лишь небольшая царапина на лбу – и на этом все. Но он такой бледный, такой неестественно бледный!

– Пожалуйста! – умоляю я его. – Нет! Не сегодня! Нет!

Я бьюсь в истерике, когда внезапно чувствую на себе прикосновение чьих-то рук, но я стряхиваю их прочь, а передо мной тем временем лежит Финн. Мы всегда были Каллой и Финном. Он был частью меня, а я – частью его. Этого всего просто не может быть.

Я так громко рыдаю, что в груди зарождается боль, горло отекает, и я судорожно сглатываю, пытаясь сделать хотя бы глоток свежего воздуха.

– Я люблю тебя! – говорю я ему, когда снова обретаю способность дышать. – Прости, что не была с тобой рядом. Прости, что не смогла тебя спасти. Прости меня! Прости!

Я все еще плачу, когда чьи-то большие руки обхватывают меня за плечи и поднимают с земли, а затем заключают меня в крепкие объятия.

– Тсс, Калла, – бормочет мне на ухо отец, – все наладится. Он знал, что ты всегда любила его.

– Ты правда так думаешь? – резко спрашиваю я, отталкиваясь от отца и вглядываясь в его лицо. – Потому что он хотел, чтобы я пошла с ним, но я вынудила его идти в одиночку. А теперь он мертв. Это все я виновата: это я позвонила маме.

Отец снова заключает меня в свои объятия, поглаживая по спине, демонстрируя такую нежность, которую никогда раньше не проявлял.

– Ты ни в чем не виновата, – уверяет он меня в перерывах между сокрушительными рыданиями, – он сам выбрал это. Он знал, что ты очень любишь его, милая. Все это знали.

Меня душит очередная волна рыданий, подступающая к горлу, словно спазм, потому что разве это мог быть его выбор? Моя мама убила его нарочно. Я чувствую это всем своим существом, всем существом, всем существом.

Этого не может быть.

Этого не может быть.

Это не моя жизнь.

Я стряхиваю с себя руки отца и скованной походкой направляюсь обратно к тропинке, мимо фельдшеров, полицейских и всех праздных зевак, уставившихся на меня. Оказавшись в доме, я поднимаюсь в комнату Финна и падаю на его кровать.

Краем глаза я замечаю его дневник.

Я беру его в руки, вчитываясь в до боли знакомый почерк, в буквы и строки, выведенные моими самыми любимыми на свете руками.

Serva me, servabo te.

Спаси меня, и я спасу тебя.

Хорошо.

Хорошо, Финн.

Я закрываю глаза, потому что когда я проснусь завтра, то обнаружу, что все это был просто сон. Это просто ночной кошмар. Иначе и быть не может.

Я быстро ухожу в забытье, и когда я проснусь, Финн будет спасен.

Потому что на самом деле он – единственный, кто имеет значение в моей жизни.

Если он умрет, я тоже хочу умереть.

Я все отдам за него.

Я бы даже отдала ему собственную жизнь.

– Ты могла бы это сделать, – говорит мне парень в капюшоне, он снова здесь, сидит на краю постели, – ты могла бы расплатиться своей жизнью. Ты могла бы прыгнуть за край, принести себя в жертву, и тогда все будет кончено. Или… ты можешь поставить жизнь своей матери против его жизни.

– Что? – скованно спрашиваю я.

– Ты меня слышала. Ты слышала все, что я сказал. У тебя есть все шансы изменить ситуацию. Ты обладаешь такой силой, она с тобой навсегда. Измени случившееся, чтобы все встало на свои места. Сделай это.

Я шокирована настолько, что даже не могу пошевелиться, меня до краев переполняет ужас, потому что я бы… я бы отдала все что угодно, только бы мой брат снова был жив.

Я засыпаю, а простыни обвивают мои руки, словно плети. Мне снятся сны: ужасные сны, полные боли и отчаяния.

Глава 17

Мне снятся сны.

Мне снится Сабина и ее хрипловатый голос, слова, сказанные ею.

– Ты должна сделать выбор, – когда-то она сказала мне и теперь говорит мне это в моем видении, но я не имею ни малейшего представления о том, чего она от меня хочет.

Я спрашиваю ее об этом напрямую.

– Ты и сама все знаешь, – покачивает головой она.

Но это не так.

Она опять качает головой, и я знаю только, что отдала бы чтоугодночтоугодночтоугодночтоугодно, только бы мой брат снова был рядом со мной, только бы он был жив. Я бы отдала все на свете.

– Все что угодно? – спрашивает Сабина, и я киваю.

– Все что угодно, – твердо и решительно звучит мой ответ.

Сабина еще раз покачивает головой, и яркий свет начинает затекать в комнату сквозь мое окно, он раздражает мои глаза, заставляет меня открыть их.

Около минуты я чувствую себя хорошо, но потом ко мне приходят воспоминания.

Финн.

Я снова опускаю веки, и тяжелыйтяжелыйтяжелыйгруз ложится на мою грудь, я опять не могу дышать, да мне больше и не хочется.

Через длинный коридор я плетусь к комнате моего брата и останавливаюсь прямо перед его дверью, вглядываясь в дерево, в его текстуру и природный рисунок, в ручку и замок.

Мне совсем не хочется открывать ее и заходить внутрь, потому что я прекрасно знаю, что увижу там.

Но мне придется. Я должна посмотреть на это собственными глазами.

Я протягиваю свою ладонь и поворачиваю ручку.

Дверь со скрипом распахивается, представляя моему взгляду именно то, что я и ожидала.

Пустую комнату.

Кровать все так же аккуратно заправлена, а стены все так же увешаны постерами с кумирами Финна: Quid Pro Quo и Cure. Его черные кеды, как и прежде, стоят прямо рядом с дверью, словно он еще не раз пойдет в них на прогулку, но правда в том, что этого больше никогда не случится. Его грязные вещи все еще свалены в корзину для белья, а любимые книги выстроились в ряд на одной из полок. Подушка на его постели замерла в ожидании своего хозяина, его CD-плеер, телефон. Все, что когда-то принадлежало ему.

Но он больше не вернется.

Я беру в руки его кеды, его вонючие, как у всех мальчишек, кеды, и прижимаю их к своей груди, словно драгоценность. Мое тело бессильно сползает на его кровать, которая тоже пропахла подростковым потом. Я слабею, все мои мышцы немеют, я больше ничего не чувствую. Я смотрю на стену, но мои глаза ничего не видят, пробегаюсь взглядом по постерам. Я превратилась в дерево, в камень, в замерзшую статую. У меня больше нет чувств. У меня больше нет чувств. Больше ничто на свете не способно вызвать у меня эмоции и уж тем более ранить меня.

Так я сижу еще некоторое время, пока…

Мало-помалу…

Звуки не начинают снова проникать в мое сознание. Я слышу, как плещется вода. Она бежит из-под крана, и я чувствую, как пар оседает конденсатом на моей коже, и на секунду внутри меня закипает раздражение, потому что я же тысячу раз говорила Финну, чтобы он включал вытяжку, пока принимает душ, но он постоянно об этом забывает.

Постойте-ка!

Я вскидываю голову и вижу, как дверь ванной Финна открывается и он сам высовывает оттуда свою мокрую голову.

– Калла, что ты здесь делаешь? И зачем ты взяла мои кеды?

Я падаю в обморок.

Или мне это только кажется.

Однако, когда я снова открываю глаза, Финн сидит рядом, держа меня за руку.

– Ты в порядке? – спрашивает он, в его голубых глазах читается беспокойство.

– Ага, – все же удается мне выдавить из себя, но я все еще слишком шокирована тем фактом, что еще сегодня утром мой брат был мертв, теперь же он опять жив, – похоже на то.

Мойбратжив.

Мойбратжив.

Он жив.

И он держит меня за руку.

Я по инерции мотаю головой, пытаясь разобраться в происходящей бессмыслице, и внезапно все в моем сознании становится на свои места, словно соединяются кусочки сложнейшего пазла, за долгое-долгое время. В моем мозгу больше нет сумрака, скрывающего от меня мои собственные мысли, нет странных и постоянно жужжащих где-то в глубинах подсознания голосов.

Что за черт?

Слова Сабины всплывают в моей голове: «Ты должна сделать выбор. Должна сделать выбор».

Вчера, прежде чем уснуть, я выбрала Финна превыше всего на свете, превыше себя самой.

Я действительно сделала это?

Но ведь это совершенно невозможно!

Я правда это сделала?

Финн пристально смотрит на меня.

– Почему ты еще не одета? Тебе нужно поторопиться!

– Зачем? – Я приподнимаю одну бровь.

Он замолкает, замирает на месте, в моей памяти всплывает несчастный случай, нехорошее предчувствие обрушивается на меня, словно убийственно мощная лавина, за секунду до того, как он ответит.

– Сегодня мамины похороны.

О…

Боже.

Моя мать мертва, а в моей памяти все больше и больше пробелов.

Каким-то чудом мне удается дойти до своей комнаты и надеть черное платье, как-то у меня получается спуститься вместе с братом по лестнице и сесть в семейной части молельни, и все это время папа держит меня за руку.

Белый гроб стоит в центре зала, он украшен яркими и прекрасными остроконечными лилиями, но его крышка закрыта.

Чей-то голос зачитывает стихи. Затем другие.

Потом кто-то торжественно вещает об ангелах и небесах.

Отец содрогается от бесшумных рыданий.

Финн выносит все это стоически, крепко сжимая мою руку.

Внутри меня пустота.

Потому что я была уверена, что мама в больнице, а Финн мертв.

Оказалось, все наоборот: Финн здесь, рядом со мной, а мама мертва.

Ты.

Должна.

Выбирать.

Реальность не реальна.

Как и всегда в моей жизни.

Торжественная музыка звучит, когда они выкатывают гроб из зала, между рядами наблюдающих лиц, словно моя мама на параде: на своем последнем параде.

Мы остаемся на месте, пока мимо нас проходят те, кто оказался здесь, чтобы проводить мою мать в последний путь и почтить ее память: один за другим, а затем следующий.

«Сочувствую вашей утрате».

«На небе стало одним ангелом больше».

«Если вам что-то потребуется, просто позвоните».

Все эти тривиальные фразы от людей, которые просто не знают, что еще сказать.

А затем передо мной появляется некто, кого я не видела никогда прежде. У него темные глаза, его волосы тоже темны, у него стройное гибкое тело. Он одет в черный костюм, а на его пальце блестит серебряное кольцо, оно сияет в лучах солнечного света, и что-то, что-то, что-то взрывается в моей душе, но я не могу понять, что именно.

– Мне так жаль! – произносит он с британским акцентом.

Очень странное чувство возникает внизу моего живота, когда он пожимает мою руку, когда он прикасается ко мне: оно пронизывает меня насквозь подобно электричеству. Но я быстро отбрасываю его прочь, потому что я не знаю этого человека: какое он сейчас имеет значение? Только Финн важен для меня. И скорбь по моей матери, покинувшей этот мир.

Незнакомец уходит вдаль по дорожке между рядов. Я же поворачиваюсь к следующему посетителю, а затем к еще одному, и к другому, и так, кажется, до бесконечности.

Этот день очень утомителен.

Наверное, он будет длиться вечно.

Я прислоняюсь головой к окну нашего семейного автомобиля, когда мы возвращаемся домой с кладбища. Окружающий пейзаж такой зеленый, полный жизни. Хвойные деревья растут вперемешку с высокими папоротниками, вместе образуя пестрый лесной массив. Зелень простирается по полям и лужайкам, по густо цветущим садам, до самой вершины холма, где, наконец, ее буйство обрывается красной глинистой почвой.

На самом деле я считаю, что это довольно-таки символично. Зеленый – это жизнь, а красный – опасность. Красный – это остроугольные утесы, предупреждающий свет, кровь на земле. Зеленый же… Зеленый – это деревья, и яблоки, и клевер.

– Как по-латински будет «зеленый»? – спрашиваю я у Финна, хотя мыслями я сейчас где-то очень далеко.

– «Viridem», – отвечает он.

А затем меня осеняет другая мысль, пришедшая мне в голову, казалось бы, ниоткуда.

– А что значит название твоей любимой группы – Quid Pro Quo?

Финн смотрит на меня в упор.

– Это означает «услуга за услугу». А что?

– Да так, просто спросила, – отвечаю я, хотя мое сердце колотится внутри, колотится, колотится. Снова и снова. Ведь я тоже отдала что-то ради чего-то другого.

Бах-бах, бах-бах, бах-бах.

Я бессильно плетусь в свою комнату и падаю на кровать, даже не приняв душ перед сном.

Я чувствую вину, лежащую у меня на груди многотонным грузом, потому что в моей голове крутится всего одна мысль, только одна мысль заставляет все внутри меня сжиматься, бешено колотиться, от нее мне становится нечем дышать.

Я люблю свою маму.

Я люблю свою маму.

Я люблю свою маму.

Но слава богу, что это был не Финн!

Quid Pro Quo.

Глава 18

Я жду Финна в больнице, пока он на своем сеансе групповой психотерапии. Ему ведь нужно общаться и делиться своим опытом с другими пациентами, страдающими шизотипическим расстройством личности. Потому что по непонятной мне самой причине теперь затуманен его разум, в моей же голове ясность и порядок.

Я не могу объяснить, как это произошло.

Я сама не могу этого понять.

С тех пор как мне показалось, что он умер, с тех пор как мы похоронили нашу маму, ментальное здоровье Финна сильно ухудшилось, мое же, наоборот, стало гораздо крепче.

Не знаю, как это произошло.

Но все-таки я так рада, что он жив.

Поэтому пока я жду его в холле, потому что теперь я готова привозить его сюда и забирать обратно весь остаток жизни в благодарность за его чудесное спасение, у меня есть время почитать книжку, послушать музыку. Наслаждаясь моментом, я закрываю глаза.

Только так я могу скрыться от криков, многоголосого гомона, наполнившего весь коридор. Честно говоря, мне совсем не хочется знать, о чем они там кричат.

Я погружаюсь в свой воображаемый мир, и одному богу известно, сколько времени я там провожу, когда внезапно меня вырывает оттуда чей-то пристальный взгляд.

Я словно почувствовала его кожей, почувствовала – в буквальном смысле этого слова: так, словно этот кто-то на самом деле протянул ко мне руку и коснулся своими пальцами моего лица.

Когда я поднимаю глаза, у меня перехватывает дыхание: прямо перед собой я обнаруживаю пару темных глаз, прикованных ко мне. Настолько темных, что они кажутся почти черными, а силы в их взгляде вполне достаточно, чтобы приковать меня к моему месту.

Этот взгляд принадлежит парню.

Мужчине.

Думаю, ему не больше двадцати или, может, двадцати одного, но все в его внешности кричит о том, что это мужчина. В нем не осталось ни капли мальчишества. Очевидно, та юная и незрелая часть его ушла: я вижу это в его глазах, в том, как он преподносит себя, в этой его наблюдательности, с которой он изучает все окружающее его пространство, в том, как он смотрит прямо на меня, не отводя взгляда, словно мы с ним оказались связаны невидимой нитью. В его глазах я вижу миллион противоречий… отстраненность, теплоту, таинственность, очарование и что-то еще, имя чему мне пока найти не удалось.

Он мускулистый, высокий, на нем черная толстовка, на которой оранжевыми буквами написано Irony is lost on you. Его темные джинсы сверху опоясаны ремнем из черной кожи, и серебряный обруч кольца обрамляет его средний палец.

Темные волосы непослушно падают на его лоб, и рука с длинными, аристократично тонкими пальцами нетерпеливо откидывает их назад, хотя его взгляд все так же прикован ко мне. Очертания его скул и челюсти говорят о силе и мужественности, а кожа в этих местах покрыта небольшой щетиной.

Наши взгляды связаны, словно между нами протянут провод жизнеобеспечения, а может, словно между нами вспыхнул длинный и угловатый стержень молнии. Я могу почувствовать этот сумасшедший заряд, пробегающий сквозь все мое тело, как будто тысячи крошечных, но очень острых игл касаются моего лица. Мои легкие отказываются вбирать в себя кислород, и я нервно сглатываю.

А потом он мне улыбается.

Мне.

Меня это так сильно удивляет, потому что я вижу его впервые в жизни, впрочем, как и он меня.

– Калла, ты готова?

Моя сосредоточенность испаряется, когда раздается голос Финна, и вместе с тем обрывается прекрасный момент. Я поднимаю взгляд на своего брата, испытывая нечто сродни смущению, и вижу, что он уже ждет меня. Оказывается, час уже прошел, а я этого даже не заметила. Я ерзаю на сиденье, прежде чем встать, чувствуя себя так, словно меня поймали на месте с поличным, даже не знаю почему.

Хотя нет, я знаю.

Уходя вместе с Финном, я бросаю взгляд через плечо.

Загадочный и прекрасный незнакомец с темными-темными глазами уже исчез.

Я с трудом отбрасываю ощущение, очень странное ощущение, что я уже видела его прежде. Но разве такое возможно?

Разве возможно, что я могла бы забыть кого-то вроде него?

Но все же…

В нем есть что-то.

Что-то…

Что-то…

* * *

Неделю спустя я снова привожу брата на групповую терапию. Когда мы заходим в здание больницы, Финн поворачивается лицом ко мне, прежде чем проскользнуть в нужный ему кабинет.

– Здесь есть еще группа для скорбящих. Ты могла бы попробовать сходить туда.

– Ты говоришь прямо как папа, – нетерпеливо отвечаю я, – не хочу ничего обсуждать с ними. У меня ведь есть ты. Никто не понимает меня лучше, чем ты.

Он покачивает головой, потому что никто не понимает меня лучше, чем он. А затем он исчезает в комнате, из которой черпает свои силы.

Я очень стараюсь адекватно реагировать на то, что они могут помочь ему чем-то, в чем я слаба.

Опускаюсь на скамейку под абстрактной картиной с изображением птицы, прижимая колени к груди. Включив в наушниках музыку, я закрываю глаза. Сегодня я забыла дома книгу, поэтому погружение в музыку будет единственным верным решением.

Я всегда больше концентрируюсь на том, чтобы чувствовать музыку, а не просто слышать ее. Я ощущаю вибрации, пропускаю сквозь себя слова. Мое сердце бьется в такт. Меня охватывают эмоции.

Почувствовать чьи-то чужие эмоции вместо своих собственных – всегда хорошая идея.

Минуты проходят одна за другой.

А затем, когда я насчитываю двадцать таких же минут, приходит он.

Он.

Мой прекрасный незнакомец с глазами цвета ночи.

Я чувствую его появление даже с закрытыми глазами. Не спрашивайте меня, как я поняла, что это он, я просто это ощущаю. Не спрашивайте меня, что он снова делает здесь, потому что это волнует меня меньше всего.

Все, что сейчас важно, – так это то, что он здесь.

Мои глаза расширяются, обнаруживая, что он тоже смотрит на меня, его взгляд такой же пронзительный, как и в прошлый раз. Такой же темный и бездонный.

Между нами снова возникает зрительный контакт. Проходит несколько минут, но он все не прерывается.

Мы связаны.

Он продолжает двигаться, но пристально смотрит на меня.

На нем та же самая толстовка, что и в прошлый раз. Irony is lost on you. Он одет в темные джинсы, на ногах у него черные ботинки, а на его среднем пальце, как и прежде, серебряное кольцо. Должно быть, он рок-музыкант. Или художник. Или, может быть, писатель. Но кем бы он ни был, в нем есть нечто безнадежно стильное, некий романтизм, не измеряемый временем.

Он в двадцати шагах от меня.

Пятнадцать.

Десять.

Пять.

Уголки его губ слегка приподнимаются, когда он проходит мимо, продолжая искоса наблюдать за мной. Его плечи покачиваются, они выглядят очень широкими на фоне его узких бедер. А затем он уходит, все больше и больше отдаляясь от меня.

Пять шагов.

Десять.

Двадцать.

Он исчезает из виду.

Внутри меня зарождается чувство потери, потому что он даже не остановился. А мне хотелось бы, чтобы он сделал это. Потому что в нем есть что-то, что мне хотелось бы разгадать.

В нем есть что-то, что я уже знаю.

Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза, снова глубоко ныряя в свою музыку.

Темноволосый незнакомец больше не возвращается.

* * *

Постоянные дожди придают Орегону особый шарм, но в то же время делают его серым и вгоняют жителей в уныние. От звука капель, ударяющих по оконному стеклу, меня клонит в сон, и мне очень хочется завернуться в свой любимый свитер и свернуться клубочком с книгой в руках около окна. Ночами во время грозы мне всегда снятся сны. Не знаю, почему это происходит. Может, всему виной электричество, которое распространяет повсюду молнии, а может, пугающие раскаты грома, но каждый раз все это стимулирует мой мозг к созданию странных и необъяснимых фантазий.

Сегодня, после того как я наконец проваливаюсь в сон, мне снится он.

Мой черноглазый незнакомец.

Мы сидим вместе с ним на берегу океана, и ветер треплет его темные волосы. Он поднимает руку, чтобы убрать непослушные пряди с глаз, его серебряное кольцо сияет в солнечных лучах.

Наши взгляды пересекаются, и электричество, в тысячу раз мощнее, чем десятки молний, пронизывает наши тела, связывая их воедино.

В уголках его глаз появляются крошечные морщинки, когда он смотрит на меня и улыбается. Эта улыбка специально для меня, такая знакомая и манящая. Он протягивает мне руку, и кажется, его знающим мудрым пальцам точно известно, где меня коснуться, чтобы заставить мое тело пылать в огне.

Я вздрагиваю, просыпаясь в своей постели, сидя прямо и прижимая одеяло к груди.

Лунный свет, проливающийся на мою кровать, наполняет комнату серебристо-голубым сиянием, а я бросаю взгляд на часы.

Три часа после полуночи.

Просто сон.

Я снова сворачиваюсь клубочком, утопая в мягких простынях, размышляя о загадочном незнакомце и ругая себя за свою глупость. Он же всего лишь незнакомец, господи! Это просто смешно, быть настолько помешанной на человеке, с которым я всего лишь несколько раз случайно пересеклась в больнице.

Но все это не мешает моим снам о нем повторяться. В них он занимается разными повседневными делами: выходит в море на лодке, плавает, пьет кофе. Каждый раз его серебряное кольцо вспыхивает на солнце, а его темные глаза пронизывают меня до глубины души, словно мы с ним давно знакомы. Каждый раз я просыпаюсь, с трудом переводя дух.

Это немного нервирует меня.

Это сильно волнует меня.

После двух ночей беспокойного сна, дождей и странных снов Финн и я сидим на коленях перед несколькими пластиковыми коробками, пытаясь рассортировать вещи из моей кладовой. Нас окружают горы смятой одежды, словно холмы, выросшие на полу посреди комнаты. Дождь опять барабанит по подоконнику, а утреннее небо темное и мрачное.

Я беру в руки белый кардиган.

– Я не думаю, что в Калифорнии мне понадобится много свитеров, как ты считаешь?

Финн отрицательно мотает головой.

– Сомневаюсь, что они там тебе потребуются. Но на твоем месте я бы взял парочку, просто на всякий случай.

Я бросаю его в кучку для вещей, которые я хочу сохранить. Делая это, я обращаю внимание на то, что пальцы Финна дрожат.

– Почему у тебя трясутся руки? – спрашиваю я, глядя на него в упор.

Он лишь пожимает плечами в ответ.

– Я не знаю. У тебя нет ощущения, что все это уже происходило раньше? В то же самое время и в том же самом месте. С твоим сердцем все в порядке? У тебя больше не было болей в груди?

Я напугана, потому что это какой-то новый вид безумия.

– С моим сердцем все хорошо, – твердо отвечаю я ему, – я в порядке, Финн.

В его взгляде читается сомнение, и он прижимает ухо к моей груди, вслушиваясь, как бьется мое сердце, удар за ударом, пока наконец не отстраняется с чувством удовлетворения. Я уже привыкла к его странным выходкам, но такое поведение подозрительно даже для него.

– Финн, с тобой все хорошо?

Он кивает:

– Вполне. Просто дежавю, я думаю.

Я решаю не обращать на это внимания, хотя происходящее заставляет меня чувствовать некоторую неловкость. Если мне не удастся защитить Финна от его страданий, это может спровоцировать у него новое обострение. Очевидно, не в моих силах было оградить его от потери нашей мамы, но я постараюсь сделать все от меня зависящее, только бы облегчить его жизнь во всем остальном. Я понимаю, это тяжкое бремя, но если уж брату удается смиренно нести свой крест, то и я справлюсь со своим. Я разворачиваю и смеряю взглядом следующий свитер, а затем бросаю его в стопку пожертвований для Гудвилла.

– После того как разберемся с моими вещами, приступим к твоим, – предлагаю я, и он кивает.

– Ага. И возможно, нам нужно еще перебрать мамину одежду.

У меня перехватывает дыхание. Несмотря на то что я всегда настаивала на том, что нужно двигаться вперед, пока мне не удается смириться с этой мыслью.

– Папа нас убьет, – отвергаю я его идею.

– И то правда, – соглашается Финн, протягивая мне футболку с длинными рукавами, чтобы я положила ее в стопку вещей, которые мы оставим, – но может, его нужно подтолкнуть к этому. Прошло уже два месяца. Ей больше не пригодятся ее туфли, стоящие в прихожей.

Он прав. Они больше не нужны ей. Впрочем, как и залежи косметики рядом с ее умывальником в том самом виде, в котором она все оставила. Ей больше не потребуется книга, уложенная страницами вниз рядом с ее любимым креслом для чтения, чтобы напомнить ей, на каком моменте она остановилась в последний раз. Она уже никогда не дочитает эту книгу. Но если говорить откровенно, я тоже пока не готова выбросить ее вещи, как и наш отец.

– И все же, – наконец отвечаю я, – это ему решать, когда время придет. Не нам. Мы ведь все равно уедем отсюда. А он останется здесь один на один со своими воспоминаниями, а не мы.

– Вот поэтому я и беспокоюсь, – говорит мне Финн, – он останется в этом огромном доме совсем один. Ну, не совсем один, конечно. Он будет здесь в компании мертвецов и воспоминаний о маме. А это, может, даже хуже.

Размышляя о том, как я ненавижу быть в одиночестве, а в нашем большом доме особенно, я вздрагиваю.

– Может, поэтому он так хочет сдать в аренду гостевой домик? – предполагаю я. – Так ему хотя бы не будет слишком одиноко.

– Может, и так.

Финн протягивает руку и включает музыку, и я наслаждаюсь тем, как басовый ритм наполняет тихую комнату, пока мы сортируем мои вещи. Обычно наше молчание достаточно комфортно, чтобы не разбавлять его чем-либо. Но сегодня я чувствую себя не в своей тарелке. Тревожно. Беспокойно.

– Ты что-нибудь писал в последнее время? – спрашиваю я с целью завести нечто вроде светской беседы.

На самом деле он всегда что-то записывает в своем дневнике. И несмотря на то что именно я подарила ему эту книжицу на Рождество пару лет назад, он никому не дает читать свои мысли, даже мне. Ни разу с тех пор, как один раз он показал мне пару разворотов, и то, что я прочитала там, повергло меня в настоящий ужас.

– Конечно же.

Конечно же. Вообще-то он пишет довольно много. Стихи, какие-то фразы на латыни и просто никому не понятную белиберду… что вижу – то пишу, если можно так сказать.

– А я могу почитать что-нибудь из нового?

– Нет.

Его ответ звучит твердо и уверенно.

– Ну ладно. – Я не берусь спорить с ним, когда он говорит со мной таким тоном, потому что, если честно, я опасаюсь того, что я могу там увидеть и прочитать.

На полминуты он замолкает, а затем снова поворачивается ко мне.

– Не помню, говорил ли я тебе когда-нибудь, что очень благодарен тебе за то, что ты не рассказала маме с папой. Когда я разрешил тебе почитать мои записи тогда, я имею в виду. Это просто мой способ сублимации, Калла. Таким образом я могу выплеснуть то, что накопилось у меня на душе. Это все ничего не значит.

Он въедается в меня своими голубыми глазами, прямо в мою душу. Потому что я думаю, что, возможно, с моей стороны было бы правильно, если бы я все-таки обо всем им рассказала. И, скорее всего, я бы так и поступила, если бы мама не умерла. Но я этого не сделала, и с тех пор не случилось ничего плохого.

Ничего плохого. Если я достаточно хорошо сфокусируюсь на этой фразе, то мне начинает казаться, что так и есть.

– Да не за что, – мягко произношу я, стараясь не думать о том бреде, который я тогда увидела, о тех страшных мыслях, страшных словах, начертанных, зачеркнутых и выведенных снова.

Снова и снова. И во всем этом одна вещь показалась мне самой пугающей. Одна фраза. Это были не странные рисунки человечков с перечеркнутыми глазами, ртами и лицами, не жутковатые и мрачные стихотворения – это была просто фраза.

«Избавьте меня от этих страданий».

Он писал ее снова и снова, заполнив ею целые две страницы. С тех пор я не сводила с него глаз, словно орлица. Теперь же он просто улыбается мне, как бы призывая забыть об этом, заставляя меня поверить в то, что это был просто выплеск его души, сублимация. А сейчас с ним все в порядке. С ним все в порядке. Если бы у меня самой был дневник, именно эту фразу я бы писала все время и на всех страницах, только бы она стала правдой, воплотилась в реальность.

– Слушай, я думаю сходить на терапию сегодня. Хочешь пойти со мной? Если нет, я могу поехать туда один.

Меня это пугает. Обычно он ходит туда не больше пары раз в неделю. Неужели я упустила что-то из внимания? Неужели ему становится хуже? Неужели он снова катится вниз? Но, несмотря на то что все эти вопросы роятся в моей голове, подобно пчелам, я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно.

– Опять? Зачем?

Он пожимает плечами, словно не видит в этом большой проблемы, но его руки все еще дрожат.

– Не знаю. Просто столько всего меняется вокруг. Из-за этого я весь как на иголках.

И поэтому ты весь трясешься? Но, естественно, я не задаю ему этот вопрос. Вместо этого я просто качаю головой, так, будто я не испытываю ни малейшего страха.

– Конечно, я съезжу с тобой.

Конечно же, ведь он так нуждается во мне.

Примерно через час мы проходим через комнаты, все стены которых увешаны фотографиями нашей матери, мимо ее спальни, где все еще хранится ее одежда, и едем в город на машине, которую она купила для нас двоих. Мы оба намеренно не смотрим туда, где ее машина обрушилась с края горы. Нам не нужно снова смотреть на это.

Наша мама все еще рядом с нами. Она повсюду. И в то же время ее нет нигде. Ее нет в реальности.

Этого вполне достаточно, чтобы свести с ума самого здравомыслящего человека. Неудивительно, что Финн решил сходить на дополнительный сеанс терапии.

Я провожаю его до двери в комнату групповой терапии и наблюдаю за тем, как он исчезает за ее порогом.

Сегодня я беру с собой книжку и направляюсь в кафе, чтобы почитать за чашечкой кофе. Повзрослев, я привыкла к тому, что у нас в Астории постоянно идет дождь и от него меня часто клонит в сон, ведь я провела здесь всю свою жизнь. Но я также выучила наизусть тот факт, что кофеин – первая и самая лучшая скорая помощь в таких ситуациях.

Я беру свою чашку и направляюсь к дальним столикам, скрытым от посторонних глаз, где я смогу с головой нырнуть в чтение книги.

Я успеваю только раскрыть обложку, когда я снова чувствую его.

Я чувствую его.

Опять.

Еще до того, как я подниму глаза, я уже знаю, что это он. Я угадываю это по особому напряжению в воздухе, по энергии, которую я могу буквально почувствовать кожей. То же самое ощущение окутывало меня в моих снах, то же невероятное притяжение. Что за черт? Почему я постоянно натыкаюсь на него повсюду?

Я отвлекаюсь от своих мыслей, я обнаруживаю, что он тоже заметил меня.

Он смотрит на меня не мигая, пока ждет своей очереди, и его глаза такие мрачные, такие бездонные. Это напряжение между нами… я не могу понять, что это такое. Взаимная симпатия? Химия? Я знаю только, что при виде его мое дыхание учащается и сердце начинает сумасшедше колотиться. А тот факт, что теперь он заполнил собой даже мои ночные грезы, делает наши встречи еще желаннее. Это заставляет меня покинуть мою привычную реальность и отдаться чему-то новому, волнующему, чему-то, что дает мне надежду и обещает счастливую жизнь.

Я наблюдаю за ним, пока он расплачивается за свой кофе и сладкий рулет, пока шаг за шагом он все ближе и ближе подходит к моему столику. В зале есть десять других столов, и все они свободны, но почему-то он выбирает именно мой.

Когда его черные ботинки оказываются прямо рядом со мной, я смеряю взглядом его ноги, скрытые под плотной джинсовой тканью, его бедра, поднимаю глаза на его пугающе красивое лицо. Он так и не побрился с тех пор, как я видела его в последний раз, поэтому его щетина стала еще более заметна. Это придает его образу еще большую брутальность, добавляет еще больше мужественности. Хотя не думаю, что он нуждается в дополнительном усилении этих качеств: в нем и так все идеально.

Я не могу ничего поделать с собой, жадно вглядываясь в то, как его синяя рубашка облегает его сильную мускулистую грудь, как сужается его тело в области пояса там, где начинаются джинсы, каким он кажется стройным, гибким и мощным одновременно. Господи! Я с трудом отрываю взгляд от его тела, чтобы встретиться с ним глазами. И в его выражении лица я вижу заинтересованность.

– Здесь занято?

О мой бог! Он говорит с британским акцентом! На всем белом свете нет ничего более сексуального, за что я готова простить ему этот до неприличия старомодный способ познакомиться. Я улыбаюсь ему в ответ, чувствуя, как мое сердце начинает биться чаще.

– Нет.

Он стоит неподвижно на том же месте.

– Тогда могу я его занять? Могу поделиться с тобой своим завтраком.

Легким жестом он показывает на приторный рулет с пеканом у него на тарелке.

– Конечно, – отвечаю я как можно более непринужденно, почти профессионально скрывая тот факт, что мое сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот разорвется, – но, пожалуй, от завтрака мне придется отказаться. У меня аллергия на орехи.

– Ну что ж, тогда мне больше достанется. – Его лицо расплывается в дружелюбной улыбке, когда он усаживается за столик напротив меня, настолько легко и свободно, словно он каждый день подсаживается к незнакомым девушкам в больнице. Я не могу не заметить, что его глаза очень-очень темные, почти черные.

– Часто здесь бываешь? – бросает он, удобно устроившись на диванчике напротив.

Я не могу сдержать смешок, потому что если бы существовал список самых банальных клише для знакомства, то он бы сейчас шел строго по его пунктам, не упуская из внимания ни единой строчки, но с его британским акцентом, как ни странно, все они звучат так приятно и мелодично.

– Довольно-таки, – киваю головой я. – А ты?

– Здесь варят самый лучший кофе в округе, – отвечает он, если, конечно, это вообще можно считать ответом, – только давай сохраним это в тайне, иначе они начнут давать своим кофейным напиткам сумасшедшие имена, и люди начнут выстраиваться в очереди за ними.

Я мотаю головой, невольно улыбаясь.

– Хорошо. Пусть это будет наш с тобой секрет.

Он внимательно смотрит на меня, его глаза поблескивают.

– Отлично! Я люблю секреты. Они есть у всех.

Мне становится тяжело дышать, потому что в нем есть что-то настолько поразительное, что перед ним невозможно устоять. То, как он произносит каждое слово, то, как искрятся его темные глаза, то, каким знакомым он кажется, потому что я уже видела его в своих снах, и там мы с ним были близки.

– А какие тайны хранишь ты сам? – спрашиваю я бездумно. – Открой их мне.

Он ухмыляется.

– А почему ты интересуешься?

Потому что мне интересно все о тебе.

– Меня зовут Калла, – быстро поправляю я саму себя.

Он широко улыбается: он раскусил меня.

– Калла – это вроде как похоронная лилия?

– Именно так, – вздыхаю я, – и живу я в одном доме с похоронным бюро. Так что, сам видишь, ирония вовсе не потеряна для меня.

На секунду он смотрит на меня непонимающим взглядом, а затем на него словно снисходит озарение.

– Так, значит, ты заметила надпись на моей кофте вчера, – делает он вывод, облокотившись на спинку потрескавшегося дивана.

Как ни странно, он оставил без внимания тот факт, что я живу в одном доме с мертвецами. Обычно люди прямо-таки подскакивают на месте, когда я им сообщаю об этом: они почему-то сразу приходят к выводу, что я, наверное, странненькая, не от мира сего. Но только не он.

Я быстро киваю.

– Не знаю почему. Просто бросилось в глаза.

Потому что ты бросился мне в глаза.

Уголок его рта подрагивает, как будто он хочет улыбнуться, но в итоге сдерживается.

– Меня зовут Адэр Дюбрэй, – торжественно заявляет он мне, словно удостаивая меня великой чести, – но все называют меня просто Дэр.

Никогда не встречала никого с более подходящим именем. Оно звучит так по-французски, в нем столько изысканности, хотя его акцент скорее британский. Он как будто величайшая загадка на свете. Загадка с сияющими глазами, которые точно говорят: «Ну-ка, попробуй, дерзни! Брось мне вызов!» Я нервно сглатываю комок, подступивший к горлу.

– Рада с тобой познакомиться, Дэр, – говорю я ему, и это чистая правда. Его имя слетает с моего языка так легко, словно я уже произносила его тысячу раз прежде.

– Что ты делаешь здесь, в больнице? Ты ведь явно пришел сюда не ради кофе?

– Знаешь, какая у меня любимая игра? – спрашивает Дэр, кардинально и внезапно меняя тему.

Я чувствую, как мой рот невольно приоткрывается от неожиданности, но мне все-таки удается ответить:

– Нет. Расскажи.

– Двадцать вопросов. Так я буду точно уверен, что к концу игры у тебя не останется ни одного вопроса ко мне. Игра «Вопрос – ответ», понимаешь?

Мне приходится улыбнуться, что странно, потому что его ответ должен был разозлить меня.

– Так, значит, тебе не очень нравится говорить о себе?

Он ухмыляется.

– Это мое наименее любимое продолжение разговора.

Я бы могла слушать, как ты говоришь, – часами.

– Получается, я могу спросить тебя о двадцати вещах? Только лишь о двадцати?

Дэр кивает.

– Вот видишь, ты начинаешь понимать.

– Хорошо. Тогда я хочу использовать свой первый вопрос: что ты здесь делаешь? – Я приподнимаю подбородок, глядя ему прямо в глаза.

Его губы снова подрагивают.

– Пришел кое-кого навестить. Наверное, то же самое, что и ты. Разве не этим занимаются обычно люди в больницах?

Я чувствую, как вспыхивает мое лицо, и я ничего не могу с этим поделать. Это так очевидно! И очевидно, теперь этот бой я проиграла. Этот парень мог бы пригласить позавтракать вместе любую девушку, и по блеску в его глазах мне почему-то кажется, что его интересовало именно мое общество.

Я делаю глоток кофе, осторожно, так, чтобы не расплескать его на свою футболку. Когда сердце бьется так быстро, как у меня сейчас, ничто не исключено.

– Так, значит, я был прав? Почему ты здесь? – спрашивает Дэр.

– Это можно считать твоим первым вопросом? Потому что наша игра должна быть честной.

Дэр улыбается во весь рот, по-настоящему заинтересованно.

– Конечно. Пусть это будет мой первый вопрос.

– Я привезла сюда своего брата. Он ходит сюда… на сеансы групповой психотерапии.

Произнося это вслух, я внезапно чувствую, как странно это звучит, потому что это вроде как преуменьшает значимость моего брата в глазах окружающих. Взгляд со стороны может не соответствовать действительности. Если честно, он гораздо лучше, чем может показаться из моего рассказа. Он в разы умнее большинства людей, мягче, и его душа гораздо чище, чем у многих. Но человеку, не знакомому с ним лично, этого не понять. Возможно, посторонний просто повесит на него ярлык «сумасшедший» и пройдет мимо. Я с трудом пытаюсь побороть желание пуститься в объяснения, и мне все-таки удается деликатно промолчать. Это не касается какого-то чужого мне парня.

Но Дэр не задает мне никаких дополнительных вопросов. Он просто кивает так, будто все, о чем я рассказываю, самая нормальная в мире вещь.

Он отпивает немного кофе из своей кружки.

– Я думаю, что, возможно, все происходящее сейчас – это наваждение. Я имею в виду, что и ты, и я оказались в одном месте и в одно время.

– Наваждение? – Я вскидываю бровь.

– Это что-то вроде судьбы, Калла, – говорит он мне.

В ответ я закатываю глаза.

– Это я знаю. Может, я и училась в государственной общеобразовательной школе, но я далеко не тупая.

Он широко улыбается, и его улыбка настолько белоснежна и очаровательна, что у меня внизу живота становится до странности тепло.

– Я рад слышать это. Так, значит, ты учишься в колледже, Калла?

Мне совсем не хочется говорить об этом. Давай лучше поговорим о том, почему ты считаешь это наваждением. Но я просто киваю:

– Ага. Поеду в Беркли этой осенью.

– Хороший выбор. – Он делает еще один глоток. – Хотя, возможно, если все так, как ты говоришь, это все-таки не наваждение. Потому что, очевидно, я задержусь здесь еще на некоторое время. Ну, конечно же, для начала мне нужно найти хорошее жилье. Здесь не так-то просто снять что-то действительно стоящее.

Он такой уверенный в себе и открытый! Мне даже не кажется странным, что парень, который еще час назад был для меня незнакомцем, говорит со мной о чем-то подобном, просто ни с того ни с сего, внезапно. По правде говоря, у меня такое чувство, что мы с ним уже давно знаем друг друга.

Я смотрю на него в упор.

– Ты ищешь жилье?

Он упирается в меня взглядом в ответ.

– Ну да. Знаешь, такая штука, которую ты арендуешь, и там обычно есть душ и спальня.

Я вспыхиваю.

– Я понимаю! Я к тому, что, возможно, это все-таки наваждение. У меня есть кое-какая информация, которая может быть полезной для тебя. Мой отец собирается сдавать наш гостевой домик. Я думаю, тебя это должно заинтересовать.

И если уж я не смогу там жить, то там должен жить кто-то вроде Дэра. Малейшая мысль об этом порождает спазм где-то в области моего сердца.

– Хм. А это и правда интересно, – говорит мне Дэр, – кажется, наваждение должно восторжествовать. И гостевой домик рядом с похоронным бюро – это тоже очень любопытно. Нужны стальные нервы, чтобы жить там.

Я быстро достаю небольшой листок бумаги и выцарапываю на нем ручкой мобильный телефон отца.

– Ага. Если тебе интересно, я имею в виду, если у тебя все в порядке с нервами, можешь позвонить ему и обсудить все детали.

Я передаю ему листок через стол, глядя на него неотрывно и пытаясь вести себя так, словно бросаю ему вызов. А Дэр, должно быть, и не знает, каких усилий стоит мне заставить свое сердце биться хоть чуточку потише, только бы оно не взорвалось прямо внутри моей грудной клетки, хотя, возможно, он отлично это понимает, потому что знающая улыбка медленно и довольно расползается по его лицу.

– Ну, с нервами у меня все прекрасно, – подтверждает он, и его глаза снова начинают искриться.

Ну же, дерзни!

Я тяжело сглатываю подступивший к горлу ком.

– Я готова задать тебе свой второй вопрос, – говорю я ему.

Он вскидывает вверх бровь.

– Уже? Надеюсь, мы не будем продолжать нашу беседу о нервной системе?

Я краснею и встряхиваю головой.

– Что ты имел в виду? – спрашиваю я медленно, но взгляд не опускаю. – Почему ты думаешь, что это наваждение?

Крошечные морщинки расходятся лучами из уголков его глаз, и он снова улыбается. И опять его улыбка искренняя, выражающая любопытство и заинтересованность. Это настоящая эмоция, и мне особенно приятно сейчас видеть ее, потому что дома я слишком привыкла к фальшивой и натужной радости.

– Это наваждение, потому что ты кажешься мне человеком, с которым я хотел бы познакомиться поближе. Это кажется тебе странным?

Отнюдь нет, потому что я тоже хотела бы узнать тебя получше.

– Возможно, – вместо этого произношу я. – А тебе кажется странным, что у меня такое ощущение, будто я уже тебя знаю?

И это действительно так. Есть что-то беспредельно знакомое в его глазах, таких темных, таких бездонных. Хотя это и неудивительно, если вспомнить, что несколько дней подряд они являлись мне во снах.

Дэр удивленно вскидывает бровь.

– Может, у меня просто такое лицо?

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Едва ли.

Он пристально меня разглядывает.

– И все же, несмотря ни на что, наваждение обязательно восторжествует.

Я встряхиваю головой и улыбаюсь. Улыбаюсь искренне.

– Ну это суд еще не постановил.

Дэр допивает свой последний глоток кофе, его взгляд все еще прикован ко мне, а затем твердой рукой он ставит свою чашку на стол и поднимается с места.

– Что ж, тогда оповести меня, когда мой приговор будет вынесен.

И он уходит.

Я настолько потрясена его внезапным исчезновением, что мне требуется несколько секунд, чтобы все встало у меня в голове на свои места. Он сказал, что «наваждение обязательно восторжествует» и что я кто-то, «кого ему хотелось бы узнать получше».

И он забрал с собой листок с номером моего отца.

Глава 19

Все вокруг вращается в бешеном колесе времени, оно закручивает меня в сумасшедшем вихре.

Весь мир кажется слишком неустойчивым, слишком остроугольным, слишком сложным.

Адэр Дюбрэй снимает наш гостевой домик, однако в нем остается его особенная загадка, и с каждым днем мне хочется узнавать его все больше и больше.

Во мне крепнет чувство, что мы с ним уже давным-давно знакомы.

Он является ко мне во снах каждую ночь, и от этого я все сильнее прирастаю к нему душой.

Проходит примерно месяц, и однажды ночью мы стоим на моем любимом месте, на голубоватой отмели отлива, и любуемся звездами.

Рука Дэра поднимается вверх, показывая мне направление, в котором нужно смотреть.

– Это пояс Ориона. А вон там, над ним… это Андромеда. Я не думаю, что сегодня мы сможем увидеть созвездие Персея. – Он замолкает, пристально глядя на меня. – Ты ведь знаешь миф о них?

Его голос звучит так мягко и спокойно, что, вслушиваясь в него, я уплываю вдаль по волнам своего сознания от всех моих насущных проблем прямо к нему, ближе к его темным глазам, пухлым губам и длинным рукам.

Я киваю, вспоминая все, что слышала об Андромеде на уроках по астрологии в школе.

– Да. Мать Андромеды оскорбила Посейдона, и девушку приговорили к смерти, она была отдана на растерзание морскому чудовищу. Но ее спас Персей, а потом они поженились.

Он кивает, удовлетворенный моим ответом.

– Да. И с тех пор они поселились на небесах для того, чтобы напоминать юным возлюбленным по всему миру о безграничности и бессмертии любви.

Я фыркаю.

– Ага. А потом про них сняли банальный и слащавый фильм, в который бездарно слили всю греческую мифологию, которую только смогли вспомнить.

Губы Дэра подрагивают.

– Возможно. Но ты не думала о том, что стоит пересмотреть твою теорию в соответствии с посылом о вечной любви, который прячется где-то между строк?

Выражение его лица шутливое, но я все-таки не могу понять, говорит он серьезно или все же иронизирует, потому что, как говорится, ирония потеряна для меня.

– Ты же знаешь, что все это бред, – отвечаю я, подбрасывая метафорические кости, – бессмертная любовь, вот я о чем. Нет ничего бессмертного в мире. Люди влюбляются, а потом охладевают друг к другу, химия проходит, а может, они просто сами умирают. Поэтому с какой точки на это ни посмотреть, любовь всегда смертна.

Уж мне ли об этом не знать! Я же девчонка из похоронного бюро. Я только это и наблюдаю всю свою жизнь.

Дэр скептически смотрит на меня сверху вниз.

– Если ты действительно так считаешь, то ты также должна верить в то, что смерть контролирует все в нашей жизни, а может, даже не смерть, а обстоятельства. Это так удручает, Калла! Должна же у нас быть возможность самим все контролировать?

Он выглядит крайне обеспокоенным, казалось бы, таким пустяковым разговором, а я пристально смотрю на него, на все сто уверенная в своей правоте и опечаленная тем, что расстроила его.

Но ведь я и правда была окружена ею всю свою жизнь, как ни крути… Я постоянно была погружена в атмосферу смерти и роковых стечений обстоятельств. Я – та самая девушка, мать которой погибла несколько недель назад, а весь мир вокруг продолжает жить и процветать так, словно ничего не случилось.

– Я не говорила, что смерть контролирует всю нашу жизнь, – пытаюсь оправдаться перед ним я, – но как поспорить с тем, что она выигрывает, если смотреть на все в долгосрочной перспективе? Всегда. Потому что мы все смертны, Дэр. Поэтому победит смерть, а не любовь.

Он усмехается.

– Расскажи это Персею и Андромеде. Они бессмертны в этом безбрежном небе.

Я усмехаюсь ему в лицо в ответ.

– А еще они нереальны.

Дэр пристально смотрит на меня, прекратив разговор, хотя еще полминуты назад яростно доказывал свою точку зрения. А мне вдруг становится очень стыдно за то, что наш разговор о любви не успел начаться, как сразу же перешел к теме смерти. В этом мне, совершенно точно, нет равных.

– Прости, – говорю я, – здесь, где я живу, тотальная нехватка жизни. Смерть заявляет здесь о своем существовании гораздо громче, чем жизнь.

– Смерть и правда очень сильна, – соглашается он, – но есть вещи гораздо сильнее. Если бы их не было, то все это было бы напрасно. Жизнь бы ничего не стоила. Все эти попытки изменить ситуацию, воспользоваться шансом и так далее. Все это не стоило бы и выеденного яйца, если бы оно могло просто бесследно исчезнуть в конце.

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд.

– Извини. Просто я скорее та, кто верит в здесь и сейчас. Это именно то, что мы хорошо знаем и на что можем рассчитывать. И мне совсем не нравится думать о том, что ждет нас в конце.

Дэр снова поднимает взгляд в небеса, но он все так же меланхоличен.

– Сегодня ты довольно пессимистична, мой прекрасный цветок каллы.

Я сглатываю, потому что внезапно до меня доходит, что я говорю как злобная мегера. Человек с уродливой душой, полный горькой желчи.

– Моя мама умерла всего несколько недель назад, – рассказываю я, и эти слова как будто когтями впиваются в мое бедное сердце, – мне все еще тяжело говорить об этом.

Он замолкает и просто покачивает головой, словно теперь все для него встало на свои места, словно он сочувствует, потому что теперь все и всегда сочувствуют мне.

– А. Я понял. Прости. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Моя мама тоже умерла.

Я мотаю головой и отвожу взгляд, потому что его уже заволокли слезы. Мне становится очень неловко. Потому что, о господи! Смогу ли я вообще когда-нибудь думать об этом без сокрушительных рыданий?

– Все в порядке. Ты же не знал, – отвечаю я, – а ты прав. Я, наверное, просто желчная. Постоянно жить в окружении смерти… что ж, думаю, это любого сделало бы моральным уродом.

Дэр внимательно изучает меня, а его глаза искрятся в фиолетовом огне нашего импровизированного факела, отбрасывающего свои потусторонне прекрасные лучи в темные глубины пещеры, у которой, как мне кажется, нет дна.

– Твоя душа совсем не уродлива, – произносит он, и его голос поражает меня красотой своего звучания, – во всяком случае, в долгой-долгой перспективе.

Его слова заставляют меня упустить ход собственных мыслей. Потому что то, как он смотрит на меня прямо сейчас… так, словно я прекрасна, словно он давно знает меня, хотя, если честно, я просто Калла и мы знакомы не так уж давно.

– Прости, кажется, сегодня я излишне эмоциональна, – говорю я ему, – обычно я не такая. Просто… столько всего навалилось…

– Я понимаю, – тихо произносит он, – могу ли я чем-то помочь тебе?

Ты просто можешь снова назвать меня цветком каллы. Потому что это задевает во мне что-то очень личное и глубинное, кажется мне очень знакомым, заставляет чувствовать себя лучше. Но я просто встряхиваю головой.

– Я хотела бы этого. Но вряд ли.

Он улыбается в ответ.

– Хорошо. Тогда могу ли я просто проводить тебя до дома?

На секунду сердце подскакивает в моей груди, но перспектива встретиться лицом к лицу с Финном прямо сейчас совсем мне не по душе. Поэтому я мотаю головой в знак отрицания.

– Мне пока не хочется домой, – говорю я ему с сожалением, и это чистая правда.

Он всего лишь пожимает плечами.

– Ладно. Тогда я подожду тебя.

Мое сердце отбивает свой ритм, грохотом ударяя по барабанным перепонкам, а я отчаянно пытаюсь сделать вид, что меня это ни капельки не пугает.

– Ты слышала миф о Близнецах? – спрашивает он. – Кастор и Поллукс были близнецами, и когда Кастор умер, Поллукс был настолько раздавлен этим событием, что он попросил Зевса о возможности разделить свое бессмертие с братом. Зевс превратил их в звезды, и теперь они живут на небе в образе созвездий. Сейчас их не видно, но ты просто должна мне поверить.

– Ты мне все это рассказываешь, потому что я одна из двух близнецов? – любопытствую я, приподняв одну бровь.

Он пожимает плечами.

– На самом деле это не совсем так. Но только посмотрев на тебя и твоего брата, я мог бы поклясться, что ты бы отдала за него что угодно. Наверное, ради него ты была бы способна достать с неба звезду или стать звездой сама, не меньше.

Он улыбается, но я только покачиваю головой, потому что он не имеет ни малейшего понятия, на что я готова ради благополучия моего брата. Если честно, с каждым днем я сама все меньше и меньше понимаю, на что я способна, чтобы его защитить. Может, мне все это привиделось, может, все случившееся было лишь плодом воображения, а теперь это не имеет ни малейшего отношения к действительности?

Мы погружаемся в молчание, сидя на песке так близко друг к другу, что я могу буквально почувствовать тепло, исходящее от его тела, так близко, что стоит ему чуть-чуть пошевелиться, как его плечо касается моего. И ведь это не должно приносить мне такого удовольствия: все эти случайные прикосновения, ощущение его тепла.

Но тем не менее оно приносит.

Так мы сидим около часа.

В тишине.

Глядя на океан, на небо, на звезды.

Мне ни с кем прежде не было так комфортно, и наше молчание не кажется гнетущим. Ни с кем, кроме Финна. Вплоть до сегодняшнего дня.

– Ты знал, что одна итальянская преступница и серийная убийца, Леонарда Чианчулли, была известна тем, что готовила из своих жертв пирожные к чаю и подавала их гостям? – спрашиваю я с отсутствующим видом, уставившись на водную гладь.

Дэр не двигается.

– Нет. Это довольно странная информация – не думаю, что ее знает каждый.

Я чувствую, как внутри становится щекотно от подступающего приступа смеха, и я с трудом сдерживаю хохот.

– Согласна. Это и правда так. – На самом деле этим фактом поделился вчера со мной мой брат.

Дэр улыбается.

– Уверен, что я смогу щегольнуть этим новым знанием на следующей вечеринке.

На этот раз я уже не сдерживаю смешок.

– Уверена, новость будет супер!

Он тоже ухмыляется.

– Отличное начало любого разговора, мне нравится.

Я не двигаюсь с места, потому что, по правде говоря, мне хотелось бы остаться здесь навечно, несмотря на то что сырой песок попал мне под джинсы и я чувствую холод и дискомфорт. Темнота сгущается все сильнее и сильнее, постепенно поглощая нас. Вечереет.

Я вздыхаю.

– Нужно возвращаться.

– Хорошо, – отвечает Дэр, в темноте его голос кажется особенно низким, и если бы я не знала наверняка, то подумала бы, что слышу в нем нотку разочарования.

Может, ему тоже хочется задержаться здесь подольше?

Он помогает мне подняться на ноги и придерживает меня рукой за локоть, пока мы идем по мокрым опилкам и отмели, направляясь к тропинке. Кажется, именно так ведут себя настоящие мужчины: открывают тяжелую дверь перед прекрасной дамой, подставляют ей стул. Наверное, так поступали средневековые рыцари и галантные джентльмены, и от этого все внизу моего живота готово вот-вот взорваться, потому что все кажется мне таким романтичным, таким знакомым, таким интимным.

Когда мы подходим к дому, Дэр убирает руку, и я моментально ощущаю нехватку его тепла.

Он смотрит на меня свысока: в его взгляде тысяча разных смыслов, которые я не могу до конца расшифровать, но мне очень хотелось бы.

– Спокойной ночи, Калла. Надеюсь, тебе немного лучше.

– Мне лучше, – бормочу я.

Поднимаясь по лестнице, я понимаю, что это действительно так.

Впервые за несколько долгих недель.

Дэр снова является ко мне во сне, и там он такой знакомый, от него исходит такой мощный заряд тепла, а его глаза так сияют, когда он смотрит на меня…

– Ты гораздо лучше, чем я того заслуживаю, – говорит он мне, и это пугает. Мне кажется, что все совсем наоборот.

Он, кажется, улавливает мою мысль и понимающе улыбается, так, словно я глубоко заблуждаюсь и однажды все же осознаю это. Когда я просыпаюсь, его тепло еще остается со мной.

Недели сменяют одна другую, и мне постепенно становится лучше. Тем временем мой брат чувствует себя только хуже.

С каждым днем он тонет все глубже, я же ощущаю себя более беспомощной, чем когда-либо прежде, мне уже не достать его со дна.

– Не хочешь поехать сегодня со мной и Дэром посмотреть «Айрдейл»? – предлагаю я ему одним дождливым утром.

Взгляд Финна направлен в окно, но наконец он обращает на меня внимание, оторвавшись от своего дневника.

– Нет, спасибо, – сухо отвечает он, – не хочу быть пятым колесом.

– Что ты, как ты мог такое подумать? – пытаюсь переубедить его я, но он даже не хочет слушать.

Поэтому я отправляюсь туда одна, вместе с Дэром.

– «Айрдейл» сел на мель в 1906 году, – рассказываю я ему, когда мы прогуливаемся по пляжу и вглядываемся в остатки старого корабля, возвышающиеся посреди тумана. Они напоминают кости какого-то древнего зверя или чудовища, дух которого давно покинул его бренное тело: корабль одновременно пустынный и величественный, монументальный и вместе с тем невероятный, – слава богу, тогда никто не погиб. На протяжении нескольких недель экипаж ждал подходящей погоды, чтобы спустить его обратно на воду, но судно намертво застряло в песке, поэтому они так и не смогли этого сделать. С тех пор корабль стоит на этом самом месте.

Мы останавливаемся напротив этой громады, вглядываясь в ее мачты и палубы, вырастающие из песка и возвышающиеся, кажется, до самых небес. Дэр протягивает руку и проводит кончиками пальцев по одной из его стен, спокойно и с благоговением.

Я нервно сглатываю.

– Здесь у школьников часто проходит обряд посвящения, – сообщаю я, – для этого нужно сбежать с уроков и прийти сюда вместе с друзьями.

Хотя зачем я об этом рассказываю, если у меня никогда не было друзей, кроме Финна?

– Значит, вы с Финном довольно часто здесь бывали? – интересуется Дэр, словно прочитав мои мысли, и в его вопросе нет ни капли высокомерия, лишь чистое любопытство.

Я киваю:

– Ага. Мы брали кофе и приходили сюда, чтобы просто посидеть на побережье. Это был отличный способ убить время.

– Так покажи мне. – Дэр берет меня за руку и тянет в ту часть пляжа, где совсем никого нет.

Мы сидим на влажном песке и смотрим сквозь бреши в остатках старого корабля на такой далекий, такой близкий океан. Смотрим туда, где вздымаются волны, а затем всем своим весом обрушиваются вниз, снова сливаясь с безбрежной водной массой. Туда, где петлями кружат в воздухе чайки.

– Должно быть, это было хорошее место, чтобы взрослеть, наслаждаться беззаботностью подросткового периода, – замечает Дэр, уставившись на линию горизонта.

Я киваю:

– Ага. Мне не на что жаловаться. Свежий воздух и много воды… Я думаю, могло бы быть лучше только в том случае, если бы я выросла не в похоронном бюро, а в каком-нибудь другом доме.

Я смеюсь над собственными словами, но Дэр смотрит на меня очень серьезно.

– Это и правда было так тяжело? – спрашивает он сосредоточенно и с любопытством.

Я замолкаю. Потому что и правда, было ли это на самом деле тяжело? Действительно ли во всем виноват тот факт, что я выросла в доме при похоронном бюро? Или причина в том, что мой брат страдает ментальным расстройством, из-за чего мы оба стали отшельниками среди одноклассников?

В ответ я пожимаю плечами:

– Я не знаю. Думаю, повлияло все сразу.

Дэр покачивает головой, как бы принимая мой ответ, потому что иногда просто жизнь складывается таким образом, что все накладывается одно на другое. Это будто сложнейший пазл, состоящий из миллиона частей, и если один элемент не подходит, то все остальные уже никогда не помогут собрать полноценную картину.

– Ты никогда не думала о том, что было бы хорошо уехать отсюда? – спрашивает он меня спустя несколько минут. – Я о том, что сейчас это особенно вовремя. Думаю, тебе полезно взять передышку от этого всего… от всех этих смертей. Это пошло бы на пользу тебе и твоему здоровью.

Я сглатываю тяжелый ком, подступивший к горлу, потому что совершенно очевидно, что в течение многих лет это было моей навязчивой идеей. Жить где-то в другом месте, подальше от похоронного бюро. Но здесь я вместе с Финном, и не могу оставить его одного. А теперь, когда наступило наше время отправляться в колледж, мой брат хочет поехать туда без меня.

– Ну, этой осенью я уеду учиться в колледж, – напоминаю я ему, умолчав обо всем остальном.

– Ах да, точно, – произносит он, отклоняясь назад и прижавшись спиной к потрескавшемуся краю корабля. – Ты хочешь туда ехать? Я имею в виду, после всего, что тебе пришлось пережить?

«После того, как умерла твоя мама», – должно быть, хочет сказать он.

– Я должна этого хотеть, – отвечаю я, – жизнь не прекращается, даже когда умирает кто-то очень близкий. Это одна из тех вещей, которым меня научило похоронное бюро. – В моей же голове крутится мысль о том, что моя мама умерла, а жизнь все равно идет своим чередом.

Дэр снова качает головой.

– Да, я думаю, ты права. Но иногда я ловлю себя на мысли, что мне хотелось бы, чтобы мир немного притормозил. Я хочу сказать… да, я продолжаю жить дальше. Но когда моя мама умерла, мне это казалось очень несправедливым, но все вокруг вели себя так, будто ничего не произошло. Двери магазинов были, как и прежде, открыты для покупателей, они, как обычно, торговали всякой ерундой, самолеты продолжали летать, а корабли – выходить в море… Все выглядело так, будто я был единственным во всем мире, кто жалел о потере одного замечательного человека. – Его чувствительность оказывается на виду, и это затрагивает мою душу так глубоко, что я даже не догадывалась, что могу так сердечно сочувствовать кому-то.

Я поворачиваюсь к нему, желая поделиться кое-чем в ответ. Это было бы честно. Покажи мне свое, а я покажу мое.

– Некоторое время я очень злилась на пожилых людей, – смущенно признаюсь я, – знаю, это глупо, но каждый раз, когда я видела на улице стариков с тростью и кислородной маской, я была вне себя от ярости: я не могла понять, почему смерть не забрала их, почему она предпочла мою маму.

На лице Дэра появляется улыбка, и, кажется, от нее по всему побережью разливается свет.

– В этом есть доля здравого смысла, – говорит он мне, – это вовсе не глупо. Твоя мама была слишком молода. А ярость, как говорят психологи, является одной из стадий принятия неизбежного.

Дэр смеется вместе со мной, и от этого мне становится очень хорошо, ведь он смеется не надо мной, а со мной, а это совершенно разные вещи.

– Мне сейчас очень хорошо, – наконец признаюсь ему я, перебирая песок.

Дэр смотрит на меня.

– Я думаю, тебе надо почаще спускаться со своей горы, – заключает он, – серьезно. Неужели тебе самой нравится сидеть в заточении в похоронном бюро? Это как-то нездорово, Калла.

Внезапно я чувствую себя уязвленной его словами.

– Я вовсе не в заточении, со мной мой папа и Финн. А теперь еще и ты совсем рядом.

Дэр моргает.

– Ну да, я вроде как рядом.

– И сейчас мы далеко от похоронного бюро, – добавляю я.

Мы оба замолкаем, глядя на бескрайний океанский простор. Его стальная серость вдохновляет, и время заставляет меня чувствовать себя очень маленькой каждый раз, когда я бросаю взгляд на океан.

– Ты права, – соглашается Дэр, – сейчас мы далеко. – Он проводит пальцем по песку, рисует линию, а затем другую, и она врезается в первую. – И нам нужно почаще выезжать куда-нибудь.

Его последние слова буквально пронзают меня, и я замираю на месте.

Он действительно только что сказал это? Я не ослышалась?

– Ты имеешь в виду, что ты хочешь чаще бывать на пляже? – спрашиваю я неуверенно.

Дэр улыбается.

– Нет. Я хотел сказать, что я бы хотел, чтобы мы ходили куда-нибудь чаще. Вместе.

Нет, я действительно все услышала правильно.

Сердце с силой ударяется о ребра, и я киваю.

– Конечно. Это было бы здорово. Ты не возражаешь, если Финн тоже иногда будет ходить с нами?

Я спрашиваю об этом Дэра, потому что постоянно чувствую вину перед своим братом за то, что так часто оставляю его одного в последнее время.

Он согласно кивает:

– Конечно же, я не возражаю. Я хочу проводить как можно больше времени с тобой, неважно, кого еще ты захочешь видеть рядом во время наших прогулок.

Дэр широко улыбается мне, и на его лице то самое его обезоруживающее выражение, словно говорящее: «Ну-ка, попробуй, дерзни! Брось мне вызов!», и я понимаю, что пропала. Я влюбляюсь в него все сильнее и сильнее с каждым днем, и я абсолютно ничего не могу с этим поделать. Если честно, мне не хочется ничего с этим делать. Потому что это потрясающе.

От корабля «Айрдейл» остался только каркас, поэтому ветер обдувает нас со всех сторон, и Дэр убирает рукой со лба непослушные волосы. Когда он это делает, его кольцо слегка сверкает в приглушенных лучах солнца. Меня с головой накрывает внезапное чувство дежавю, словно я уже видела, как переливается его кольцо, озаряемое дневным светом, словно мы уже были здесь, рядом с кораблем, вместе.

Мы уже были здесь в то же самое время, на этом самом месте.

Это невозможно.

Это невозможно.

Но это так.

Это так, и никак иначе.

Я это чувствую.

Эти мысли наполняют меня до краев, когда я смотрю на него, когда я любуюсь его кольцом, сияющим в свете заходящего солнца, когда я вижу, как развеваются на ветру его волосы.

Дэр опускает руку вниз, и это внезапно нахлынувшее чувство рассеивается, но его едва уловимые частицы остаются во мне, словно слабо ощутимые прикосновения далеких воспоминаний или полузабытого сна.

Я неуверенно смотрю на него, потому что то ощущение было слишком сильным, и я уже знаю, что он скажет дальше. Я знаю это.

«Ты в порядке?» – спросит он.

Мне остается только ждать.

Дэр отклоняется назад и пристально смотрит на меня.

– Ты в порядке?

Я нерешительно киваю, потому что, о мой бог, это именно то, что я и предполагала! Изо всех сил я пытаюсь держать дыхание и напомнить себе, что «это ведь всего лишь дежавю, Калла». Такое бывает. Но последнее время это происходит почему-то слишком часто со мной и с Финном.

К тому же это ощущение было так реально! Я резко мотаю головой, пытаясь стряхнуть с себя всю странность происходящего. Я не могу ускользать от реальности, я не должна становиться такой же, как Финн. Господи!

Дэр накрывает мою руку своей ладонью, и еще несколько минут мы сидим, устремив взгляды на океан.

Его руки теплые и сильные, и я стараюсь погрузиться в это чувство, отгоняя прочь все навязчивые мысли, потому что сейчас ничто не имеет значения, кроме этого момента.

Я наслаждаюсь тем, как Дэр кладет свою руку на мою талию, когда мы возвращаемся обратно к его мотоциклу. Я наслаждаюсь нашей близостью, когда мы усаживаемся и он заводит мотор. Я наслаждаюсь всем происходящим, потому что это по-настоящему прекрасно. Что бы еще ни творилось вокруг, только это имеет значение, и это прекрасно.

Мне кажется, что я парю, когда я сползаю с его байка и стою с ним лицом к лицу.

Мы просто молчим, неловкая пауза повисла в воздухе, будто никто из нас на самом деле не хочет прощаться и заканчивать этот день.

Наконец Дэр улыбается, фирменная улыбка медленно расползается по его лицу, и в уголках глаз появляются маленькие морщинки, которые как будто говорят мне: «Ну-ка, попробуй, дерзни». Он протягивает руку и заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос, и, клянусь богом, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не наклонить голову и не прикоснуться щекой к его ладони.

– Еще увидимся, цветок каллы. – Он произносит эти слова, словно обещание.

Я киваю в ответ и наблюдаю за тем, как Дэр разворачивается и уходит прочь.

Господи, он красив, даже когда идет вдаль, покидая меня.

Вдруг он останавливается и поворачивается ко мне, как будто прочитав мои мысли.

– Калла.

– Да?

– Ты веришь в судьбу?

Я улыбаюсь, потому что этот вопрос кажется мне странным и глупым.

– Я не знаю.

– А я верю.

Наполненная теплом до самых краев, я возвращаюсь к себе в комнату.

Глава 20

Проснувшись утром следующего дня, я сразу слышу фортепианную музыку.

Когда я вспоминаю о том, что на сегодня не запланировано похорон, это кажется мне очень странным. Моя мать была единственной в нашей семье, кто умел играть на фортепиано.

Я выбираюсь из постели и осторожно крадусь по лестнице, направляясь в молельню и не зная, чего мне ожидать. Но никакие предположения не помогают мне подготовиться к тому, что я там увижу.

Дэр сидит за пианино в передней части зала, а солнечные лучи, проникающие в комнату через высокие окна, создают сияющий ореол вокруг его темных волос, словно он был избран самим Господом. Он сконцентрирован на игре, его глаза закрыты, а музыка словно течет по его жилам, пронизывает все его тело подобно крови или кислороду. Будто музыка и есть его жизнь.

Я опираюсь на дверной косяк, наблюдая за тем, как его пальцы ловко перелетают с одной клавиши на другую, извлекая из них бесподобную музыку с мастерством профессионального пианиста. Мне так и не удается распознать композицию, которую он исполняет, но она такая прекрасная и в то же время пугающая и печальная.

Эта музыка идеально подходит для этого дома.

И несмотря на то что Дэр сегодня одет в темные джинсы и свободную футболку, а на его среднем пальце блестит стильное серебряное кольцо, он тоже прекрасно вписывается в окружающее пространство.

Потому что он заставляет фортепиано звучать именно так, как оно должно.

Он играет с благоговением.

Здесь, в молельне, особенно важно с уважением относиться ко всему окружающему, потому что эта комната требует почитания усопших.

На минуту я закрываю глаза, не в силах остановить нахлынувшие на меня грезы: что, если бы с тем же трепетом, с которым он сейчас ласкает клавиши музыкального инструмента, он ласкал бы мое тело. Мои мысли в этот момент напоминают божественную прелюдию, потому что он прикасается ко мне каждую ночь в моих снах. В них он овладевает моим телом, мы становимся единым целым, что приносит мне небывалое наслаждение. Сейчас эти фантазии снова всплывают в моем воображении, я представляю, как его руки скользят по моим бедрам, нежным вихрем пробегают вверх по животу и задерживаются на моей груди. Мои губы подрагивают, приоткрывшись в нестерпимой жажде его поцелуя. У меня перехватывает дыхание, я невольно провожу языком по губам, а мое лицо обдает жаром.

Только спустя несколько минут я осознаю, что музыка прекратилась.

Я открываю глаза и замечаю, что Дэр повернулся ко мне лицом и пристально изучает меня. В его глазах играет огоньками полушутливое любопытство, как будто он догадался, о чем я мечтаю.

Если в моей жизни и была ситуация, когда мне нестерпимо хотелось бы провалиться сквозь землю, то это происходит прямо сейчас.

– Привет, – начинает он разговор, – надеюсь, я тебя не разбудил. Твой папа сказал, что я могу зайти и выпить немного апельсинового сока. А потом я увидел пианино и, кажется… вторгся, куда не следует. Извини.

За его акцент я готова простить ему все. А также за то, что он так искусно играет на пианино. Честно говоря, за это я готова простить ему что угодно: все это делает его, пожалуй, самым потрясающим из ныне живущих мужчин.

– Я вовсе не считаю это вторжением, – говорю я, впрочем, даже если бы это было и так, он был бы самым желанным незваным гостем, – ты прекрасно играл.

Дэр пожимает плечами как ни в чем не бывало.

– Таково было одно из правил моего отчима. Все члены его семьи должны уметь играть на музыкальных инструментах, потому что именно этим и славятся люди высшего общества. – Всем своим видом он дает мне понять, что все это нагоняет на него страшную тоску.

Дэр опускает крышку фортепиано.

Я вскидываю бровь в изумлении.

– Это правда? Я имею в виду, что ты принадлежишь к высшему обществу.

В ответ он улыбается.

– Боюсь, я скорее похож на отброса.

Меня же это не пугает. Если говорить о его бесшабашности и хулиганском характере.

– Твой папа просил передать, что ему пришлось отъехать в город, – сообщает он, начиная медленно двигаться по направлению ко мне. Я не могу не провести параллель между Дэром и грациозным диким котом из тех, что обитают в джунглях: высоким, гибким, стройным и сильным.

Наши взгляды словно связаны неразрывной нитью, которая становится все крепче по мере того, как он приближается ко мне.

Неужели я его жертва?

Господи, мне так хотелось бы в это верить!

В дневном свете его глаза кажутся золотистыми, и я понимаю, что не могу отвести от них взгляда.

– Спасибо, что сказал мне, – произношу я, – готова поклясться, мой брат поехал вместе с ним.

Я предпочитаю не упоминать о том, что прошедшей ночью мой брат спал со мной в одной постели, потому что постороннему это может показаться странным. Как обычно, некоторые вещи мне приходится скрывать, дабы сохранить благоприятное мнение окружающих обо мне.

– Этого я не знаю наверняка, – отвечает Дэр, – я сегодня не видел Финна.

– Я точно тебе говорю, так и есть, – бормочу я.

В моей голове возникает предположение, что на самом деле отец повез Финна на сеанс психотерапии. Поэтому я свободна и могу сконцентрироваться на том, кто стоит прямо передо мной.

Дэр Дюбрэй.

Он улыбается, обнажая свои белоснежные зубы.

– У меня назрел новый вопрос, и я хотел бы тебе его задать, – говорит он.

Я удивленно поднимаю бровь:

– Что, уже? Ты уже задавал мне один всего пару дней назад.

Он слегка усмехается.

– Ага. Но давай не здесь. Я хотел бы задать его где-нибудь в другом месте.

Я жду.

Жду около минуты.

– Но тогда… где? – спрашиваю я наконец.

Его лицо снова озаряет улыбка.

– Не в доме. Где-нибудь на воде.

Я замолкаю на несколько секунд.

– На воде? Ты имеешь в виду, что ты хотел бы поплавать на нашей лодке?

Он кивает.

– Тебя это не затруднит?

Конечно же, нет.

– Это всего лишь маленькая лодка, – предупреждаю его я, – ничего примечательного.

– Это идеально, – отвечает он, – потому что я тоже ничем не примечателен.

Я бы с этим поспорила. Но, конечно же, я предпочитаю не говорить этого вслух. А еще я радуюсь, что легла вчера спать прямо в одежде, потому что так мы сможем отправиться туда сразу, без промедлений. Однако об этом я тоже умалчиваю.

Вместо этого я сразу веду его на улицу, ни секунды не колеблясь, даже когда замечаю, что там идет дождь.

– Мы же все равно пойдем туда? – беспокойно спрашиваю я. – Дождь совсем небольшой, не думаю, что нас настигнут крупные волны.

– Это меня в любом случае не пугает, – усмехается он, – я привык к дождям.

– А, тогда все ясно, – отвечаю я, помогая ему забраться в лодку, – постоянно забываю об этом.

Он делает несколько шагов по палубе, а я тем временем отвязываю трос и бросаю ему. Я запрыгиваю на лодку прямо в тот момент, когда она вот-вот отчалит от берега, и бесцеремонно усаживаюсь рядом с ним.

Он упирается спиной в деревянный корпус, пока я вывожу судно из бухты, а дождь тем временем внезапно прекращается, так же неожиданно, как и начался. Тучи рассеиваются, и солнце освещает все вокруг. Я подставляю свое лицо его теплым лучам.

Кажется, я живу только ради таких моментов, когда моя скорбь отступает, и я начинаю получать истинное наслаждение от чего-то.

И должна признаться, я получаю все большее и большее удовольствие от жизни с тех пор, как Дэр появился на нашей горе.

– Из-за тебя я чувствую себя виноватой, – тихо говорю я ему, открывая глаза.

Дэр удобно раскинулся в моей лодке, закинув ноги на одно из сидений. Он бросает взгляд на меня и хмурится.

– Как такое вообще возможно, цветочек каллы?

Это прозвище, которое он дал мне, заставляет меня снова улыбнуться.

– Потому что из-за тебя я забываю обо всех своих печалях, – просто и коротко отвечаю я.

Нежность блуждает в глазах Дэра за секунду до того, как они снова приобретут обсидиановый оттенок.

– Это не должно заставлять тебя чувствовать вину, – мягко спорит он. – Если честно, эти твои слова делают меня счастливее. Мне совсем не нравится, что тебе бывает грустно. Иди, присядь рядом со мной.

Он распахивает свои объятия, и я опускаюсь на сиденье рядом с ним, крепко прижимаясь к крепкой груди и вслушиваясь в биение сердца. Обе руки Дэра образуют кольцо вокруг моего тела: впервые за всю свою жизнь я оказываюсь так близко к парню. Я рядом с Дэром Дюбрэем, который мог бы заполучить любую девушку, какую только пожелает.

И сейчас, в этот самый момент, он хочет, чтобы именно я была в его объятиях.

Это просто уму непостижимо!

Температура становится идеальной, по мере того как солнце прогревает воздух, проникая сквозь мою футболку и обволакивая мою кожу. Я высовываю одну руку за борт таким образом, что мои пальцы касаются воды, в то время как мое ухо прижато к груди Дэра и я вслушиваюсь в ритмичные удары его сердца.

Бум. Бум. Бум. Бум.

Этот звук заставляет меня вспомнить тот день, когда он бил по деревянной стене сарая.

Поймав себя на этой мысли, я замираю, только мои пальцы остаются на его груди.

Когда это было?

Я отчаянно пытаюсь сфокусироваться на этом воспоминании, вспомнить детали того дня, словно продираясь сквозь непроглядный туман, но единственное, что мне удается выловить, – это живая и реалистичная картинка того, как Дэр яростно наносит удары, один за другим, словно мачете, словно заведенная машина.

– Что случилось? – спрашивает он, глядя на меня.

– Я… – Я даже не знаю, что ему ответить. – Иногда во мне будто просыпаются воспоминания о том, чего не было на самом деле, – наконец признаюсь ему я, и меня совершенно не беспокоит, как я теперь буду выглядеть в его глазах.

Дэр пристально смотрит на меня так долго, как не смотрел никогда, его взгляд такой глубокий, прожигающий насквозь.

– Почему ты считаешь, что их не могло быть на самом деле? – отвечает он мне вопросом.

Я горько усмехаюсь.

– Просто потому, что этого не могло случиться в реальности. Если бы ты мог прочитать мои мысли, то бы понял почему.

– Но ведь я есть в твоих воспоминаниях, верно? – спрашивает Дэр, и каждое его слово входит в меня, словно нож в кусок масла.

– Ага, – отвечаю я, – обычно это так.

Он открывает рот, чтобы ответить мне, но я останавливаю его, потому что он снял свою кофту, и его кожа начала покрываться красноватым загаром.

– Ты не боишься заболеть раком кожи? – спрашиваю я, пристально глядя ему в лицо.

– Не боюсь, – только и отвечает он.

Я не берусь спорить, потому что, если честно, мне очень нравится его обнаженная грудь, и подвижные мышцы на его плечах. Прежде чем вернуться обратно к штурвалу, я задерживаюсь рядом с ним еще на некоторое время только ради того, чтобы прикоснуться пальцами к его татуировке, прочувствовать каждую букву своими руками. Кончиками пальцев я ощущаю, как горяча его кожа, и по телу пробегает дрожь. Мне приходится плотно сжать зубы, чтобы унять ее.

– Я хочу показать тебе кое-что интересное, – сообщаю я, выводя лодку из бухты и направляя ее к небольшому скалистому утесу, расположенному вдалеке.

У нас уходит всего десять минут, чтобы добраться туда, и я стараюсь подвести судно как можно ближе к берегу, чтобы из него можно было сразу сойти на землю.

Я протягиваю руку Дэру, и он охотно держится за нее, поднимаясь по камням вверх и не отставая от меня ни на шаг. Мы как будто взбираемся по огромному скалистому пальцу, растущему прямо из земли, и наша цель – добраться до его конца, который находится на самой вершине.

Наконец мы достигаем нашего пункта назначения, Дэр опускается на землю, и я рядом с ним.

Вокруг нас нет ничего, кроме воздуха и воды, мы здесь совсем одни, и никто не сможет подсмотреть за нами или подслушать разговор. Здесь я не чувствую себя беззащитной рыбкой в большом аквариуме, у всех на виду.

Соленый ветер развевает волосы Дэра, треплет их, и я поворачиваюсь к нему.

– Я хочу использовать свой следующий вопрос, – говорю я ему.

Он ухмыляется.

– Уже? Мне казалось, что прошло всего несколько дней с тех пор, как ты задавала один из своих вопросов.

Я пропускаю его слова мимо ушей.

– Почему ты такой галантный?

На самом деле смысл моих слов скорее следующий: «Почему ты так упорно держишь дистанцию?»

Он меняет положение и садится по-турецки.

– Значит, ты заметила?

По его голосу понятно, что он иронизирует, и я закатываю глаза.

– Серьезно. Почему ты пытаешься заставить меня делать что-то ради моего же блага, когда я сама не горю желанием это делать? Это все ради репутации джентльмена? Может быть, роль галантного юноши вообще переоценена, да и само понятие устарело?

Он усмехается, прикрывая глаза от солнца длинными пальцами одной руки. Я пристально смотрю на сияние его серебряного кольца в лучах полуденного солнца.

– Поверь мне, все не так, как тебе кажется. – Интонация, с которой он это произносит, такая понимающая, такая странная.

Я вскидываю бровь, а он вздыхает.

– Мой отчим, несмотря на богатство и благородное происхождение, совсем не был джентльменом за закрытыми дверями нашего дома. Еще в те времена, когда я был совсем ребенком, я твердо решил, что никогда не стану таким, как он. Мне нравилось читать дневники моей матери, потому что это все, что осталось мне после ее смерти, и она всегда говорила мне, что хотела бы видеть меня джентльменом, когда я вырасту. Она описывала все эти черты с таким… трепетом, что я сразу понял: именно таким я хочу стать. – Он замолкает. – Так что, теперь ты будешь подшучивать надо мной?

Дэр внимательно смотрит на меня: четко очерченная линия подбородка, твердость и решимость в глазах. Внезапно я осознаю, что мне безумно хочется протянуть руку к его лицу и провести тыльной стороной ладони по его колючей щетине.

– Нет, – отвечаю я, – я бы ни за что не стала над тобой насмехаться. Расскажи лучше, зачем ты читал дневники своей матери?

– Потому что она умерла, когда я был маленьким.

Боже, этим рассказом он затронул во мне какую-то скрытую струну, некую часть моей души, отвечающую за материнские чувства, за мое желание защитить его от всех бед, даже от самой себя, если потребуется.

– Что именно делал твой отчим?

Мой вопрос звучит совсем тихо, может, от своей простоты, на что Дэр снова вздыхает.

– Похоже, ты настроена использовать все свои вопросы сегодня.

Я киваю головой в знак согласия, но не иду на попятную.

– Мой отчим, к сожалению, был слишком сильно похож на свою мать. Он был очень расчетливым человеком со стремлением контролировать все вокруг. Он хотел, чтобы все выполнялось именно так, как было нужно ему, любые отступления от нормы были неприемлемы, и тот, кто нарушал установленные порядки, был сурово наказан.

Я нервно сглатываю, замечая боль на лице Дэра.

– Что значит «сурово»?

Он поворачивается лицом ко мне, и его черные глаза прожигают мою душу до самых потаенных глубин.

– Сурово.

Сердце содрогается от этой болезненной чувствительности в его глазах. Он уверен, что научился достаточно хорошо ее скрывать, но это не так.

– А учитывая, что тебе нравится быть хулиганом, ты часто бывал наказан?

Он кивает, устремив свой взгляд вдаль, на бесконечное море, а я беру его за руку, поворачивая кольцо на пальце снова и снова.

– Неужели никто не вмешался? Даже твоя бабушка?

На этот раз его взгляд наполняется еще большим страданием.

– Она бы ни за что не стала вмешиваться. Она никогда не одобряла ни меня, ни моего поведения. Она искренне считает, что я получал по заслугам.

Этот разговор рождает во мне мрачные, пугающие чувства и ощущение непередаваемого страха. Я вглядываюсь в его лицо, в обрывистые линии и острые углы, и сжимаю его руку еще сильнее.

– Ну, если твоя мама умерла, то ты можешь не держаться больше за семью своего отчима. И слава богу! Теперь ты здесь, в Америке, и они больше не смогут достать тебя и сделать тебе больно.

Он вздыхает, но звук получается рваный и тревожный, его тонкие пальцы обвиваются вокруг моих.

– Ты правда так считаешь?

Я уже начинаю отвечать, но он перебивает меня:

– Ты использовала уже большую часть своих вопросов, Калла. Мне кажется, у тебя в рукаве осталась только парочка.

Нервы заставляют мое сердце бешено колотиться, а оно разносит кровь по всему моему телу, и адреналин бежит, бежит, бежит по моим венам. Я пристально смотрю в упор на него, на Адониса, сидящего рядом со мной. Сделай это. Сделай это. Все прекрасное, что в нем есть, задевает меня за живое… его голос, история его жизни, его чувствительность, которую он так усиленно пытается спрятать от посторонних глаз. Все это. И я хочу его. Хочу его целиком.

– Все это время ты был со мной таким джентльменом, – все-таки решаю начать я, прежде чем кончится мой запал, – и вынуждена признаться, от этого меня очень тянет к тебе. В тебе есть что-то очень сексуальное. Ты прекрасен. И я хочу быть ближе к тебе, Дэр. Я хочу этого больше всего на свете.

Дэр сглатывает. Я вижу, как движется адамово яблоко под кожей на его шее, как крепко он сжимает свои колени длинными-длинными пальцами.

– И?.. – нерешительно спрашивает он. – В чем твой вопрос?

Он снова сглатывает ком в горле.

– Будь со мной, – умоляю я его, – сегодня. Прямо сейчас. Прямо здесь, когда нас только двое. Пожалуйста!

Дэр закрывает глаза, и его лицо заливают лучи солнечного света.

– Это не вопрос, – мягко, но решительно заявляет он.

Однако его руки так сильно впиваются в его колени, что костяшки пальцев становятся совсем белыми от напряжения.

Я пододвигаюсь ближе к нему. Близко, близко, еще ближе. Пока наши бедра не касаются друг друга, и мне остается только разжать его ладони. Крепко взяв его за руку, я наклоняюсь и целую его в шею, от плеча, медленно и нежно двигаясь губами к мочке уха.

– Ты согласен быть со мной? Сегодня? – шепчу я.

Сказав последние слова хрипловатым голосом, я отпускаю его руку и касаюсь внутренней стороной ладони его бедра. Пальцами я двигаюсь все выше.

Он закрывает глаза, и я усиливаю хватку.

– Нет, – шепчет он, его голос немного хриплый, от чего звучит еще более сексуально.

– Это не ответ, – говорю я, поглаживая его через плотную джинсовую ткань.

Я осознаю свою женскую силу, она наполняет меня, словно электрический разряд, позволяя мне парить высоко над землей, кружа мне голову, пока внутри меня самой не происходит гормональный взрыв, от которого мои мысли окончательно поглощает туман.

– Я хочу тебя, Дэр, – шепчу я, и мое дыхание становится горячим, а всякая логика и здравый смысл покидают меня.

А затем я целую его, прижимаясь к нему всем своим телом, ныряя языком за его терпкие горячие губы. Его руки ползут вверх по моему телу, пока наконец не приподнимают меня и я не оказываюсь сверху, ощущая его напряжение, его твердость, сконцентрированную ниже торса.

Это я сделала его таким сильным.

Я нервно сглатываю, впитываю в себя его стон, чтобы он остался со мной если не навсегда, то как можно дольше.

– Ты сама не знаешь, чего ты хочешь, – хрипло выдыхает он, прижавшись губами к моей шее.

– Нет, знаю, – тихо настаиваю я на своем, раскачиваясь у него на коленях, сжимая его бедра своими, от чего по нашим телам пробегает тонкая, потрясающая дрожь. – Я всегда хотела тебя.

Он отстраняется, но его взгляд затуманен темной страстью и желанием. Изнутри меня заполняет огромная теплая волна, концентрируясь внизу живота, и я вцепляюсь в Дэра мертвой хваткой.

– Ты уверена?

– Да. – Мой ответ звучит просто и лаконично.

С глухим стоном, больше похожим на рык, он поднимает меня на руки и несет к маленькому островку мягкой почвы и травы. Опустив меня на землю, Дэр встает передо мной на колени.

– Я не должен. – Он из последних сил пытается противостоять мне.

– Тебе придется, – говорю ему я, крепко обнимая его и притягивая к себе до тех пор, пока он не оказывается прямо на мне.

Тяжесть его тела кажется мне драгоценной, идеальной, он словно сливается со мной, мы будто становимся единой сущностью, двигаясь в унисон.

Его язык находит мой, а его руки продолжают исследовать мое тело, каждый его сантиметр, открывая самые потаенные уголки. Моя спина изгибается в его сильных руках, крепко обхвативших меня за талию, когда он находит то место, где сильнее всего сконцентрировано мое желание.

– Пожалуйста! – мягко прошу его я, а мое сердце, кажется, вот-вот остановится.

Наши губы соприкасаются, и я чувствую его улыбку: он знает, как действует на меня его присутствие, он все знает, и ему это нравится.

Дэр наклоняется ко мне и прижимается своим лбом к моему, и я могу почувствовать, как сливаются воедино наши вдохи и выдохи, в то время как его пальцы творят абсолютную магию. Удовольствие захлестывает меня целиком, словно волна, накатившая на берег. У меня не остается больше ни одной здравой мысли, только инстинкты, берущие верх.

Я вцепляюсь в его джинсы, расстегиваю их и отбрасываю в сторону. Теперь он полностью обнажен – в моих руках и в моей власти.

Я не могу дышать.

Я не могу думать.

Я могу лишь двигаться.

Моя рука скользит там, где сконцентрировано его напряжение, сначала нежно и мягко, а затем с каждым новым движением увеличивая амплитуду. Он двигает бедрами, заставляя тем самым двигаться меня, а его глаза плотно закрыты.

– Я так этого ждал, – бормочет он, уткнувшись носом в мою шею, напряженно двигаясь сквозь мои бедра, все ближе, ближе, – так долго!

– Пожалуйста! – повторяю я, обвивая руками его шею, притягиваясь губами все ближе, чтобы ощутить весь его вкус, без остатка.

Он стягивает с меня платье и изучает мое тело, освещенное лучами солнечного света, помогающего ему разглядеть каждую линию, каждый изгиб.

– Ты очень красивая, – шепчет он, а его черные глаза искрятся, – ты гораздо лучше, чем я того заслуживаю.

Безмолвно он отстраняется назад на одно короткое мгновение, и во мне уже начинает подниматься буря негодования. Но затем я слышу шуршание открывающейся упаковки, и Дэр снова приближается ко мне. Он проникает в меня, и я теряю всякую способность думать.

Движения становятся смазанными полосами, обретающими цвет: все мои чувства обострены до предела.

Его руки, его губы, его кожа. То, как он проникает внутрь, а затем обратно. Я же как будто качаюсь на волнах, а его пальцы заставляют меня найти космос в глубинах океана.

– Я… ты… Господи, – только и удается произнести мне, потому что все, что я хотела сказать в этот момент, невозможно выразить словами.

Дэр слегка улыбается и снова проникает глубоко внутрь, вместе со стоном у него с губ слетает мое имя.

– Я хочу, чтобы ты узнала меня, – бормочет он, словно напевая какой-то древний мотив своим хрипловатым голосом, – я хочу, чтобы ты узнала меня!

Мне кажется, сейчас я узнаю его именно так, как желала того долгими неделями. Мы так близко. Происходящее видится мне настолько сакральным, и мне не верится, что это наконец-то происходит. Мне не верится, что все настолько потрясающе, и я не могу сконцентрироваться, не могу сконцентрироваться, не могу сконцентрироваться.

Этот свет, это солнце, это море, запах Дэра, его пальцы, его руки.

Я крепко обхватываю его спину в том месте, где буквы кричат всему миру: «ЖИВИ СВОБОДНО». За всю свою жизнь я никогда не чувствовала себя такой свободной.

А затем мой мир взрывается и рассыпается на миллион осколков, словно в калейдоскопе. Все вокруг наполняют невообразимые цвета и ярчайшие вспышки света.

Я цепляюсь за Дэра на последнем издыхании, пока он наконец не изгибается надо мной, рычит и шепчет мое имя глухим прерывистым голосом, прежде чем упасть на меня сверху и положить голову мне на грудь, продолжая прижимать меня к себе своими прекрасными руками.

Я даже не могу ничего ответить ему. Мои ноги дрожат, а мое сознание кружится в бешеном звездном водовороте. Но постепенно я прихожу в себя, мои мысли вновь начинают выстраиваться в логическую цепочку. Я концентрируюсь на тяжелом солнечном диске, который висит в небесах и отбрасывает свое отражение на воду. Внезапно до меня доходит одна вещь, которую я не осознала сразу. Кое-что, сказанное Дэром на самом пиковом моменте произошедшего, те самые слова, которые я уже однажды слышала в своем сне:

«Ты лучше, чем я заслуживаю».

Глава 21

Мои губы припухли, рот приоткрыт, я пристально смотрю ему в глаза, на это лицо, которое я так люблю, на эти губы, с которых только что слетели слова из моего сна.

Это невозможно.

Этого не может быть.

– Ты… я хочу тебе кое-что сказать. – Мой голос обрывается, и он смотрит на меня вопросительно, улыбка застыла на его губах, как след прежнего очарования, остаток чего-то прекрасного.

Чего-то, что было запятнано уродством.

Неведением.

– Ты сказал, что я лучше, чем ты того заслуживаешь, – произношу я, чувствуя, как дрожит мой голос, и сейчас мне совсем не хочется говорить ему правду, потому что она чересчур безумна. – Почему ты это сказал?

Он пожимает плечами в ответ.

– Потому что ты нежная, честная и очень красивая. Очевидно, что я тебя не достоин.

– Но почему? – настойчиво продолжаю я, не удовлетворенная его ответом, – должна же у тебя быть какая-то причина.

Он медленно качает головой, все так же пристально глядя на меня.

– Это все какая-то бессмыслица! – говорю ему я.

– Иногда вся наша жизнь – бессмыслица, Калла, – так звучит его ответ.

Он отводит свою руку, и тепло его тела покидает меня. Мои пальцы мгновенно замерзают под дуновением промозглого океанского ветра.

Теперь наступает его очередь изучать меня своим взглядом, исследовать линии моего тела в резких порывах воздуха.

– С тобой все в порядке? – нерешительно спрашивает он. – Ты… ты… ты выглядишь какой-то другой.

Я встряхиваю головой.

– Я все та же. Просто… в этих словах я услышала нечто… как будто я уже слышала их раньше. Как будто ты уже говорил их мне когда-то.

Если бы я не знала его достаточно хорошо, я бы сказала, что он побледнел. Дэр медленно мотает головой, какое-то странное выражение запечатлено на его лице.

– У тебя есть предположения почему? – подозрительно спрашивает он, его глаза отливают каким-то потусторонним блеском, а губы плотно поджаты.

– Нет. А у тебя?

Он смеряет меня насмешливым взглядом.

– Откуда же мне знать, что происходит в твоей голове? – произносит он, но его слова звучат как-то расплывчато, неясно, а все его лицо говорит мне об обратном, от чего мои нервы натягиваются до предела.

– Почему ты всегда говоришь загадками? – бормочу я.

Он встряхивает головой.

– Я вовсе не хочу вводить тебя в заблуждение. Просто… я подумал… а, забудь. У тебя и так слишком много причин для беспокойства. Не хочу нагружать тебя еще и своими проблемами.

– У всех свои секреты, – говорю я с отсутствующим видом, сердце в моей груди как будто немеет.

Он кивает:

– Да. Я тоже так думаю.

Моя кровь превращается в лед, сердце тяжелеет, все мое существо наполняет необъяснимый ужас и какие-то дурные предчувствия, хотя всего несколько мгновений назад я была поглощена ощущением потрясающего единения с любимым мужчиной. Теперь же все прекрасное во мне умерло, пало под давлением этого жутковатого выражения на лице Дэра.

– Расскажи мне, – спокойно прошу его я, – я имею в виду твои секреты. Что ты скрываешь, Дэр? Между нами много недосказанности, я вижу это. Поделись со мной.

Он отводит взгляд, полный печали, и от этого мне становится еще страшнее. Мое сердце сбивается с ритма, бешено ударяясь о грудную клетку, пульсируя где-то в области моих висков.

Он явно что-то скрывает.

– Я не могу рассказать тебе. Пока не могу. Сейчас не лучшее время. – Его голос звучит торжественно и в то же время лишен всяких эмоций.

– Наступит ли когда-нибудь это лучшее время, о котором ты говоришь? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

– Не знаю. Я надеюсь на это.

Его ответ мне совсем не нравится.

– Просто мы… я… я доверилась тебе, – бессильно признаюсь ему я, – и понимаю, что у тебя есть какая-то тайна и она касается в том числе. Я не могу… не могу.

Сердце начинает биться еще быстрее, и внезапно на меня накатывает непреодолимая слабость: по скользким камням я начинаю спускаться обратно к лодке, не проронив больше ни единого слова. Последнее время мне все чаще кажется, что в этой истории только один сумасшедший человек – я. У меня создается ощущение, что я теряю рассудок, как будто весь мир состоит из неразрешимых загадок, и я не имею ни малейшего представления о том, как к ним подступиться.

Дэр идет следом за мной, он берет меня за руку, чтобы помочь забраться в лодку.

Молчание между нами напряженное, словно заряженное миллионами электрических частиц, и я не знаю, почему это происходит. Я также не знаю, почему мне все больше кажется, что я стою на краю обрыва и одно неловкое движение может стоить мне жизни.

Когда мы оказываемся на полпути к бухте, Дэр распрямляется на своем сиденье.

– А поплыли в ту маленькую пещерку, которая так тебе нравится, – мягко предлагает он.

Спиной он опирается на корпус лодки, и лучи умирающего солнца красиво играют на обнаженном торсе, а в его глазах столько невыразимой чувствительности и надежды, что у меня не остается сил отказать ему.

Вместо этого я безмолвно разворачиваю лодку в сторону пещеры, и мы плывем туда. Не знаю почему, но мне совсем не хочется находиться здесь. Мне нужно подумать, я должна двигаться дальше. Мне нужно постараться сохранить здравомыслие, потому что мне кажется, что со мной происходит что-то странное.

И я не могу понять, что именно.

Все, что я могу сказать… внезапно я почувствовала себя потерянной.

Дэр держит меня за руку, пока мы шагаем по мелководью в сторону маленького, скрытого от посторонних глаз грота, который я безумно люблю. Не сказав ни слова, я достаю свой клад в виде мешочка с разными приспособлениями и собственноручно делаю факел из обрубков плавучего леса.

В лучах фиолетового света, окутывающих нас целиком, мы сидим друг напротив друга на клочке земли, обнаженном отливом. Из-за горизонта поднимается луна, и с ее появлением это место кажется еще более загадочным и спокойным.

– Ты мне доверяешь? – серьезно спрашивает Дэр, и его глаза кажутся еще темнее, чем всегда, а рукой он убирает выбившуюся прядь волос с моего лба за ухо. – Я имею в виду, ты действительно мне веришь?

Это вводит меня в замешательство: его неуверенность.

Меня пугает тот факт, что в его словах может быть какой-то скрытый смысл.

Я протягиваю руку и провожу кончиками пальцев по четким линиям его лица: по ямочке на его подбородке, мужественной челюсти, высокому лбу.

– Почему я не должна тебе доверять? – наконец спрашиваю я. – Есть какая-то причина, почему я не должна этого делать?

– Ты так и не ответила мне, – говорит он.

– Тогда да, – быстро произношу я, – я доверяю тебе.

Но действительно ли это так?

Дэр смотрит мне прямо в глаза, его ладони лежат на моих коленях.

– Будешь ли ты так же верить мне, если я скажу, что очень хочу все тебе рассказать? Что хочу поделиться с тобой всеми своими тайнами, всем тем, что так интересует тебя… но я не могу.

В его интонации я слышу неподдельное страдание, его голосом говорит боль, но причина никак не открывается мне.

– Может, ты серийный убийца? – спрашиваю я с целью разрядить обстановку, но это не срабатывает: его лицо остается непроницаемым.

– Нет. Просто есть некоторые вещи… о которых мне очень хотелось бы рассказать, но я не могу сделать этого.

Я отпускаю его руки, напуганная тем, что увидела в его глазах.

– Что ты имеешь в виду? – твердо задаю вопрос я. – Расскажи мне обо всем прямо сейчас. Раскрой мне все свои тайны, Дэр.

Он оставляет мои слова без внимания.

– У тебя ведь есть много таких моментов, когда тебе кажется, что это какие-то далекие воспоминания, верно? Воспоминания, которые кажутся невообразимыми.

Я покачиваю головой, потому что внезапно понимаю, что боюсь проронить хотя бы еще одно слово.

– Возможно, я страдаю тем же самым, – тихо продолжает он, в его низком голосе слышна хрипотца, – может, у меня тоже есть такие воспоминания, и мне кажется, что это происходит потому, что на самом деле они реальны, просто ты забыла о них.

Это поражает меня в самое сердце, заставляя замереть на месте, подбросив душу в воздух. Я распрямляю плечи в свете факела.

– Что? – спрашиваю я, не в силах больше скрывать свои эмоции.

Дэр тоже садится ровно и придвигается ближе ко мне, на его лице отпечаток взволнованности и тревоги.

– Есть кое-что обо мне, чего ты пока не знаешь. И если я не расскажу тебе все, если я не расскажу все это прямо сейчас, может произойти нечто ужасное, и только я буду тому виной.

– Так расскажи мне, – шепотом умоляю я его, и от моих собственных слов нестерпимая боль пронзает мое сердце, а затем распространяется по всей грудной клетке, – расскажи мне!

Он протягивает ко мне руку, свет отбрасывает яркий блик на его кольцо, холодное серебро касается моего лица, и всевокругвсевокругвсевокругвсевокруг начинает вращаться в водовороте безумия.

Весь мир вокруг меня накреняется, разбрызгивая свое содержимое, словно огромная чаша.

Осколкиосколкиосколкиосколкиосколки.

Они собираются воедино, а потом снова разбиваются на мелкие кусочки.

Прямо как мое сломанное сознание.

Как сознание Финна.

Я намертво вцепляюсь в него, и все, что имеет значение, и все, что имеет значение, и все, что имеет значение… это его тепло. Дэр помогает мне заземлиться, крепко держит меня в своих руках. Только с ним я в полной безопасности.

Я тянусь к нему своими пальцами и страстно целую.

Его губы такие горячие, твердые и упругие одновременно, и все это кажется мне таким знакомым… желание кипит в нас обоих, и мы обязательно справимся со всем окружающим нас безумием, но только позже, позже, позже. Сейчас же я просто нуждаюсь в нем. Он поможет мне устоять на ногах, сохранить хоть толику моего здравомыслия. Мне просто нужно, чтобы он был рядом со мной.

Его руки скользят по моим ключицам, спускаются вниз по предплечьям, от чего каждая нервная клетка внутри меня пылает, словно в пожаре. Все внутри меня сгорает в беспощадном пламени, кроме желания быть рядом с ним, прямо здесь, прямо сейчас.

– Ты считаешь, что не заслуживаешь меня, – шепчу я, уткнувшись в его шею, – но это неправда. Это я… Это я не заслуживаю тебя.

Я снова целую его в губы, и эти прикосновения заставляют меня чувствовать себя на краю пропасти, потому что он дает мне понять, что желает меня так же сильно, как желаю его я.

– Ты хочешь меня? – настойчиво спрашиваю я, прижимаясь к нему настолько сильно, насколько это возможно. – Я знаю, что хочешь.

– Я всегда хотел тебя, – говорит он хриплым голосом, – всю свою жизнь.

– Сейчас мы только вдвоем, – прерываю я его, – только ты и я. И это единственное, что имеет значение.

Заставь меня чувствовать что-нибудь, помимо боли.

Я опять целую Дэра, и его руки оказываются у меня на бедрах, заставляя меня невольно оказаться вплотную к точке его максимального напряжения. У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю в его глаза: глаза, которые таят в себе тысячи секретов, но которые я люблю больше жизни.

Я люблю его.

– Что бы ни случилось, – шепчу я.

Он прекращает целовать мою шею и отстраняется. А затем поднимает свою руку, чтобы заправить мне за ухо один выбившийся локон. Свет отражается от гладкой серебряной поверхности его кольца снова, и я замираю на месте, не в силах пошевелиться.

Потому что осколки заполняют мое сознание. Осколки моей памяти. Перед моими глазами мелькает картинка, там на лице Дэра то же самое выражение, а его кольцо точно так же сияет в лунном свете, когда он пытается мне что-то поведать. Это его признание, и он сильно встревожен, расстроен, взбудоражен.

Это ночь трагедии. Точнее, этот момент случился до несчастного случая. Я вижу, как движутся его губы, но не могу разобрать ни единого слова. Такое чувство, будто он находится в вихревом тоннеле, а все его слова статичны. Я уже видела эту сцену раньше в одном из своих снов.

Я напрягаюсь в надежде услышать те слова из моего воспоминания.

– Что-то не так? – спрашивает меня Дэр, наклоняясь еще ближе: его горячие губы скользят по моей шее, а руки заставляют отклониться назад.

Нельзя представить себе более неподходящего момента для возрождения моих воспоминаний, но именно сейчас, когда от прикосновений Дэра все мое тело загорается миллионом огоньков, осколки наконец становятся на свои места, склеиваются воедино. Разрозненные кусочки пазла собираются в единую картину. Наконец-то!

Память возвращается ко мне, и я резко вздыхаю от изумления, отстраняясь от него.

– Я вспомнила, – шепчу я.

Дэр замирает в недоумении, искры мечутся в его ониксовых глазах, а его ладони застывают на моих плечах.

– Я знала тебя… так давно… ты… все это время ты был здесь ради меня. Ты приехал сюда из-за меня.

Его глаза закрываются, будто падает занавес, и я понимаю, что права.

Его дыхание сбивается, а руки дрожат, когда он держит меня так крепко, прижимая к себе и отказываясь отпускать даже сейчас.

– У тебя остался один вопрос, Калла, – напоминает он мне, и его голос звучит очень мрачно, – задай мне его.

Итак, несмотря на страх, сковавший мое сердце железными цепями, и кровь, застывшую в моих венах и ставшую льдом… я делаю это.

– Что реально? – в конце концов спрашиваю я, тщательно подбирая слова. – Я уже не могу понять, где проходит грань между жизнью и моими фантазиями. В моей памяти огромные пробелы, а те воспоминания, которые рождаются в моей голове, кажутся мне чем-то невообразимым.

– В них нет ничего невозможного, – опровергает мои слова Дэр, – тебе нужно поверить мне.

– Объясни мне! – прошу я его. – Пожалуйста. Пожалуйста! Я больше не могу все это выносить. Мне нужна правда.

– Откуда начать? – с грустью в голосе покоряется моим уговорам Дэр.

– Начни с той ночи, когда умерла моя мама, – предлагаю я.

Я замечаю колебание в его взгляде, но ему удается собраться с силами.

– Ты хорошо помнишь ту ночь? Ты помнишь кровь на моих руках и лице?

Не дождавшись, пока он закончит фразу, я уже начинаю мотать головой из стороны в сторону, слишком шокированная, чтобы признать это. И не потому, что я не могу ничего вспомнить, а просто потому, что вспоминать не хочу.

– Было очень много крови, – воскрешаю я в памяти тот страшный момент. Кровь сочится по вискам Дэра, стекая на его рубашку.

Я вспоминаю, как его одежда приобретает багровый оттенок, жуткое красное пятно расползается по его груди.

– Я не могла понять, чья это была кровь: твоя или… ее.

– Ни то ни другое, – отвечает он, на его лице тяжелый отпечаток смерти. – Это была кровь Финна.

Но это кажется мне невероятным, потому что смерть Финна была всего лишь плодом моего воображения. На самом же деле погибла моя мать.

– Все это время ты поддерживал меня. – Мои губы дрожат, когда я произношу это. – Ты поддерживал меня, когда я была готова скатиться в бездну. Ты был со мной рядом, когда я так ждала… Финна.

Я так ждала, когда Финн позвонит мне.

Я ждала, и ждала, и ждала.

Где-то вдалеке тревожно выли сирены, а мне оставалось только измерять шагами комнату.

Дэр кивает.

– Я всегда старался поддерживать тебя, Калла.

– Когда пришел отец и сказал… когда он рассказал мне об аварии, все остальное потеряло всякий смысл, – вспоминаю я, уставившись на океанскую даль: Господи, почему я всегда чувствую себя такой крошечной, когда смотрю на этот бесконечный водный простор? – На самом деле все вокруг лишилось для меня прежнего значения. Все, кроме него. И ты тоже исчез из моей памяти, Дэр.

Правда тяжела.

Правда причиняет мне боль.

И теперь она открывается передо мной, словно вспоротая плоть, гладкая розовая мускульная ткань, словно алая кровь.

Дэр закрывает глаза. Свои сияющие черные глаза.

– Я знаю, – мягко произносит он, – ты забыла меня. На несколько долгих месяцев.

Мы знаем это. Мы оба это знаем. Именно поэтому мы сейчас здесь, стоим вместе на краю океана, пытаясь воскресить мои воспоминания. Кажется, они ушли куда-то очень глубоко, словно погрузились в морскую пучину. Они оставались там слишком долго, скрываясь от моих глаз под ужасающей толщей воды.

Сейчас же я изо всех сил пытаюсь вцепиться пальцами в ускользающие воспоминания, вытянуть их обратно. Однако они упорно не желают подниматься на поверхность. Поэтому мне не удается уловить все до единого осколка.

Но кое-что у меня все-таки получается вспомнить.

Горящими глазами я пристально смотрю на Дэра.

– Ты в чем-то признался мне тогда. И это напугало меня.

Похоже, веки Дэра тяжелеют, опускаясь вниз. Может, потому, что на них ложится тяжесть вины?

Он кивает. Всего одно мгновенное, очень короткое движение.

– Ты помнишь, что я рассказал тебе тогда?

Он молчит, а его обжигающий взгляд прикован к моему.

Я прокручиваю воспоминания в своей голове: быстро, быстро, еще быстрее… но мой улов оказывается далеко не завидным. Однако меня озаряет какое-то странное чувство.

И имя этому чувству – страх.

Дэр читает это в моем взгляде и отводит глаза.

– Я пытался все тебе рассказать, Калла, – говорит он, почти умоляя меня, – но ты так и не поняла меня.

Его голос обрывается, и, кажется, мое сердце перестает биться.

– Чего я не поняла? – спрашиваю я излишне формально.

Просто скажи мне.

Он поднимает лицо и смотрит прямо на меня.

– На самом деле это совсем несложно понять, – просто говорит он, – если ты вспомнишь мои слова. Может, ты попробуешь?

Пустым взглядом я смотрю на него.

– Я уже пыталась. Я… мне так и не удалось найти ответ, Дэр.

Голова Дэра безвольно опускается от безысходности: совсем немного и почти незаметно, но я улавливаю это движение. Он разочарован, я буквально чувствую, что он уже готов опустить руки.

Дэр качает головой.

– Ты сможешь, я знаю. Тебе нужно поверить в себя, Калла. Твои воспоминания реальны. Финн действительно умер. Но потом оказался жив.

– Вместо него умерла моя мама. Я думала, что сошла с ума, – бормочу я, – потому что если бы это все оказалось реальным, то получилось бы, что мне каким-то образом удалось обменять жизнь моей матери на жизнь моего брата.

Дэр вздыхает, и с его губ слетает рваный, сдавленный звук. Он пытается коснуться моей руки, но я отдергиваю ее. Он не должен ко мне прикасаться. Он больше не имеет права на это.

– Ты не понимаешь, – тихо произносит он, – ты вовсе не сумасшедшая.

Я пристально смотрю на него.

– Да, ты прав, я не понимаю.

И ты не имеешь ни малейшего понятия о том, каково это.

– Ты поймешь, – устало отвечает он, – клянусь Богом, ты все поймешь.

Комок негодования образуется в горле, в то время как ветерок треплет мои волосы. Я тяжело сглатываю и делаю глубокий вдох, наполняя легкие океанской свежестью.

– Ты вообще любил меня когда-нибудь? – спрашиваю я, ощущая, как слова душат меня, ведь, что бы ни случилось, это единственное, что имеет значение для меня прямо сейчас.

Боль отпечаталась на его лице, неподдельная боль, и я пытаюсь собрать всю свою волю в кулак.

Не делай этого.

Не делай этого.

Не делай этого.

Не делай мне больно.

– Конечно же, я любил тебя, – говорит он быстро и решительно, – и все еще люблю. Прямо сейчас.

Он смотрит на меня умоляюще, и мне так хочется верить ему. Мне хочется, чтобы его слова стали осязаемыми: тогда я могла бы прижать их к своему сердцу, поместить их туда и спрятать в золотом футляре внутри.

Но затем он продолжает свой монолог:

– Тебе грозит опасность, Калла. Тебе нужно уехать вместе со мной. Есть нечто, что тебе нужно знать.

– Теперь я не знаю, где мое место, – всхлипываю я, и Дэр обхватывает меня обеими руками.

– Твое место рядом со мной, – говорит он мне, и его губы касаются моих волос, – ты же не ненавидишь меня, Калла. Ты просто не можешь. Я никогда не лгал тебе. Я пытался рассказать тебе обо всем.

В его голосе звучит страх, я слышу, как сильно он напуган, и это касается какой-то очень нежной и хрупкой струны моей души, скрытого уголка в моем сердце, о котором не знает никто, кроме меня самой. В этом уголке я храню свою любовь к нему. Раньше до него не мог добраться никто – так глубоко он был спрятан, но потом мое сердце разбилось. Во мне проснулись все чувства, все эмоции… именно они всколыхнули воспоминания в моей голове. Что же Дэр сказал мне той ночью?

– Ты сказал мне, что я должна бежать, – внезапно говорю я, и выражение лица Дэра становится еще более печальным, чем прежде.

– Хотел бы я, чтобы ты послушала меня тогда, – произносит он, – потому что теперь слишком поздно. Мы должны вместе во всем разобраться, потому что, если я не смогу защитить тебя, все будет потеряно.

– Ты знаешь о том, что ты мой личный Антихрист? – шепчу я, уткнувшись в его рубашку.

Его руки нежно гладят меня по волосам, спускаются вниз по спине и яростно прижимают меня ближе и ближе.

– Это не так, – отрывисто спорит он, – все слишком сложно, а я бы не хотел, чтобы ты считала меня чудовищем. Один раз я уже упустил свой шанс спасти тебя, но я все исправлю. Клянусь тебе, все наладится.

– Как? – шепчу я, хотя не думаю, что действительно хочу это знать. – Почему ты считаешь, что не смог спасти меня? Разве ты мог мне помочь?

Дэр держит меня за руку.

Его пальцы дрожат, и от этого мне становится страшно.

– Я совершил нечто ужасное, – признается он, выделяя каждое слово, – я не думаю, что ты сможешь простить меня. Но мне нужно все исправить. А чтобы я мог сделать это, мне необходима твоя помощь. Ты должна помочь мне, Калла. Помоги мне спасти тебя.

Спаси меня, и я спасу тебя.

Это фраза из дневника Финна. Это ведь слова Финна, но никак не Дэра.

Не так ли?

Я чувствую… Я чувствую… Я чувствую.

Я чувствую, как меня охватывает волна дежавю. На меня накатывают чувства. Эмоции обдают меня белоснежной океанской пеной. Я силюсь еще раз прожить те мгновения, которые должна хорошо знать. Но почему-то совсем ничего не помню, словно мой мозг превратился в решето и мелкие крупицы просто выпали оттуда, а потом их разнес свежий ветер по всем частям света. Теперь я, наверное, никогда не смогу собрать их снова воедино.

– Что ты сделал? – спрашиваю я его, продираясь сквозь осколки своих мыслей. – От чего меня нужно спасать? Потому что не кажется, что меня можно спасти. Мне кажется, я сломлена.

– Ты ошибаешься, – настаивает он, словно умоляя меня одними глазами о чем-то, – я могу спасти тебя.

Я встряхиваю головой, и это простое движение приносит мне нестерпимую боль.

– Ты любишь меня, – говорит он, и его взгляд будто режет мою душу на мелкие кусочки, – просто ты это еще не осознала.

– Я знаю, – отвечаю я, стараясь отбросить прочь гнетущее чувство, – но…

Но…

Но…

Но я должна обезопасить себя от него.

От Дэра.

Теперь я отчетливо ощущаю это, сильнее, чем когда-либо прежде.

Это тяжелое предчувствие, которое берет начало где-то в моей груди и с каждой клеточкой крови распространяется по всему моему телу. Оно настолько осязаемо, что я могу буквально почувствовать его внутри себя. И я знаю, что оно советует мне опасаться Дэра.

Кажется, это то самое, что люди называют интуицией.

Я притягиваю колени к груди и смотрю в сторону, вдаль, делая глубокий вдох и чувствуя, как все внутри меня дрожит.

– Знаю, мои слова могут показаться безумием, я и сама это понимаю. Но я ничего не могу поделать со своими ощущениями. Мне нужно остерегаться тебя. Я абсолютно уверена в своей правоте. Мое сердце подсказывает, что я должна прежде всего защитить себя от твоего влияния.

Это именно то, что я чувствую. Мой внутренний голос говорит, что это ощущение небезосновательно.

Я чувствую это всем своим существом, опустевшей и продрогшей душой.

Дэр закрывает глаза, и проходит несколько долгих минут, прежде чем он снова их открывает. И теперь я вижу в них лишь пустоту и горечь утраты.

– Хорошо, – так просто звучит его ответ, – защити себя от меня. Черт, да я сам сделаю все, чтобы защитить тебя от меня. Только поехали вместе со мной в Уитли. Там ты найдешь все ответы, которые так отчаянно ищешь. Там найдутся ответы даже на те вопросы, о которых ты пока даже не думала!

– В Уитли? Это то самое поместье, откуда ты родом?

Я внимательно изучаю Дэра: его тело, которое я так люблю, его глаза, в которых мне хочется утонуть, пытаюсь узреть его сердце, которое движет им в стремлении помочь мне, поддержать меня… но в котором спрятано слишком много тайн.

Он кивает так, словно я должна сама знать об этом, будто это само собой разумеется, но у меня складывается ощущение, что даже такое простое движение приносит ему нестерпимую боль. Ему совсем не хочется возвращаться туда, в Уитли, но он готов поступиться своими принципами ради меня. Я ясно вижу это.

– Твой папа хочет, чтобы ты поехала, – добавляет он, – ты можешь сделать это хотя бы ради него?

Зачем моему отцу нужно, чтобы я поехала в Англию?

Ничто не имеет смысла.

Такова история всей моей жизни.

Меня сковывает ощущение страха и паники, оно так сильно сжимает меня в своих тисках, что я готова в любую секунду упасть на колени без сил. Я знаю только… что если я не найду там всех ответов, я лишусь своего разума и закончу прямо как Финн. И мне снова придется начать все сначала, с нуля, с точки отсчета.

Все ответы в Уитли.

Я выдыхаю, только сейчас осознавая, что все это время я стояла, задержав дыхание.

– Хорошо. Я поеду. Но только в том случае, если Финн отправится туда вместе со мной.

Дэр мгновенно соглашается:

– Конечно! Это же очевидно! Ведь он тоже нуждается в моей помощи.

Очевидно.

Глава 22

– Мы живем неподалеку от Хастингса, это рядом с Сассексом, – рассказывает мне Дэр, после того как мы приземляемся в Хитроу и отправляемся в путь, двигаясь в комфортном автомобиле по землям Англии.

Он рассказывает о своей родной стране так, как будто я знаю о ней хоть что-то. Мне остается только понимающе кивать, потому что теперь большая часть из тех вещей, которые мы говорим друг другу, – это ложь и притворство. Мы движемся вперед.

Спустя тридцать минут машина продолжает скользить по гладкой дорожной ленте, но, по крайней мере, я уже начинаю различать крышу какого-то здания вдалеке: заостренные башенки прорываются к небу сквозь кроны деревьев.

Дэр задремал, но затем открывает глаза, выходя из легкой дремоты, и тогда я убеждаюсь в том, что мы почти на месте. Финн все еще спит, поэтому я слегка касаюсь его плеча: просыпаясь, он потирает глаза.

Я вытягиваю шею вперед, чтобы получше разглядеть пейзаж за окном. И когда это наконец удается, увиденное потрясает меня до глубины души, а дыхание буквально застывает у меня на губах.

Это просто не может быть домом моей семьи.

Он огромный, просто гигантский и в то же время жутковатый.

Это старинный каменный особняк, и он потрясает своим великолепием.

Высокая каменная стена простирается в обе стороны так далеко, насколько хватает моих глаз, опоясывая всю территорию поместья, словно гигантское одеяло. Она такая большая, такая тяжеловесная, что на мгновение я задаюсь вопросом, служит ли она для того, чтобы чужие люди не могли попасть вовнутрь или же… чтобы живущие внутри не могли выбраться наружу?

Довольно глупо всерьез размышлять о подобном, я знаю.

Когда мы сворачиваем с дороги, впереди начинают маячить резные чугунные ворота, которые как по волшебству распахиваются перед нашей машиной, будто их подтолкнула невидимая рука. Дымчатые облака тумана поднимаются клубами над землей и просачиваются сквозь ветви деревьев, скрывая то, что находится за воротами.

Несмотря на то что пейзаж на территории поместья преимущественно окрашен в пестро-зеленые оттенки, в воздухе витает что-то очень тяжелое, нечто мрачное. И это связано не только с постоянным дождем, не только с нависшими облаками.

Здесь есть нечто неосязаемое, но весьма ощутимое.

Странный ужас наполняет меня изнутри, когда машина проезжает через ворота на территорию поместья, направляясь к той части, которая до сих пор оставалась невидимой. И несмотря на то что эта самая «скрытая часть» – это всего лишь дом, я думаю, что на самом деле там таится гораздо больше, чем следовало ожидать: нечто подавляющее своим величием.

Пока же я могу разглядеть лишь его маленькие кусочки, выглядывающие на меня время от времени из-за ветвей. Пока мы движемся по дороге, но каждый такой кусочек, даже самый крошечный, заставляет меня замереть на месте.

Крутая крыша, покрытая темной черепицей.

Колонны, башенки и бесконечные болота.

Капли дождя стекают с деревьев, они падают на крышу нашего автомобиля, на дорогу перед нами, и от этого все вокруг сияет каким-то загадочным приглушенным светом.

Здесь сыро и серо, и единственное слово, которое бесконечно вертится у меня в голове, – «готика».

Готика.

Несмотря на всю красоту и экстравагантность пейзажа вокруг, он все же наводит на меня некий священный ужас.

Я пытаюсь сосчитать удары своего сердца по мере того, как мы оказываемся все ближе и ближе к дому. В конечном счете мне удается досчитать до пятнадцати, когда лимузин останавливается у огромной подъездной дорожки, мощенной брусчасткой.

Поместье, которое я вижу перед собой, выстроено из камня и простирается в разные стороны так далеко, насколько только хватает моих глаз. Темные пустоши его окон имеют все возможные формы и размеры.

Раскинувшиеся аккуратно подстриженные лужайки, огромное здание поместья, зеленеющие сады. Грозовые тучи сгущаются над массивным каменным строением, и кое-что я осознаю с предельной ясностью. Пугающее или нет, это поместье, несомненно, громадно, если не сказать больше.

– Наша семья богата? – спрашиваю я, осознавая всю глупость своего вопроса.

Дэр бросает на меня короткий взгляд.

– Ты и вообразить себе не можешь насколько.

Он замолкает, и словно невидимая нить оказывается натянута между нами, связывая нас воедино, но в то же время обвиваясь вокруг и не позволяя нам быть вместе.

– Калла, держи ухо востро, – говорит он мне быстро, – это место… здесь все не то, чем кажется. Тебе нужно…

Джонс открывает мне дверь, и Дэр мгновенно замолкает.

Что мне нужно делать?

– Добро пожаловать в Уитли, – произносит Джонс с легким поклоном.

Мы выходим из машины и оказываемся на улице. Внезапно я осознаю, что чувствую сильную тревогу.

Я в чужой стране, готовлюсь с минуты на минуту встретиться со своей семьей, полностью состоящей из незнакомцев, я абсолютно ничего о них не знаю.

Это оказывает на меня колоссальное давление.

Дэр незаметно для всех быстро сжимает мою руку в своей, и я не сопротивляюсь. Потому что здесь я совершенно одна.

Здесь Дэр и Финн – единственные осколки моей прежней, знакомой сердцу жизни.

Здесь они единственные, кто знает меня.

Конечно же, так было всегда.

Джонс идет впереди нас с багажом в руках. И прежде чем мы успеваем подойти к парадным дверям, они торжественно распахиваются, и маленькая морщинистая старушка появляется на пороге. Ее спина сгорблена: кажется, это всего лишь след, оставшийся от некогда жившей на земле женщины: у нее оливковый оттенок кожи, а ее волосы убраны под цветастый платок, завязанный в узел на макушке. Должно быть, ей уже сотня лет.

– Сабина! – приветствует Дэр пожилую женщину.

Руки старушки обвиваются вокруг его спины, а ее голова с трудом достает до его груди.

– С возвращением домой, мальчик мой, – говорит она низким голосом, будто исходящим из глубин ее хрупкого тела, – я так скучала по тебе!

Дэр отстраняется от нее и бросает на меня короткий взгляд, по которому я могу сделать вывод, что она здесь очень важный человек. По крайней мере, для него.

– Это Сабина. Сабина, познакомься, это Калла Прайс.

Сабина смотрит на меня пристальным взглядом, в нем читается любопытство и глубокая печаль.

– Ты просто живая копия своей матери, – говорит она мне.

– Я знаю, – отвечаю я, и мое сердце ухает вниз от осознания того, что моей мамы больше нет, – рада знакомству.

Я протягиваю ей руку, но она крепко цепляется за нее, вместо того чтобы просто пожать. Уставившись на мою ладонь, она, кажется, внимательно ее изучает, а лицо старушки всего в нескольких сантиметрах от кисти моей руки. Она так крепко держит меня, словно не желает отпускать, и я чувствую, как сходит с ума мой пульс под ее пальцами.

Я не на шутку взбудоражена, но мне остается только ждать.

Не знаю, что еще я могу предпринять.

Крошечная старушка оказывается поразительно сильна, ее хватка ни на секунду не ослабляется, в то время как она что-то выискивает на моей ладони. Кончики ее пальцев исследуют каждую вену и изгиб, а своей кожей я ощущаю ее горячее дыхание.

Финн нетерпеливо покашливает, и только тогда Сабина резко отпускает мою руку и выпрямляется.

Ее взгляд пронзает меня, и я вижу тысячи прожитых жизней в ее глазах. Они обсидианово-черные, и в отличие от большинства пожилых людей они не поблекли с возрастом. Сабина пристально смотрит на меня, и мне кажется, будто она вглядывается прямо в мою душу, читает мои мысли.

Это выводит меня из равновесия, ледяные мурашки пробегают вниз по моей спине, я с трудом держусь, чтобы не сорваться.

Она смотрит на Дэра и тихонько, едва заметно кивает ему.

Если бы я не знала наверняка, то могла бы подумать, что она съежилась.

Что за черт?

Но у меня нет времени на размышления, потому что Сабина разворачивается на месте и приглашает нас следовать за ней в дом.

– Пойдем. Элеанора уже заждалась вас, – торжественно объявляет она, с трудом распахивая перед нами тяжеловесные двери парадного входа.

Дэр вздыхает.

– Мне кажется, было бы неплохо прежде отдохнуть. Перелет был очень утомительным, Сабби.

На лице старушки появляется нотка сострадания, но она остается неумолима.

– Извини, Дэр. Она настояла на том, чтобы встретиться с вами троими сразу.

Дэр снова вздыхает, но нам не остается ничего иного, кроме как послушно следовать за Сабиной через громадные коридоры. По мраморному полу и пушистым коврам, мимо обитых панелями из красного дерева стен и экстравагантно драпированных штор под роскошными люстрами, состоящими из миллионов сияющих кристаллов. Мои глаза расширяются с каждым шагом по мере того, как мы все дальше и дальше углубляемся в пучину дома. Я никогда в жизни не бывала в таком богатом поместье: что уж говорить, я даже не видела такого по телевизору.

Но несмотря на внешнюю изысканность, здесь царит почти гробовая тишина.

Здесь все словно замерло.

Жить здесь, наверное, это что-то сродни жизни в мавзолее.

Мы останавливаемся перед массивными двухстворчатыми дверями, деревянную поверхность которых украшает великолепная орнаментная резьба. Сабина дважды стучит, и женский голос откликается изнутри:

– Войдите.

Эти слова звучат ужасающе формально.

Сабина распахивает перед нами двери, и мы в ту же секунду оказываемся в потрясающе огромном кабинете. Стены богато расписаны и украшены патиной, и со всех сторон комнату опоясывают книжные полки, до предела заставленные сотнями сотен книг в кожаных переплетах.

За массивным столом из вишневого дерева лицом к нам восседает женщина, ее спина обращена к высокому окну.

Ее лицо сурово, а волосы потускнели. Но даже сейчас заметно, что когда-то они были ярко-рыжими. Они собраны в строгий пучок, каждая прядь лежит на своем месте. Ее кашемировая кофта застегнута на все пуговицы, и единственным украшением ей служит утонченная жемчужная нить. Руки без колец и перстней сложены на столе прямо перед ней, она замерла в ожидании.

В ожидании нас.

Как же долго она прождала нас, сидя в этом самом положении? Месяцы? Годы?

По какой-то неведомой причине я чувствую удушье, подступающее к самому горлу. Мне кажется, что стены кабинета сжимаются вокруг меня. Я не в силах пошевелиться. Дэру приходится буквально затаскивать меня в комнату за руку, затем он тянет меня еще сильнее, чтобы хоть как-то привести меня в движение.

Мне кажется, что я теряю способность дышать, словно, если я подойду к ней хоть на шаг ближе, случится нечто очень плохое.

Нечто ужасное.

Это просто мои глупые мысли, нелепые и смехотворные, и Дэр бросает на меня косой взгляд.

Мы останавливаемся перед ее письменным столом.

– Элеанора, – обращается он к ней сдержанно.

Их отношения не назвать теплыми, в них нет любви или душевности. Я это ясно вижу. Я это чувствую. Это ощущение витает в воздухе, в формальности разговора, в холодности каждого сказанного слова.

– Адэр, – кивает в ответ женщина.

Никаких объятий, никаких улыбок. Несмотря на то что, должно быть, прошло около года с тех пор, как она видела его в последний раз, эта женщина даже не утруждает себя тем, чтобы подняться с места в знак приветствия.

– Познакомьтесь, это ваша бабушка, Элеанора Саваж, – обращается к нам Дэр, стараясь тщательно подбирать слова.

Элеанора пристально смотрит на меня, словно сканирует от макушки до пяток. Мое лицо вспыхивает.

– А ты, наверное, Калла.

Я киваю.

– Можешь называть меня Элеанорой. – Она бросает беглый взгляд на дверь. – Подожди снаружи, Сабина.

Не сказав ни слова, Сабина пятится назад и исчезает за дверью, плотно закрывая ее за собой. Элеанора переносит все внимание на нас.

– Сочувствую вашей утрате, – говорит она мне чопорным голосом, в котором нет и следа живых эмоций, сочувствия или скорби, несмотря на то что погибла не только моя мать, но и ее дочь.

Она снова поднимает на меня взгляд.

– Пока вы здесь, Уитли будет вашим домом. Вам запрещается заходить в комнаты, которые не имеют к вам непосредственного отношения. Вы можете гулять по территории или пользоваться конюшнями. Вам также не следует общаться с сомнительными личностями, поэтому вы можете ездить по своим нуждам на нашем автомобиле. Джонс отвезет вас куда угодно. Устраивайтесь здесь, привыкайте к жизни вдали от города, и вскоре мы с вами обсудим все вопросы наследования имущества. Так как вам обоим уже исполнилось восемнадцать, у вас есть определенные обязательства перед этой семьей.

Она замолкает, многозначительно глядя сначала на меня, а затем на Финна.

– Да, вам пришлось пережить серьезную потерю, но жизнь продолжается. И вы тоже научитесь жить дальше.

Она отводит свой взгляд от нас, переводя внимание на бумаги, лежащие на столе.

– Сабина, – зовет она, не глядя на нас больше.

Очевидно, это значит, что разговор окончен.

Сабина возвращается за нами, и мы спешно уходим вслед за ней, обрадованные тем, что наконец-то освободились от необходимости общаться с этой отвратительной женщиной.

– Ну, она приятная, – бормочу я.

Дэр поджимает губы.

– Я бы так не сказал.

И это еще весьма лестно с его стороны.

Этот момент, он кажется мне очень приятным, но приходится отбросить нахлынувшее ощущение душевной близости.

Я не могу.

Я не могу.

Сабина останавливается перед двойным дверным проемом с деревянными створками.

– Это были покои вашей матери, – сообщает она, – теперь они принадлежат тебе, Калла. Комнаты Финна будут в другой части коридора. А спальня Дэра в противоположном крыле дома. – Проговаривая все это, Сабина словно ожидает от меня какой-то особой реакции, но, не получив ее, ей остается только продолжить: – Ужин состоится в семь в столовой. Не опаздывайте. А теперь вам следует хорошенько отдохнуть.

Она разворачивается и уходит прочь по коридору, шаркая по полу своими крошечными ножками. Финн отправляется к себе в комнату, а Дэр смотрит на меня сверху вниз, такой высокий и стройный.

– Если хочешь, я могу побыть с тобой.

– Нет, – незамедлительно и твердо отвечаю я.

Он будто бы немного пугается и делает едва заметный шаг назад, продолжая смотреть на меня свысока.

– Просто… мне нужно побыть одной, – добавляю я.

И пока еще я недостаточно сильна, чтобы противостоять тебе.

Разочарование на секунду мелькает в его глазах яркой вспышкой, но, к счастью для него, он решает не давить на меня. Он лишь проглатывает свою обиду и кивает:

– Понятно. Я выжат как лимон, поэтому, пожалуй, вздремну перед ужином. И я бы советовал тебе поступить так же. Думаю, ты очень устала.

Я киваю, потому что в этом он, несомненно, прав: я ужасно утомилась. Он уходит, и я остаюсь совсем одна в длинном безмолвном коридоре.

Делаю шаг к входу в свою комнату, затем еще один, но клянусь всем, что есть ценного в моей жизни: я не могу сдвинуть дверную ручку ни на один миллиметр. Что-то тяжелое сгущается вокруг меня, обволакивает со всех сторон: наверное, мой собственный ужас. И я просто не могу сделать это.

Выражение лица Элеаноры всплывает в воображении, то, как она испытующе смерила меня своим взглядом, и я снова не могу дышать. Что-то обрушивается на меня – то самое мрачное нечто, которое я чувствовала по пути сюда. Мне кажется, оно здесь, толкает меня, я ощущаю его ледяные прикосновения.

Я знаю, все это не имеет ни толики смысла.

Что-то затягивает меня.

Оно зовет меня прямиком в комнаты, в которых когда-то давно жила моя мать.

Оказавшись там, я наконец опускаюсь в кресло, со всех сторон окруженная воспоминаниями о ней.

Глава 23

Покои моей матери такие же огромные, как и вся остальная часть дома. На стенах нет никаких постеров, которыми обычно украшают свои комнаты подростки, никаких сердечек с блестками, розовых телефонов или маленьких плюшевых подушечек.

Комната выглядит изысканно: зеленые стены, светлая массивная мебель. Тяжеловесная кровать накрыта несколькими слоями толстых одеял, сшитых из ткани того же зеленоватого оттенка, что и стены. Все здесь выглядит успокаивающе.

Но это отнюдь не детская, не комната подростка и даже не спальня молодой женщины.

Здесь не хватает духа юности.

Но несмотря на это, я ощущаю присутствие мамы во всех этих вещах.

Каким-то образом.

Вдруг я замечаю, что окружена окнами.

Они тянутся вдоль одной из стен, высокие, поднимающиеся от пола до самого потолка. Сквозь них в комнату проникает сумеречный свет, и я чувствую, будто я на виду у целого мира. Поднявшись на ноги, я задергиваю все шторы.

Теперь я чувствую себя немного более защищенной.

Мои чемоданы заботливо оставили рядом с дверью, поэтому я собираюсь с силами и начинаю разбирать их. Туалетные принадлежности я отношу в роскошную ванную комнату, и, стоя на белой мраморной плитке, я могу представить здесь мою маму так же реалистично, словно она все еще жива.

Что она по-настоящему любила, так это принимать ванну, а ванна здесь просто королевская.

Я представляю, как она сидела в ней часами, читая какую-нибудь хорошую книгу, и на глаза наворачиваются слезы.

Ее больше нет.

И я знаю это.

Я открываю дверь туалета, и на мгновение, всего лишь на одно мгновение, я могу поклясться, что уловила в воздухе аромат ее духов.

Она носила один и тот же парфюм ровно столько, сколько я ее знаю.

Я замечаю полку на одной из стен, и на ней стоят те самые ее духи.

Ее аромат.

Я прижимаю к груди заветную баночку, стараясь вдохнуть в себя побольше заветного запаха, и вместе с ним в мою душу, словно огненная буря, врывается поток воспоминаний о ней. О том, как моя мама смеялась, как она готовила печенье, о том, как она улыбалась, глядя на меня из-за страниц своих книжек.

Чувствуя, как горят от слез мои глаза, я возвращаю пузырек на место.

Он уже не вернет ее.

Я развешиваю свои блузки, футболки, кофты.

Раздается стук в дверь, и Сабина заходит в мою комнату с подносом в руках. На нем маленький чайник и чашечка.

– Я принесла тебе немного чаю, – говорит она тихо, опуская поднос на стол, – он тебя немного взбодрит. Путешествия никогда не бывают легкими.

Принять утрату близкого человека – вот что точно не легко.

Но конечно же, я не говорю этого вслух.

Вместо этого я улыбаюсь и благодарю ее.

Она наливает чай в мою кружку и протягивает ее мне.

– Это поможет тебе отдохнуть. Он успокаивает нервы.

Я делаю глоток, а Сабина поворачивается спиной ко мне, и ее взгляд падает на мои опустевшие сумки.

– Я вижу, ты уже разобрала свои вещи. Эта комната ничуть не изменилась с тех пор, как твоя мама уехала от нас.

Я держу чашку с чаем на своих коленях, крепко обхватив ее пальцами в попытке согреться, потому что от промозгло-колючего английского воздуха они совсем замерзли.

– Почему она уехала отсюда? – спрашиваю я, потому что мама никогда не рассказывала мне об этом. Она не рассказывала мне ничего о доме, в котором провела все свое детство.

Сабина поднимает на меня взгляд, и когда она вот так смотрит на меня, мне снова кажется, что она проникает прямиком в мою душу, открывает ее своими морщинистыми пальцами.

– Она уехала, потому что была вынуждена сделать это, – просто отвечает Сабина, – Уитли оказался слишком тесным для нее.

Эти слова вовсе не являются ответом по своей сути. Хотя чего еще я могла ожидать.

Сабина садится рядом со мной, поглаживая меня по колену.

– Здесь ты у меня немного наберешь в весе, – говорит она мне, – ты такая же худенькая, как твоя мама. Немного отдохнешь и сможешь увидеть вещи такими… какими они являются на самом деле.

– Так какие же они на самом деле? – спрашиваю я, внезапно чувствуя нахлынувшую на меня волну усталости.

Сабина внимательно смотрит прямо мне в глаза и издает смешок, похожий на кудахтанье.

– Дитя, тебе нужно отдохнуть. Ты вот-вот растаешь прямо у меня на глазах. Иди сюда. Приляг.

Она укладывает меня на кровать и укрывает одеялом, натягивая его до самого подбородка.

– Ужин в семь, – напоминает мне она, перед тем как выйти из комнаты, – но прежде тебе нужно поспать.

Я пытаюсь.

Честно, я очень стараюсь уснуть.

Я закрываю глаза.

Я расслабляю руки, ноги – все мышцы, которые есть в моем теле.

Но сон все никак не приходит ко мне.

В конце концов я оставляю свои тщетные попытки уснуть, встаю, открываю шторы и выглядываю на улицу.

За окном тихий вечер, небо уже совсем темное. Здесь так рано темнеет!

Деревья раскачиваются на холодном влажном ветру. Снаружи промозгло: настолько, что пробирает до самых костей. Я чувствую это даже сквозь оконное стекло и потираю плечи, чтобы хоть чуть-чуть согреться.

Моя кожа покрывается мурашками.

Волоски на шее встают дыбом.

И даже звезды, кажется, усмехаются мне.

Я отворачиваюсь от них, прохожу через всю комнату и беру одну из книг, стоящих на полке.

Джейн Эйр.

Это очень подходит под ту атмосферу, которая царит в Уитли с его раскинувшимися повсюду мхами и непрекращающимся дождем.

Я открываю книгу и на форзаце читаю написанные ручкой строки.

«Калле. Всегда сохраняй боевой дух, чтобы отстаивать свое право жить свободно, и силу, чтобы справляться с тем, что должно».

Чернила уже начали стираться, и я с нежностью провожу по ним кончиками пальцев.

Послание мне? Это выглядит так, словно моя мать знала, что я буду здесь, словно она специально оставила именно эту книгу в этой самой комнате на одной конкретной полке.

Я сажусь с книгой в кресло, распахивая перед собой страницы, пытаясь впитать глазами те слова, в которые когда-то вчитывалась моя мать.

Но я успеваю добраться лишь до той части, в которой Джейн провозглашает, что она ненавидит долгие прогулки и промозглый воздух в послеобеденные часы, когда мой слух улавливает нечто.

Я что-то чувствую.

Какое-то рычание пронзает меня до самых костей.

Низкий пугающий звук, вибрирующий где-то в области моих ребер.

Я буквально подскакиваю на месте и озираюсь по сторонам, но, конечно же, я все еще одна в комнате.

Но рык раздается снова, глухо и протяжно.

У меня перехватывает дыхание. Книга громко ударяется о пол, упав вниз страницами.

Внезапный приступ паники охватывает меня, горячий, молниеносный.

Мне нужно бежать отсюда.

Не знаю почему.

Это просто ощущение, поселившееся в моем сердце, нечто, что заставляет меня уносить свои ноги из спальни моей матери, прочь, в бесконечно длинный коридор, потому что нечто готовится наброситься на меня в любую секунду.

Я чувствую, как оно гонится за мной.

Я чувствую его смрадное дыхание на своей шее.

Без оглядки я бегу все дальше и дальше по коридору, через весь дом до самых парадных дверей.

Мне нужно дышать.

Мне нужно дышать.

Мне нужно дышать.

Жадно глотая ртом воздух, я бесцельно прогуливаюсь вокруг дома, шагая вниз по вымощенной булыжником дорожке. Я стараюсь успокоить дыхание и унять дрожь в руках, пытаясь собраться с мыслями и убедить себя, что мое воображение просто сыграло со мной злую и нелепую шутку.

Нет ни единой причины бояться.

Я просто смешна.

Возможно, этот особняк и правда кажется на первый взгляд странным и негостеприимным, но это тоже дом. Просто не мой. Но все в порядке. И со временем я привыкну жить здесь.

Я оглядываюсь назад через плечо и не нахожу там ничего подозрительного.

Я больше не слышу того жуткого рычания, а его вибрации не пронзают мое тело насквозь. Вокруг меня нет ничего, кроме приглушенного сумеречного света и звезд, отчаянно пытающихся прорваться сквозь толщу облаков.

Огромное поместье пугающе нависает надо мной, и я поворачиваю назад, обнаруживая, что нахожусь прямо перед гаражом с семью воротами. Все они закрыты, кроме одной двери.

К моему удивлению, из этой двери выходит человек.

Парень.

Мужчина.

На нем мешковатые темно-серые штаны и толстовка, но все его движения необычайно грациозны. Ему очень легко удается двигаться между падающих на землю теней, словно именно здесь, в Уитли, его место, его дом. Хотя я понятия не имею, кто он такой, я ни разу его не видела, однако у меня возникает смутное ощущение, что я не совсем права. Я чувствую это, я чувствую это, я чувствую это.

– Эй! – пытаюсь окликнуть его я.

Он останавливается, мгновенно замирая на месте, но так и не поворачивается ко мне лицом.

Во всем происходящем есть нечто странное, что выводит меня из равновесия, все мое тело напрягается, потому что… что, если его не должно быть здесь?

– Эй, – нехотя повторяю я, и мурашки сбегают вниз по моей спине.

Шаг за шагом я отступаю назад.

И стоит мне только моргнуть…

Он исчезает.

Я пристально смотрю на пустое место и усиленно моргаю.

Его нет, как и секунду назад.

Он мог проскользнуть в щель между зданиями, но зачем ему делать это?

Я слишком встревожена, чтобы пытаться выяснить это, поэтому спешу поскорее вернуться в дом. Но едва я делаю несколько шагов, когда две гигантские тени появляются из-за деревьев и несутся прямо на меня, тяжело дыша и преграждая мне путь.

Мне кажется, я вот-вот превращусь в камень, потому что передо мной два самых огромных пса, которых мне когда-либо доводилось видеть за всю мою жизнь.

– Все в порядке! – говорю я им, пока они пристально изучают меня своими темными глазами. – Я должна быть здесь! Я не грабитель!

Они пристально смотрят на меня.

Я смотрю на них в ответ.

А затем один из них подходит ближе ко мне и начинает лизать мою руку, проскальзывая своей громадной головой под мою ладонь. Он словно узнал меня, словно больше ни за что не станет на меня нападать.

– Кастор! – раздается голос Сабины из-за моей спины. – Поллукс!

Собаки переключают все свое внимание на нее, и когда старушка приказывает им «сидеть», они послушно выполняют команду.

Сабина переводит взгляд на меня.

– Прости, если они испачкали тебя, – говорит она, – эти псы охраняют наше поместье, и, как ты, должно быть, уже успела заметить, они не всегда аккуратны в общении.

Я следую за ее взором и обнаруживаю грязные следы от лап на своих коленях, только когда это случилось?

– Они замечательные, – отвечаю я, потому что на самом деле серьезного вреда они мне не причинили.

Если честно, несмотря на свои гигантские размеры, у них потрясающе милые морды. Сабина ведет себя так, словно каким-то образом предугадывает, о чем я думаю.

– Они не кусаются, – сообщает она, – да, внешность у них довольно пугающая, – на несколько секунд она замолкает, – но если тебе будет угрожать опасность, они отдадут за тебя свои жизни.

За меня?

Прежде чем я успеваю задать ей хоть один вопрос, она уходит в дом, а собаки послушно следуют за ней. В конце тропинки, у входа в здание один пес останавливается и поворачивает голову в мою сторону. Я же пытаюсь усмирить свое волнение.

Но почему я так взволнована?

Ведь это просто собаки.

А тот парень, которого я встретила, должно быть, садовник или что-то в таком духе.

У меня нет ни единого повода для тревоги.

Однако мне все никак не удается успокоиться, даже после того, как я умываю лицо холодной водой. Собираясь покинуть свою комнату, я высовываю голову из-за двери, чтобы оглядеться. Вокруг ничего странного.

Со вздохом я запираю дверь в свою спальню. Бросив взгляд на часы, я обнаруживаю, что сейчас всего половина седьмого. Еще несколько минут я могу посвятить отдыху, и я очень благодарна за это воле случая.

Потому что, по всей видимости, моя акклиматизация на новой земле проходит не так уж успешно.

Глава 24

Я спускаюсь в огромное фойе Уитли, и едва успеваю ступить на холодный мраморный пол, как моментально мое тело оказывается парализовано холодом, который буквально пронизывает меня до костей. Постараюсь описать мои ощущения так, чтобы они точно были понятны всем и каждому: в Орегоне я жила в похоронном бюро – Уитли же гораздо, гораздо хуже.

Финн берет меня за руку, замечая дрожь в моих ногах.

– Ты в порядке? – шепчет он, глядя на меня своими пронзительными голубыми глазами.

Я киваю.

Естественно, мне проще солгать ему. Я не в порядке. Да и с чего мне должно быть хорошо здесь?

Я стою около большого окна фойе и вглядываюсь в поросль мха за стеклом. Меня до дрожи пугают эти английские болота, эти огромные поля, все эти пейзажи, которые нагоняют тоску. Это заставляет меня печалиться, размышлять о Шарлотте Бронте и ее Джейн Эйр.

Не знаю, почему я ассоциирую себя именно с Джейн. Она славилась неброской внешностью, о себе бы я этого сказать не могла. Мои волосы цвета огня, а глаза словно ярчайшие изумруды. Я не чувствую ни капли тщеславия, признавая это, потому что, несмотря ни на что, наша внешность – это то, на что мы никак не можем повлиять. Меня можно назвать хорошенькой, но я этого не заслужила. Я просто родилась такой, унаследовав красоту своей матери. Внутренние качества – вот что, на мой взгляд, по-настоящему важно и достойно уважения. Джейн Эйр невероятно сильна духом, и мне хотелось бы верить, что и я тоже. И эта самая сила заслуживает гораздо большего уважения, чем миленькое личико.

Честно говоря, я почти мечтаю о том, чтобы не быть красивой. Внешность заставляет меня чувствовать себя неловко. Люди часто пялятся, и у меня постоянно возникает ощущение, что они делают это, потому что у меня на лице написано, что я сумасшедшая.

Сумасшедшая.

Сумасшедшая.

Сумасшедшая.

Прямо как мой брат.

Это похоже на шепчущее эхо, проносящееся по залам и комнатам Уитли, по всем окружающим территориям. Все постоянно так испытующе смотрят на нас: на моего брата и меня. Как будто хотят узнать, кто из нас сломается первым.

– Я пойду прогуляюсь немного, – говорю я Финну.

Он высоко задирает нос.

– Одна? Ты же можешь заблудиться.

– Нет, все будет хорошо. Я просто хочу поскорее освоиться здесь.

– Я пойду с тобой.

– Нет, лучше иди поешь. Мне просто нужно подышать свежим воздухом пару минут, Финн.

На этот раз он кивает, потому что прекрасно понимает меня.

Я выскальзываю на улицу, подальше от жуткой атмосферы этого дома.

Прохладный ветер треплет мои волосы по мере того, как я ухожу все дальше и дальше в поля. Мне кажется, здесь никогда не бывает по-настоящему тепло. Но дождь увлажняет травы и листву, от чего все вокруг выглядит очень пышным. Зеленым, цветущим, пестрым. Это то, что Финн называет «viridem». Зеленый всегда означал жизнь.

Постепенно брусчатка, которой вымощены все тропинки в поместье, сменяется мелкой галькой. Это значит, я далеко ушла от дома. Через минуту я оказываюсь на развилке. Одна дорожка ведет к лесному массиву, а другая – к красивому каменному строению у самой линии горизонта, скрытому туманом и зарослями плакучих ив.

Оно крошечное и загадочное, прекрасное и старинное. И, конечно же, мне нестерпимо хочется рассмотреть его поближе. Без какой-либо задней мысли я направляюсь вперед по тропинке.

Чем ближе я подхожу к таинственному домику, тем сильнее закипает во мне любопытство.

Почти поравнявшись с ним, я чувствую запах мха, отголоски плесени и сырости, которые обычно наполняют комнату, что долгое время пустовала. Вместе со смрадными запахами гниения меня окутывает какое-то гнетущее чувство. Когда я открываю дверь, мне кажется, будто тяжелая ноша наваливается на мои плечи. Мой взгляд падает на надпись «САВАЖ», выгравированную на деревянной доске. Неуверенным шагом я ступаю в комнату, которая, как мне кажется, не видела живых людей уже много лет.

Но определенно она видела смерть.

Я в мавзолее.

Проведя все свое детство и юность в похоронном бюро, я научилась неплохо разбираться во всем, что касается смерти. Я знаю, как она выглядит, как она пахнет и даже какова она на вкус, потому что все это витает в воздухе.

И здесь она снова сгущается вокруг меня.

Пол вымощен камнем, но, так как сюда не проникает ни единого луча света, мягкий зеленый мох растет повсюду: я чувствую его зыбкую поверхность под своими ногами. Стены тоже сделаны из массивных каменных панелей, и в них обозначились множество ниш, в которых хранятся останки членов семьи Саваж. Должно быть, здесь собраны десятки поколений, и это не оставляет никаких сомнений в том, что наша семья жила в Уитли издревле.

Ближе всего ко мне расположен Ричард Саваж I, мой дед, а следом Ричард Саваж II, мой дядя. Когда он умер? А рядом с ним покоится Оливия.

Оливия.

Я пробегаю пальцами по ее имени, вычерчивая каждую букву, впитывая в себя холод и твердость надгробной плиты.

Что мне о ней известно, кроме того, что она, должно быть, была матерью Дэра?

Почему она занимает такое важное место в моих воспоминаниях?

Может быть, Дэр унаследовал ее глаза или цвет волос? Может, она была для него единственным лучом света в его мрачном мире? Или, может, с ее кончиной исчезло все его желание жить?

Я не знаю.

Касаясь пальцами стены, я прохожу через всю комнату, взирая на своих предков, покоящихся в тишине этой усыпальницы.

Тишина здесь такая абсолютная, что у меня почти звенит в ушах.

Из-за приоткрытой двери на темный пол падает тонкая полоса света, и в тот самый момент, когда я сильнее всего концентрируюсь на этом ярком пятне посреди всеобщей тьмы, я впервые слышу шепот:

– Калла.

Я судорожно оборачиваюсь назад, но не нахожу там ровным счетом ничего.

Мурашки сбегают ледяным потоком вниз по моей спине и покрывают мои руки. Я беспокойно озираюсь по сторонам. Единственные присутствующие здесь люди давно мертвы.

Но… я могу поклясться, что расслышала этот шепот с кристальной ясностью.

Я слышу голоса.

Это пугает меня не на шутку, но не так сильно, как тот факт, что мне кажется, будто я уже где-то слышала этот шепот.

– Эй, – произношу я, отчаянно желая, чтобы кто-то оказался рядом, желая увидеть живого человека, который мог меня окликнуть.

Но никто не отвечает на мой зов.

Конечно же, никого нет.

Я одна.

Я прикладываю ладонь к стене и пытаюсь сделать глубокий вдох. Не может быть, чтобы я оказалась сумасшедшей. Это один из самых главных моих страхов, кроме страха потерять моего брата, конечно же.

Краем глаза я замечаю какое-то движение и тут же пытаюсь сфокусироваться на нем.

Бутоны гвоздик и траурные цветки лилий, белые и красные. Сквозняк разметал их по полу. Похоронные цветы.

С трудом сдерживаясь, чтобы не подпрыгнуть от ужаса на месте, я смотрю на них, а затем наклоняюсь. Я пропускаю один лепесток сквозь пальцы, ощущая его бархатисто-нежную текстуру. Всего какой-то крошечный момент назад его здесь не было. Ни одного цветка здесь не было, но теперь я отчетливо вижу их, они разбросаны повсюду.

Они образуют дорожку к одному из захоронений в стене.

Адэр Филипп Дюбрэй.

Мое сердце отбивает один тяжелый удар за другим, когда я обращаю внимание на эту табличку, когда я пробегаю кончиками пальцев по совсем недавно выгравированным буквам. Его второе имя совпадает с именем моего отца.

Но этой плиты не было здесь раньше.

Что за чертовщина?

Я судорожно глотаю воздух, бросая взгляд на вазу со свежим букетом, стоящую прямо под табличкой с его именем.

Здесь даже нет порослей мха, по чему я могу судить, что захоронение было создано совсем недавно. Но это невозможно, чтобы здесь был захоронен Дэр, потому что я видела его не далее чем прошлым вечером. С ним все хорошо, с ним все хорошо, с ним все хорошо.

Прикасаясь ладонью к его имени, пытаясь разубедить себя в реальности того, что находится у меня прямо перед глазами, я внезапно начинаю видеть картины у себя в голове: передо мной предстают образы, запахи.

Море, утес, машина.

Кровь, скрежет металла, вода.

Дэр.

Он весь в крови.

Он весь в крови.

Он весь в крови.

Все вокруг поглотил огонь.

Пламя охватило каменные стены.

Словно оно отчаянно жаждет вырваться наружу.

Едкий дым душит меня, и я сгибаюсь от приступа кашля.

Мои губы жадно глотают воздух.

Я моргаю, и видение рассеивается.

Моя рука лежит на гладкой пустой стене, на ней больше нет имени Дэра.

Цветы тоже исчезли.

Я снова одна.

На полу не видно разметавшихся лепестков и бутонов.

Я не могу дышать.

Я не могу дышать.

Я не могу дышать.

Я сумасшедшая.

Это единственное разумное объяснение.

Я бросаюсь к двери и в следующую секунду остаюсь под знойными лучами солнца. Только бы оказаться подальше от этого мавзолея, подальше от смерти. Я стремительно кидаюсь обратно к замку Уитли, но спотыкаюсь о камни.

– Калла, – кто-то зовет меня по имени, и я боюсь оборачиваться, боюсь, что снова никого не увижу там, боюсь, что этот оклик опять окажется плодом моего воображения.

Неужели именно это испытывает Финн изо дня в день? Неужели я тоже ступила на эту скользкую дорожку? Это словно кроличья нора, и я тот самый кролик: я безумна.

Но затем я вижу Дэра, он такой же высокий, такой же сильный, как и всегда, и я бросаюсь в его объятия, не думая о том, что должна держаться от него подальше.

Он обвивает меня руками, и я утопаю в его запахе, таком приятном и таком знакомом. Мои веки блаженно опускаются.

– Ты в порядке! – говорю я ему, говорю я самой себе. – С тобой все хорошо.

– Да, я в порядке, – отвечает он в замешательстве, а его руки тем временем успокаивающе поглаживают меня по спине, прижимая мое тело так близко к себе. – Тебе показалось, что со мной случилось что-то плохое?

Я снова воскрешаю в своей голове то видение, в котором его имя было высеченно на могильной плите. Я вздрагиваю, изо всех сил пытаясь оттолкнуть эту страшную картину прочь, прочь из моего подсознания.

– Нет. Я… нет.

Он обнимает меня еще несколько минут, а затем отстраняется, заправляя выбившуюся прядь волос за мое ухо.

– С тобой все нормально? Тебя не было несколько часов.

Несколько часов? Как такое возможно? Небо над нами начинает вращаться тысячей вихрей, и я снова прижимаюсь к нему, чтобы устоять на ногах.

Я слышу биение его сердца, оно колотится очень быстро, потому что Дэр напуган.

Он боится за меня, потому что ему знакомы эти симптомы: он уже видел их, когда общался с моим братом.

– Все хорошо, Калла, – бормочет он, но я отчетливо слышу беспокойство в его голосе, – все хорошо.

Но по его интонации я могу сказать, что на самом деле это не так.

Ментальные заболевания передаются генетическим путем.

Я кролик.

И я безумна.

– Твоего отца звали Филипп? – спрашиваю я неуверенно, и он смотрит на меня сверху вниз.

– Да.

– И моего так же.

– Я знаю, – говорит он, – но вещи не всегда являются тем, чем кажутся, Калла. Ты ведь помнишь об этом?

Это звучит так глупо. Моего отца зовут Филипп, и его отца тоже звали Филипп. Это стоит просто принять как факт. Дэр приобнимает меня одной рукой за плечи, пока мы возвращаемся к дому, и я чувствую, как время от времени он бросает на меня тревожные взгляды.

– Прекрати, – наконец говорю ему я, когда мы проходим через сад, – со мной все нормально.

– Я понял, – соглашается он, – конечно же, с тобой все нормально.

Но он знает меня достаточно хорошо, чтобы в глубине души понимать, что это не так.

Сабина сидит, опустившись на колени перед дверью библиотеки, и копается, в богатой почве английских земель. Она оборачивается на нас через плечо. Когда ее взгляд падает на мое лицо, ее глаза превращаются в узкие щелочки, и она поднимается на ноги.

– С вами все в порядке, мисс Прайс? – спрашивает она своим низким голосом.

Мне хочется солгать ей, сказать, что я в полном порядке, но я уверена, что она без труда заметит разницу. Если честно, когда она вот так пристально смотрит на меня своими внимательными темными глазами, мне кажется, что она видит меня насквозь.

Поэтому я не утруждаю себя враньем.

Я просто встряхиваю головой.

Она понимающе кивает.

– Пойдем со мной.

Мы следуем за Сабиной в заднюю часть дома, туда, где находится ее комната. Она маленькая и мрачная, окна занавешены цветастыми шторами, повсюду какие-то загадочные символы и пестрые украшения, зеркала, ловцы снов и звезды.

Я потрясена увиденным и замираю на пороге, разглядывая все это буйство мистицизма и мрачных красок.

Она замечает мое выражение лица и пожимает плечами.

– Я румынка, – объясняет она мне, но, заметив мое замешательство, со вздохом продолжает: – я из Румынии. Цыганка. И я ни капли этого не стыжусь.

Ее голова высоко поднята, а ее подбородок уверенно выдвинут вперед, поэтому я могу точно сказать, что она ничего не стыдится. Она гордится.

– Вы и не должны, – уверяю я ее слабым голосом, – это ваше наследие, и это потрясающе.

Она выглядит удовлетворенной моим ответом: тем, что я не смотрю на нее свысока из-за ее происхождения.

В ее глазах множество нерассказанных историй и неразгаданных тайн, в них я вижу, что она знает гораздо больше, чем я. Возможно, она знает даже больше обо мне, чем я сама.

Я понимаю, это звучит безумно.

Но совершенно очевидно, что я сама безумна.

Сабина отводит меня к бархатному креслу и мягко подталкивает меня к нему. Она бросает взгляд на Дэра.

– Оставь нас, – спокойно просит она его, – пусть она побудет со мной. С ней все будет хорошо.

Он немного колеблется, глядя на меня, но я киваю ему.

Со мной все будет хорошо.

Я в это верю.

Он выскальзывает за дверь, и мне совсем не хочется, чтобы он уходил, но так нужно. Потому что Дэр – важное действующее лицо во всем, что творится вокруг, – я это чувствую. И я не могу ему доверять. Мне говорит об этом мое сердце.

Сабина суетливо возится вокруг, и пока она занята этим, у меня есть немного времени, чтобы оглядеться по сторонам. На столике рядом со мной разложены карты Таро, образуя какую-то странную фигуру, словно своим появлением я прервала сеанс гадания.

Я тяжело сглатываю подступивший к горлу комок, потому что нечто висит в воздухе.

Нечто таинственное.

Спустя пару минут Сабина протягивает мне чашку:

– Выпей. Это лимонный бальзам с ромашкой. Он помогает пищеварению, а также успокаивает нервы.

Я не утруждаю себя лишними расспросами. Наверное, это было слишком ясно написано на моем лице.

Я делаю глоток отвара и буквально через секунду ловлю на себе ее взгляд.

– Лучше?

Я киваю.

– Спасибо.

Она улыбается, выставляя напоказ свои жуткие зубы. Я отвожу взгляд, а она что-то ищет в своем шкафу. Наконец она достает оттуда то, что искала, и протягивает мне коробку:

– Принимай каждую ночь. Это поможет тебе уснуть. – Я вопросительно смотрю на нее, и она добавляет: – В ночи ты свободна, дитя.

Я понятия не имею, что она подразумевает под этим, но принимаю эту неподписанную коробку в дар, и она качает головой.

Я снова бросаю взгляд на ее стол.

– Вы можете предсказывать судьбы, Сабина? – Я чувствую себя довольно странно, так серьезно рассуждая об этом. Но на лице старушки не дрожит ни один нерв, когда я это произношу.

– Я читаю карты, – кивает она, – как-нибудь я прочитаю и твои.

Даже не знаю, хочу ли я знать, что они расскажут ей обо мне.

– Вы читали карты Дэра? – спонтанно спрашиваю я, даже не знаю зачем.

Сабина смотрит на меня своими всезнающими черными глазами.

– Этот мальчик не нуждается в предсказаниях. Он сам творец своей судьбы.

Я не имею ни малейшего представления о том, что она имеет в виду, но я киваю так, будто прекрасно все поняла.

– Теперь с тобой все будет в порядке, – говорит она мне.

Ее лицо всегда выражает какую-то неземную мудрость, и это внушает мне доверие. В ее ауре есть что-то очень успокаивающее, нечто, что создает особую атмосферу. Раньше я почему-то не замечала этого.

– Моя мама никогда не говорила мне о вас, – бормочу я, – мне это кажется странным, потому что я думаю, что она наверняка любила вас.

Сабина смотрит куда-то вдаль.

– У твоей мамы не осталось приятных воспоминаний, связанных с этим местом, – тихо произносит она, – но я хорошо знала ее.

– Понятно, – неуверенно говорю я. – Сабина, и все же почему моя мама уехала отсюда? И почему моего папу зовут так же, как отца Дэра?

Сабина выглядит такой всезнающей, когда она опускается обратно в свое кресло.

– Твой отец, если говорить о том человеке, которого ты имеешь в виду, фактически не является твоим отцом, – просто отвечает она, и я пораженно глотаю воздух, а по рукам пробегает мелкая дрожь, которую я чувствую, даже крепко вцепившись в подлокотники своего кресла.

– Что вы имеете в виду?

– Филипп вырастил тебя как собственную дочь. Но на самом деле ты являешься дочерью другого человека – Ричарда Саважа.

Мое дыхание.

Мое дыхание.

Мое дыхание.

– Моего дяди?

Я не могу.

Я не могу.

Я не могу.

Сабина кивает, и в ее движениях нет ни малейшего колебания, словно это всего лишь одна из неотъемлемых сторон жизни, словно в этом нет ничего противоестественного.

– Да. Так было необходимо. Твоя мама поступила так, как требовалось.

– Требовалось для чего?

Я все еще слишком потрясена, меня начинает тошнить, и Сабина протягивает мне миску, в которой оказывается все содержимое моего желудка.

– Твои мама и дядя были вместе: так ты была зачата, – рассказывает она, – а потом твоя мама полетела во Францию со своим любовником, и там она зачала еще одного ребенка. Позже она родила двойню… Тебя и Финна. Но вы рождены от разных отцов.

– Филипп, – не отстаю я, – Филипп отец Финна? И в то же время он также и отец Дэра?

Сабина кивает, довольная тем, что я уловила ее мысль:

– Да. Они сводные братья.

– И Финн мой близнец только наполовину?

Она вновь кивает:

– Так бывает очень редко, так что ты смело можешь считать себя особенной.

Я боюсь спрашивать что-то еще, но я все равно делаю это:

– Но почему?

Сабина наливает еще чаю в мою кружку и протягивает мне, и я не могу не выпить его, потому что он успокаивает меня, успокаивает меня, успокаивает меня, а в данный момент я на грани истерики и могу надеяться только на его чудесную помощь.

– Потому что ты наследница Иуды, а также Авеля. Кровь, которая течет в твоих жилах, настолько древняя и могущественная, насколько это только возможно. Твой брат же одновременно наследник Каина и Авеля. Если он будет принесен в жертву, круг наконец замкнется.

– Какой еще круг? – спрашиваю я, и мои губы немеют, немеют полностью.

– Каин убил своего брата, – отвечает она, – после того, как Авель принес жертву Господу, Каин так ему завидовал, что не смог придумать ничего лучше, кроме как убить его. Тогда Бог потребовал другую жертву от этой семьи, настоящую жертву: того, кто будет рожден среди ярости и страдания, чтобы расплатиться за прегрешения отцов.

– Я не понимаю, – шепчу я, – я ничего не понимаю.

– Естественно, ты не понимаешь, – покачивает головой она, – хотя Дэр все прекрасно понимает, потому что он происходит от Саломеи. Она заточила проклятие Иуды в кольцо. То самое кольцо, которое ты вернула Дэру. Вы все прокляты, и только ты можешь положить этому конец, сделав правильный выбор, не предав наших предков. В Румынии говорят, что проклятия реальны, Калла. И, конечно же, теперь я тоже в это верю.

– Я…

Я не могу даже пошевелить губами.

– Все сходится один к одному, Калла, – добавляет Сабина, – так было испокон веков. Сделай правильный выбор, и тогда все это закончится.

Возможно, она добавляет снотворное в свои чаи, потому что я обнаруживаю себя послушно кивающей ей в ответ. Я замечаю, что сама начинаю верить каждому ее слову.

Но когда я возвращаюсь к себе в комнату, мне в голову приходит мысль, что, наверное, то, что только что произошло в комнате Сабины, было плодом моего воображения. Саломея? Каин и Авель? Иуда? Древние библейские проклятия и могила Дэра?

Это все слишком невероятно. И верования румынов не имеют ничего общего с реальностью.

Я в полном замешательстве, как любой здравомыслящий человек. Все эти дни мне не удавалось хорошенько выспаться.

Очевидно.

Это кажется мне логичным объяснением.

Я поднимаю руку, чтобы заправить прядь непослушных волос за ухо, и в этот момент замираю на месте.

Мои пальцы пахнут гвоздиками и лилиями, цветами, которые я видела на могиле Дэра.

Это все произошло на самом деле.

Глава 25

– Мы родственники, – сообщаю я Дэру, мой голос звучит настойчиво, и я опускаю ладонь на свою грудь, – мы не можем… не можем… не можем быть вместе.

Лицо Дэра пронизывает нестерпимая боль: он все знал.

– Ты знал, – шепчу я, и сердце ударяется о мои ребра так больно, больно, еще больнее, а он смотрит на меня, и в его взгляде столько страдания и искренности.

– Все меняется, – отвечает он мне, и я презрительно фыркаю, потому что мы уже были вместе. Но я все еще люблю его больше всех на свете после Финна.

Я все еще люблю его, все еще люблю его, все еще люблю его.

– Господи, лучше бы я умерла, – издаю я протяжный стон и отталкиваю его, но он встряхивает меня за плечи так сильно, сильно, сильнее.

– Никогда больше не смей так говорить! – взрывается он. – Никогда! Нам приходилось переживать еще более ужасные вещи, и в этом шторме мы тоже устоим, Калла! По сути, мы не являемся родственниками. Хотя согласен, ситуация и правда сложная.

Я смотрю на него, и мне кажется, что мои глаза вот-вот лопнут от боли и печали.

– Я не хочу жить, если мы не можем быть вместе. – Мои слова сочатся истинным негодованием, так может звучать только правда. – Я это точно знаю.

– Все будет по-другому, – настаивает Дэр, и мне снова кажется, что он что-то скрывает от меня.

Что-то.

Что-то.

Что-то.

– Что ты имеешь в виду? – на мгновение меня наполняет надежда.

– Я бы хотел тебе все рассказать, но это то, о чем ты должна узнать сама, – говорит он мне, – ты должна сама все увидеть, иначе ты просто не поверишь. Это непростая правда, все слишком сложно, но тем не менее реально.

Его пальцы переплетаются с моими, и я не чувствую, что это как-то неправильно – именно так и должно быть.

Он притягивает меня к себе и целует, его губы такие теплые, а дыхание такое горячее, и кажется, что наши тела сливаются воедино в этом объятии.

– В этом нет ничего неправильного, – произносит он, и его губы движутся вдоль моей щеки, – или тебе это кажется неправильным, мой цветок каллы?

Нет.

Господи.

Нет.

Это именно то, что нужно.

Его широкая ладонь ложится мне на спину, и он шепчет:

– Никогда больше не говори, что хочешь умереть, Калла. Ты не должна приносить себя в жертву. У тебя иная судьба.

– Откуда тебе знать, что для нас уготовила судьба? – С этими словами я отстраняюсь, чтобы увидеть реакцию на его лице: оно такое серьезное, такое серьезное, такое серьезное.

– Потому что я просто знаю.

– Это не ответ, – спорю я.

– И тем не менее это так, – отвечает он.

В следующую минуту его руки опускаются, и он направляется в сторону дома.

Я остаюсь в полном одиночестве, и ответы слышатся мне с верхушек деревьев, они дразнят меня из-за зарослей мха, и мне срочно нужно поймать их. Я должна найти все ответы, потому что мой разум ускользает, ускользает, ускользает от меня, и если в моей голове не сформируется цельная картина, то я лишусь рассудка окончательно.

Я знаю это.

Я знаю это.

Поэтому я разыскиваю своего брата и настаиваю на том, чтобы мы вместе занялись поиском правды. Финн любит меня, поэтому безропотно следует за мной, несмотря на сомнения.

Я стою на границе леса, деревья сгибаются надо мной, что-то нашептывают мне, покачиваются на ветру. Слова застывают на моих губах:

– Один к одному к одному.

– Что это значит? – спрашивает Финн, стоя со мной плечом к плечу.

Он не бросит меня даже сейчас, когда он, должно быть, полностью уверен в том, что я такая же сумасшедшая, как и он сам.

«Мы должны поддерживать баланс друг друга», – вот что он сказал мне вчера, когда я поведала ему о том, что произошло в комнате Сабины и в мавзолее.

Я смотрю на него.

– Не знаю, что все это значит, но эта фраза постоянно звучит у меня в голове, снова и снова.

Финн бросает на меня встревоженный взгляд, он напуган, а его бледная рука крепко сжимает мою.

– Плохо все это, Калла, – произносит он, но на самом деле ему вовсе не обязательно говорить мне об этом, потому что я и сама все прекрасно понимаю.

Конечно же, я все понимаю.

Я ступаю в мшистые заросли леса, погружаясь в холодные тени папоротников, и не знаю почему, но ясно чувствую, что должна быть здесь.

– Не ходи туда, – предупреждает меня Финн, призывая вернуться назад: на этот раз он не пойдет за мной, – мне там не нравится.

– Мне тоже, – отвечаю я, продолжая шагать в лесную глушь, потому что меня тянет туда, словно тросом или невидимой пуповиной.

Финн остается на месте, его лицо выражает крайнее беспокойство, но он не может пойти за мной, и я вовсе не осуждаю его за это. Лес наполняет меня каким-то гнетущим ощущением, здесь все мрачное, пугающее.

Здесь что-то есть.

Оно спрятано здесь специально для меня.

Впереди я вижу тень, она покачивается и скользит.

Я следую за ней, не в силах устоять на месте. Она ныряет за деревья и выплывает обратно, и я делаю точно так же.

И затем, наконец, наконец…

Она исчезает, и я снова одна.

Я чувствую неподвижность леса, я буквально ощущаю ее вкус. Я в полном, абсолютном одиночестве.

Я озираюсь по сторонам, поворачиваюсь вокруг своей оси и внезапно обнаруживаю, что со всех сторон от меня находятся обугленные куски древесины, выстроенные строго по окружности: я стою посреди огромного кострища.

Я замечаю что-то среди горсти пепла: нечто коричневое, покрытое дубленой кожей и, судя по виду, очень старое.

Я наклоняюсь, чтобы дотронуться до этого предмета, но обжигаю пальцы.

Угли все еще горячие.

Я снова встаю на ноги и подталкиваю книжицу найденной на земле палкой, высвобождая ее из кучи золы, туда, где ее не сможет тронуть жар угасающего огня.

Дневник распахивается листами кверху, и самая первая его страница смотрит прямо на меня, я узнаю неровный почерк своего брата.

Дневник Финна Прайса.

Я хмурю брови, сводя их к самому центру лба, и делаю глубокий вдох: зачем Финну было приходить сюда?

Я жду, пока промозглый ветер охладит страницы, и, несмотря на то что многие из них обожжены и безвозвратно испорчены огнем, некоторые все еще могут мне о чем-то рассказать.

NOCTE LIBER SUM NOCTE LIBER SUM

В НОЧИ Я СВОБОДЕН.

ALEA IACTA EST. СМЕРТЬ ПРЕДРЕШЕНА.

Жребий брошен.

Жребий брошен.

Serva me, servabo te.

Спаси меня, и я спасу тебя.

Спаси меня.

Спаси меня.

Спаси меня.

Мое дыхание становится тревожным и тяжелым. Я не могу, не могу, не могу.

Потому что то же самое говорила мне Сабина: слово в слово, в разное время и в разных местах.

Зачем она рассказывала то же самое моему брату?

Что все это значит?

Страницы совсем истончились, и их уголки рассыпаются прямо в моих пальцах, потемневшие, съеденные огнем, но я все еще могу разобрать большую часть написанного.

Я ТОНУ. ТОНУ. ТОНУ.

IMMERSUM. IMMERSUM. IMMERSUM.

КАЛЛА СПАСЕТ МЕНЯ, ИНАЧЕ Я УМРУ Я УМРУ Я УМРУ.

SERVA ME, SERVABO TE.

СПАСИ МЕНЯ, И Я СПАСУ ТЕБЯ.

СПАСИ МЕНЯ.

СПАСИ МЕНЯ.

СПАСИ МЕНЯ, КАЛЛА.

И ТОГДА Я СПАСУ ТЕБЯ.

Со страниц на меня смотрят схематично нарисованные фигуры и символы, некоторые лица грубо перечеркнуты, и я не помню, чтобы его дневник был наполнен настолько нездоровыми и жуткими записями, когда я случайно прочитала его тогда, давно. Если бы я увидела такое, то отдала бы его прямо в руки нашим родителям, потому что это, это, это какое-то безумие.

Я смотрю на одну из картинок: на ней изображены два мальчика и девочка. Один мальчик полностью перечеркнут жирными штрихами, но я все еще могу различить его глаза – его черные, как ночь, глаза. Я знаю, что этот мальчик – Дэр. Финн перечеркнул Дэра.

ОДИН К ОДНОМУ К ОДНОМУ.

СМЕРТЬ ПРЕДРЕШЕНА ЖРЕБИЙ БРОШЕН.

ОДИН К ОДНОМУ К ОДНОМУ,

ЖРЕБИЙ ПАДЕТ НЕ НА МЕНЯ.

ЖРЕБИЙ ПАДЕТ НЕ НА КАЛЛУ.

ОДИН

К

ОДНОМУ

К

ОДНОМУ.

Я замираю на месте, по мере того как невероятно мощное ощущение паники рождается в глубине моего живота и поднимается к груди, где норовит разорвать сердце на части. Мне кажется, что чьи-то пальцы, покрытые черной слизью, берут меня за плечи и с силой встряхивают, сильно, сильно, сильнее, пока мои зубы не начинают скрежетать.

СМЕРТЬ – ЭТО НАЧАЛО.

НАЧАЛО

НАЧАЛО

Я должен начать.

Я роняю дневник на землю и бросаюсь бежать назад, проскальзывая сквозь густую поросль деревьев. Тонкие ветки больно ударяют меня по лицу, обдавая холодными каплями росы. Но это сейчас не имеет никакого значения.

Теперь я понимаю, почему Финн не пошел вместе со мной.

Он прекрасно знал, что я найду его дневник и постараюсь предотвратить попытки совершить какую-нибудь ужасающую глупость. И по его записям я могу заключить… он верит во все, что говорила мне Сабина. Жертва должна быть принесена, и он не хочет, чтобы этой жертвой стала я.

СМЕРТЬ – ЭТО НАЧАЛО. Я ДОЛЖЕН НАЧАТЬ СНАЧАЛА.

Жертва.

Жертва.

Я – жертва.

Мы должны расплачиваться за грехи наших отцов.

Я рожден во грехе.

Я принесу себя в жертву.

Слова проносятся сквозь мое сознание, снова и снова, даже когда я вырываюсь из плена деревьев. Я сразу же вижу его. Я вижу Финна, и он убегает прочь от меня плечом к плечу с мальчишкой в капюшоне. Плечом к плечу со Смертью.

Я вбегаю вслед за ними в замок Уитли, быстро взбираюсь вверх по лестнице и влетаю в комнату Финна. Она пуста… передо мной только Поллукс и Кастор. Финн запер их в своей комнате, и на это может быть только одна причина: он не хочет, чтобы они погнались за ним.

– Вперед! – строго приказываю им я. – Вперед, ищите Финна!

Они пулей выбегают из комнаты, их огромные тела с грохотом несутся по коридору. Я пытаюсь следовать за ними настолько быстро, насколько хватает моих сил. Врезаюсь в Дэра в тот момент, когда он поворачивает за угол.

– Что за черт? – спрашивает он, находясь в полном замешательстве, но я отталкиваю его прочь со своего пути.

– Мой брат в беде! – кричу я на бегу через плечо.

Он не задает ни единого вопроса, но я слышу его позади себя: он бежит следом, тяжело дыша. Но я не должна обращать на него внимание сейчас. Все, что мне нужно, – это следовать за собаками. Я мчусь за ними через весь дом, я мчусь за ними через сады, и я вижу, как кончики их хвостов исчезают за воротами Уитли.

– Калла, подожди! – Дэр хватает меня за руку. – Давай возьмем машину.

– Нет времени, – бормочу я, но он тянет меня к обочине.

– Тогда поехали на скутерах. Иначе мы никогда их не догоним.

Старые скутеры стоят прямо рядом с воротами, и я не знаю, почему их не загнали в гараж, но я благодарна, что сейчас они оказались под рукой, а батарея полностью заряжена. Я вдавливаю педаль газа, трогаясь с места на полной скорости. Дэр едет рядом со мной на втором, и мы мчимся вперед, за псами, которые несутся вверх по витиеватой горной дороге.

Наши скутеры издают свистящий звук и начинают откатываться назад, потому что подъем слишком крутой. Я слезаю со своего, бросив его на обочине, и бросаюсь бежать. Мне тяжело дышать, потому что что-точто-точто-что-точто-то вот-вот случится. Я чувствую это. Я чувствую это.

Мой брат.

Мой брат.

Эти слова рефреном звучат в моей голове, и я не могу ни на чем сфокусироваться, кроме своего движения. Когда наконец мне удается достичь вершины, я вижу Финна.

Он стоит на самом краю, псы же остановились на бегу, и мы все замерли в ожидании.

– Не делай этого! – в отчаянии умоляю я, потому что на его лице абсолютная серьезность, а кожа мертвецки побледнела. – Я не знаю, что тебя подтолкнуло к этому, но, пожалуйста, остановись! Ты мне нужен.

– Я должен спасти тебя, – просто отвечает он, и его голос напрочь лишен каких-либо эмоций, и даже страха нет в его глазах – я вижу полное отсутствие испуга. – Это должен быть я. Мне всегда это было известно. Дэр рассказал мне об этом уже очень давно.

Его черные кеды балансируют на грани пропасти, и он поднимает руки высоко над головой.

– Я люблю тебя, Калла, – говорит он мне, – я умру за тебя. Я должен сделать это, чтобы ты осталась жива.

Все пролетает у меня перед глазами, словно в замедленной съемке, и он бессильно падает назад, будто собирается плюхнуться на кровать, но вместо мягкой перины позади его ждет бездна и смерть.

Я подбегаю к краю и смотрю на все сверху: он беззвучно ударяется о воду. Абсолютно беззвучно. Как такое вообще возможно?

Дэр хватает меня за плечи, и я кричу, кричу, кричу. А затем я вижу две черные вспышки, летящие с обрыва прямо рядом со мной.

Кастор и Поллукс.

Они словно ныряют в воздух с какой-то только им известной целью, и мне на ум приходят слова Сабины:

«Он готов умереть за тебя».

Может, они решили умереть за Финна?

Псы ударяются о поверхность воды, и этот звук я слышу отчетливо, я же срываюсь с места и бросаюсь бежать к подножию скалы, стремясь поскорее оказаться рядом с моим братом. Как только мои ноги касаются мокрого песка, я вижу собак, хромающих по побережью, они волокут за собой искалеченное тело Финна.

Псы все в крови, они тащат свои тела на изломанных ногах: они искорежены, искорежены, искорежены, и волна каких-то смутных воспоминаний проносится сквозь мое сознание, сквозь все мое тело. Я уже когда-то видела эту картину.

Я уже это видела.

Я уже это видела.

Я уже была здесь, но это кажется мне невероятным, и я не могу думать об этом, потому что все, что должно сейчас занимать мои мысли, – это мой брат.

Я оттаскиваю его тело подальше от собак и вдыхаю воздух в его похолодевшие губы. Его тело обмякло, превратилось в лед и насквозь промокло.

Я опускаю его на свои колени, и мы оба сидим наполовину в воде, а тем временем Дэр разговаривает с кем-то по телефону.

– Произошел несчастный случай, – говорит он, и, кажется, я уже где-то слышала эти слова: они были сказаны тем же человеком, тем же голосом, они слетели с тех же самых губ.

– Это правда? – Я поднимаю на него взгляд, и мои глаза горят, горят, горят. – Это правда был несчастный случай.

Потому что это слова Финна, его слова, его слова: «Мне всегда это было известно. Дэр рассказал мне об этом уже очень давно».

Дэр закрывает глаза, веки Финна тоже опущены. Он превратился в лед, он насквозь промок, и он мертв.

Он мертв.

Смерть – это только начало, а ему нужно было начать все с нулевой точки.

– Я не могу сделать это без твоей помощи, – шепчу я в его мокрое ухо, – пожалуйста, Господи! Пожалуйста, Господи! Господи, пожалуйста! Пожалуйста! Финн!

Мои глаза замечают серебристый отблеск: это медальон с образом святого Михаила. Он был на Финне, но он не защитил его, он ему не помог.

– Да пошел ты к черту, святой Михаил! – кричу я, и рука Дэра опускается на мое плечо, но я отбрасываю ее прочь: почему-топочему-топочему-то… я не знаю почему, но я уверена, что отчасти это его вина.

Я это чувствую. Я это чувствую. Те картинки, которые Финн рисовал в своем дневнике… перечеркнутое лицо Дэра. Финн знал нечто, что мне было неизвестно.

– Что ты наделал? – визжу я прямо Дэру в лицо.

Я отказываюсь отпускать своего брата. Я прижимаю крепко к своей груди его застегнутую на все пуговицы рубашку, его холодное тело.

Подмога приезжает слишком поздно, они пытаются оттащить меня от моего брата, я так ненавижу их за это, я так ненавижу их, так ненавижу!

Я держу руку брата, когда его забирают на носилках в машину «Скорой помощи», но его тело накрыто белой простыней, а значит, они понимают, что он мертв. И никому не хватает смелости оттолкнуть меня. Никому.

Я сопровождаю его в больницу, всю дорогу я держу его руку в своей.

– Что ты наделал? – шепчу я Финну на ухо.

Он не отвечает: кусок ткани на его лице не дает ему сделать это. Его рука остается неподвижной. Он мертв. Он мертв.

– Мисс, вам стоит принять это, – говорит мне одна из сотрудниц «Скорой помощи».

Она произносит это с сочувствием, но в то же время твердо: они просто не знают, как со мной поступить.

– Никогда! – отвечаю я.

Конечно же, это метафора, и они прекрасно это знают. Я опускаю руку, и они увозят моего брата.

– Что же ты наделал? – спрашиваю я его, закрыв глаза.

– Ничего, – отвечает он.

Он протягивает мне свою руку, и его ладонь оказывается теплой.

– Потому что это не должна быть ты, Калла. Я не мог позволить, чтобы на моем месте оказалась ты.

Все это какая-то бессмыслица, и когда я оказываюсь дома, Сабина сопровождает меня в мою комнату и заставляет выпить чаю. Я с благодарностью принимаю ее помощь, потому что сейчас мне необходимо забытье, которое всегда приносят ее отвары.

Мне нужна тьма.

Мне нужно побыть с Финном наедине.

Я не могу существовать в мире, где его нет. Он мой луч света. Мой луч света.

Глава 26

На протяжении нескольких дней я сохраняю неподвижность. Я с трудом могу говорить и ем только то, чем меня почти насильно кормят. Мне больше не хочется жить, ведь со мной больше нет Финна.

Джонс отвозит меня в церковь, потому что мне нужно помолиться, пусть даже тому Богу, который забрал моего Финна. Это единственное, на что я способна.

Возведенная из кирпича церковь в неоготическом стиле как будто пронзает заслоненное облаками небо, выглядит сурово и в то же время представительно.

В нерешительности я смотрю на собор из-за автомобильного окна.

– Это церковь Святого Томаса Кентерберийского, – сообщает мне Джонс, – семья Саваж является ее постоянными прихожанами.

Он всего лишь произносит нашу фамилию, но в моей голове почему-то появляются мысли о ее происхождении, и это кажется мне весьма ироничным. Дикие, жестокие. Последнее время все люди кажутся мне такими. В частности, и те, кто верит в Бога, который отнял у меня моего брата.

– Я подожду вас здесь, мисс, – говорит мне Джонс, поудобнее устраиваясь на водительском сиденье.

Я киваю и, расправив плечи, уверенным шагом направляюсь к главному входу.

Внутри царит атмосфера спокойствия, и внутреннее убранство церкви меняется от строгой готики к пышному декору в лучших католических традициях.

Здесь царит некий благоговейный дух, в воздухе витают святость и умиротворение. И, несмотря на то что я далека от религии, меня это подкупает.

Статуи святых и ангелов на стенах позолочены и выполнены с вниманием к мельчайшим деталям, включая распятие креста в передней части зала.

Его лицо искажено от боли, а с рук и ног стекает кровь.

Я отвожу взгляд, потому что, несмотря ни на что, мне все еще тяжело принять, что кто-то способен на такую жертву. Но в то же время я чувствую глубокое сочувствие. Особенно теперь, когда моего брата больше нет, и это для меня величайшая жертва, которая только могла быть принесена.

– Ты пришла сюда исповедаться, дитя?

Низкий голос раздается откуда-то сзади. Я замечаю священника, очевидно, наблюдавшего за мной. Его глаза буквально сияют кротостью, горло прикрывает белоснежный воротник, и, невзирая на то что он видит меня впервые, этот мужчина, этот священник добр ко мне просто потому, что такова его суть.

Я сглатываю ком, подступивший к горлу.

– Я не католичка, – осторожно говорю я, чтобы это прозвучало максимально мягко в этом особенном месте.

Он лишь улыбается мне в ответ.

– Постараюсь не использовать этот факт против тебя, – обещает мне он и протягивает свою ладонь.

Я пожимаю ее, чувствуя тепло его кожи.

– Я отец Томас, – представляется он, – а это мой приход. Добро пожаловать!

Даже его руки излучают свет. Я чувствую тепло, когда он прикасается ко мне, и впервые за несколько недель мне становится так легко и комфортно.

– Спасибо, – бормочу я.

– Хочешь, я проведу тебе экскурсию? – предлагает он, и я согласно киваю:

– Я только за.

Он не спрашивает меня, зачем я пришла и что мне нужно, он просто проводит меня по кругу, периодически указывая на тот или иной артефакт, на какую-то любопытную деталь интерьера или на великолепно расписанный витраж. Он разговаривает со мной, не жалея времени, и заставляет меня почувствовать себя так, словно во всем мире осталась только я, словно я – лучшая компания для него.

Наконец, заканчивая свой рассказ, он обращается ко мне:

– Не хотела бы ты присесть?

Я хочу.

Он усаживается рядом со мной, и только теперь мы погружаемся в молчание.

– Мне сказали, что моя мама частенько сюда ходила, – наконец признаюсь я, – и мне просто хотелось почувствовать себя ближе к ней.

Священник изучает меня своим пристальным взглядом:

– И как? Помогло?

Я пожимаю плечами:

– Не очень.

– Я служу здесь уже довольно давно, – кротко говорит он, – мне кажется, я знаю твою маму. Лора Саваж, верно?

Я очень удивлена тем, как быстро ему удалось угадать, но он только смеется в ответ.

– Дитя, да ты же ее зеркальная копия, – улыбается он, – совсем несложно догадаться, чья ты дочь.

– Вы знали ее? – в изумлении выдыхаю я, и на этот раз мне почему-то удается почувствовать себя ближе к ней, только потому что он тоже был с ней знаком.

Он кивает, глядя в сторону изваяния Девы Марии.

– У Лоры была потрясающе светлая душа, – говорит он с нежностью, – я вижу то же самое и в твоих глазах.

Я сглатываю подступившую к горлу боль, и священник моргает.

– Прости, что задел твои чувства. Но теперь она с Господом. Пусть же душа ее покоится с миром. И дух твоего брата тоже.

Мне кажется, мое дыхание покидает меня.

– Вы знали и моего брата тоже?

Отец Томас отрицательно встряхивает головой:

– Нет, но я проводил его последнее причастие в больнице. А еще я приеду на его похороны в ваш фамильный мавзолей на этой неделе.

Мои глаза горят от слез, и я нервно вращаю медальон с образом святого Михаила, когда-то принадлежавший Финну.

– Я прокляла святого Михаила, – признаюсь ему я, – там, на пляже. Как вы думаете, это поэтому мы не смогли спасти Финна?

Его глаза широко распахиваются от удивления.

– Конечно же, нет, дитя. Бог и святой Михаил видели, что в тот момент тебе было очень больно. Тебе нужно поверить мне. Все, что происходит, имеет свою причину.

Он пристально смотрит на медальон у меня на шее, и только сейчас я осознаю, что сама не понимаю, зачем надела его. Думаю, потому, что он принадлежал Финну.

– Мама подарила его брату уже давно, – рассказываю я священнику, – но он не помог. Ведь он должен был защищать его…

Отец Томас покачивает головой.

– Просто время Финна пришло. Но тебе стоит продолжать носить его. С ним ты будешь постоянно чувствовать присутствие брата, а святой Михаил будет помогать тебе во всех твоих начинаниях, Калла. Поверь мне.

Вера.

Это даже немного смешно в той ситуации, в которой я оказалась.

– Давай помолимся вместе, – предлагает он, и я не берусь с ним спорить, потому что вреда от этого точно не будет.

Наши голоса звучат мягко, сливаясь в унисон в золотистых лучах солнечного света.

Мы сидим бок о бок прямо перед распятием Христа.

С обеих сторон от нас изображения Девы Марии.

Святой Архангел Михаил, спаси нас в этой битве. Защити нас от слабости и проделок дьявола. Ему не устоять против Бога нашего, которому мы смиренно молимся. Помоги нам в этом, о князь Сил Небесных, наделенный Божьей силой. Свергни же в преисподнюю Сатану и все злые силы, что рыскают по миру в поисках сломленных душ. Аминь.

– Вы верите в злые силы? – спрашиваю я, когда мы заканчиваем, и почему-то я снова покрываюсь гусиной кожей.

Меня охватывает ощущение, что я нахожусь под чьим-то пристальным наблюдением, но, открывая глаза, я обнаруживаю, что сам Иисус смотрит на меня со своего распятия. У него такой мягкий, всепрощающий взгляд, и это кажется мне странным, учитывая, что кровь сочится по его ногам.

– Конечно, – кивает священник, – в мире есть как добро, так и зло. И они находятся в балансе друг с другом, Калла.

Но правда ли это?

– Это потому, что никакая энергия не может быть уничтожена? – шепотом спрашиваю я. – Потому что она перемещается от одного предмета к другому, и так до бесконечности?

Священник мотает головой:

– Я ничего не знаю об энергии. Я знаю только, что существуют добро и зло. И задача каждого человека заключается в том, чтобы найти свой собственный баланс этих сил. И ты тоже поймешь, какой он для тебя.

Пойму ли я это когда-нибудь?

Священник внимательно изучает меня несколько мгновений.

– Близнецы всегда являлись для меня чудом природы, загадкой, – говорит он мне, – ты знала, что некоторые люди верят в то, что Каин и Авель были близнецами?

Я качаю головой.

– Есть целые религиозные течения, которые придерживаются такой точки зрения, – покачивает он головой, – многие также говорят, что они были первым примером того, как в людях может существовать тьма наравне со светом.

– Каин убил собственного брата, – удается мне наконец выдавить из себя, – в этом есть только тьма и зло.

– А Финн погиб, думая, что он спасает тебя, – говорит отец Томас, – и в этом свет.

Я не решаюсь спросить его, откуда он об этом узнал. Я только благодарю его и поднимаюсь со скамьи. На прощанье он благословляет меня.

– Приходи еще, тогда мы снова сможем побеседовать, – предлагает он, – мне понравилось разговаривать с тобой. Если ты не католичка, то я не смогу исповедать тебя, но в любом случае я хороший слушатель.

И это действительно так. Я вынуждена согласиться с этим.

Я покидаю церковь, это пристанище звенящей девственной тишины, и как только я ступаю в луч солнечного света, я уже знаю, что за мной наблюдают.

Я чувствую это каждым волоском на своем теле.

Я озираюсь по сторонам и вижу парня, стоящего на выходе со двора снаружи у ограждения. Он следит за мной, опустив руки в карманы, но я не могу разглядеть его лица. Как и прежде, его капюшон натянут так, что тень полностью скрывает его черты.

Дыхание застревает прямо у меня в горле, и я спешу по тротуару, мечтая поскорее добраться до машины.

– Этот человек давно стоит здесь? – спрашиваю я Джонса, с трудом переводя дыхание.

– Какой человек, мисс? – недоуменно спрашивает он, выглядывая в окно.

Я тоже смотрю сквозь стекло, но понимаю, что подозрительный парень уже исчез.

Глава 27

В комнате Финна тишина и безмолвие. Но почему-то я все еще чувствую здесь присутствие брата, как будто если я вдруг решу с ним заговорить, он обязательно ответит.

– Финн?

Я чувствую себя крайне глупо, но господи, как же я скучаю по своему брату! Прошло всего несколько дней с тех пор, как его не стало, но мне кажется, что миновала целая вечность.

Естественно, на мой зов никто не отвечает, и я прислоняюсь лбом к холодному стеклу, наблюдая за тем, как приезжают и удаляются машины. Финн лежит в комнате для посетителей на первом этаже. Его похороны состоятся завтра, и я никак не могу с этим смириться.

Я зарываюсь лицом в его подушку, закрываю глаза и неподвижно лежу.

– Тебе здесь не место, не так ли?

Голос звучит спокойно, но в то же время от него исходит леденящий душу мороз.

Подскакивая на месте от неожиданности, я широко распахиваю глаза и в упор смотрю на парня в толстовке. От удивления я жадно глотаю ртом воздух и выпрямляюсь, все еще сидя в постели, потому что мне казалось, что это был женский голос.

Его голова наклонена ровно под таким углом, чтобы я не могла разглядеть его лица.

Я наклоняюсь слегка вперед в надежде увидеть хотя бы часть, но все его черты скрыты темной тенью.

– Кто ты? – спрашиваю я, но в моих словах слышится какая-то странная пустота.

Он высоко поднимает голову, но не произносит ни единого слова, лишь глухой рык вырывается из его горла.

– Что тебе нужно?

Он спокойно опускает голову вперед и поднимает руку в воздух.

Его палец указывает на меня.

Ему нужна я.

– Я?

– Конечно, – отвечает он, и я не могу отделаться от ощущения, что я знаю его, я знаю его, знаю его.

Но я не могу понять откуда.

– Ты удивишься, но я могу помочь тебе.

– Правда?

Он кивает в ответ.

– Пойдем отсюда. Я покажу тебе, где скрываются по-настоящему жуткие вещи.

Его улыбка выглядит такой дружелюбной, а на войне, как говорится, все средства хороши.

Когда мы уже мчимся по трассе, он поворачивается ко мне.

– Может, надо было взять плед? Ты можешь замерзнуть.

Но он все равно убирает крышу своего кабриолета, и мы несемся сквозь ночную тьму прочь от Уитли.

– Куда мы едем? – наконец спрашиваю я, все больше и больше расслабляясь по мере того, как мы отдаляемся дальше от поместья.

Он бросает на меня взгляд.

– В одно место, где ты обязана побывать. Если ты хочешь быть с Дэром, то непременно должна знать о нем все.

– Вы знакомы?

– Конечно! – отвечает он. – Это же мой брат.

Я изумлена, но не тем, что я знала это, я знала это, знала это. Меня поражает больше всего то, что я совсем не помню откуда. В его голосе появляется что-то, чего не было прежде, нечто жесткое и безжалостное. Возможно, мне не стоило соглашаться на эту авантюру.

Он сворачивает на темную дорогу, в тихий переулок, а затем мы останавливаемся около старого обветшалого здания.

– Пошли, – кричит он мне через плечо, взбегая по ступенькам.

Табличка над входом гласит «Лечебница Оакдейла», и я замираю на месте.

– Что это за место? – шепчу я, когда он открывает дверь.

– Ты должна увидеть это, чтобы поверить, – бормочет он.

Перед нами простирается длинный коридор, его зев распахнут так широко, что я не вижу его конца. Стены потрескались, потому что много лет здесь не было ремонта. Все вокруг озаряется тусклым светом, когда мой знакомый нажимает на кнопку выключателя.

Здание заброшено, в нем никого нет, но до меня доносятся стоны, крики, всхлипы.

– Я ничего не понимаю. – Мне кажется, я вот-вот расплачусь.

Он закатывает глаза.

– Ты действительно думаешь, что у кого-то вроде Дэра нет багажа за плечами и своих скелетов в шкафу? Тебе пора повзрослеть, малышка.

Он толчком распахивает двери, через которые лежит наш путь, но в каждой комнате пусто: во всех до единой.

Но я чувствую что-то здесь.

Не поддающееся описанию уродство.

Когда мы оказываемся почти в самом конце коридора, он поворачивается ко мне, в его взгляде появляется что-то жуткое. Я должна была предугадать все это.

В своей голове я вижу Дэра, и он совсем маленький.

Он сидит на одной из кроватей этого заведения, а его руки и ноги связаны.

От криков вокруг мне становится тошно.

Глаза Дэра огромные от ужаса и такие же темные, как сейчас.

Ему очень страшно.

Ему очень страшно.

Ему очень страшно.

– Мама! – зовет он: его взгляд блуждает по стене позади нас, а тоненький голос полон надежды.

Медсестра суетливо проскальзывает мимо и делает ему укол в руку.

– Тсс, мальчик, – говорит она ему, – ты знаешь, что твоя мама мертва. Она выбрала тебя вместо твоего брата, а потом она сошла с ума. Это все твоя вина.

Глаза Дэра затуманивает пелена, прежде чем он погружается в сон.

– Я знаю, что она умерла из-за меня.

– И теперь ты здесь по той же причине, – соглашается медсестра, – ты маленькое чудовище. Если бы не ты, твоя мама сейчас была бы жива.

Парень в капюшоне поворачивается ко мне, и его глаза наполнены болью: у него глаза Дэра.

Я не могу дышать.

Я не могу дышать.

– Медсестра ошиблась, – произносит он с какой-то странной интонацией, – если бы не ты, я был бы жив, а Дэр никогда бы не попал сюда. Ты можешь все изменить, Калла. Ты можешь все изменить. Сделай же это. Сделай!

Он протягивает мне свою руку.

Я касаюсь ее своей ладонью.

А затем я открываю глаза.

И мы даже не покидали комнату Финна.

Мы. Ее. Не. Покидали.

И я в ней одна.

Что со мной происходит?

Мне нужна помощь.

Мне нужен Дэр.

Потому что он прошел через столько страданий, и я даже не знаю почему, но мне кажется, теперь я делаю ему больно, с каждым днем все больше и больше отталкивая от себя.

Он не заслужил того, что с ним произошло тогда.

Он не заслуживает того, что происходит с ним теперь.

Я не могу оправиться от шока.

Не могу оправиться от потрясения.

Стены комнаты сдвигаются, вращаясь, искажаясь, лишая меня кислорода. Я распахиваю дверь и ищу Дэра, он оказывается на веранде, в его руке бокал с каким-то напитком, и он смотрит пустым взглядом в ночную тьму.

– Дэр… Я…

Слезы фонтаном бьют из моих глаз, стекая по щекам, и он крепко прижимает меня к себе.

– Ты не чудовище, – шепчу я, – это неправда. Это не твоя вина, что твоя мама выбрала тебя.

Избегая моего взгляда, он уводит меня.

Уводит меня с веранды.

Уводит меня в сад.

– Я видела твою лечебницу, – шепчу я и утыкаюсь в его грудь. – Я знаю, что ты был там в детстве. Я знаю, что там тебя привязывали к кровати и называли монстром. Я сошла с ума?

– Ты вовсе не сумасшедшая, – нежно говорит он мне: таким мягким голосом он не обращался ко мне уже давно.

Все стены, которые я сама возвела внутри себя, рушатся, и я плачу навзрыд.

Следующие несколько минут проходят словно в тумане.

Я тянусь к нему.

Он крепко прижимает меня к себе.

Его дыхание такое сладкое.

Его рубашка накрахмалена до хруста и пахнет дождем.

От него пахнет мускусом.

И мужчиной.

Его руки повсюду.

В его прикосновениях мужественность.

Сила.

Весь он – совершенство.

Его пухлые губы…

В них столько мягкости!

Своим языком он находит мой.

Я чувствую влажное прикосновение его губ.

И запах мяты.

Его сердце тяжело бьется.

Мощный звук посреди тьмы.

И я прижимаюсь к его груди.

Мои губы шепчут его имя.

– Дэр, я…

– Давай оставим это на потом, – предлагает он, – давай просто выбросим это все из головы. Давай вращать колесо, пока вся шелуха не опадет. Все меняется, но не может стать еще хуже. Пойдем, Калла, пойдем со мной.

Так я и делаю.

Он берет меня за руку, и я следую за ним.

Потому что я готова пойти за ним хоть на край земли.

Теперь я это точно знаю, и сообщаю ему об этом.

Он поворачивается ко мне: в его глазах бушует черная буря.

Он подхватывает меня на руки, и мы мчимся через длинные коридоры Уитли.

В его комнате мрачно, все в ней пронизано мужественностью, огромная кровать словно вырастает из стены и возвышается надо всем остальным. Мы вместе падаем на постель, и он кладет свою руку под мою голову, когда я опираюсь на подушки.

Мы сбрасываем с себя всю одежду, ощущая жар, исходящий от наших тел. Мы такие разгоряченные, мы такие живые.

Я наконец-то чувствую себя живой.

А Дэр живет свободно.

Мы вдыхаем нашу свободу полной грудью. Его пальцы скользят по моему телу. Я жадно глотаю воздух, беспорядочно дышу, сквозь все мое существо пробегает дрожь.

– Я… да, – бормочу я ему на ухо.

Пусть будут прокляты все обстоятельства.

Мне неважно, кто он.

Мне неважно, что он сделал.

Он здесь.

И он заставляет меня чувствовать.

Я хочу его.

Он хочет меня.

Поэтому он берет меня.

Нет никакой боли.

Он во мне, он наполняет меня, а его руки…

Своими руками он творит магию.

Его губы…

Своими губами он вдыхает в меня жизнь.

Он заполняет меня до краев.

Он создает новую меня.

Я зову его по имени.

С его губ слетает мое имя.

Меня наполняют звуки, мелодия и ритм происходящего.

Его сердце отбивает такт, сильно и твердо.

В этот момент мы живее всех живых.

Это наш миг, и мы вместе.

Наши руки и ноги переплетаются.

Наши взгляды пересекаются, делая нас единым целым.

Он пристально смотрит на меня, продвигаясь внутрь.

Потом наружу.

Я сжимаю его плечи.

Мне важно, чтобы он был как можно ближе ко мне.

Его бьет дрожь.

Лунный свет заливается в комнату сквозь оконное стекло, освещая мою кожу.

Лучи озаряют его кожу.

Его глаза, обрамленные густыми черными ресницами, закрываются.

Он засыпает.

Но посреди ночи он просыпается, и мы снова вместе, а потом еще и еще.

Каждый раз все по-новому.

Каждый раз нас пронизывает благоговение, дикие инстинкты, и это потрясающе.

Утром освещенный золотыми солнечными лучами Дэр наконец отводит свой взгляд от меня. В его глазах стыд, а на сердце у него вина.

– Иногда мне хочется просто исчезнуть, тогда всем стало бы лучше без меня и нам не пришлось бы через все это проходить снова и снова.

– Не говори так, – выдыхаю я, – ты единственный, кто помогает мне не сойти с ума.

– Ты просто не знаешь, о чем говоришь, – отвечает он, и его голос звучит довольно жестко. – Я тот, кто сводит тебя с ума. Мы ходим по кругу, ты и я. И это никогда не закончится, потому что ни один из нас не хочет сдаваться.

– По какому кругу? – спрашиваю я в замешательстве, но Дэр смотрит в сторону.

– Это неважно. Важно только то, что я тебя не заслуживаю. Ты понимаешь почему?

В его голосе какая-то поразительная хрупкость.

Ты лучше, чем я того заслуживаю.

Он уже говорил мне это раньше, раз за разом, но я никогда не понимала, что он подразумевает под этим.

Я ничуть не лучше, чем он того заслуживает: ни в целом, ни в частности.

Он сидит в постели рядом со мной.

– Сходи проверь комнату Финна, – просит он меня усталым голосом.

Я смотрю на него вопросительно, потому что Финн мертв, и он это прекрасно знает.

– Нет, это не так, – добавляет он, словно прочитав мои мысли, – он не умер. Поверь мне. Иди.

Он лениво наблюдает за тем, как я покидаю комнату. Оказавшись за дверью, я бросаюсь бежать в спальню Финна, и когда наконец добираюсь туда, мой брат там.

Он мирно спит в своей постели, а Поллукс свернулся в его ногах.

И он дышит.

Я не могу. Я не могу.

Комната начинает вращаться вокруг своей оси, и я вытягиваю руки вперед.

Я падаю.

Падаю.

Я падаю, не имея ни малейшего представления о том, где я приземлюсь.

Весь мир – театр, а мы в нем лишь бездарные актеры.

Смерть предрешена.

Предрешена.

Предрешена.

Я это чувствую.

Правда.

Она уже где-то совсем близко.

Она мрачная.

И мне она совсем не понравится.

Я чувствую это.

Я чувствую это.

У каждого из нас свои роли, и свою я исполню безупречно.

Но что это за роль?

Я пытаюсь сконцентрироваться.

Разные мысли приходят мне в голову.

Картина становится все более полной.

Все мы немного безумны, разве не так?

Да.

Глава 28

Сабина помогает мне подняться и отводит в свою комнату, в ее темную загадочную комнату, где кажется, что мрак обволакивает стены.

Она усаживает меня в кресло и берет за руки, заглядывая глубоко в мои глаза.

– Финн жив, – медленно произношу я, и эти слова, слова, слова.

Она кивает.

– Но он был мертв.

Она снова покачивает головой.

– Этот парень в капюшоне, которого я все время вижу… всю свою жизнь… все это время это был брат Дэра, хотя его брат умер.

Сабина выражает мне свое согласие.

Все мое тело немеет, я в полном недоумении, и невероятно устала. Я признаюсь ей в этом, и она отводит взгляд, а затем смотрит прямо в мои глаза.

– Я приготовлю тебе чаю.

– Я не хочу ваш чай.

Мой голос звучит жестко и непреклонно.

– Я чувствую себя глупой пешкой в чьей-то шахматной партии.

– Всегда доверяй своим инстинктам, девочка, – советует она мне. Ее голос, как всегда, исходит откуда-то из глубин ее крошечного тела.

И…

Внезапно…

Внезапно…

Я чувствую опасность.

Она окутывает меня, пронзая воздух и поднимая каждый волосок на моем теле дыбом. Глаза Сабины становятся ледяными, как сама смерть: и опасность исходит именно от нее.

Мои инстинкты охвачены огнем, они с хрустом ломаются, трещат по швам, и я обегаю взглядом комнату: быстро, быстро, еще быстрее.

Что-то…

Что-то.

Фото, торчащее из ящика. Всего лишь уголок, маленький краешек, но эта деталь захватывает все мое внимание.

Это важно.

Я знаю это.

Я бросаюсь к нему, хватаю его, достаю на свет и вцепляюсь в него своим взглядом.

На нем Оливия.

И ее глаза…

Ее глаза.

Ее глаза.

Черные, словно ночь. Черные, словно уголь.

Черные, как у Сабины.

Черные, как у Дэра.

Остроугольные куски льда образуются в моем сердце, они пульсируют в моих венах…

Разрывая меня изнутри…

Разрывая меня изнутри.

– Вы, – выдыхаю я. – Вы делаете это. Как-то. Как вы…

Мой голос срывается, потому что выражение на лице Сабины… я уже видела его когда-то.

– Она была вашей, – высказываю я вслух внезапно пришедшую мне в голову мысль, – Оливия была вашей.

Сабина покачивает головой.

– Она была моей дочерью. Моим единственным ребенком. Я воспитывала ее, растила в цыганских традициях, обучала старинным обычаям. Эта девочка была для меня всем. Всем. А вы забрали ее. Ты, и твой брат, и Адэр.

Я не знаю, что ей ответить, потому что осознание этого факта слишком потрясает меня.

Значит, Сабина всегда была кровной родственницей Дэра?

Знакомое ощущение все возрастает и возрастает, распространяется внутри меня, и эта комната…

Эта комната.

Она вращается, она раскачивается, и все в ней такое знакомое. Я была в ней когда-то давно, во времена, которых я не помню.

– Здесь был пожар, – вслух говорю я, оглядываясь по сторонам и пытаясь оживить свои воспоминания, – огонь был повсюду. Здесь был Дэр. И ваш голос…

Мы призываем тебя.

Мы призываем тебя.

Возроди мою дочь, взамен я отдаю тебе

Эти жизни,

Всегда

Твои.

Позволь им все изменить.

Измени события.

Я призываю тебя.

Я призываю тебя.

Воскреси мою дочь.

Я призываю тебя.

Выйди из круга.

Я приношу их тебе в жертву.

Ее голос, как и всегда, был хрипловатым шепотом, и теперь я ясно помню его. Я помню, как держала Дэра за руку, но он разжал свою и сделал шаг назад, а Финн остался рядом со мной.

Один к одному к одному.

Случился пожар, и мы сгорели.

Финн и я.

Сабина сожгла нас заживо.

За что-то.

За что-то.

За что-то.

Но это не сработало.

И весь остаток времени…

Мы лишь блуждаем по кругу.

Снова

И

Снова.

– Вы убили мою дочь, – объявляет Сабина, – вы все.

Ее рука вцепляется в мою, словно стальная клешня, и события, события, события той ночи наполняют меня.

Было темно.

Это случилось так давно.

Мама Дэра взяла нас, чтобы искупаться всем вместе в полночь в океане. Мы были еще совсем маленькими, она же была безумна. Шизоаффективное расстройство. В то время она перестала принимать свои таблетки, и никто не знал об этом. Она сказала нам, что мы пойдем танцевать на пляже. Но машина упала с обрыва.

Упали.

Мы.

Все.

Вода заполнила салон машины, а окна – они сделали нас безмолвными пленниками. А потом внезапно Оливия открыла двери и освободила нас: так мы смогли выплыть на поверхность, но ей самой этого сделать не удалось, потому что она захлебнулась.

– Моя дочь утонула, спасая вас, – произносит Сабина, и в ее глазах появляется что-то сродни ненависти.

– Дэр ваш внук! – восклицаю я. – Оливия была женой Ричарда. Но Дэр родился не от Ричарда.

Я это помню. Теперь я вспоминаю все эти перешептывания и мое непонимание того, что они все имеют в виду. Оливия была ему неверна. Оливия была неверна ему. Говорили, что Дэру и так многое дано, но я не понимала, что именно. Дэр не мог покидать территорию поместья, потому что он был всеобщим разочарованием. Дэр был бастардом. «Что значит «бастард», мама?» – «Это не должно беспокоить тебя, моя дорогая».

– Конечно же, он не от него, – насвистывает Сабина. – Оливия влюбилась в Филиппа, потомка Саломеи. Оливия тоже произошла от Саломеи. И Дэр. В нас всех течет ее кровь, а Филипп был всегда влюблен в нее. Он был ее братом. Близнецом. Но никто не знает об этом, конечно же. Мы изменили историю, и все думали, что он ее дядя. Как бы то ни было, наша кровь абсолютно чиста. Она настолько чиста, – продолжает она, – что жертва, принесенная ради прерывания постоянного круга, была бы идеальна. Но это не должна была быть Оливия. Это должен был быть Финн. Жертва Оливии была напрасна, потому что она произошла не от Каина и Авеля, как он. Но она погибла, спасая Дэра, тебя и Финна. Твой брат должен был умереть. Вселенная возвращает тебе все то, что ты ей отдаешь, девочка.

– У Оливии было шизоаффективное расстройство, – медленно произношу я.

Улыбка Сабины меня пугает, она растягивается по всему ее лицу.

– Да, она страдала им. А теперь вы с Финном проходите через то же самое, снова и снова, потому что вы убили ее. А ты думала, это просто случайность?

Ее голос, ее голос, ее голос настолько знающий, что я сама начинаю верить в ее правоту. Это далеко не случайность.

– Мы не убивали ее, – слабым голосом отвечаю я, – по крайней мере, не намеренно.

– Как бы то ни было, это произошло. Вселенная работает по своим законам, дитя. Ты должна была страдать сердечной недостаточностью. Это было предрешено с момента твоего рождения. Но ты отдала эту болезнь Дэру, и теперь тебе кажется, что ты излечилась. Но это не так. Ничто не может исчезнуть бесследно. Я называю это судьбой, а последнее слово всегда остается за ней. Дэр об этом знает.

– И Дэр знал об этом всегда? – каждое мое слово твердо, словно каменная глыба, в которую сейчас превратилось и мое сердце.

Ее улыбка расползается еще шире.

– Естественно, он знал, – отвечает Сабина, и я понимаю, что она абсолютно бессердечна: ее сердце почернело, выгорело, – во всяком случае, он хотя бы пытался спасти свою мать.

Пожар.

Пожар. Дэр оставил меня гореть в огне, он не пытался помешать этому, и он позволил мне и Финну погибнуть.

Но только мы не умерли.

– Вы пытались убить нас, – громко произношу я, – это было так давно. И это не сработало.

На этот раз она недовольно отводит взгляд.

– Это должно было сработать, – взрывается она, – это должно было быть совсем просто. Но, полагаю, ничто в жизни не дается легко. Вы боролись и боролись против нас, но вы не сможете выигрывать в этой войне вечно.

– Против «нас»? – Мне хочется провалиться сквозь землю, потому что я догадываюсь, кого, помимо себя, она имеет в виду.

– Против меня и Дэра, конечно же.

Именно этого я и боялась, и это убивает меня, убивает меня, убивает меня.

– Это должен быть Финн, – объясняет она мне, не испытывая ко мне ни капли жалости, – и Дэр знал это. Чтобы принести жертву, чтобы восстановить правильный порядок вещей, это должен быть Финн. Оливия пыталась. Она принесла в жертву одного из своих сыновей, но та жертва была отвергнута. Но это случилось не по ее вине.

Я могу думать только об одном.

Дэр на стороне Сабины.

Дэр на стороне Сабины.

– Как вам это удалось? – спрашиваю я ее. – Как вам удалось сделать нас сумасшедшими? Как вы это делаете? Дело в ваших отварах?

Она снова разражается своим клокочущим смехом.

– Конечно же, нет, дитя. У меня есть мои румынские традиции, в любой ситуации я обращаюсь к ним. Они расставляют все на свои места. Время – гибкая субстанция, оно может меняться. Ты можешь его менять. И ты сможешь поменять его так, как нужно: нам лишь стоит подождать немного.

– А Дэр?

Сабина пожимает плечами.

– Он неважен. Единственное, что имеет значение, – это конец.

Мои вены наполняются льдом, и я ничего не понимаю. Я знаю только, что все это время мои воспоминания были реальны, даже когда казались полной бессмыслицей: дежавю или безумием.

– Один к одному к одному, – говорит мне Сабина, – ты происходишь от Иуды, поэтому ты должна предать своего брата, чтобы восстановить правильный порядок вещей. Жертва должна быть принесена, девочка. И тебе нужно собрать всю свою волю, чтобы завершить начатое.

Слова моей матери в той книге, которую она оставила для меня на полке, всплывают в моей голове, в моей голове, в моей голове.

«Всегда сохраняй боевой дух, чтобы отстаивать свое право жить свободно, и силу, чтобы справляться с тем, что должно».

У меня перехватывает дыхание, перехватывает дыхание, мне нечем дышать, потому что все указывает на то, что мама завещала мне принести Финна в жертву и жить свободно рядом с Дэром. Но это не может быть правдой. Она сама говорила мне, что мы с Дэром не можем быть вместе.

Но потом все изменилось.

Снова.

И снова. И теперь уже никто не сможет ничего разобрать в этой истории.

– Вы сумасшедшая! – заявляю я Сабине, внимательно изучая выражение ее глаз, беспокойный, пугающий блеск.

И она этого не отрицает.

Вдруг двери распахиваются, и на пороге появляется Дэр (слава богу), и он хватает меня.

– Пошли, Калла!

Я смотрю на него, и его глаза расширены от возбуждения и наполнены болью, осознанием собственной вины. Я отталкиваю его.

– Это правда? – мягко спрашиваю я. – Ты пришел за нами? Ты собирался убить нас для Сабины? Ты хотел убить Финна?

Чернильная тень падает от его темных ресниц на его щеки, когда он прикрывает глаза и с тяжелым вздохом произносит:

– Я был таким маленьким, когда согласился на это. Она была моей матерью, и я просто хотел вернуть ее. Сабина сказала мне, что если я буду участвовать в этом, то моя мама воскреснет. Я не знал, что на самом деле случится. Я не знал.

– Но ты знал, что Финн или я умрем, – не сдаюсь я, и его руки кажутся такими холодными, когда я сжимаю их в своей ладони.

Он пристально смотрит на меня, и мне хочется утонуть в его глазах, нырнуть в них так глубоко, насколько это возможно.

– Когда ты ребенок, ты не осознаешь, что все люди смертны, – объясняет он, – не до конца. И как только все началось, я уже не мог отказаться. Пуля уже была выпущена, и не в моих силах было ее остановить. Я уже дал слово, а слово цыгана не может быть нарушено.

В его жилах течет и цыганская кровь, и теперь я это знаю.

– Став немного старше, я осознал все случившееся, что все это значило на самом деле. Но на тот момент я уже был влюблен в тебя. Я не могу позволить, чтобы это была ты. Я готов на все, только бы положить этому конец.

– Но мы прокляты, – тихо произношу я, и мне кажется, что это единственный возможный ответ. – Ты брат Финна, а я его сестра. Я – плод греха. И все это было организовано из-за какой-то слепой фанатичной веры в цыганскую магию.

– Это не просто слепая вера, – вздыхает Дэр. – Я бы хотел, чтобы это было иначе, но, к сожалению, это реальность. Калла… Ты можешь все менять. Ты меняла события раз за разом в течение всей своей жизни, сама того не осознавая. Ты настолько сильно любила своего брата, что буквально меняла ход времени, чтобы вернуть его к жизни. И это только потому, что ты являешься наследницей Авеля. Бог создал его Судьей Душ: это и твоя сущность тоже. Ты сама знаешь, что правильно. Ты знаешь это.

Сабина внимательно наблюдает за нами, а на ее лице молчаливая серьезность.

– Это ложь, – говорю я, но это звучит так, будто я собираюсь расплакаться.

– Ты все еще ничего не поняла, правда? – с ехидной ухмылкой произносит Сабина. – Время гибко и пластично, а тебе вручена небывалая сила управлять им. Вселенная похожа на величайший гобелен, а мы все лишь маленькие стежки нитей на нем.

Я пребываю в недоумении и все еще слишком потрясена. Дэр же сохраняет свое безмолвие и силу, пристально глядя на меня.

– Это правда, – говорит он мне, – ты знала это всегда, но слишком боялась оказаться сумасшедшей.

– Дежавю… И мои воспоминания, – шепчу я.

– Они все реальны, – кивает он, на его лице же печать скорби, а в глазах закипает буря, – все дежавю были реальны. Все люди обладают этой способностью, все могут менять события, но не так, как ты. Ты сильнее большинства живущих на земле, потому что твоя кровь чиста и могущественна.

– Это невозможно, – говорю я, хотя сама понимаю, что не права.

Это возможно, я чувствую это всем своим существом, всем своим существом, всем своим существом.

Я застываю в нерешительности, но кое-что из сказанного Сабиной всплывает в моей памяти.

– Это должна быть я или Финн, чтобы вернуть все на свои места.

Молчание Дэра я воспринимаю как знак согласия.

– И ты выбрал Финна. – Мои слова слетают с губ очень медленно. – Ты выбрал Финна, позволив ему умереть. Снова, и снова, и снова.

– Финн сам выбирал смерть снова, и снова, и снова, – настаивает Дэр. – Он сам выбирал роль жертвы, но ты каждый раз продолжала все менять. Вы с ним как Кастор и Поллукс. Вы любите друг друга до смерти, и Вселенная готова заставить любого заплатить за это. Ты должна поставить точку в этом бесконечном круге.

Лицо Дэра выражает страдание, нестерпимую боль, что перекликается с моими собственными ощущениями: мое сердце разбито, оно трещит по швам.

– Но мой брат… – шепчу я, – ты желал ему смерти. Но ведь на самом деле ты любишь Финна.

– Да, люблю, – соглашается он. – Но я не мог выбрать тебя, – просто отвечает он и протягивает мне руку, но я отталкиваю ее.

– И каким-то чудом мне каждый раз удавалось все изменить, я возвращала его к жизни силой своей любви. Я люблю его больше жизни. И каждый раз тебе каким-то чудом удавалось все испортить и убить его снова.

– Я не убивал его, – спорит со мной Дэр. – Финн сам выбирал смерть. Потому что он всегда знал, что Судьба существует. Наваждение, рок, провидение – называй как хочешь. И это была его Судьба.

Глаза Сабины, как всегда, всеведущие и очень темные.

– Ты должна позволить случиться тому, что должно, девочка, – говорит она. – Меняя события, ты только продолжаешь пытку.

– Мне плевать, – холодно говорю я. – Мне плевать, если вы будете страдать вечно и даже если вся Вселенная полетит в ад. Ничто не имеет значения, кроме Финна.

Дэр потрясен, но, кажется, он начинает меня понимать, наконец, наконец, наконец.

Финн – вторая половина меня. Я не выживу без него.

– Все в этой семье должны платить по счетам, – заявляет Сабина, не двигаясь с места, – этого требует Вселенная, чтобы гармонизировать правильный ход вещей. Один к одному к одному. Оливия уже заплатила свою цену. Теперь же ты должна заплатить свою.

Внутри меня пустота.

Я абсолютно одинока.

Я напугана.

И мои намерения крайне серьезны.

Финн не будет жертвой.

Я люблю Дэра, я люблю жизнь, но моя жизнь – это мой брат. Он для меня все. Он всегда был для меня целым миром.

Дэр откидывается на спинку кресла и наблюдает за тем, как я дотрагиваюсь до пальцев Сабины. Его темные-темные глаза – это последнее, что я вижу перед тем, как комната начинает бешено вращаться, и от этого кружения меня так сильно тошнит, что мне приходится закрыть глаза.

Когда я открываю их, я одна.

Я бреду по Уитли меж окутанных туманом болот, вдыхая влажный утренний воздух, и что-то тянет меня, тянет меня, тянет меня к усыпальнице.

Я открываю дверь, и меня окутывает запах затхлости, тьма и… я вижу имя Дэра.

Написанное на стене.

Адэр Филипп Дюбрэй.

Вокруг разбросаны цветы, и в комнате я не одна.

У захоронения стоит женщина в капюшоне, она плачет, прижавшись лбом к камню.

Она поворачивается ко мне, и я вижу ее черные глаза. Глядя на меня, она всхлипывает.

– Это сделала ты, – говорит она, – ты убила его. Это должна была быть я. На его месте должна была быть я.

В усыпальницу заходит Сабина и берет Оливию за плечи, провожая ее к дверям. Однако она все же бросает на меня прощальный взгляд через плечо: на ее лице растягивается ужасающая улыбка от одного уха до другого. К моему горлу подкатывают рыдания.

Я всхлипываю над могилой Дэра, потому что, даже несмотря на то что он все знал, несмотря на то что был готов поставить на карту жизнь Финна, он оказался такой же пешкой в этой игре, как и я. И я люблю его, люблю его.

В мавзолее становится темно, и я плачу до тех пор, пока у меня не иссякают силы, пока у меня не заканчиваются слезы, пока все мое тело не становится безвольной и мягкой субстанцией.

А затем я засыпаю, и забытье забирает меня в свои объятия. Голова идет кругом, кругом, и когда я наконец открываю глаза, мои воспоминания снова испаряются. Что-то изменилось. Изменилось все.

Я смотрю на Сабину.

Мы находимся в ее таинственной комнате, и я уже была здесь, уже была здесь.

Она усаживает меня в кресло, берет за руки и пристально заглядывает в мои глаза.

– Финн жив, – медленно произношу я, и эти слова, эти слова, эти слова…

Я уже говорила их когда-то.

Когда-то я уже была здесь.

Я пытаюсь зацепиться за эти факты всеми силами, а старуха покачивает головой.

– Но он уже умирал.

Она опять кивает, и следующие слова выливаются из меня неосознанно, словно я просто играю роль в пьесе.

– Тот парень в капюшоне, которого я все время вижу… всю мою жизнь… все это время это был брат Дэра.

Слова.

Слова.

Я уже была здесь.

Я помню. Я помню.

Я вспоминаю, что случилось в комнате Сабины, ее роль, которую она во всем этом сыграла, то, как она натягивала веревочки, чтобы получить полный контроль над Дэром, и о том, что все, чем она обеспокоена, – это исполнение древнего цыганского пророчества, по которому Финн должен умереть, а я – предать его, просто позволить этому случиться.

В дверь врывается Дэр, и я знала, что это случится, за несколько секунд до этого. Он снова жив.

Он жив.

– Уходим отсюда, Калла, – зовет он меня, и на этот раз я пойду с ним.

Я вижу вину в его глазах и печать стыда на его сердце, но это уже неважно. Все равно я иду вместе с ним. Потому что он пешка, и я тоже – пусть же лучше мы будем пешками вместе.

Он тянет меня к выходу, но Сабина цепляется за меня своими когтистыми пальцами, и ее глаза, ее глаза: они прожигают меня насквозь.

– Вы не можете просто сбежать! – властно произносит она, делая выпад вперед. – Смерть предрешена. Жребий брошен. Ты должна знать об этом, дитя. Твой брат должен был умереть уже давно. Появившись на свет, ты должна была выполнить здесь свою миссию, потому что ты наследница Иуды. Ты должна была принести своего брата в жертву, предать его. Но ты не сделала этого. Снова и снова ты предавала саму Вселенную вместо своего брата, ты спасала его. Смерть хочет забрать твоего брата, и ты не сможешь помешать этому.

Дэр утягивает меня прочь по коридорам, сквозь мрак и тьму, и я чувствую тепло его руки. Мне так страшно!

– Мы пропали! – почти плачу я, потому что сейчас мне это кажется единственной возможной правдой.

– Нет, не пропали, – спорит он. – Я умру за тебя, Калла. Я готов.

Мое сердце падает в самые пятки от одной только мысли об этом.

– Я не могу снова остаться без тебя, – говорю я, и это действительно так.

Но это такая же правда, как и то, что я не смогу жить без Финна. А как говорит Сабина, кто-то из нас должен умереть, а Финн должен был погибнуть уже давно.

– Смерть предрешена, – добавляю я, и мои собственные слова кажутся лишенными всякой надежды.

Так и есть.

Глава 29

– Не понимаю, как это происходит, – говорю я, когда мы рука об руку проносимся через Уитли, по его длинным коридорам, через огромные комнаты.

– Никто не знает, – произносит Дэр, и мы вдвоем врываемся в комнату Финна. – Традиции румынских цыган очень таинственны. Но твоя мать все знала. Несмотря на то что ты изменяла все раз за разом, она знала обо всем с самого начала, и она пыталась повернуть судьбу иначе, сбежав в Америку. Но это не сработало. У судьбы были свои планы.

– Я действительно меняю ход событий? – спрашиваю я, и Финн просыпается от прикосновения моей руки.

– По ночам твой разум свободен, – объясняет Дэр. – Это то, что мне удалось понять. Вы с Финном… Ваш разум блуждает, когда вы засыпаете. И по какой-то загадочной причине вы можете менять события, не прикладывая никаких усилий или сами того не осознавая. Кое-что произошло с вами той ночью в комнате Сабины. Она пыталась принести вас в жертву, но что-то пошло не по плану. Должно быть, дело в крови Каина и Авеля.

Я размышляю над этим: над тем, как Финн несколько раз подряд умирал, как во всех этих случаях я ложилась спать с мыслями о том, что хочу вернуть его. И каждый раз, просыпаясь утром, находила его живым.

– Мы застряли в этой петле, – констатирует Дэр, и его слова звучат безумно, но жизнь безумна, и это все объясняет. – В этой петле мы раз за разом проживаем разные жизненные сценарии, и так будет до тех пор, пока не будет сыгран правильный. Тот сценарий, который поставит точку в этом бесконечном круге, а Финн будет принесен в жертву, потому что жертва Каина была отвергнута когда-то в древние времена. Сабина никак не может повлиять на ход событий, – заканчивает он свою речь, – только ты или Финн. Я не знаю почему.

Финн внимательно наблюдает за нами, и выражение его лица говорит о том, что он обо всем знает.

– Ты знал? – шепчу я.

– Да, знал, – отвечает он, – но потом я решил, что схожу с ума из-за всех этих дежавю и событий, которые повторялись раз за разом. Мои собственные воспоминания казались мне бредом.

– Может быть, мы все просто сошли с ума? – предполагаю я, но Дэр отрицательно мотает головой:

– Нет. Хотя многие думают, что так и есть, потому что правда выглядит довольно неубедительно. Сабина знает правду, но она использовала их предположения против нас. Они заставляют всех вокруг думать, что мы больны и безумны. Но это ложь.

– Что же нам делать? – недоумеваю я, и будущее кажется мне безрадостным, а прошлое – тюрьмой.

Мне кажется, что мы никогда не выйдем из этой петли.

– Мы должны держаться друг друга, – говорит Дэр уверенно, – мы со всем разберемся. Со временем мы поймем, что делать. Мы нужны Сабине. Но нам нужно контролировать наши сны. Именно так мы будем вращать колесо событий.

– Но как мы можем контролировать сны? – с сомнением спрашивает Финн.

Это отличный вопрос.

– С этим нам предстоит еще разобраться, – отвечает Дэр, и в его голосе звучит усталость. – Моя мать умерла, но я не согласен с Сабиной, что это случилось по ошибке. Я думаю, что у всего должна быть своя причина, и только попытка изменить это будет ошибкой.

Я соглашаюсь с ним.

Сны не реальны. Они реальны, только когда мы сами делаем их такими.

– Мне нужно поговорить с тобой, – обращаюсь к Дэру, и он уже знает, что я хочу ему сказать.

Он колеблется, но все равно следует за мной в сад, подальше от дома, подальше от всех, кто может подслушать наш разговор.

– Ты предал меня, – произношу я, и мой шепот пронизан тоской.

– Я пытался все тебе рассказать, – грустно отвечает он, и я знаю, знаю, знаю, что сейчас он не лжет мне.

– В ту ночь, когда была убита моя мать, в один из многих раз, когда я переживала этот момент, – ты пытался сообщить мне, но все становилось слишком запутанно. Каждый раз все менялось.

Дэр кивает, в его глазах сияет искра, а мое сердце снова разбито.

– Я люблю тебя, Калла. Я бы не вынес твоей смерти. Я думал, что все безнадежно. Сабина заставила меня поверить в то, что это обязательно должны быть ты или Финн, она убедила меня, что у Финна уже не осталось шансов. Что он должен был умереть еще в детстве.

Он должен был, я знаю, что это так.

– Но я не могу без него жить, – выдавливаю я из себя, и каждое мое слово отдает жаром, мои глаза горят от подступивших слез.

Дэр кивает:

– Теперь я знаю это. Знаю.

Мое сердце замирает от боли, замирает от малейшей мысли об этом.

– Без Финна я умру, Дэр.

– Я знаю. Я принесу в жертву себя. Может быть, это сработает.

– Нет! – Я срываюсь на крик, потому что внутри нарастает паника, паника, паника. – Нет! Я не могу потерять тебя, к тому же все говорят, что это должен быть Финн. Поэтому твоя жертва будет напрасна, так же как и жертва твоей матери. Должен быть какой-то другой способ. Я все поменяю в своих снах. Мы что-нибудь придумаем.

– Не думаю, что и это сработает, – с сомнением произносит он, – в жертву должен быть принесен кто-то, в ком течет кровь Каина, чтобы остановить это. Ты же происходишь не от Каина, а от Авеля.

– Пожалуйста, пообещай мне! – умоляю я его, намертво вцепившись в его рубашку. – Пообещай, что это будешь не ты. Пообещай, что это будет не Финн. Мы просто так не сдадимся.

Он безмолвен, когда мы заходим в наш тайный садик.

Наше место.

Ангелы уставились на нас сверху своими пустыми глазницами, и я всем телом сливаюсь с Дэром.

От него исходит такое тепло!

Такая сила! Такая сила!

Он такой настоящий.

– Это происходит на самом деле? – спрашиваю я его. – Потому что иногда я не могу понять разницу.

Он дотрагивается большим пальцем до моего подбородка, приподнимая мое лицо вверх. Надо мной сияет звездами бесконечное темное небо. Он смотрит на меня требовательно, пронзает меня взглядом, будто проникая в мою душу.

Я нежно опускаюсь щекой на его ладонь.

Его руки мягко касаются моего лица.

– Я настоящий, – произносит он, зарывшись носом в мои волосы, – и ты настоящая.

Мы стоим вдвоем в лучах лунного света.

У нас нет ни единой причины для страха.

Не так ли?

Дэр целует меня, и его губы подобны согревающим лучам солнца. А когда он касается меня, его пальцы напоминают прохладное прикосновение луны. Близится полночь, а в ночи мы обретаем свободу.

Мы следуем друг за другом, словно звезды.

Прячемся под покровом беседки.

Подальше от чужих взглядов.

Подальше от всего.

Только мы.

Наши тела охватывает жар.

Наши губы пылают жаждой.

Мы одни.

Лишь ангелы пронзительно смотрят на нас.

– Эти ангелы пугают меня, – шепчу я Дэру, прижимая его плотнее к себе.

Он крепко обнимает меня.

– Понимаю, – отвечает он. – Интересно почему?

– Я не знаю. Может, проблема в их глазах? Мне кажется, они все видят.

– Я тоже вижу тебя, – напоминает он мне, и его глаза черны.

Черные-черные.

Как сама ночь.

– Ты всегда будешь?.. – бормочу я обрывочно, чувствуя соленый привкус на его коже.

Мои пальцы нащупывают его «ЖИВИ СВОБОДНО».

– Да, – обещает он.

– Repromissionem, – произношу я, – это на латыни.

– Я знаю.

Этой ночью я сплю в своей комнате, и Финн спит со мной.

– Я уже умирал в твоих воспоминаниях? – внезапно спрашивает он, когда я уже почти погружаюсь в сон.

Я нерешительно киваю:

– Да.

– Больше одного раза?

– Ага. А что ты можешь сказать обо мне?.. Я умирала в твоих воспоминаниях?

Он мотает головой:

– Нет. Несколько раз ты теряла память, но никогда не умирала. Один раз ты была больна, а один раз был болен Дэр. У тебя были проблемы с сердцем, и я отдал их Дэру в своем сне. И тогда болезнь передалась ему… Но потом все снова изменилось. Не знаю, как именно, но один раз я спас тебя. И я спасу тебя снова.

Спаси меня, и я спасу тебя.

– В моих воспоминаниях ты терял рассудок, – говорю я ему, подозревая, что, наверное, мы раз от раза проходили через безумие, передавая его друг другу, потому что никто из нас не хотел, чтобы страдал другой. Ведь мы близнецы, и мы ближе друг другу, чем любые существа на всем белом свете.

– Калла, – обращается ко мне Финн, и мне хочется перебить его, потому что мне кажется, что я уже знаю, что он собирается сказать, – о том, что ты говорила раньше про то, что не хочешь ничего менять… Ты была права.

Мое сердце тает.

– Но ты все равно меняла события ради меня. Без тебя я бы давно умер.

– Ты упал тогда, в детском саду. Когда взбирался по канату в спортивном зале, – рассказываю ему я. – Как это могло быть чем-то, чему суждено было произойти?

Он пожимает плечами.

– Просто так случилось. И мне кажется, что менять это снова и снова, раз за разом – это как будто биться головой о камни.

– Ты не умрешь, Финн, – спорю я, и он невесело смеется в ответ.

– Не думаю, что это зависит от нас, – отвечает брат, – по крайней мере, конец все равно однажды придет. Я должен был спасти тебя, Калла. Я чувствую это в глубине своей души.

Не знаю, прав ли он. Но я знаю наверняка, что не выживу без него. Я проваливаюсь в сон, крепко держа его за руку. Утром я обнаруживаю Дэра: он сидит рядом с кроватью и ждет нашего пробуждения.

Еще не прояснившимся ото сна взглядом я смотрю на него, и память о вчерашнем дне возвращается ко мне. Я вытягиваюсь на постели.

– Что-то изменилось, пока мы спали? – быстро спрашиваю я, но он и сам не знает.

– Я знаю только, что мы все возвращаемся в Орегон, – сообщает он нам, – я уже позвонил вашему отцу. Мы вылетаем следующим рейсом.

Мы с Финном собираем вещи, потому что возвращение домой кажется нам логичным, ведь Уитли наполнен опасными загадками, а у стен здесь есть уши.

Когда мы покидаем поместье и едем в аэропорт, я оборачиваюсь через плечо и могу поклясться, что вижу, как движутся шторы в маленьком окошке на верхнем этаже. Кто-то наблюдает за нашим отъездом, и крошечные волоски на моей шее встают дыбом: почему-то Сабина не сильно препятствовала нашему возвращению домой… как будто она хотела, чтобы мы именно это и сделали.

За рулем сидит Дэр, а я расположилась на переднем сиденье рядом с ним. Он берет меня за руку.

– Все будет в порядке, – обещает он мне, – только не засыпай. Не засыпай до тех пор, пока мы не решим, что нам делать дальше. Ты не должна видеть сны.

Финн соглашается с заднего сиденья, и мы отъезжаем все дальше, и дальше, и дальше, и дальше от Уитли. Мы добираемся до аэропорта, вылетаем домой, и когда уже сидим в машине, наступает ночь и начинается проливной дождь.

Если бы мы могли просто оказаться там по щелчку пальцев, это было бы идеально. Колеса скрипят по мокрому асфальту, и белоснежная молния рассекает небо, а скалы пугают своими острыми краями. Это моя реальность. Я так устала, и мои веки тяжелеют, но если я закрою их, если закрою их, если закрою… я закрываю их. Они слишком тяжелые, чтобы мне хватило сил сопротивляться. И в ту же секунду за окном появляется парень в капюшоне.

Он находится прямо за стеклом с моей стороны и движется с той же скоростью, что и наша машина. Его губы шевелятся, и до меня долетает его шепот:

– Засыпай.

Его пальцы ложатся на стекло, и я прикасаюсь к тому же месту своей рукой, потому что ничего не могу с собой поделать, я чувствую, как моя энергия покидает, покидает, покидает меня. Я больше не могу бороться и проваливаюсь в сон.

Мне кажется, я дремлю всего несколько мгновений, но это могли бы быть и целые годы. Я больше ничего не знаю.

Но.

Когда.

Я.

Просыпаюсь.

Асфальт свистит под колесами, и мы оказываемся на развилке. Вместо того чтобы свернуть налево, Дэр направляет машину вправо, слышен визг шин сквозь шум дождя.

Я вижу развилку на дороге, и, несмотря на то что она прямо передо мной, я никак не могу ее избежать.

Одна тропа уходит налево, а другая – направо, но ни одна из них не ведет ни к чему хорошему.

Я чувствую это где-то в глубине своей души.

В глубине души.

В глубине моей опустевшей души.

– Почему мы поехали по этой дороге? – с любопытством спрашиваю я его, и я напугана, потому что мне кажется, будто огромный магнит притягивает, притягивает, притягивает меня, и я знаю, что так же он действует и на него.

– Я не знаю, – честно отвечает он, и выглядит он таким же озадаченным, как и я, – я просто чувствую, что мы должны туда ехать.

Потому что это судьба.

Я пребываю в ужасе и недоумении, но машина продолжает движение вверх по трассе, а дорога тем временем изгибается на каждом новом повороте, повсюду скалы, и я понимаю, где мы находимся.

Мы уже были здесь.

– Ты здесь умер, – сообщаю я Финну встревоженно, а Дэр только кивает.

– Так же, как и ваша мать, – неуверенно добавляет он.

– Это место… это место… это место, – шепчу я, чувствуя, как тянет меня сюда, словно мы попали в магнитное поле.

Дэр побледнел, его кожа стала белой как полотно, он похож на привидение, и он молчит, потому что слов не остается. Мы все осознаем важность и существенность этого момента.

Нас затягивает.

Мы не можем повернуть назад.

Дэр снимает с шеи свой медальон и протягивает его мне, потому что наша машина балансирует на грани опасности.

– Надень его, – заставляет он меня, и в его голосе твердость, – не спорь.

Я пытаюсь вернуть ему подвеску, но он отказывается забирать ее, поэтому я продеваю голову в цепочку.

Святой Михаил, защити нас.

На очередном изгибе дороги у Дэра перехватывает дух, и я смотрю туда, куда падает его взгляд.

Его брат стоит посреди дороги. Он снимает с головы капюшон, и у него черные глаза. Оливия Саваж стоит рядом с ним, и ее лицо бледнее бледного.

– Дэр, она не реальна, – говорю я ему.

Но на самом деле мы знаем, что возможно все. Она наследница смерти Саломеи.

– Это должно закончиться, – произносит он, и я не понимаю, кому именно он это говорит. – Калла, выпрыгивай из машины! Финн, ты тоже.

– Нет, – безапелляционно отвечает мой брат, и я хочу вторить его словам, но Дэр толкает меня, выпихивает, пытаясь заставить выскочить наружу.

Его мать делает шаг вперед, и дверь с моей стороны открывается. Я не могу удержаться на своем сиденье, потому что Дэр превосходит меня по силе.

– Я люблю тебя, Калла, – произносит он, и в его глазах остается только черный ужас. – Я хочу положить этому конец. Это должен быть я.

– Дэр! – кричу я и ловлю на себе взгляд Финна, выкрикивая и его имя тоже. – Фиииииииинн!

Но Оливия делает свой последний шаг, и теперь я осознаю, что имел в виду Дэр когда-то очень давно. В тот день, когда поделился со мной тем, что совершил нечто ужасное. Все вело нас именно к этому, и мне кажется, он всегда это знал.

– Дэр, нет! – слышу я собственный вопль, но он не слушает меня.

Он решительно настроен покончить со всем, и я полагаю, что знаю, как именно.

– Сделай это, – шепчет его мать, я наблюдаю за движением ее губ, и я знаю, знаю, знаю, что сейчас должно свершиться.

Я знаю… И Дэр тоже.

Я могу только попробовать запрыгнуть обратно в машину, но Дэр нажимает на педаль газа. В ужасе он смотрит на меня, уже не может остановиться, он не может вернуть выпущенную пулю обратно в ружье. Он хватает меня, пытаясь уберечь, пытаясь спасти.

Святой Михаил, защити нас в этой битве.

Мы проскальзываем сквозь Оливию, словно она состоит из тумана. И когда уже удаляемся от нее прочь, она растворяется в воздухе.

Защити нас от слабости и проделок дьявола.

Я сжимаю в руке медальон, и мы летим вниз со скалы.

Я слышу голос Финна на заднем сиденье, он говорит, что любит меня, а затем скрежет колес, и звук металла, и вода, заполняющая все вокруг.

Ему не устоять против Бога нашего, которому мы смиренно молимся. Помоги нам в этом, о князь Сил Небесных, наделенный Божьей силой. Свергни же в преисподнюю Сатану.

Все в моей груди пылает огнем, меня тянет ко дну тяжелый-тяжелый груз, и я не могу вынести эту боль.

Я падаю.

Падаю.

Падаю.

Ледяная вода.

Песок затягивает меня.

И все мое тело ломается.

Я сломана.

Я сломана.

Дэр рядом со мной, и вся его рубашка пропитана кровью.

– Ты в порядке? – спрашивает он, накрывая своими руками мои. – Господи, Калла, с тобой все в порядке? Открой глаза! Открой глаза!

– Калла, пожалуйста, пусть с тобой все будет в порядке! – требует чей-то голос, и я не могу сказать наверняка, принадлежит он Дэру или Финну.

Я не могу сказать.

Я не могу сказать.

Я не могу сказать.

– Пусть с тобой все будет в порядке, – настаивает он, и я пытаюсь прийти в себя, но груз на моей груди слишком, слишком, слишком тяжел, и я не могу дышать, не могу дышать.

Однако я должна защитить своего брата, и если я выживу, то Финна не станет. Я ослабляю хватку, мои легкие пустеют, и я останавливаюсь.

Я останавливаюсь.

Я прекращаю дышать.

– Ты умираешь, – шепчет Дэр, уткнувшись в мою шею, – если ты сейчас же не проснешься – все пропало.

Капля воды стекает по моей щеке на шею, чья-то рука цепляется за мою. Тьма наступает, и я погружаюсь в блаженное забытье.

Забытье существует.

Это я знаю точно.

Оно теплое и согревающее, словно одеяло.

Оно обволакивает меня, и я ухожу.

И все злые силы, что рыскают по миру в поисках сломленных душ.

Аминь.

Глава 30

Весь мир замедляется и останавливается.

Темно.

Больше не слышен плеск океана.

Волны больше не накатывают на песчаный берег.

Больше нет ни солнца, ни дождя, ни луны.

В таком состоянии я пребываю бесконечно долго, замершая, одинокая, бесстрашная.

А затем…

Вздох.

Он слетает с моих губ.

Внезапно, без какого-либо предупреждения.

Я жадно глотаю воздух, вокруг слышно только мое дыхание, сигналы приборов жизнеобеспечения и чьи-то пальцы на моем запястье. Я в кровати. Я не около океана и не среди утесов.

– Вернись ко мне, Калла, – шепчет Дэр, и неподдельный ужас слышится в его голосе, а его слова пронзают сердце. – Пожалуйста, Господи, верни ее мне! Время на исходе. Не делай этого, пожалуйста, Господи, не делай этого! Они собираются отключить тебя от приборов, и если ты не начнешь дышать сама, ты погибнешь. Пожалуйста, Господи, пожалуйста!

Он умоляет кого-то, только я не знаю, кого именно: Бога или меня. Я не могу понять.

– Все остальное мы уже потеряли, – шепчет он. – Пожалуйста, Господи, верни мне ее. Поедем домой, Калла. Вернись!

Я пытаюсь открыть глаза, но мне это не по силам.

Мои веки очень тяжелые.

Тьма, пронизывающая меня насквозь, угольно-черная.

Дэр продолжает что-то говорить, его слова звучат медленно и успокаивающе: я бы, пожалуй, могла раскачиваться на них, как на волнах. Это было бы так просто.

Смерть ожидает меня.

Только это не смерть.

Это Оливия Саваж.

Теперь я могу ясно разглядеть ее лицо. Она стоит в лучах света позади Дэра.

Она кивает.

Время пришло.

Но этого не может быть. Потому что Дэр здесь, и он все еще держит меня за руку. Он говорит со мной, рассказывает обо всем, что произошло, а когда ему надоедает говорить, он что-то напевает.

Ту же песню без слов и мелодии, которую я постоянно слышу.

Смерть подходит на один шаг ближе.

Я пытаюсь расплакаться, но ничего не выходит.

Я опять пытаюсь открыть глаза, но не могу. Я не могу даже пошевелить пальцами.

Это все слишком тяжело для меня.

Это слишком тяжело.

Наверное, я должна прийти в неистовство.

И у меня почти получается.

Но чтобы успокоиться…

Я снова перебираю все факты у себя в голове.

Меня зовут Калла Прайс.

Мне восемнадцать лет, и я лишь половина целого.

Вторая половина меня, мой брат, мой Финн – он сумасшедший.

Финн мертв.

Моя мать мертва.

Мать Дэра мертва.

Всю свою жизнь каждое лето я проводила в Уитли.

Я любила Дэра с детства.

Все это время я блуждала в море безумия, и сейчас я не могу проснуться.

Я не могу проснуться.

Дэр – моя жизнь.

И он все еще здесь.

Я фокусируюсь на каждой молекуле силы, которая осталась в моем теле, пытаясь заставить свою ладонь сжать кисть его руки: руки, которую я так сильно люблю, руки, которая поддерживала меня в трудную минуту так долго.

Но я беспомощна.

Я слаба.

Оливия делает еще один шаг, но я уже не могу закричать.

Лишь когда она касается Дэра, я собираю всю свою силу в кулак.

Она опускает свою ладонь на плечо Дэра.

И я не могу этого вынести.

«Не трогай Дэра! – хочется закричать мне. – Ты умерла, но тебе не забрать его! ОнНеВиновенОнНеВиновенОнНеВиновен!»

Но ее рука на его плече.

И все во мне закипает.

Кричит.

И как-то.

Почему-то.

Я аккумулирую всю свою энергию.

Мой палец подергивается.

Бормотание Дэра прерывается.

– Калла? – быстро зовет меня он, надежда так явно звучит в его голосе. – Проснись! Если ты не проснешься, то умрешь.

Я снова шевелю пальцем, и это все, на что хватает моих сил.

Я не могу двигать им снова, но, думаю, этого было достаточно.

Дэр исчезает.

Его больше нет рядом со мной.

Он кричит и зовет кого-то.

Хоть кого-нибудь.

Другие голоса заполняют мою комнату.

Они концентрируются вокруг моей постели.

И голос Дэра тонет среди них.

Он уходит.

Но его заменяют другие.

Я потревожена.

Я разбужена.

Кто-то поднимает мои веки, и яркий свет ударяет мне в глаза.

– Это чудо! – объявляет кто-то. – У нас получилось. Зрачки реагируют на свет.

Я не могу оставаться в сознании.

Мои силы покидают меня.

Я засыпаю, мечтая о том, чтобы Дэр вернулся.

Не знаю, как долго я проспала.

Я знаю только, что мне снится сон.

Этот сон…

Ясный и светлый.

Я больше не сумасшедшая.

Как так получилось – не знаю.

Напротив меня сидит Оливия. Ее улыбка нежная и ласковая.

– Мой мальчик не должен был достаться тебе. Но ты все равно забрала его. Я думала, что вы станете концом друг для друга, но, возможно, это был ваш единственный путь к спасению.

Я тяжело сглатываю, потому что я и правда его забрала.

– Вы должны понять, что таков закон жизни, – объясняю я, – мальчики не могут вечно оставаться со своими матерями. И в том, что вы погибли, не было моей вины.

– Я покончила с собой, – коротко говорит она, – я была наследницей Саломеи и считала, что моя кровь испорчена. Я не собиралась этого совершать, но больше не могла выносить боль. Сперва я убедилась, что вы трое целы, и только после этого ушла. Я тонула все глубже, а потом на меня снизошла тьма, она была теплая и мягкая. Поэтому я погрузилась в нее.

Я понимаю ее боль.

Я киваю.

– Если вы сами выбрали для себя смерть, может ли мой брат остаться в живых?

Сквозь меня пробегает волна надежды, но выражение лица Оливии отрицает все. И я чувствую в своей груди боль, боль, боль, когда она отрицательно качает головой.

– Он выбрал это, – отвечает Оливия, и ее слова, ее слова, слова, – он выбрал смерть, чтобы обезопасить тебя.

И я размышляю о той сладкой тьме, о том, как я перестала дышать, и о том, как внезапно я оказалась жива. Это сделал Финн.

Спаси меня, и я спасу тебя.

Комок, комок, горький комок образуется в моем горле, и на этот раз я не могу его проглотить.

– Я не могу жить без моего Финна, – произношу я обессиленно.

Но Оливия тверда со мной.

– Тебе придется. Он ушел, а ты – нет. Он выбрал тебя, Калла. Он выбрал твою безопасность. – В моей голове всплывает воспоминание о том моменте, когда он передал мне свой медальон, и на глаза наворачиваются слезы, потому что она права: Финн выбрал мою жизнь.

Оливия поднимается с места, и ее фигура выглядит такой тонкой, едва уловимой. У нее темные, как у Дэра, волосы, а черные глаза сияют, словно ночь.

Черные-черные глаза, которые изучают мою душу.

Ее голова слегка приподнята: в той же манере, что и у Дэра.

– История не терпит повторений. Мистер Саваж покончил жизнь самоубийством, чтобы защитить своих детей. Он выбрал вместо своих детей, потому что сыновья не должны расплачиваться за грехи отцов. Но его сын Ричард был жестоким человеком, поэтому принести в жертву нужно было его. Лора же поставила на карту жизнь Финна, потому что таков был естественный порядок вещей. Тебе нужно смириться с этим, Калла. Все случилось так, как должно было. Ты являешься наследницей Иуды, это заложено в твоей крови, и ты не имеешь права предавать заветы отцов.

– Подождите! – У меня перехватывает дыхание. – А что с Дэром?

Он был около моей постели.

Он был здесь все это время.

Он пел мне колыбельные.

– Дэр в безопасности? – спрашиваю я ее, едва дыша.

– Жертва уже принесена, – отвечает она, – ее уже приняли. Не нужно больше ничего менять.

Ее голос звучит так тихо, что я с трудом могу расслышать его, но я понимаю, что этой жертвой стал Финн.

– Наша история такая печальная! – говорю я ей, потому что так и есть.

Это самое трагичное, что я когда-либо слышала, потому что во всем сквозит непреодолимая безнадега, словно никакие наши действия не имеют значения, и нам приходится платить за грехи тех, кому повезло появиться на свет раньше. Оливия понимающе встряхивает головой.

– Это не так. Гораздо печальнее было бы, будь все попытки тщетны. Не позволяй этому происходить, девочка. Спаси моего сына. Спаси себя. Не погружайся в забытье. Тебе нужно открыть глаза. Открой глаза.

Открой глаза.

Открой глаза.

Приходя в себя, я вздрагиваю, потому что ее настойчивость привнесла ясность в мое сознание.

Я открываю глаза.

Свет вокруг настолько яркий, что я вот-вот ослепну.

Напевание прекращается.

Глава 31

Вокруг меня кружатся белые стены комнаты и витает запах лекарств. Воздух наполняется сигналами медицинских приборов, мои глаза различают предметы мебели в светлых тонах, и я ощущаю, как содрогается от холода мое тело. Мурашки смущенно жмутся друг к другу, вырастая на моих руках, и я с трудом сглатываю комок в горле.

Я в больнице.

Мне холодно.

Я напугана.

Но…

Дэр…

Дэр…

Эти слова звучат у меня в голове голосом Финна. Поначалу мне кажется, что это обрывок предложения, но потом я осознаю их настоящую суть. Эти слова не нуждаются в продолжении. Это напоминание о том, что Дэр существует.

Он реален.

Он жив.

Я выдыхаю, размышляя о том, где я нахожусь.

Пытаясь пошевелить пальцами, я осознаю, что они очень тяжелые. Мне больно, и я не могу дышать.

Медленно.

Медленно.

Медленно…

Я открываю глаза.

Я одна, и, несмотря на то что шепот Финна до сих пор звучит отголосками в моей голове, я знаю, что его здесь нет.

Мое тело невероятно тяжелое: мне даже не удается приподнять руки. В палату входит медсестра, и когда она видит, что я открыла глаза, то вздрагивает от неожиданности и сразу же подбегает ко мне.

– Мисс Прайс, вы очнулись! Как самочувствие?

Я и сама не знаю. Мое сознание все еще окутано туманом, а в груди все болит. Я хочу поднять руку, чтобы дотронуться до того места, где находится мое сердце, но я не могу. Ко мне тянется слишком много проводов, слишком много трубок.

– Не делайте этого, – предостерегает медсестра, замечая мои попытки. – Вам через многое пришлось пройти. Чтобы поправиться, вы должны много отдыхать.

– Где Дэр? – спрашиваю я и только теперь слышу, как охрип мой голос, а горло стянуто, словно я не проронила ни звука в течение сотни лет – не меньше.

– Он в другой палате, – отвечает она, – с ним все в порядке. Он идет на поправку.

Меня охватывает радость, проникая в каждую клеточку моего тела, но затем в моей голове всплывает лицо Финна и внутри все падает.

– Финн, – произношу я имя брата, и даже я сама слышу страх в своем голосе.

– Я думаю, что вам лучше подождать доктора, чтобы она сама вам все разъяснила, – говорит она. – Я сейчас приглашу ее.

Я закрываю глаза, потому что слишком утомлена и напугана. Проходит не так много времени, прежде чем в комнату входит врач, и когда она начинает говорить своим хрипловатым голосом, я сразу же понимаю, кто она такая, и чуть было не выпрыгиваю из постели от ужаса.

На пороге моей палаты Сабина, она спокойна, на ней белый медицинский халат, она подходит ко мне и берет меня за руки, чтобы успокоить.

– Мисс Прайс, – произносит она, заглядывая своими черными глазами прямо мне в душу, – на вашу долю выпало серьезное испытание. Меня зовут доктор Андрос.

– Я знаю, кто вы, – издаю я свистящий шепот, но она сохраняет спокойствие, потому что ей и самой известно, кто она такая.

– Вы попали в автомобильную катастрофу. Мистер Дюбрэй не справился с управлением и съехал с трассы. Вы пережили множественные травмы, в частности переломы грудных костей и ребер, в результате чего было задето ваше сердце. Ваш брат получил травмы, несовместимые с жизнью. Мы пытались поддерживать его дыхание с помощью аппаратов жизнеобеспечения, но в итоге были вынуждены произвести трансплантацию его сердца вам. Ваш брат спас вам жизнь.

Я касаюсь пальцами своей груди и нащупываю свежий шрам, протянувшийся от ключиц до самого живота, он еще теплый, не до конца заживший.

– Мой брат мертв.

Мой голос звучит подавленно.

Сабина кивает.

– И в моей груди его сердце.

– Да, все верно.

Спаси меня, и я спасу тебя.

Я должен спасти тебя, Калла.

Эти слова рефреном звучат у меня в голове, и голос принадлежит Финну, эти фразы пульсируют и вращаются внутри меня.

Когда-то давно я спасла ему жизнь, а теперь он спас меня.

А теперь он ушел навсегда.

Эта потеря глубока и невосполнима, а образовавшаяся во мне пустота всепоглощающа. Я падаю в бездну и, кажется, уже никогда не смогу из нее вернуться.

Сердце, которое теперь бьется в моей груди, не мое. Оно принадлежало моему брату. Моему дорогому, милому, идеальному брату. Моему Финну.

Сладких снов, милый Финн.

– Мне нужно увидеться с Дэром, – говорю я Сабине, потому что и она, и я знаем, кто она, кем она является на самом деле.

Она решительно встряхивает головой, и в ее глазах жестокость, потому что ее дочери больше нет, она никогда не вернется, а вместо нее остались только я и Дэр.

Но что-точто-точто-точто-то не так, что-то не так. Я выглядываю из окна и вижу за ним спокойный прудик, скамейки вокруг него, и кто-то кормит уток. Кто-то, у кого на руке больничный браслет, такой же, как и на моей.

– Где мы? – спрашиваю я, и в ответ она улыбается своей гротескной и страшной ухмылкой.

– В лечебнице Оакдейла, – улыбается она.

Нет. В психиатрической лечебнице?

Этого не может быть.

– Но тем не менее так и есть, – отвечает Сабина, и я не могу понять, прочитала ли она мои мысли или я просто произнесла это вслух.

– Ты больна, бедная девочка, – говорит она, – так же, как и Адэр. Учитывая те условия, в которых вас воспитали, в этом нет ничего удивительного. Твоя мать зачала тебя от своего собственного брата, а отчим Дэра издевался над ним и избивал его… Очевидно, что ваша проблема в дурной крови.

– Мы не сумасшедшие! – кричу я ей в лицо, но я уже не уверена в этом, в моей душе идет ожесточенная внутренняя борьба, и Сабина снова улыбается.

Я чувствую острую боль в своей руке, и старуха уходит. Все вокруг погружается во тьму и забытье, меня окутывает сон, настолько глубокий, что в нем нет никаких сновидений.

Дни сменяют друг друга, и наконец, наконец Дэр приходит навестить меня, когда у него оказывается достаточно сил для этого.

Он выглядит бледным, но в целом он такой же, как прежде. Его темные-темные глаза проникают в мою душу, и он крепко сжимает мою руку.

– Мы не сумасшедшие. Мы справились со всем до этого – справимся и на этот раз, – говорит он мне, и его речь звучит как обещание, но я слишком устала. – В тебе бьется сердце Финна, поэтому он не совсем мертв.

– Неужели это все происходит на самом деле? – спрашиваю я его, чувствуя ужасную сонливость после всех лекарств, которые они постоянно вкалывают мне в вену. – Может, мы и правда были сумасшедшими все это время?

Широкая и искренняя улыбка расползается по его лицу, и от этого туман внутри меня рассеивается.

– Но ведь ты сама не веришь своим словам.

– Я уже не знаю, во что мне верить.

– Верь в меня, – советует он мне: так я и делаю.

Потому что Дэр мой, и он живет свободно.

– Я тоже хочу жить свободно, – говорю ему я.

– Так и будет, – обещает он.

Дни проходят один за другим, медсестры входят в мою палату и покидают ее, чтобы убедиться, что я исправно принимаю свои таблетки, маленькие цветные пилюли, которые берегут меня от того, чтобы я никак не навредила пульсирующему в моей груди сердцу Финна. Мне придется принимать их всю мою жизнь, и их восковая оболочка постоянно прилипает к моему языку. Но я все равно пью их, потому что я хочу, чтобы сердце Финна оставалось живо. Это единственное, что осталось у меня от него. Он мой брат, и я так люблю его, так люблю его, так люблю его.

Оакдейл и его окрестности очень похожи на поместье Уитли со всеми его длинными коридорами и большими комнатами. И однажды, в один серый пасмурный день, я нахожу дневник Финна.

Он спрятан в одной из моих сумок, и я точно знаю, что он принадлежал ему, потому что на нем написано:

Дневник Финна Прайса.

«Конец – это начало», – гласит надпись на одной из страниц. Я не знаю, правда ли это, но я понимаю, что все события были перемешаны и изменены, изменены, изменены.

Но все еще возможно поменять обратно.

Я хочу в это верить.

«Уничтожь кольцо, – читаю я, – сделай это, сделай это, сделай это».

И я хочу верить, что в конечном итоге мне удастся спасти моего брата, потому что «serva me, servabo te». Спаси меня, и ты будешь спасен, Финн.

Уничтожить кольцо.

Как вообще кто-то может разорвать этот замкнутый круг?

Мы с Дэром убегаем в лес и сжигаем дневник, прежде чем кто-то обнаружит его, прежде чем кто-то сможет заметить нашу пропажу. Они не смогут прочитать его слова, им не узнать нашу историю.

Если они все поймут, мы никогда не выберемся отсюда.

Мы никогда не станем свободными.

А нам это необходимо.

Мы должны жить свободно.

– Я не могу жить без Финна, – говорю я Дэру по дороге обратно.

Он берет меня за руку и пронзительно смотрит на меня с печальной-печальной улыбкой на лице.

– Я знаю.

Мы продолжаем наш путь, и в какой-то момент Дэр поворачивается ко мне.

– Я люблю тебя больше жизни, и мне удалось провести одно исследование. Саломея вышла замуж за своего брата и стала некромантом. Она хотела жить вечно, но Филиппу это было не нужно. На протяжении многих веков Филипп пытался положить конец проклятию, Саломея же жаждала, чтобы оно действовало всегда. Из-за их распрей в нашей семье испокон веков рождались близнецы. Таков порядок вещей.

Я воспринимаю это с сомнением, но в то же время я заинтригована.

– Мы родственники? – задаю я вопрос, которого всегда боялась, боялась услышать ответ.

Дэр пристально смотрит на меня своими черными-черными глазами.

– Я не знаю. Но ты можешь изменить все. Возможно, разгадка кроется не в разрушении этого замкнутого круга, а в том, чтобы он не был создан изначально. Если ты можешь это сделать… ты можешь предотвратить все происходящее. И тогда тебе больше не придется ничего менять. Я уверен, что именно так нам и удастся уничтожить это проклятое кольцо.

– Но что, если это уничтожит нас самих? – спрашиваю я испуганно. – Если я предотвращу некоторые события, то мы можем вообще не родиться.

Дэр мотает головой:

– Я в это не верю. Я верю в Судьбу, и я думаю, мы предназначены друг для друга, Калла. Это судьба. Я это чувствую.

– Но я могу все забыть, – говорю я ему, – когда я меняю события, а затем просыпаюсь, я обычно ничего не помню. Что, если я забуду тебя?

– Тогда я сам найду тебя, цветок каллы. Я всегда тебя нахожу.

Надежда заставляет мое сердце подпрыгнуть, и в его глазах столько искренности, что он просто не может мне лгать.

– Ты обещаешь? – спрашиваю я, и улыбка расползается по его лицу: я боюсь надеяться.

– Обещаю, – отвечает Дэр и кладет свое кольцо в карман, – мы со всем справимся.

– Это звучит так по-английски, – замечаю я.

– Это самое грубое, что ты когда-либо мне говорила.

Мы смеемся, и мне кажется, что все это уже случалось, мы были в этом же самом месте и в это же самое время, обмениваясь теми же самыми репликами. Но я уже привыкла к этому ощущению. Потому что в ночи мы свободны, а события меняются – это мы меняем их, и все наши дежавю реальны, мы просто застряли в них.

И поэтому мы снова должны все изменить, потому что время – это гибкая и пластичная субстанция, оно никогда не стоит на месте. Мы спасем моего брата. Я чувствую это, чувствую это, чувствую это в глубине души, в глубине моей опустевшей души.

– Nocte liber sum, – шепчу я Дэру.

Он покачивает головой.

– Продолжай видеть сны, мой цветок каллы. И тогда однажды мы станем свободными.

Я сжимаю его руку, потому что и сама это знаю.

После того как гаснут все огни, после того как медсестры совершают свой последний обход и выдают нам наши лекарства, я выскальзываю из своей палаты и направляюсь к Дэру.

– Ты все можешь, – шепчет он, уткнувшись лицом в мои волосы. – Вернись мыслями к началу. Представь его, представь все, что случилось. Сделай так, чтобы Саломея умерла, не успев создать свое кольцо, не успев наложить на нас проклятие. Сделай так, чтобы Филипп был ее дядей, а не братом. Заставь их умереть, не проживая свои жизни снова и снова. Заставь свою мать не вступать в отношения со своим братом, чтобы мы не были с тобой в родстве. Ведь ты можешь это сделать. Ты все можешь.

Его слова придают мне силы, и я начинаю сама в них верить. Я и правда могу это сделать, я рисую у себя в голове все эти картины, которые он так подробно мне расписал, и я прижимаюсь к его груди, потому что в его объятиях я чувствую себя дома. Я закрываю глаза, понимая, что погружаюсь в сон.

А когда я засыпаю, я могу менять события.

Я засыпаю.

Засыпаю.

Засыпаю.

Когда я открываю глаза, на дворе прекрасное орегонское утро, и мой брат собирается на свою групповую терапию.

Я лениво потягиваюсь и зеваю, но он абсолютно прав: нам нужно ехать. Я встаю с постели и одеваюсь.

– Будьте осторожны. – Эта фраза отца нам вдогонку кажется мне бессмысленной, потому что автомобиль – это жизненная необходимость в современных условиях.

Но я могу его понять, потому что после того, как наша мама погибла посреди груды искореженного метала и горящей резины, он не может даже видеть нас сидящими в машине.

Вот и сейчас он отводит глаза, не в силах на нас смотреть.

Но это нормально. У нас у всех есть маленькие трюки, с помощью которых мы делаем нашу жизнь проще.

Я запрыгиваю на пассажирское сиденье нашей машины, то, которое мы обычно делим с братом, и пристально смотрю на Финна.

– Как спалось сегодня?

Потому что часто у него бывает бессонница.

И кажется, это неизлечимо. Его разум более активен в ночное время, чем у среднестатистического человека. Он не знает, как с этим справиться. Но когда ему все же удается уснуть, он видит красочные и реалистичные кошмары, после которых просыпается и заползает в мою постель.

Потому что я та, к кому он приходит, когда ему по-настоящему страшно.

Это наша близнецовая фишка. Хотя одноклассникам, которые дразнили нас в школе за излишнюю странность, наверняка понравилась бы эта маленькая сплетня. «Калла и Финн иногда спят в одной постели, ну разве они не больные?!» Им никогда не понять, каково это, когда тебе комфортно только от того, что ты находишься с кем-то рядом. И не то чтобы это имело большое значение для меня, по крайней мере, теперь. Потому что, надеюсь, мы никогда больше не увидим этих засранцев.

– Отвратительно. А тебе?

– Тоже, – бормочу я.

И это чистая правда. Я не страдаю бессонницей, но мне тоже снятся кошмары. Очень живые: в них моя мама кричит посреди бьющегося стекла, а ее мобильный телефон зажат в ее руке. В каждом сне я слышу свой собственный голос, зовущий ее, и в каждом сне она не отвечает мне.

Наверное, вы решите, что я измучена этим.

Между мной и Финном воцаряется тишина, поэтому я прижимаюсь лбом к стеклу и смотрю в окно, пока он ведет машину, разглядываю пейзаж, который окружал меня с тех самых пор, как я родилась.

Несмотря на неподдающиеся описанию внутренние страдания, я вынуждена признать, что холм, на котором мы живем, прекрасен.

Все вокруг окрашено в живые зеленые тона: хвойные деревья, папоротники, буйная лесная растительность. Мы живем посреди раскинувшихся полей, цветущих садов, но есть и каменные утесы, где наступает царство красноватой глины.

Думаю, все это довольно символично. Зеленый – это жизнь, а красный – опасность. Красный – это острые скалы, предупреждающие огни, расплескавшаяся кровь. А зеленый… Зеленый – это листва деревьев, сочные яблоки и клевер.

– Как по-латински будет «зеленый»? – спрашиваю я рассеянно.

– «Viridem», – отвечает он. – А что?

– Да просто, – говорю я, глядя в зеркало заднего вида на наш удаляющийся дом, постепенно исчезающий из вида.

Огромный, в викторианском стиле, он гордо стоит на вершине горы, на краю утеса, подпирая своими башенками облака. Он очень красивый и изящный, и в то же время есть в нем нечто от готики, что-то очень мрачное. В конце концов, в этом доме ведь расположено похоронное бюро, и место весьма подходящее: в самом конце трассы на вершине холма. Кажется, это идеальная площадка для фильма ужасов.

И называться он мог бы «Последнее похоронное бюро слева».

Только чудо может помочь нашему отцу сдать в аренду маленький гостевой домик по соседству, и я чувствую легкий укол вины. Возможно, ему сейчас действительно нужны деньги, а я так давила на него, требуя отдать его мне или Финну.

Я отвожу взгляд от нашего дома, пытаясь скрыться от чувства стыда, и смотрю на океан. Он бескрайний и серый, а его волны бьются о берег, словно совершая казнь над неподвижными камнями, врезаясь в них снова и снова. Над водой образуется туман, потоки ветра относят его в сторону от пляжа. Это одновременно восхищает и пугает меня.

В больницу мы приезжаем рано, поэтому решаем выпить кофе и позавтракать в местном кафе, чтобы скрасить ожидание.

Я беру свою чашку и направляюсь к столикам в задней части зала, где опускаюсь на диванчик, пока Финн с носом зарывается в свои учебники по латыни.

Я закрываю глаза, чтобы отдохнуть еще хотя бы минуту, потому что вечные дожди в Астории заставляют меня постоянно чувствовать сонливость.

Звуки больницы постепенно превращаются в неразличимое фоновое жужжание, и я перестаю обращать внимание на визг и многоголосые крики, разлетающиеся по коридорам. Потому что, честно говоря, мне совсем не хочется знать, о чем они там вопят.

Я погружаюсь в темный мир моих сновидений, и одному богу известно, как долго я нахожусь в этом состоянии, пока не замечаю, что кто-то пристально смотрит на меня.

Когда я говорю, что «замечаю», то имею в виду, что я буквально чувствую это, так, словно кто-то протянул ко мне свою руку и коснулся моего лица кончиками пальцев.

Открыв глаза, я озираюсь по сторонам и замечаю чей-то темный взгляд, прикованный ко мне: настолько темный, что он кажется почти черным, и его энергии вполне достаточно, чтобы заставить меня замереть на месте.

Эти глаза принадлежат парню.

Мужчине.

Наверное, ему не больше двадцати или двадцати одного, но все в его внешности заявляет о мужественности. В нем не осталось ни капли от мальчика, которым он, должно быть, когда-то был. Эта его часть, совершенно очевидно, изжила себя. Я вижу это в его глазах, в том, как он преподносит себя, в его манере держаться. Он пристально смотрит на меня, словно между нами протянута неразрывная нить. В его глазах прячутся миллионы противоречий… Отстраненность, теплота, загадочность, харизма и что-то еще, название чему я не могу подобрать.

Он мускулистый, высокий, на нем потрепанная черная толстовка с ярко-оранжевой надписью «Irony is lost on you». Его темные джинсы держатся на нем благодаря черному кожаному ремню, а его пальцы длинные и тонкие.

Непослушные пряди темных волос спадают на лицо, и он нетерпеливо отбрасывает их своей жилистой рукой назад. Но его взгляд остается прикованным ко мне. У него брутальная мужественная челюсть с легкой щетиной.

Наши взгляды пересекаются, словно между нами провод жизнеобеспечения или внезапно грянувшая электрическая молния: я могу почувствовать ее заряд, пробегающий мурашками по моей коже – словно миллион крошечных коготков заставляет мои щеки пылать огнем. Мои легкие сжимаются, и я тяжело сглатываю ком, подступивший к горлу.

А затем он мне улыбается.

Мне.

Его взгляд прикован ко мне, пока он ждет своей очереди: такой темный, такой бездонный. Эта энергия между нами… Я не могу придумать подходящее название для нее. Притяжение? Химия? Мне известно только, что от этого у меня перехватывает дыхание, а сердце начинает бешено колотиться. Мне кажется, что я уже видела его раньше, но это ведь так глупо. Я бы обязательно запомнила такое.

Такого парня, как он.

Я наблюдаю за тем, как он расплачивается за свой кофе и сладкий рулет, и за тем, как шаг за шагом он становится все ближе и ближе к моему столику. В зале есть еще по крайней мере десять свободных столов, но он выбирает именно мой.

Его черные ботинки останавливаются рядом со мной, и я окидываю взглядом его обтянутые джинсами ноги, его узкие бедра, поднимаю глаза к его пугающе прекрасному лицу. Небольшая щетина покрывает четко очерченную линию его челюсти, и от этого он выглядит еще более зрелым, еще более мужественным. Неужели ему нужна моя помощь?

Я не могу не обратить внимания на то, как рубашка обтягивает его мощную грудную клетку, на то, как сужается его тело в области пояса и как гармонично сидят на нем джинсы, на то, каким он кажется стройным, гибким и в то же время сильным. О боже! Я снова поднимаю глаза, ловя на себе его взгляд. И в нем я нахожу заинтересованность.

– Это место занято?

Господи милостивый! Он говорит с британским акцентом. В мире нет ничего более сексуального, чем британский акцент. За это я готова простить ему этот скучный прием для знакомства. Я улыбаюсь, глядя на него снизу вверх, а мой пульс учащается.

– Нет.

Он не двигается с места.

– Тогда могу я сюда присесть? Могу поделиться с тобой своим завтраком.

Легким жестом он указывает на приторный рулет у него на тарелке, усыпанный пеканом.

– Конечно, – непринужденно отвечаю я, с завидным профессионализмом скрывая тот факт, что мое сердце бьется достаточно сильно, чтобы взорваться в любую секунду. – И, пожалуй, я бы съела кусочек. Я голодная.

– Отлично, – улыбается он, усаживаясь на место напротив меня, рядом с Финном, и делает он это так легко, словно все время болтает с незнакомками в больнице.

Я не могу оставить без внимания и тот факт, что его глаза такие темные, что кажутся почти черными. Он разрезает рулет и отдает мне половину. Я с удовольствием отламываю от него кусочек.

Финн почти не поднимает взгляда от своей книги, настолько он погружен в чтение. Но, кажется, этому странному парню нет до этого дела.

– Часто здесь бываешь? – спрашивает он, откидываясь на спинку дивана.

Мне хочется рассмеяться, потому что он, наверное, следует по списку самых банальных фраз для знакомства, но все они звучат потрясающе, срываясь с его губ.

– Частенько, – киваю я. – А ты?

– Здесь лучший кофе в округе, – отвечает он, если это вообще можно считать ответом, – но только давай ты не будешь никому об этом рассказывать, потому что они начнут придумывать эти дурацкие непроизносимые названия для своих напитков, а очереди будут выстраиваться за километр.

Я мотаю головой и ничего не могу поделать с улыбкой, тронувшей мои губы.

– Хорошо. Пусть это останется нашей тайной.

Он пристально смотрит на меня, а его темные глаза искрятся странным блеском.

– Мне нравится. Я люблю тайны. Они есть у всех.

У меня практически перехватывает дыхание, потому что в нем есть нечто неуловимое и потрясающее. То, как он произносит каждое слово, то, как сияют его темные глаза, то, каким родным он мне кажется, и, господи, откуда же я знаю его? Но это невозможно.

– И какие же у тебя? – спрашиваю я без раздумий. – Я имею в виду твои тайны.

Он усмехается.

– А ты хочешь знать?

Да.

– Меня зовут Калла, – быстро поправляю я сама себя.

Он снова улыбается мне.

– Калла – это траурная лилия?

– Именно, – вздыхаю я. – И живу я в одном доме с похоронным бюро. Так что, видишь, ирония вовсе не потеряна для меня.

Пару секунд он смотрит на меня в недоумении, а затем по его лицу пробегает тень понимания, когда он опускает взгляд на свою толстовку.

– Ты заметила эту надпись, – мягко произносит он, положив руку на спинку потрескавшегося диванчика.

Почему-то он даже не обращает внимания на тот факт, что я только что рассказала ему о том, что живу в одном доме с мертвецами. Обычно люди буквально подскакивают на месте от этой новости, потому что они мгновенно приходят к умозаключению, что я, должно быть, странная или сумасшедшая. Но только не он.

Я слегка киваю.

– Ну, она бросается в глаза.

Потому что ты бросаешься в глаза.

Уголок его губ подергивается, словно он вот-вот улыбнется, но в итоге он сдерживается.

– Я Адэр Дюбрэй, – представляется он мне торжественно, словно преподносит подарок или оказывает великую честь, – но все зовут меня просто Дэр.

Никогда не встречала более подходящего имени. Такого французского, такого изысканного, но в то же время говорит он с британским акцентом. Он полон загадок. Он сам – загадка, искрящийся взгляд которой как бы говорит мне: «Ну-ка, дерзни, брось мне вызов». Я сглатываю.

– Приятно познакомиться, – вежливо говорю я ему, и это чистая правда. – Зачем ты здесь, в больнице? Уверена, не только ради кофе.

– Знаешь, какая у меня любимая игра? – спрашивает Дэр, меняя тему.

Я чувствую, как мой рот распахивается от этой бестактности, но мне удается удержать его в закрытом виде и выдавить из себя:

– Нет. Какая?

– Она называется «Двадцать вопросов». С ней я всегда уверен, что к концу игры больше никаких вопросов не будет. Ну, понимаешь, вопросы…

Я вынуждена улыбнуться, хотя, если честно, его ответ должен был меня разозлить.

– Значит, ты не очень-то любишь разговоры о себе?

Он усмехается.

– Это одна из моих наименее любимых тем.

Но ведь это, должно быть, так интересно!

– Я правильно поняла? Ты говоришь мне, что я могу спросить тебя о двадцати вещах? Только о двадцати?

Дэр кивает.

– Кажется, ты уловила суть.

– Хорошо. Тогда я использую свой первый вопрос, чтобы узнать, что ты здесь делаешь?

Я высоко поднимаю голову и гордо смотрю прямо ему в глаза.

Его губы снова подрагивают.

– Я посетитель. Разве не для этого люди обычно приходят в больницы?

Мое лицо вспыхивает. Я ничего не могу поделать с этим. Очевидно. И полагаю, эту войну я проиграла. Этот парень мог с легкостью позвать меня на завтрак, если он этого хотел, и по блеску в его глазах я не могу сказать с уверенностью, что это не так.

Я делаю глоток своего кофе, изо всех сил стараясь не пролить его на свою футболку. Учитывая, как сильно бьется мое сердце, все возможно.

– Да, думаю, так и есть. И кого же ты навещаешь?

Дэр приподнимает бровь.

– Я посетитель группы психологической помощи скорбящим. Недавно умерла моя бабушка, и моя мать хочет, чтобы я ходил на сеансы групповой терапии.

– Мы тоже туда собираемся! – говорю я ему, удивленная и обрадованная его ответом.

Хотя, скорее всего, мы занимаемся в разных группах.

– Ты тоже посещаешь группу психологической помощи скорбящим? Твоя не в Солнечной Комнате находится, случайно?

Мое сердце начинает бешено колотиться, потому что так и есть.

– Это твой первый вопрос? Потому что я хочу, чтобы каждый из нас играл по-честному. – Я не то чтобы мастер флирта, но из кожи вон лезу.

Дэр широко улыбается, выражая искреннюю заинтересованность.

– Конечно. Готов использовать мой первый вопрос.

– Да. Мы посещаем группу для скорбящих в Солнечной Комнате. Наша мама недавно умерла.

– Мне так жаль, – говорит Дэр, и его голос звучит так мягко, что я могу с уверенностью сказать: ему действительно… жаль.

Он кивает так, будто прекрасно меня понимает, и я чувствую, что он делает это от чистого сердца.

Дэр подносит к губам свою чашку кофе.

– И какие темы мы будем обсуждать с тобой на нашей групповой терапии? Я думаю, стоит обсудить тему наваждения.

– Наваждения? – Я удивленно поднимаю брови.

– Ну, что-то вроде судьбы, Калла, – говорит он мне, и я закатываю глаза.

– Я понимаю. Может, я и ходила в государственную школу, но я далеко не глупая.

Он улыбается, его улыбка такая белоснежная и очаровательная, что внизу моего живота возникает сладкий спазм.

– Рад это слышать. Так, значит, ты студентка, Калла?

Мне совсем не хочется говорить об этом. Давай лучше поговорим о том, почему ты считаешь это наваждением. Но я киваю ему:

– Можно так сказать. Я уеду в Беркли осенью.

– Хороший выбор. – Он делает еще глоток. – Но может, в таком случае это не судьба? Если ты уезжаешь, я имею в виду. Потому что, очевидно, я задержусь здесь на некоторое время. Ну, конечно, после того, как найду жилье. Здесь не так-то просто найти хорошее.

Он настолько уверенный в себе и открытый! Мне даже не кажется странным, что какой-то парень с улицы делится со мной подобными вещами: ни с того ни с сего, внезапно. И мне кажется, что мы с ним на самом деле давно знакомы.

Я пристально смотрю на него.

– Жилье?

Он смотрит на меня в ответ.

– Ну да. Такая штука, которую ты арендуешь, там еще обычно есть душевая и спальня.

Я вспыхиваю.

– Я знаю это. Я имею в виду, что это все равно может быть наваждение. У меня просто есть кое-какая полезная информация для тебя. Мой отец собирается сдавать наш гостевой домик. Возможно, это тебя заинтересует.

И если я не смогу там жить, то определенно этот дом должен достаться кому-то вроде Дэра. От малейшей мысли об этом мое сердце готово остановиться.

– Хм. Да, теперь мне и правда становится интересно, – говорит мне Дэр, – кажется, наваждение все-таки восторжествует. Особенно если это домик рядом с похоронным бюро. Нужно обладать стальными нервами, чтобы там поселиться.

Я быстро отрываю кусочек салфетки и пишу на нем номер телефона моего отца.

– Ага. Поэтому, если тебе интересно, я имею в виду, если ты не слабонервный, можешь позвонить ему и все обсудить.

Я передаю ему бумажку с номером, как будто это вызов. Дэр наверняка не догадывается, каких усилий мне стоит усмирить свое сердце, чтобы оно не взорвалось, но, возможно, он чувствует это, потому что широкая понимающая улыбка растягивается по его лицу.

– О, ну я точно не слабонервный, – заявляет он, и его глаза снова наполняются странным блеском.

«Дерзни, брось мне вызов».

Я тяжело сглатываю.

– Готова задать тебе второй вопрос, – говорю я ему.

Он удивленно поднимает бровь:

– Уже? Хочешь обсудить тему слабых нервов?

Мое лицо вспыхивает, и я мотаю головой.

– Что ты имел в виду? – медленно спрашиваю я, не опуская глаз. – Почему ты считаешь, что это наваждение?

В уголках его глаз появляются крошечные морщинки, когда он снова улыбается мне. И опять его улыбка выглядит заинтересованной, она искренняя и живая, в ней нет ни капли фальши, к которой я уже начала привыкать в последнее время.

– Это наваждение, потому что ты кажешься мне той, с кем я хотел бы познакомиться поближе. Разве это странно?

Нет, потому что я тоже хочу получше узнать тебя.

– Возможно, – вместо этого отвечаю я. – А это странно, если мне кажется, что мы уже давно знакомы?

Потому что это правда. В его глазах есть что-то до боли знакомое, такое темное и бездонное.

Бровь Дэра в изумлении приподнимается.

– Может, у меня просто такой тип лица?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Вряд ли.

Он пристально смотрит на меня.

– И все же наваждение всегда торжествует.

Я встряхиваю головой и улыбаюсь. Улыбаюсь искренне.

– Это еще предстоит проверить.

Дэр делает последний глоток кофе, а его взгляд все так же прикован ко мне, но затем он ставит чашку на стол и поднимается с места.

– Ладно. Только не забудь проинформировать меня о результатах своей проверки. Если мы сейчас не уйдем отсюда, то можем опоздать на нашу групповую терапию.

И он удаляется.

Я так ошарашена его внезапным исчезновением, что до меня не сразу доходит смысл фраз «наваждение всегда торжествует» и «ты та, с кем я хотел бы познакомиться поближе».

Он забрал листок с номером моего отца с собой.

– Калла, ты готова?

В мою сосредоточенность врывается голос Финна, и вместе с этим ломается момент. Я поднимаю взгляд на брата почти в смущении и понимаю, что он уже встает с места и ждет меня. Время идти. Я ерзаю на своем сиденье, прежде чем подняться. Кажется, будто меня застали на месте с поличным – только вот почему? Этот момент, это место, все… то же самое.

– Тебе не кажется, что все это уже происходило с нами? – недоуменно спрашиваю я Финна, когда мы переступаем через порог Солнечной Комнаты.

Он бросает на меня взгляд и строит гримасу.

– Ага. Это происходит с нами каждую неделю с тех пор, как умерла мама.

Я совсем не это имею в виду, и он понимает. Ощущение дежавю слишком сильное, почти всепоглощающее, и мне кажется, что я до мельчайших деталей знаю, что произойдет дальше.

Но это не так.

Потому что Дэр Дюбрэй стоит в противоположном конце комнаты, и его улыбка сияет, как никогда прежде.

Когда наши взгляды встречаются, когда в его глазах сияют ироничные огоньки, а между нами нарастает напряжение, он поднимает в воздух бумажку с телефоном моего отца и подмигивает мне.

Тепло пронзает меня насквозь, потому что…

Наваждение всегда торжествует.

Теперь я знаю это наверняка.

Я чувствую это своим сердцем.

От автора

Я знаю, какими вопросами вы сейчас задаетесь.

Было ли это все реально или нет?

Была ли Калла сумасшедшей?

Что ж, дорогие читатели, позвольте вас спросить…

Что вы сами думаете?

В этом и есть красота историй. Иногда разгадка лежит в нас самих. Если вам не нравится конец – выберите другой.

Я всегда была той, кто верит в существование вещей, не поддающихся объяснению: например, в то, что энергия, которую мы отдаем этому миру, возвращается к нам. Есть множество разных культур, включая румынских цыган, верования которых совпадают с моими.

Возможно ли это – быть проклятым, переживать один и тот же момент несколько раз, менять ход событий? Существуют ли призраки? И по какой причине у нас бывают дежавю?

Понятия не имею.

Но я достаточно открыта для всего нового, чтобы полагать, что возможно все.

Именно поэтому для меня история Каллы была реальна. Ее конец был реален, ей удалось спасти Финна, и жила она долго и счастливо вместе с Дэром. Потому что мне нравятся хорошие истории, оканчивающиеся «и жили они долго и счастливо». У Каллы получилось договориться со временем и предотвратить проклятие.

Но если вам не нравятся размышления о мистицизме, или сверхъестественных вещах, или о том, что мы не можем объяснить…

Тогда вы можете думать, что Калла все это время была сумасшедшей, что ничего из описанного не происходило, с Дэром они познакомились в психиатрической лечебнице.

Все полностью зависит от вас.

Надеюсь, вы получили удовольствие от этой истории.

Знаю, это было запутанное путешествие, в котором конец был началом, а начало – концом. Я это понимаю, и я сделала это намеренно.

Я хотела провести вас по тропинке, где ваше сознание вам не принадлежит – это именно то, что чувствовала Калла.

У всего в мире есть свой порядок.

И у этой истории тоже.

Благодарности

Написание этой истории стало настоящим испытанием для моего сознания, впрочем, как и ее чтение. По личным причинам и обязательствам моего контракта дата релиза этой книги была сдвинута, и я так благодарна вам, моим потрясающим поклонникам, за то, что были со мной, за вашу доброту и терпение. Надеюсь, ожидание того стоило.

Мне хотелось бы поблагодарить Наташу Томик за ее внимательный взгляд и за то, что она просто восхитительный человек. Я люблю ее, и она об этом знает. Если бы это было возможно, я бы с радостью вышла замуж за ее чудесный акцент. Но это ей тоже известно.

Огромное спасибо Тэйлон Смит, Марии Блэйлок и Дженни Вуртц. Вы, девушки, давали мне прекрасные отзывы и советы и не боялись честно высказывать мне свою точку зрения.

Участникам группы поддержки Ноктэ: ваша помощь и энтузиазм в течение прошедшего года были ошеломляющими, и знали бы вы, как сильно я это ценю.

Моей семье: спасибо вам за то, что мирились с моим безумием в течение последнего года, когда я старательно пыталась облачиться в шкуру Каллы и пройти по ее пути.

Моим читателям: вы все поразительные – каждый из вас. Огромное спасибо за ваши добрые сердца и понимание.

notes

Примечания

1

Дилан Томас – валлийский поэт и писатель первой половины XX века.

2

Кастор и Поллукс – братья-близнецы в древнеримской и древнегреческой мифологиях. Рождены Ледой от двух отцов: Зевса (Бога) и Тиндарея (смертного человека). Соответственно, рожденный от Зевса мог жить вечно, а человеческий сын был смертен, как и его отец. Когда умер Кастор, Поллукс попросил Зевса, чтобы тот дал умереть и ему. Но громовержец предоставил ему выбор: либо жить вечно на Олимпе без брата, либо быть вместе с ним, но один день жить на Олимпе, а на следующий спускаться в царство Аида. Поллукс выбрал второе. Именно к этой легенде относится созвездие Близнецов.

3

Саломея – иудейская царевна, персонаж Евангелия. Известная легенда, связанная с ее именем, гласит о том, что на дне рождения мужа своей матери она должна была танцевать. Исполненный ею танец привел всех присутствующих в такой восторг, что Ирод Антипа, ее отчим, пообещал выполнить все, о чем она попросит. Наученная матерью, Саломея попросила отрубить голову пророка Иоанна Крестителя.