Annotation

Охота на олигарха — хобби для настоящих мужчин. Не каждому выпадает такой шанс. Плахову и Рогову «повезло». Их мишень пасется на сладком пастбище Каннского фестиваля, и операм предстоит сафари на фоне лазурного берега. Вот только не каждое сафари обходится без риска для жизни…

Андрей Кивинов, Олег Дудинцев

Пролог

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Андрей Кивинов, Олег Дудинцев
Лазурный берег

Пролог

— Я еще не выкурил свою последнюю сигарету! — заявил вдруг Вася.

— Ты же давно бросил курить?! — удивился Плахов. Сам он как раз находился на пике страданий от никотиновой недостаточности: курить теперь запрещали не только в полете, но и в здании «Пулкова». Так что последний раз довелось затянуться лишь перед входом в аэропорт, часа четыре назад.

Под крылом самолета расстилалась бесконечная гряда облаков, похожая на снежное поле. Так, наверное, выглядит пейзаж где-нибудь в Антарктиде. Но Вася знал, что внизу, под облаками, расстилается Лазурный берег. То есть лазурное там — море. И теплое, как парное молоко. А сам берег — зеленый от обилия пальм и пестрый от нарядов публики, прибывшей на Каннский фестиваль. Главным призом которого как раз «Золотая пальмовая ветвь» и является.

— Какую сигарету, Вася? — уточнил еще раз Игорь. Не покурить, так хоть поговорить о табаке.

— Да это… помнишь, в детстве — фильм с Бельмондо?.. Он катился с лестницы, в него стреляли, а он так — р-раз! И вскакивал! С сигаретой!.. Я, говорит, еще не выкурил свою последнюю сигарету! И сам еще по дороге, пока катился, кого-то замочил. И так много раз подряд. Помнишь?

— Не помню, — честно не помнил Игорь. Как говорится: не знаешь, да еще забудешь…

— Ешкин кот! — удивился Рогов. — Да все смотрели. Я пять раз смотрел. Похож я на Бельмондо?..

Плахов внимательно оглядел коллегу. Формой черепа, носа и подбородка — не похож. Разрезом глаз и губ — еще меньше. Плюс у Васи лицо круглое, как у кота, а у этого… как его… Жан-Поля, вытянутое, как у лошади. То есть в частностях ничем не похож. А вот в целом…

— Похож, Василий Иваныч, — согласился Плахов. — Такой же красивый…

Рогов победно улыбнулся.

— А ты, Игорек, хотел в детстве стать актером?

— Актером… — Да нет. Не люблю выделываться, кривляться… Героем фильма — да, хотел быть.

— А каким героем? Какого фильма?

— Фантастического. «Адъютантом его превосходительства». Или там… Володей Шараповым. Нет, вру — Гойко Митичем! Тьфу, не им самим, а всякими Чингачгуками, которых он играл. А ты? Мюллером?..

— Сам Мюллер! Я Штирлицем хотел быть. У него такая форма!..

— Так у Мюллера тоже форма! — Плахов не стал добавлять, что у Штирлица к тому же был несколько иной рост. Даже Бельмондо в роли Штирлица смотрелся бы неплохо. Лучше Рогова — однозначно…

— Он советский разведчик «Юстас»! — не сдавался Вася. — Исаев Максим Максимыч, полковник, герой!

— Я книжку недавно читал.

Плахов еще раз внимательно посмотрел на друга. Не болен ли коллега? Считает себя похожим на Бельмондо, «Семнадцать мгновений весны» обозвал книжкой…

— Это фильм, Вася, — осторожно начал Плахов. — Телевизионный сериал. Типа «Рабыни Изауры».

— А снят-то фильм по книжке!.. — торжественно уличил Рогов. — Я у Егорова брал почитать.

Вспомнив об Егорове, «убойщики» разом помрачнели.

— А вот он, интересно, мечтал быть актером? Или героем?

Сергей Аркадьевич Егоров, замначальника штаба, а ныне — старший оперативной группы, находился в этот момент буквально в нескольких метрах от приятелей. В салоне бизнес-класса. Утомившись и выпив халявного винца, Сергей Аркадьевич заснул. И снилось ему — самое настоящее кино. Егоров надеялся, что в самые ближайшие дни оно станет документальным… В сиреневых шортах он бежал, размахивая руками и подпрыгивая, по самому лазурному берегу в мире, у самой кромки волны. Рядом с ним бежала — тоже в сиреневом почему-то бикини, в прозрачном сарафанчике — высокая блондинка Кристина. У нее были красивые ноги: длинные и при этом в меру полные. Женщин с худыми ногами Егоров недолюбливал. Считал извращением природы. Не за что ухватиться…

И еще: в руках Егоров и Кристина держали ракетки для большого тенниса. Шуровали ими по воздуху, как художественные гимнастки лентами, — куда там Мыскиной с Шараповой!.. Почему приснились ракетки — непонятно. Егоров в теннис никогда не играл, и вообще считал этот вид спорта глупостью. Вот именно что дрыгоножеством и рукомашеством. А тут — надо же!.. Что поделать — лирический сон.

Егоров сделал вид, что споткнулся, упал на спину, а Кристина тут же прыгнула на него сверху, слегка отпружинив от солидного полковничьего брюха, посмотрела с нежностью и поцеловала в губы. Это во сне.

В реальности Кристина тоже смотрела на Егорова. Пока без нежности, но уже с явным интересом. Она сидела в соседнем кресле. Ее, как лучшего страхового агента по итогам прошлого года, наградили на работе путевкой в Канны. С билетом в бизнес-классе и номером с видом на море!.. И надо же, ее соседом в «Боинге» оказался такой солидный мужчина! Сергей — так он представился — был полупродюсером-полурежиссером и летел на Каннский фестиваль. Он подарил ей матрешку. Это сулило интересное приключение. Впрочем, обо всем по порядку…

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Спонсор матрешек и зубы жены мэра

На самом деле определить словами цвет моря невозможно. Поэты бьются столетиями, но результат всегда приблизительный. Море постоянно меняет свои оттенки — бывает, что и по сто раз на дню, и названий для тысяч этих оттенков не изобретено и никогда не будет. Море бывает лазурным, бывает изумрудным, бывает перламутровым, когда на воде играет солнечная рябь. Бывает просто голубым или синим… Сейчас, когда катер вез Михаила Демьяновича Троицкого к его роскошной яхте, море было определенно синим. Но Троицкий не любил синего. Вернее, не самого цвета — слова этого не любил. Для него оно было связано вовсе не с морем. «Синими» — из-за обилия татуировок — в известных кругах именовали уголовные группировки, состоявшие из людей, хорошенько хлебнувших тюрьмы или зоны. Михаил Демьянович нары тоже повидал, но считал себя авторитетом новой, прогрессивной формации и имел с кондовыми «синими» серьезные конфликты. И то, что теперь у него постоянно болела голова, было следствием как раз таких вот конфликтов.

Впрочем, будучи человеком очень-очень неробкого десятка, конфликтов Троицкий нажил — на пять жизней хватит. В России его признали рецидивистом: это полбеды. И то, что в Канны на премьеру своего собственного фильма пришлось идти на яхте вокруг всей Европы — тоже не трагедия. Беда в том, что во Франции тоже шел суд над Троицким, вдобавок он состоял в международном розыске и потому опасался жить на берегу в отеле, а вынужден был куковать на яхте. Среди его корешков и адвокатов не было единого мнения, насколько велика вероятность ареста. Сам Троицкий был почти уверен, что продюсера фильма, отобранного в официальный конкурс, тронуть не посмеют. Но пока возобладало мнение «консильери» Сергея Серова. Этот изощренный человек, который, видимо, не случайно был однофамильцем первого председателя КГБ, решительно не советовал своему шефу «светиться» на берегу — только инкогнито, и только короткими рывками…

Вот они и перлись сейчас на яхту после короткой прогулки. Среди десятков белоснежных судов, разместившихся на глади залива подобно удивительным живым существам, каким-то космическим птицерыбам, его яхта по имени «Мрия» (по-хохляцки — «Мечта», что звучало в данный момент весьма оптимистично) была самой большой, дорогой и красивой. Но и это не утешало. Не радовало. Как в том анекдоте: «Вы мне елочные игрушки продали фальшивые!» — «Как это фальшивые?!» — «Не радуют!..»

— Сходи, проверь, — кивнул Серов телохранителю Николаю, делая Троицкому знак, чтобы тот посидел пока в катере. Босс скрипнул зубами.

— Демьяныч, таблетки, — в обязанности другого телохранителя, Димы, входило напоминать шефу о времени приема лекарства от головной боли.

Серов предупредил Диму, что максимальный «плюс-минус» не может превышать четверти часа. При Сталине, напомнил Серов, пятнадцатиминутное опоздание приравнивалось к прогулу, а за прогул давали десять лет лагерей. А поскольку «архипелага ГУЛАГа» в распоряжении команды нет, то Диме за соответствующее опоздание придется просто оторвать голову. И скормить ее рыбам. И хотя знакомы они были давно и прошли вместе немало опасных испытаний, Дима не сомневался что угроза эта — не фуфел.

Впрочем, он и без того честно заботился о здоровье шефа.

Николай меж тем осматривал яхту. Там, как и предполагалось, не было никого, кроме Мошкарина — низкорослого, кривозубого и крайне неопрятного человека, который, однако, на чужую собственность чистоту наводил — как Бог.

— Я тут все вылизал! — браво доложил Мошкарин. — Чище, чем у английской королевы. Даже рынду надраил. Блестит, как у кота яйца!..

Медная рында — корабельный колокол — действительно блестела на солнце, как золотая.

— А гальюн? — строго спросил Николай.

— Обижаешь… Сверкает!..

— А сам-то чего такой грязный?

— Да тут бани нету.

— Хорошо. Иди в катер, я тебя отвезу.

Николай протянул подопечному 50 евро. Мошкарин с благодарностью принял деньги, мелко покивал. У трапа он столкнулся с Троицким, поклонился. Михаил Демьянович брезгливо поморщился и первое, что спросил, зайдя в кают-компанию:

— Что за вонючка?..

— Уборщика нашли. Мошкарин фамилия.

— Русский? — нахмурился Троицкий.

— Ну. Из Пензы.

— Баранки гну!.. Родину позорит вонью своей. Чтобы ноги его здесь больше не было!..

Николай понял слова шефа по-своему, тут же вышел на палубу и сообщил пензюку (он полагал, что именно так зовут уроженцев Пензы), что шефу срочно понадобился катер и Мошкарину придется добираться до берега своим ходом.

Уборщика это нисколько не смутило — он бодро нацепил на спину прорезиненный рюкзак со своим скарбом, легко прыгнул в залив и погреб к берегу, успев при этом приветливо помахать яхте рукой. Троицкий невольно улыбнулся.

— Акула сзади! — крикнул остроумный Дима. — Смотри, чтобы «болт» не откусила!..

— Где он живет-то?.. — спросил смягчившийся Троицкий. Таблетки к этому моменту подействовали, головная боль отступила.

— Да прямо на пляже, под лодками.

— А убирает вроде чисто… — Троицкий с сомнением глянул по сторонам, провел пальцем по поверхности стеклянного столика. Пыли не было.

— Чисто, Демьяныч! — подтвердил Дима, который явно симпатизировал уроженцу Пензы. — И берет всего полтаху, а эти долбаные арабы — в два раза дороже. И делают хуже. А этот вон как все к вашему приезду подготовил. Хоть сейчас в кругосветку!..

— Ладно, пусть ходит, — благодушно махнул рукой Троицкий и потянулся за виски. — А в кругосветку я бы с удовольствием…

— Демьяныч, не советую, — всерьез среагировал Серов. Своей избыточной осторожностью он все больше раздражал Троицкого.

— Что ж мне теперь, вечно в этой дыре сидеть?

— Времена такие, — уклончиво ответил Серов.

— Времена, блин…

— А французы тебя точно не того?.. Не сцапают? — спросил Николай.

— Зассат!.. — ухмыльнулся Троицкий. — Сами же мой фильм выбрали — и арестовать?.. Их тогда киношники с дерьмом смешают.

— На премьеру-то нас возьмешь?

— Ну, — снова усмехнулся Троицкий, — если пообещаете, что не будете сопли фраком вытирать….

— Слушай, Демьяныч, — не унимался охранник, — а эта ветка пальмовая — она, типа, сама по себе?… Или к ней бабосы положены?

— «Бабосы», как ты, Николай, их называешь, — назидательно произнес хозяин, — к «ветке», как ты ее называешь, не положены. Это… как бы тебе объяснить… типа, звания «вор в законе». Один раз получил — всю жизнь кайфуешь. Только ветку нам вряд ли дадут. То что мы в официальном конкурсе — это уже громадная удача. Тут, понимаешь, главное не победа, а участие. Типа, как на Олимпиаде…

Про Олимпиаду Николай слышал. Сам из боксеров вышел, из кандидатов в мастера. Шефа своего он не очень понимал. Вот и инвестировал бы в спорт. Прикупил бы дюжину юных боксеров, вложился бы — там чемпионы столько зашибают, что мама не горюй. Одного Тайсона вырастить — все расходы мигом окупятся. А то сколько спортсменов в бандюки подались — и все потому, что у спонсоров другие интересы.

Ну или прикупить хотя клуб футбольный, как это теперь модно. Скажем, «Шинник» (Николай был родом из-под Ярославля). Тоже дело понятное. Купил пару бразильцев, пару хохлов — и вперед! А тут кино какое-то. Церемонии. На собственную премьеру без фрака — ни-ни. Да еще и арестовать могут…

Размышления Николая прервала тягучая песня на знакомый мотив. Пел человек столь густым насыщенным басом, что слов было не разобрать. Понадобилось некоторое время, чтобы расслышался русский язык:

На речке, на речке, на том бережочке
Мыла Марусенька белые ножки…

— Маруся еще какая-то!.. — поморщился Троицкий.

Бригада высыпала на палубу. Мимо яхты плыл, неторопливо двигая веслами, жутко бородатый мужик в синем зачуханном комбинезоне. По сторонам не смотрел. Тянул себе:

На речке, на речке, на том бережочке
Мыла Марусенька белые ручки…

— Это еще что за чудовище? — оторопел Троицкой. — Что-то рожа больно знакомая…

— А это, босс, тот самый… — защелкал пальцами Дима. — Как его… Овцов. Известный путешественник.

— Не Овцов, а Пастухов! — поправил Серов. — Тимофей Пастухов. Который гонял на полюс с собаками.

— А теперь, значит, в Каннах отогревается? — хмыкнул Троицкий.

— Собирается Атлантику на веслах переплыть, — пояснил Серов. — По пути древних французов. Или римлян. Хрен их разберешь… Все одно — нерусь!..

На самом деле однофамилец шефа Лубянки прекрасно отличал французов от римлян. Он вообще был человеком подкованным. Шутить как можно тупее — осталось его привычкой с девяностых, когда кандидату технических наук и бывшему доценту пришлось вписываться в разношерстный мир «нового русского бизнеса». С тех пор утекло много воды и крови, но от «простых» шуток Серов так и не отучился.

— Во мужику делать не хрен… — цокнул языком Дима.

— Зато никаких семейных проблем! — хохотнул Николай. — Греби себе и греби… Хоть всю жизнь.

— Пока акулы не слопают… — захохотал Дима.

— Все придурки сюда слетелись, — резюмировал Троицкий. — Сезон… Ладно, хватит ржать. Пошли внутрь.

На речке, на речке, на том бережочке
Мыла Марусенька белые груди,

донеслось в этот миг с удаляющейся лодки Пастухова.

— Ага, — с интересом обернулся Троицкий. — А дальше что она там намывала?..

Но дальше уже не было слышно.

Детектив Анри Перес укололся кактусом. Вернее о кактус. Кактус был большой, а балкон маленький и если детектив выходил на балкон, чтобы подышать свежим воздухом, проклятое колючее растение непременно оказывалось в опасной близости от лица и рук. Но убрать кактус с балкона никак нельзя. Это была полицейская конспиративная квартира, и каждый элемент обстановки имел здесь свое особое значение.

Впрочем, в комнате для кактуса места тоже было немного — квартира вообще не блистала размерами. Денег местному департаменту полиции выделяли не слишком щедро.

В маленькой комнате был особо ощутим запах, исходивший от сидящего на тахте Мошкарина.

— Вы бы помылись… — тоскливо предложил Перес по-русски с сильным акцентом.

— А конспирация?.. — возразил Мошкарин. В дверь коротко позвонили.

— Комиссар приехал.

— Мне уйти? — спросил Мошкарин.

— Нет-нет, останьтесь. Ему нужна от вас информация.

Перес прошел в прихожую, открыл входную дверь. Поклонился. Не слишком низко, чтобы не возникло ощущения, будто он излишне подобострастен. Но комиссар был настолько толст, глуп и самолюбив, что совсем не выразить ему почтение было нельзя. Пересу он протянул для рукопожатия два пальца, Мошкарину, привставшему с тахты, небрежно кивнул. Внешний вид русского агента его не порадовал.

— Это и есть ваш информатор, Анри? — спросил комиссар, тревожно поводя носом.

— Да, месье комиссар. Алекс Мошкарин. Приехал из России год назад. Из Пензы.

— Чем он занимается?

— Работает в порту. За сдельную плату моет катера и яхты. Свободное время проводит с русскими…

— Может, хотите кофе? — вновь привстал Мошкарин.

— А у вас что, сыром пахнет? — проигнорировал его предложение комиссар. — Очень изысканный запах… Напоминает камамбер.

Перес побагровел. Мошкарин произнес извиняющимся тоном:

— Скушали уже! Голодные были. Мсье Перес вот голодный пришел…

Перес побагровел еще больше. Пришел он как раз сытый. Кушал пулярку и гусиный паштет.

— Вот кофе… — вновь предложил Мошкарин. Он чувствовал, что Перес недоволен, и с радостью покинул бы комнату.

— Не надо, — отмахнулся комиссар. — Рассказывайте лучше, что стряслось.

— К нам прибыл Троицкий, — Анри Перес кивнул на Мошкарина. — Алексей мыл его яхту.

— Троицкий… Троицкий… — задумался комиссар. Напряжение мозговых извилин придало ему очень важный вид. — Тот самый?.. Большой негодяй?

— Именно. Тот самый, что объявлен в международный розыск как организатор убийства. Русский бизнесмен.

— И что же он у нас делает? — искренне удивился комиссар.

— Таблетки глотает, — пояснил Мошкарин.

— «Экстази»?.. Я слышал, что у вас в России это до сих пор еще модно…

— Нет, вроде от головной боли…

— А кто прибыл с ним?..

— Трое. Все русские. По виду — бандиты.

— А что у вас с зубами? — неожиданно сменил тему комиссар.

Мошкарин смутился. За него ответил Анри:

— То же, что у всех русских, — плохие дантисты!

— Он ведь, кажется, в Португалии живет? — вновь перескочил на Троицкого гость.

— В Сан-Теотониу, — пояснил Перес. — На своей вилле. Португальцы отказали России в экстрадиции.

— Да-да, я помню из газет… Кажется, Троицкий объявил себя жертвой политического режима…

На самом деле комиссар ничего такого не помнил и газет отродясь не читал. Информацию к сегодняшней встрече готовили для него помощники. Спрашивая, «что стряслось», комиссар прекрасно знал тему разговора. И агент Перес знал, что комиссар знает. И Мошкарин понимал, что первый знает, а второй знает, что первый знает. Так что беседа походила на плохой водевиль.

— Там у них все кому не лень — жертвы политического режима, — добавил комиссар и ухмыльнулся так, что стало видно его язык: очень большой и розовый.

Перес разозлился. У него накопилось немало претензий к русским и, конечно, не было больших симпатий к русским преступникам. Но к русскому политическому режиму у него претензий было еще больше. Потому что именно этот режим отобрал когда-то у дальних предков Переса много недвижимости и сельскохозяйственных угодий. Не считая наличных денег и ювелирных изделий. Комиссару, однако, возражать не полагалось. И Анри сказал:

— Совершенно верно, месье комиссар. Вот португальцы и испугались. Шума не захотели.

— Ну так арестуйте его!.. Нам бояться нечего. А экстрадиция — это уже не наши вопросы.

Этого Анри не ожидал. Комиссар прекрасно знал, что с арестом Троицкого могут возникнуть проблемы. Но он и тут прикинулся дурачком, перекладывая решение на Переса. «Жирный трус», — подумал Анри, а вслух произнес:

— Да, но… может случиться скандал.

— Почему? — якобы удивился комиссар.

— Он приехал на фестиваль. По приглашению комитета. Как продюсер одного из фильмов. И не просто фильма — а заявленного в главном конкурсе.

— Гм, это меняет дело…

Перес ничего не ответил. Нелепая тишина повисла минуты на две. Нарушил ее Мошкарин — звучным тягучим зевком.

— Пусть он сварит кофе, — зло велел наконец комиссар.

Перес кивнул Мошкарину, и тот с готовностью отправился на кухню.

Перес продолжал молчать. Дудки: пусть и комиссар проявит какую-нибудь инициативу. Кроме заказа кофе.

— Но ведь мы могли и не знать, что он здесь… — вслух размышлял комиссар. — Фестиваль закончится… Троицкий уедет…

Внутри у Переса все кипело.

— Как же мы могли не знать?! Что мы, читать не умеем?! Он будет во всех газетах, во всех телерепортажах. У него будет премьера, — Перес втолковывал комиссару элементарные вещи. — Русские потребуют…

— Эти русские… — сплюнул комиссар. — Так что же делать? Задерживать нельзя, не задерживать тоже нельзя? И так скандал, и эдак скандал. Хватит нам истории с Де Ниро…

Конфуз с Де Ниро действительно имел место, но лет тридцать назад. Актера, гениально сыгравшего сверхбандита дона Корлеоне в «Крестном отце-2», скрутили на пляже двое молоденьких патрульных. Признали, что перед ними физиономия знакомого преступника, но что это актер из фильма — не докумекали. Сломали ему что-то — кажется, палец на руке. Плавки порвали. Вся «желтая» пресса потом битый месяц потешалась над артистом. Блистала заголовками типа «Два сопляка стянули трусы с Крестного отца». Полиции пришлось выплатить кучу денег за моральный ущерб.

«Вряд ли комиссар помнит эту историю, — подумал Анри. — Тоже референты приготовили».

Здесь он ошибался. Историю комиссар помнил. Хотя бы потому, что он и был одним из тех незадачливых сопляков. С тех пор не было на всем юге Франции полицейского, более умеренного, аккуратного и осторожного. Так что у комиссара имелась своя причина переваливать ответственность на агента.

— Так что же делать, Анри? У вас есть идеи?

— Да, у меня есть идея. Надо пригласить русских полицейских.

— Зачем? — не понял комиссар.

— Пусть сами его арестуют. Дальше — дело суда.

— И мы остаемся в стороне… — задумчиво произнес комиссар. — Что ж, это хорошая идея.

Он настороженно глянул в строну кухни. Мошкарин что-то беспечно насвистывал. Заразился на берегу мотивом «на речке, на речке, на том бережочке».

— Да, месье комиссар, — сказал Перес. А про себя: «Старый трус. Все-таки сделал все так, чтобы при случае свалить на меня».

— Сколько вы работаете, Анри? — доброжелательно спросил комиссар.

— Третий год.

— А вы неплохо соображаете. Далеко пойдете… Срочно отправьте им приглашение. Все расходы берем на себя.

Последнюю фразу комиссар произнес с вернувшимся к нему самодовольством. Решение по расходам — самое важное в любом деле — он принять мог. Многолетняя осторожность сделала свое дело: казной комиссар распоряжался.

Ждать кофе он не стал. Когда Мошкарин вышел из кухни с подносом, Анри, срывая злость, ударил по подносу кулаком снизу.

Не рассчитал: весь кофе вылился на кремовый пиджак агента Переса.

— Постирать? — вежливо предложил Мошкарин.

Весна в этом году в Петербург пришла поздняя. Еще в апреле лежали сугробы, то подтаивало, то снова замерзало, и хитом сезона в убойном отделе стала история о сосульке-убийце. Известного предпринимателя нашли мертвым в проходном дворе. Смерть наступила в результате удара тупым предметом по голове. Поскольку бизнесмен оказался тесно связан со Смольным, шухер поднялся нешуточный. Два дня — вернее даже, двое суток — весь отдел стоял на ушах. Пока не выяснилось, что предпринимателя убила сосулька, которая к моменту обнаружения тела успела благополучно растаять.

А через неделю подполковник Егоров, слышавший звон краем уха, влетел в кабинет оперов с требованием срочно представить все материалы об убийце по кличке Сосулька…

…Потеплело только к майским, зато мгновенно и сильно — слякоть высохла буквально в три дня, зацвела черемуха, обезумели птицы, и окна кабинета Сан Саныча были распахнуты настежь. Тем более что в кабинете было изрядно накурено: обсуждать французскую историю собрались все.

— В общем, короче, еще раз, если чего еще не понятно: просят прислать людей для совместного задержания, — Сан Саныч отложил распечатку электронного письма, составленного по-русски, но с большим количеством ошибок.

«Агент» назывался «эгент», «яхта» — «йактой», «суд» — «сут». Особо посмеялись над последним словом.

— Сами, значит, не могут? — резюмировал Шишкин.

— Могут. Но не хотят. Потому как Троицкий у них гость фестиваля. Шибко официальный.

— Задницу свою прикрывают, макаронники, — съехидничал Любимов.

— Лягушатники, — поправил его Шишкин.

— Один черт…

— Чужими руками, — поддакнул Егоров, — каштаны хотят из огня таскать.

— А при чем тут каштаны?.. — свел брови Сан Саныч.

— Это пословица такая французская, — пояснил Егоров.

— Больно грамотные все стали… — поморщился генерал. — А ехать все равно придется. Они обещают всяческое содействие. Расходы тоже оплатят.

— Толку-то. Ну задержим, — сказал Шишкин. — Думаете, французы его выдадут?

— Португальцы уже отказали, — Сан Саныч пожал плечами. — По политическим мотивам.

Отказывать России в выдаче преступников «по политическим мотивам» стало в последние годы любимым развлечением европейских стран. В «политические» страдальцы ухитрялись записаться обыкновенные казнокрады, отъявленные головорезы и даже хакеры (которых, впрочем, не выдавали из понятных практических соображений). С одной стороны: несправедливо и обидно. С другой стороны, сами виноваты: не надо сажать в тюрьму политических противников и давать столько поводов для политических обвинений. С третьей стороны, спецслужбы-то друг друга должны понимать: оперативный работник в любом государстве соображает, чем диссидент отличается от бандита. С четвертой стороны, решения такие принимают не спецслужбы, а как раз политики…

Короче, сторон много, а крайним всегда оказывается младший и средний офицерский состав.

— А где все эти Интерполы крутые? — спросил Любимов. — Это же их кусок хлеба.

— Интерпол, Жора, только бумажки пересылает, — напомнил Плахов. — Туда — сюда. Мы, помню, с ним по Америке столкнулись…

— Пусть тогда министерские едут! — не унимался Любимов. — Тоже — те еще сачки…

— В министерстве сказали: «Уголовное дело — ваше, вы и решайте», — пояснил Сан Саныч.

— Тоже подставляться не хотят…

— Ладно, дискуссия окончена. Придется, как всегда, нам. Жора, ты как? Представь: море, пальмы, набережная Круазет… И все — в белых штанах!

— Они-то в белых… — засмеялся Шишкин.

— Мне сейчас не до пальм, — отказался Любимов. — Родня из Сибири нагрянула. Десять лет не виделись. Я им вечерами город показываю. Завтра аж на «Лебединое озеро» идем — прикиньте, до чего дожил…

— Сочувствую, — морально поддержал генерал. — Меня жена зимой на «Снегурочку» таскала, так я сам чуть не растаял за три часа… Ты, Жора, имей в виду, что в буфетах там цены нереальные. Возьми с собой в карман из магазина.

— Спасибо за совет, товарищ генерал!

— Не за что. А Максим где? Тоже на «Лебедином»?

— Он еще на больничном, — сказал Шишкин. — Гипс до сих пор не сняли.

— Товарищ генерал, меня пошлите! — вдруг встрял громогласный Егоров. — Я там все, что надо, сделаю!

Кабинет прямо-таки озарился улыбками.

— Чего лыбитесь? — обиделся Егоров. Не на генерала, конечно, а на всех других. На начальство Егоров никогда не обижался. Это было его жизненным кредо. Поэтому он и сумел дослужиться до больших звезд и немаленькой должности.

— Ну и что ты там сделаешь? — заинтересовался Сан Саныч.

Егоров сжал кулаки.

— Я этого Троицкого… — Егоров положил один сжатый кулак на другой, грозно повертел. — Хрясь-хрясь… Это ж моя розовая мечта!

— Троицкого хрясь-хрясь — ваша розовая мечта?.. — не поверил Любимов.

— Канны… — зачарованно выдохнул замначштаба.

Вообще-то Сергея Аркадьевича Егорова нельзя было назвать отъявленным путешественником. В походы в детстве и юности он не ходил. Выехав однажды на пикник в честь юбилея Шишкина (всего-то на залив чуть дальше Комарова!), тут же нашел в рощице единственное на всю округу болото и провалился туда по колено. Потом всю дорогу нудил, мешал празднику, так что Виригин вызвался оторваться от шашлыка и отвезти штабиста домой. Дачи Егоров не имел, комаров боялся, в городе жил на высоком этаже, куда подлые кровососы долетать ленились.

Да и в городе Егоров не сказать что гулял. На троллейбусе до метро, а то и до главка от метро иногда на троллейбусе, хотя пешком ходу — десять минут. На Дворцовой площади или там на Стрелке Васильевского острова Сергей Аркадьевич не бывал годами. Впрочем, это не мешало ему долгими одинокими вечерами листать дома за чаем альбомы с видами Петербурга и читать краеведческие сочинения. Он любил при случае блеснуть каким-нибудь анекдотом из книг Синдаловского («Петр Первый дважды привозил мощи Александра Невского в Петербург, а они не хотели лежать в городе Антихриста и сами возвращались во Владимир! В третий раз Петр запер мощи на ключ, а ключ бросил в Неву…»), но сходить погулять в ту же самую Александро-Невскую лавру ему в голову не приходило. Всегда успеется. Чего, близко — от работы пятнадцать минут пешком…

У него была даже специальная теория, что все неприятности приключаются, когда человек выходит на улицу. Сиди дома — ничего не случится. А на улице можно попасть под тот же самый троллейбус (под «пятерку», допустим, да это и неважно под какой, хоть под «семнадцатый»!), или стать жертвой карманника, или самому что-нибудь натворить — толкнуть, скажем, неловко старушку, которая возвращается из мини-маркета с полной кошелкой яиц. Да мало ли что! Вот у певца Высоцкого мачеху или тещу убило кирпичом по голове — исторический факт. Весной, опять же, сосульки…

Егоров уважал поэта Иосифа Бродского, уроженца Санкт-Петербурга, а впоследствии лауреата Нобелевской премии, за то, что тот написал стихотворение «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку». Само стихотворение Сергей Аркадьевич не читал — видел только цитату в «газете» (он вообще стихов не читал; странное это, прямо скажем, дело — стихи; нормальные люди выражаются прозой, недаром многие поэты в психушке дни свои заканчивают или просто дома вешаются), но с мнением мастера был, безусловно, согласен.

А вот в Канны… Или в Париж… Или в Рим-Венецию… Или хотя бы в Амстердам, несмотря на то что там прямо в булочных непонятным образом разрешено продавать марихуану… Или в Мадрид… Во всех этих городах Сергей Аркадьевич очень-очень хотел оказаться. Тогда можно было бы сказать, что жизнь прожита не зря.

Соответствующие альбомы у Егорова были, документальные фильмы о лучших местах и «Клуб путешествий» по телевизору он старался не пропускать.

Такой и была его мечта — книжно-телевизионная. Как он сам выразился, «розовая». Егоров хотел не в реальный город, а в миф. В легенду, в глянцевую картинку. Чтобы можно было потом вспоминать и рассказывать. Особенно одиноким дамам.

Про то, что в Каннах пришлось бы ловить реального, а не телесериального опасного преступника Троицкого, — Егоров как-то совсем не думал. Это уж как-нибудь так, само по себе.

— Ты мне здесь нужен, — прервал генерал «розовые» мечтания штабиста. — Скоро подведение итогов. А в Канны на пенсии, по путевке съездишь. Так что, Игорь-Вася, придется опять вам.

— Да мы вроде уже были… — смущенно произнес Плахов, имея в виду пришлогоднюю поездку в Америку. — Неудобно…

— Пусть другие… — поддержал его Рогов.

Ему, в общем, было любопытно попасть на Лазурный берег. Но действительно — надо же совесть иметь. Всем мужикам интересно туда попасть. Уж всяко интереснее, чем «Лебединое озеро». Хотя как сказать… Иностранцы, сюда приезжая, как раз на это «Лебединое» прутся, будто оно медовое или самогонное. Вот недавно расследовали убийство одного балеруна, так выяснили из расписания, что в одно воскресенье в Питере в четырех местах одновременно «Лебединое озеро» пели. Вернее, танцевали. И везде наблюдался полный аншлаг. Вернее, просто аншлаг: Семен тогда объяснил, что полным бывает что-то другое, а аншлаг — он и есть аншлаг. Это просто когда свободных мест нет. Где они только такую толпу маленьких лебедей берут?..

— Только не надо в благородство играть, — нахмурился Сан Саныч. — Это, знаете, как у молодежи называется?.. Понтами кидаться. Вы туда работать едете! Сергей Аркадьевич, сообщи: пусть оформляют вызов на Плахова и Рогова. Кто дело Троицкого изучал? По убийству Кулешова?..

— Я, — сказал Шишкин. — Доложить?

— Давай коротко. Основные моменты.

— Ну… Демьян возник в середине восьмидесятых. На заре перестройки.

— Кто возник?.. — не понял генерал.

— «Демьянова уха» — кабак такой есть на Петроградке! — ляпнул Егоров. Сам он там, кстати, тоже не был: вычитал название в том же «Петербурге на Невском». Или в «Пульсе». В какой-то, короче, из бесплатных газет, что в ресторанах распространяют.

Генерал отмахнулся от Егорова и кивнул Шишкину: мол, продолжай.

— Значит, Демьян… — откашлялся тот. — Кличка у него была Демьян Бедный. От отчества — Демьяныч. Вообще-то он — Троицкий, Михаил Демьянович. Он тогда проституток валютных и фарцовщиков данью обложил.

— Сейчас это детские шалости, — заметил Плахов. — Тут вон целые города данью обкладывают.

— Прогресс… — хмыкнул Любимов.

— Он самый, — согласился Шишкин. — А Демьян вот тогда разворачиваться начал. Сделал ставку на бывших спортсменов. У него в бригаде даже два чемпиона мира было.

— По шахматам? — спросил Рогов.

— Василий! В Каннах шутить будешь, — одернул генерал и тут же сам не удержался: — По шашкам, наверное. По стоклеточным.

— По шашкам, — подтвердил Шишкин и тут же расшифровал, опережая удивленные возгласы: — Не по стоклеточным, а по этим… По нормальным. Фехтовальщик, короче. А другой чемпион — по гандболу. В общем, команда своя уже была, капиталец тоже. И пошло-поехало… Металл, лес, бензин… Превратился в уважаемого бизнесмена. Разбогател. А кровь-то в жилах осталась та же… Дурная.

— Все же целый фильм спонсировал, — снова влез Егоров. — Это не каждый бандит так может! По фестивалям ездит…

— Да это все напускное, — отмахнулся Шишкин. — От страха. Сидит он там на своей вилле в Португалии и дрожит. Гадает, то ли арестуют, то ли дружки бывшие подстрелят. Демьян многих здесь обидел.

— У него судимости-то есть?

— Нет. Под следствием в «Крестах» сидел. За вымогательство. Давно еще. Потом дело развалилось. Мой приятель вел. Потерпевшие показания поменяли.

— Сейчас-то не развалится? — уточнил Плахов. — Что за убийство?

— А там почти сразу всех взяли, — пояснил Шишкин. — Местные опера. По горячим следам. Одного киллера охранник убитого Кулешова на месте подранил. Ну а тот напарника своего сбежавшего назвал. И Троицкого, как заказчика. К утру уже все, кроме Демьяна, сидели. А тот себе алиби делал в Португалии.

— Выходит, из доказательств — одни слова? — уточнил Жора.

Он тоже не верил в уголовные дела против преступников такого масштаба. До зоны добирается один из пяти, и то если этого сильно захотят остальные четверо и кого надо попросят.

— Почему, не только. Показания исполнителей — раз. Их, кстати, уже осудили. Есть запись телефонного разговора с Демьяном. С докладом о выполненном заказе. Это уже один из исполнителей по нашему указанию звонил. Чтоб улики закрепить. Есть еще косвенные…

— А мотивы убийства? — спросил Рогов.

— Бензозаправки с Кулешовым не поделили.

— Что же, дело ясное… — вздохнул Плахов.

— Что дело темное, — закончил Любимов.

Егоров и не предполагал, что матрешки бывают такие разные. То есть он видел, что они целыми гирляндами украшают специальные ларьки и витрины магазинов, но близко никогда не подходил — что он, пацан какой или интурист… А тут надо же!.. Галкин в Дубовицкой, Дубовицкая — в Жванецком, Жванецкий — в Петросяне, Петросян в этой своей… забыл фамилию. В своей большой тетке.

Ленин в Сталине, Сталин в Хрущеве, Хрущев в Брежневе — и потом еще несколько человек.

Футболисты какие-то — этих Сергей Аркадьевич не различал. Поэты: Пушкин, Есенин, Блок и какие-то неизвестные. Или просто девки голые — срамота!..

Есть матрешки маленькие, а есть гигантские, причем на самой большой — огромный мужик в шубе и соболиной шапке в каком-то лесу, в снегах, у березы.

— Спонсор какой-нибудь? — спросил Егоров.

— Чего? — не понял продавец.

— Этот вот — спонсор матрешек?

— Шаляпин это, дядя, — обиженно сказал продавец. — Певец басом.

— Я тебе покажу дядю! — автоматически пригрозил Егоров.

«Певца басом» Шаляпина он не слышал, но знал и уважал. Знал, что это не Басков какой-то, а настоящая гордость русской культуры.

Шаляпин был такой «шестисотый», размером с ведро, — внутри него уместились Чайковский, Ростропович, Шостакович и еще человек десять, и стоила эта «могучая кучка», как подержанный автомобиль «Ока». Егоров в результате купил банальных традиционных матрешек: с круглыми миловидными лицами, в платочках. С веснушками и в сарафанах. Насилу нормальных отыскал — везде в основном торговали «навороченными». Он купил самых маленьких, но зато много, полную сумку.

Только вернулся в главк, позвонил Сан Саныч, приказал зайти.

Генерал беседовал с Шишкиным о кинематографе.

— Я вчера кассету пиратскую с фильмом Троицкого посмотрел.

— Пиратскую?! — деланно удивился Шишкин. Как раз в это время происходила кампания по борьбе с видео-, аудио- и прочими «пиратами». Выглядело это так. На определенный день назначалась облава на все точки, в которых есть пиратская продукция. Точки эти всем хорошо известны — контрафактным товаром торгуют, не скрываясь, в переходах на Невском, на центральных станциях метро и даже в магазинах солидных сетей. В общем, практически везде торгуют, что и составляет единственную сложность операции — нужно одновременно задействовать большое количество сотрудников.

Накануне операции хозяева тех точек, которые «крышуются» милицейским начальством (а таких точек — большинство), получают информацию, что завтра намечается большой «шмон». И прекращают торговлю. Остальные становятся легкой добычей оперативников — ведь никаких документов на товар ни у кого нет. Большинство лоточников отделываются некрупными взятками: оперативники — такие же люди, любят попользоваться софтом для компьютера или посмотреть DVD-диск, понимают, что у пиратов цена справедливая, доступная людям, а у официальных дилеров — мало того что несправедливая, но еще и доступная лишь самому небольшому проценту избранных. Да и взятка лишней не бывает… Но несколько лотков и магазинов для отчетности и дальнейшей трансляции по «Пятому каналу» наказать все же необходимо — вот этим немногочисленным несчастным и доставались шишки в виде крупных штрафов, массовых конфискаций и даже уголовных дел.

Акция сопровождалась телевизионными роликами про девушку-студентку юрфака СПбГУ. Она прогоняла всех своих троих молодых людей из-за того, что они пытались подарить ей на день рождения пиратские диски «Аукцыона», «Наутилус помпилиуса» и Джима Моррисона.

И еще на улицах развешивали большие плакаты-комиксы, на которых пират в полосатой повязке и с полным ртом золотых зубов сначала втюхивал подростку контрафактную игру, а потом грабил старушку.

— Легальной кассеты не достали, — пояснил Сан Саныч. — Их еще нет на рынке — премьеры же фильма еще не было.

— Понравился фильм?

— Актеры хорошие. Белов в главной роли. А так… Ничего особенного.

— Троицкий там вроде судьбу свою пытался художественно изобразить?..

— Ну да. Честные коммерсанты открывают кооператив по пошиву джинсовых курток — а на них нападают бандиты. Они открывают торговый ларек — снова бандиты.

— Те же самые?

— Да нет, разные… Главный бандит там — Никита Михалков.

— Похож, — прикинул Шишкин.

— Ясное дело. Вот — герои открывают стоматологический кооператив, и тут снова бандиты. Ударная сцена: кооператив сразу становится лучшим в городе, и туда приходит ставить пломбу жена мэра. В исполнении Натальи Крачковской. А в это время бандиты втихаря захватывают клинику, подменяют врача, и он выдирает у Крачковской все зубы… ржавыми щипцами. Чего ты за щеку-то схватился?

— Ничего, ничего… Продолжайте, — Шишкин некстати вспомнил, что на следующей неделе ему предстоит поход к стоматологу.

— Ну и так весь фильм. Коммерсантам приходится защищаться, набирать службу безопасности во главе с Троицким. Зовут бывших спортсменов — парней честных, прямых… Да, ты смеяться будешь, но там и впрямь у них гроссмейстер по шахматам!

— Мозговым центром?

— Да нет — как раз бойцом. Троих уголовников одной рукой кладет… В общем, развесистая клюква. А общий смысл: пытается «отмыться», этаким Робин Гудом себя показать. Не знаю, что французы в этом фильме нашли.

— Денег, наверное, заплатил, вот и выдвинули, — предположил Шишкин.

— Все же это Канны… — усомнился Сан Саныч. — Там ведь не все покупается и продается. Престиж важнее.

— Он мог много заплатить, Троицкий. Денег у него хватит. Я тут, кстати, «пробивал»: он там загорает на яхте, а тут четверть залов игровых автоматов на него вращается. Через подставных лиц…

— Даже если так. Помнишь финал Франция — Бразилия? В девяносто восьмом?

— Когда три-ноль? С Зиданом?

— Ну. Как думаешь, могли французы бразильцев купить?

— Да что вы, Сан Саныч! Это же финал! На всю жизнь…

— Так вот и Канны…

После короткого стука в дверь просунулась круглая голова подполковника Егорова:

— Вызывали, товарищ генерал?

— Вызывал, — генерал посуровел и взял со стола документ. — Это как же, Сергей Аркадьевич, понимать?

— А что случилось, товарищ генерал?

— Да вот французы вызов прислали. На Плахова, Рогова… И на тебя.

С возгласом «Не может быть!» Егоров округлил глаза и сунулся в бумажку. Развел руками:

— Не могу знать.

— Что значит «не могу знать?!» Только даун «не может знать» — мозги не позволяют. Ты же всем этим «документооборотом» занимался — с тебя и спрос!

— Наверное, девочка перепутала…

— Какая девочка? — вкрадчиво спросил Сан Саныч.

— Анастасия! Которая на компьютере… В синей юбке! Молодая совсем… Я, вообще, могу поехать — старшим группы! А девочка — Анастасия. Юбка синяя и кофточка в клетку. Я разберусь и накажу… — бойко пообещал Егоров.

— А, может, ты ненароком перепутал? — хитро прищурился генерал.

— Я не мог…

— Такой шанс упустить, — со сдержанной улыбкой закончил фразу Шишкин.

Егоров воздержался от комментария, преданно вытягиваясь в струнку. При его комплекции это выглядело уморительно.

— Может, тогда ты полетишь вместо него? — спросил генерал Шишкина.

— Я — легко, — кивнул Шишкин и перемигнулся с генералом.

— Там же моя фамилия!.. — чуть не подпрыгнул Егоров. — Я бы мог, в общем-то. Старшим группы. Там же Рогов с Шаховым… Сами понимаете — глаз да глаз нужен.

— Шишкин тоже может «глаз да глаз». Мы ему паспорт на твою фамилию оформим… Прокуратура вчера очень хорошего спеца по фальшивкам взяла. Как раз визы подделывал. В Эстонию и Литву.

Егоров только белками вращал не хуже Отелло.

— Ладно, иди визы оформляй, — генерал протянул Егорову документ.

— На кого, товарищ генерал?

— На кого… Кого пригласили.

— Слушаюсь!

Егоров щелкнул каблуками и двинул к двери бодрым строевым шагом.

— Это вместо очередного отпуска! — бросил ему в спину Сан Саныч.

Егоров только крякнул. В настоящий момент очередной отпуск значения не имел.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Хрен с луком и круглое яйцо

 Итак, Лазурный берег, Канны,
Всемирный кинофестиваль.
Здесь все престижно и шикарно
И мне, признаться, очень жаль
Тех, кто не видел это чудо
(Себя мне тоже жаль). Не буду
Писать про море и песок —
Для этого мой скуден слог.
Посмотрим лучше, что за рожи
Собрались на тусовку здесь
Талантов всех не перечесть
Но кой-кого узнать возможно.
Из всех искусств для нас важно
Лишь голливудское кино!..
Вот пресловутый Терминатор
Бредет с кастрюлей отрубей,
А вот Ван Дамм ручной гранатой
Орехи колет для детей.
Наевшись чеснока и сала,
На пляже Депардье усталый
Играет с Рурком в домино,
(Тот, как всегда, небрит давно).
Вот незабвенный Кевин Костнер
С Уитни Хьюстон пиво пьет,
А это что за старый черт?..
Так это мистер Иствуд кости
Свои бессмертные несет,
В руке сжимая верный кольт.
Короче, всех не перечислишь,
От звезд уже рябит в глазах,
И наши тоже здесь не лишни —
Они в работе и в делах.
Все голливудские гиганты
Сулят приличные контракты,
А Стивен Спилберг — бог кино —
Не раз с друзьями пил вино
И строил маршальские планы.
Он даже в мыслях не имел,
Что перед ним совсем не те…
А между тем фиеста в Каннах,
Как и положено всему,
Катилась медленно к концу…
И тут опять судьба вмешалась
В наш героический роман,
Любовь нечаянно подкралась
И сокрушила верный план.
Случилось это на банкете,
Где все предстали в лучшем свете,
Но круче всех Аркадьич был,
Он женщин просто покорил
Галантностью и обаяньем,
И дамы все из кожи вон
Старались, лишь бы только он
Им уделил чуть-чуть вниманья.

— Что за чушь?! — удивился Плахов, дочитав листок и передавая его Рогову. — Прямо опера «Евгений Онегин»! Ты где это взял?..

— Из Интернета распечатал, — признался эксперт главка Семен Черныга. У него в связи со спецификой служебных обязанностей был неограниченный доступ в Интернет. — Слова и музыка некоего Горностаева. А чего, по-моему, бойко излагает… И много намеков на вашу предстоящую поездку.

— Например?

— Ну вот: «Он даже в мыслях не имел, что перед ним совсем не те». В смысле, инкогнито из Петербурга. Вы же там будете «не теми» представляться.

— Ну, — протянул Плахов, — это смотря кому… А еще?

— А еще вот: «круче все Аркадьич был».

— Это ты на Егорова намекаешь?.. — потребовал полной ясности Рогов. — Но его же не пустили с нами. Вроде обошлось…

— Эге, друзья! — ехидно пропел Семен. — Да вы, оказывается, самого главного еще не знаете…

— Не ври! — испугался Плахов.

— Я и не вру.

— О чем это вы? — затревожился Рогов.

— Да все о том же: с вами едет Егоров. Он так подстроил, чтобы вызов и на него прислали…

— Екарный бабай! — только и вымолвил Рогов. Плахов тоже хотел сказать что-нибудь екарное. Но, будучи человеком воспитанным, промолчал.

— Старшим группы, — уточнил добрый эксперт Семен.

— Ясен пень, что не младшим… — вздохнул Василий.

Чего только не видел на экране своего монитора таможенник Редькин из «Пулкова-2». Например, огромный чемодан, забитый сушеной воблой: один тип вез брату в Америку, где рыбу не сушат и вобла не водится. Однажды в плотно закрытой сумке через его транспортер пытались протащить даже изрядных размеров лемура. Но вот, поглядывая на экран в промежутках беседы с новой молоденькой инспекторшей Алисой, таможенник разглядел в очередной спортивной сумке контур пистолета. А вокруг него кишмя кишели однородные небольшие предметы в форме примерно матрешек.

— Что это у вас? — напрягся таможенник.

— Матрешки и пистолет, — бодрым голосом ответил грузный пассажир в белой рубахе и легком черном пиджаке.

— Пистолет игрушечный? — еще больше напрягся таможенник.

— Почему игрушечный? — обиделся пассажир. — Настоящий. Марки «Макарова». И две обоймы.

У таможенника от сердца отлегло. Просто хохмач.

— Куда летите? — на всякий случай уточнил он.

— На Каннский фестиваль.

— Артист, — усмехнулся таможенник. — Следующую давайте…

Егоров поставил на ленту тяжелый чемодан.

Рогов тем временем прощался с тестем Федором Ивановичем, который подкинул Василия в «Пулково» на своем старом «жигуленке». Плахов тоже ехал с ними. У Федора Ивановича была к зятю просьба, которую он при Игоре огласить не решился. В аэропорту он отозвал Василия в сторону и показал вырезку из цветной рекламной газеты — из тех, что засовывают в почтовые ящики.

— Привези мне, Васек, оттуда одну штуку. Очень прошу…

— А что за штука-то?

— Вот, сам почитай… Бальзам из прованского корня. На спирту. «Вечная молодость». Написано, от всего лечит. А главное, жизненные силы придает и иммунитет поднимает.

Рогов внимательно проглядел заметку. Бальзам действительно обещал и богатырский иммунитет, и жизненные силы, и много чего еще хорошего. Но продавался в Петербурге по целым пяти адресам. Искать его за пол-Европы в ходе ответственного задания никакого смысла не было.

— Пап, так он же у нас продается! Смотри — на Литейном, на Большевиков…

— У нас дорого, Васек, — пояснил тесть и торопливо добавил: — Да мне бальзам и не надо. Что у нас, спирта своего нету, что ли? Ты главное корешков привези или семян, а гнать я сам буду. Ну, в смысле — готовить. Я узнавал — Канны, это как раз Прованс.

— Уверен?

— Говорю: узнавал. Славен еще каким-то сладким белым луком, но лук — хрен уж с ним. Это когда в следующий раз поедешь… Держи вот. У меня тут заначка, сто долларов, на все и купи.

— Пап, и ты веришь в этот «аленький цветочек»?..

Василий укоризненно покачал головой. Он хотел было рассказать тестю правдивую историю, связанную с одной из таких газетенок. Появилось объявление о сексуальных услугах со стороны самца-пуделя какой-то суперэксклюзивной породы. То ли трулю-мулю, то ли шамба-хрямба, язык сломаешь, короче… Услуга редчайшая, и брал за нее пудель — ну, то есть не сам пудель, а его хозяин — очень дешево. Все счастливые обладатели хрямб женского пола немедленно ломанулись по объявлению. Смысл состоял в том, что хозяин (то есть и не хозяин никакой: пуделя у него не было) собирался убивать привлеченных объявлением владельцев, а собак продавать через другую подобную газету. По счастью, круг владельцев этих сисек-мисек оказался крайне узким, злодея пресекли после первого убийства, да и жертва попалась удачная: некий мерзавец, которого давно искали за детскую порнографию. Так что кончилось все хеппи-энд и даже ни одна собачка не пострадала.

Но рассказывать эту назидательную историю Василий не стал — некогда было. Да и, в конце концов, не все, конечно же, объявления такие…

А Федор Иванович в бальзам верил:

— Ты что, Васек! Мужики брали — говорят, все как рукой снимает! Только матери не говори.

— Ладно, поищу, если время будет, — Рогов нехотя забрал вырезку и деньги.

Подошел Плахов.

— Поищи, поищи! — попросил тесть. — А лук — хрен с ним…

— Что он сказал про лук? — спросил Плахов, когда они отошли подальше.

— Про лук?.. Говорит, лук — хрен с ним.

— Мудро…

Благополучно пройдя регистрацию, таможенный и паспортный контроль, офицеры оказались в зоне вылета. Василий сунулся к буфету и быстро отпрянул:

— Ешкин кот, рюмка водки — три доллара!..

— Заграница началась, — кивнул Плахов. — Пошли в «дьюти-фри», возьмем бутылку с собой. Пузырь вискаря за восемь. Пошли-пошли, у меня есть…

…Под крылом самолета расстилалась бесконечная гряда облаков, похожая на снежное поле. Так, наверное, выглядит пейзаж где-нибудь в Антарктиде.

Но Вася знал, что внизу, под облаками, расстилается Лазурный берег. То есть лазурное там — море. И теплое, как парное молоко. А сам берег — зеленый от обилия пальм…

И тут самолет мягко, как сквозь вату — как сквозь сахарную сладкую вату, — опустился ниже облаков и перед Василием открылся бесконечный залив. Вода уходила за горизонт, сколько хватало взгляда. В самолете словно воздух изменился, словно свежестью пахнуло и почувствовал солоноватый, ни с чем на свете не сравнимый запах моря. Рогов прильнул к иллюминатору. Ему захотелось немедленно — да хоть прямо отсюда, на парашюте — спуститься в море, упасть на волну, взметнув фонтан брызг, и поплыть мелкими саженками (Рогов плавал только по-собачьи) туда, за далекий горизонт…

— Пристегните ремни, гражданин, — довольно сурово сказала ему бортпроводница. Оказывается, обращалась она к нему уже не в первый раз.

Рогов отлип от окна. Пристегнулся, блаженно потянулся. Спросил Плахова:

— Игорь, а ты с парашютом прыгал?

— Ну прыгал, — без энтузиазма ответил Плахов.

— Здорово?.. Красота, поди, неземная?

— Это точно — неземная.

— Еще хочешь?

— Нет.

Рогов помолчал, потом снова спросил:

— Игорь, а ты купальные принадлежности взял?

— Плавки, в смысле? Ну взял. Вы, однако, не расслабляйтесь, старший лейтенант Василий Иванович! Не на отдых летим!

Рогов гордо тряхнул подбородком:

— Я еще не выкурил свою последнюю сигарету!..

Первое, что увидел Рогов, покинув здание аэровокзала, — пальмы. Огромные, почти как наши липы. Непривычная, очень рельефная, приятная на ощупь, горячая на солнце кора… Хочется, типа, щекой прикоснуться. Нет, Плахов прав, пора заканчивать с курортным настроением. Работать приехали.

Рогов поискал глазами Игоря и Сергея Аркадьевича. Они стояли и тоже глазели по сторонам. Рогов подошел, хотел — от переизбытка чувств — что-нибудь сказать по-французски, но вспомнил лишь «се ля лютте финале». Это соответствовало сути задания, но настроению пока не соответствовало.

К ним приблизился лысеющий, чуть выше среднего роста, среднего возраста неприметный человек с бледными глазами. Идеальный агент: из тех, на ком совершенно не останавливается взгляд. Сказал по-русски с сильным акцентом:

— Вы из Петербурга? Полицейские?

Голос был неприятным, скрипучим. Рогову не понравился.

— Вы Перес?.. — широко улыбнулся Егоров.

— Детектив Анри Перес, — сухо уточнил агент.

— Очень приятно! Подполковник Егоров… Сергей Аркадьевич. Старший группы. А это наши лучшие сыщики…

— Разрешите посмотреть ваши паспорта, — неожиданно протянул руку Анри. — Это такая необходимость… для идентификации личностей.

«Убойщики» недоуменно переглянулись, но достали документы. Перес бегло просмотрел их и вернул хозяевам.

— Все в порядке. Теперь…

— А теперь ваши документики, будьте добры! — не дал договорить ему Рогов. — Так, чисто для идентификации…

Плахов прыснул в кулак. Анри и Егоров закашлялись, но возразить было нечего. Анри вынул удостоверение личности и резким жестом выставил перед собой. Рогов вежливо взял у него из рук закатанный в пластик документ, долго изучал, поглядывая то на фотографию, то на Анри, пока агент не выдержал и не спросил нервно:

— Похож?!

Нижняя губа его дернулась.

— Похож, — важно кивнул Рогов.

— Ну ты даешь, Василий, — шепнул ему на ухо Плахов. — Такое слово без запинки… И-ден-ти-фи-кация!

— Не нравится мне этот шаромыжник… — тихо буркнул Василий.

Напряженность, установившаяся с первой секунды ответственной встречи между представителями правоохранительных органов двух великих держав, только увеличилась возле автомобиля. Егоров не мудрствуя лукаво по-хозяйски залез на место рядом с водителем. Анри потерял дар речи — стоял-топтался у передней дверцы и пыхтел. Намекать жирному гостю, что надо бы вылезти, было ниже достоинства талантливого агента. Сам же гость вовсе не тяготился паузой — сидел себе, улыбался, вертел головой. Шофер тоже молчал. Рогов явно наслаждался ситуацией.

Пауза тянулась неприлично долго, пока Плахов не пришел на помощь незадачливому агенту. Сказал негромко Сергею Аркадьевичу, что это, похоже, место Анри. Егоров, ничуть не смутившись, спокойно перебрался на заднее сиденье. Поехали, наконец.

— Далеко до Канн? — спросил Егоров.

— Около часа, — скрипнул Перес. Губа его продолжала дергаться.

— А курить можно, Анри? — поинтересовался Плахов.

— Нежелательно, — неприветливо отозвался Перес.

Теперь и Плахов обиделся. Не запрету курить, а тону. С ним Анри мог быть и повежливее: ведь именно Плахов расчистил ему переднее сиденье от габаритного подполковника.

— В какой мы отель? В «Маркотт»? — бодро спросил Егоров. Пожалуй, он один чувствовал себя совершенно естественно.

— Отели оккупированы, — обрадовал Анри. — К нам на фестиваль со всего мира съехались. Отели за полгода заказаны. Многие спят даже на пляже.

«Врет!» — подумал Вася, но Анри не врал. Гостиницы в дни фестиваля на Лазурном берегу и впрямь бывали переполнены, а оставшиеся стоили таких денег, что некоторые киноманы и журналисты и впрямь ночевали на пляже, благо климат позволял. А душ принимали днем в номерах более удачливых коллег.

— Где же мы жить будем? — расстроился Егоров.

— На полицейской квартире.

— В общаге, что ли?.. — пошутил Плахов.

— На полицейской квартире, — повторил Перес, не знавший слова «общага» и удивлявшийся тупости русских.

На несколько минут повисла вязкая гнетущая тишина.

— Слушай, Анри, а откуда ты русский знаешь?.. — вкрадчиво спросил Рогов.

— Моя прабабушка — русская графиня. Из Москвы. А после вашей революции она уехала. К счастью. Здесь вышла замуж.

— Значит, ты граф? — уважительно протянул Рогов. — Молодец!

— Да, я граф! — вспылил Анри, сразу вспомнив все старые обиды. — Но это только титул! Моя прабабушка была вынуждена бежать — уходить и потеряла все угодий и накоплений, а крестьяне сожгли усадьбу!..

— И ты с тех пор зол на русских? — понял Плахов.

— Французы славятся хорошей памятью, — кивнул Рогов.

Анри скрипел зубами. Егоров, который не прислушивался к разговору, а любовался видом роскошных вилл на трассе Ницца — Канны, вдруг громко сообщил:

— Красивые дачи!..

— Это виллы знаменитых людей, — сдержанно пояснил Перес, пытаясь успокоиться. — Спортсмены, артисты…

— У нас сейчас тоже такие строят, — откликнулся Егоров.

— У вас их строят мафиози, — снова начал заводиться Анри. — Вроде вашего Троицкого. А у нас — мировые звезды!

— Можно подумать, что здесь мафии нет… — буркнул Рогов.

— Что ж вы на фестиваль его пригласили? — ехидно спросил Плахов.

— Это не мы… Это комитет. Полиция не знала.

— А полиция что, — не французы?..

Анри не ответил.

— Так арестуйте его сами и нам выдайте. Какие проблемы?

Анри снова не ответил. Включил радио. Салон заполнила зажигательная песня. Мелодия была до боли знакомая, а слова — непонятные. На французском. Через пять секунд Плахов и Рогов узнали песню и рассмеялись.

— Что, Анри, нравится тебе песня? — вкрадчиво начал Василий.

— Неплохая мелодия нот, — сквозь зубы ответил Анри. — А содержание — о свободном человеке, который бежит впереди всех.

— «Нас не догонят», — перевел на русский Плахов.

— Анри, это русская группа, — пояснил Рогов, — потому и мелодия нот неплохая. А называется она «Та-ту». Запомни, Анри: «Та-ту»!

— Вась, а знаешь анекдот, как называется соответствующая мужская группа?.. Ну, дуэт милых мальчиков?..

— Как?

— «Тот-Того»…

Засмеялся даже Егоров…

Полицейская конспиративная квартира не слишком впечатлила питерских «убойщиков». Маленькая комната и маленький балкон с огромным кактусом, крохотная кухня и миниатюрный душ.

— Это вам, — Перес передал ключи Егорову.

— М-да, — промычал Рогов.

— Говорил же, общага, — напомнил Плахов.

— Это просто небольшая конспиративная квартира. Для встреч с агентами.

— И для интимных тоже, — хохотнул Егоров.

— Может, это у вас в России так, — возмутился Анри, — а здесь такое не принято.

— Ну да, во Франции, как известно, секса нет! — усмехнулся Плахов.

Анри шутки не понял.

— Здесь же всего два дивана! — встревожился Рогов, оглядев комнату.

Ему не улыбалось делить ложе с коллегами.

— Есть еще эта… как ее… говорилка?

Все недоуменно воззрились на Анри и успокоились, лишь когда он, кряхтя, извлек из-за шкафа раскладушку.

— Говорилка — это беседка, — пояснил Плахов. — А это — раскладушка.

— Складушка, — согласился Анри.

— Как раз для Рогова, — сказал Егоров.

— Почему для меня?!

— Тебе для роста полезно.

— Конечно, все лучшее всегда для меня… Складушка-нескладушка…

Василий только делал вид, что недоволен жизнью. На самом деле ему все нравилось: и квартирка, и вид с балкона, куда он уже успел сунуть нос, и даже раскладушка, и слово «говорилка» понравилось, а самое главное — что он сейчас примет душ (надо думать, у французов не отключают летом горячую воду; хотя и холодной можно — не графья!..) и пойдет гулять по Каннам.

— Когда Троицкого будем задерживать? — спросил добросовестный Плахов.

— Это я с комиссаром должен иметь тактический совет. Завтра показ его фильма.

— А где он сейчас?

— У себя на яхте. Напротив маяка.

Егоров вытащил из сумки матрешку, повертел ее двумя пальцами в воздухе, вкусно причмокнул.

— Это вам, детектив. Сувенир на память.

— Мерси! — сдержанно поблагодарил Анри.

Как человеку с русскими корнями, никогда не бывавшему на своей заснеженной исторической родине, все знакомые, попадавшие в Россию, считали своим долгом привезти ему в подарок матрешку. У него дома их скопилась уже целая полка. Этот русский полицейский еще ладно — привез маленькую. А то ведь случалось… Одна матрешка была размером примерно со слона — с Шаляпиным на переднем плане.

— Скажите, а во Дворец попасть можно? — несмело заикнулся Егоров. — Билет достать или контрамарку? Для старшего группы. Это моя мечта.

— Билетов давно нет, — развел руками Анри. — Их раскупают за много месяцев. Поймите, это же Каннский фестиваль…

— Тогда провести? Вы же полиция?

В Петербурге он, Егоров, уж нашел бы способ провести на просмотр в Дом кино французского полицейского!.. В Доме кино, впрочем, Егоров ни разу не был, но знал, что такой существует и что там бывают просмотры.

— Невозможно… — решительно помотал головой Перес. — Да, совсем забыл. Здесь деньги за билеты и ваши расходы. На всех.

Перес вручил конверт Егорову.

— Командировочные, — деловито кивнул Егоров. — Я распределю.

— А это моя визитная карточка. На ней телефоны… Там у вас прямо внизу кафе, там можно брать завтрак за пятнадцать евро. По фестивальному сезону это не очень дорого. Бывает подешево, но не сильно.

— И что же входит в завтрак? — подозрительно спросил Рогов, чья теща упорно считала эталоном завтрака тарелку манной либо овсяной каши.

— О, все! — воскликнул Анри. — Апельсиновый джюс, кофе, круглое яйцо…

— Крутое? — догадался Плахов.

— Да-да! Крутое!.. Крутой завтрак: сок, кофе, яйцо, круассан. Все входит, все включено!..

— 15 евро, — прикинул Рогов, — 525 рублей за кофе с пирожком! Елкин блин!

— Ты яйцо забыл, — подсказал Плахов.

— Все равно дорого!

— Можно брать яйцо в супермаркете, вариться здесь. Есть плита, кухня… Извините, мне пора, — Перес как-то успокоился и стал повежливее. Может, матрешка подействовала. — Фестиваль. Много работы. Я утром заеду.

— Террористов боитесь, — с пониманием кивнул Егоров.

Он видел в телеочерке, что в Париже даже особая конструкция урн — кольцо на манер баскетбольного с прозрачным пластиковым пакетом вместо сетки. Чтобы бомбу было видно. Это у них такой теракт был — бомбу в урну засунули. Давно еще, за много лет до моды на терроризм. Вот они и боятся больше других.

Довольно глупо, кстати, про урны. Бомбу же куда угодно можно. В землю, например, закопать. И что потом? Землю же прозрачной не сделаешь…

— Опасаемся, — уклончиво ответил агент.

— То-то я смотрю возле Дворца культуры три кордона. Только ведь могут и с моря. Катер взрывчаткой загрузят — и «Аллах Акбар»!.. Или с воздуха.

Егоров перешел на снисходительный тон: надо же указать французику на те опасности, которых они, возможно, не учли.

— К сожалению, могут, — кивнул Перес. — На то они и террористы. Всего не предусмотришь. До свидания.

На пороге агент помедлил — не пожать ли руки русским полицейским? Но никто из коллег к нему не шагнул, и Перес откланялся.

— Тоже мне граф Перец! — фыркнул Рогов, едва захлопнулась дверь. — Точно шаромыжник. Его бы к нам в розыск поработать… Спесь сбить.

Вася бы очень удивился, если б узнал, что уничижительное «шаромыжник», которое он уверенно считал сугубо русским выражением (от слова «на шару»), имело на самом деле французские корни. После разгрома Наполеона остатки его воинства шлялись по русским деревням и жалобно просили: «Шер ами!.. Хлеб!» Вот крестьяне и прозвали их «шерамыжниками».

— Вася, береги нервы… — посоветовал Плахов. — Сергей Аркадьевич, а это что у вас?

Не то что он не узнал «Макарова», которого Егоров как раз проверял, выудив из сумки матрешек. Узнал. Много раз встречался. Он просто не поверил своим глазам.

— Вы через границу его провезли?! — икнул Рогов. — В самолете?!

— Я, Вася, на задержание без оружия не хожу, — назидательно заявил Егоров, отродясь, впрочем, не бывавший на задержаниях. И зачем-то понюхал ствол.

— А на таможне что сказали?

— Секрет. Русское ноу-хау.

— А все же?

— Правду сказал.

— Да-а, — протянул Василий, — в высшей степени русское ноу-хау..

— Вась, — вдруг взял его за руку Плахов. — А что такое «шаромыжник»?..

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Кал ежа и пресс для рыб

Но чем же так знаменит и удивителен этот Каннский фестиваль, что все билеты на него раскупаются за несколько месяцев, что фестивальный Дворец («Дворец культуры», как назвал его полковник Егоров) окружен тройным кольцом защиты, что пускают на сеансы в этот Дворец только во фраках и вечерних платьях, что русский бандит сравнивает «Пальмовую ветвь» со знаком княжеского достоинства, что…

Чем же так потрясающ и привлекателен этот слет любителей кино? — особенно если иметь в виду, что в мире в год проводится более трехсот фестивалей, то есть, по-существу, новый фестиваль открывается каждый божий день…

Каннский фестиваль придумали в 1939 году. Как бы в пику Венецианскому, который к тому времени подпал под влияние итальянских фашистов. Председателем жюри согласился стать сам Луи Люмьер — тот самый, изобретатель кинематографа. В программе были заявлены американский «Волшебник страны Оз» и советский «Ленин в 1918 году». Открытие намечалось на первое сентября. Но тут подгадили нацисты — в этот день Гитлер напал на Польшу, началась Вторая мировая война, и всем сразу стало не до фестиваля.

Так что по-настоящему первый Каннский состоялся только после войны, в сорок шестом. Так уж совпало, что в конкурсе было тоже сорок шесть фильмов из одиннадцати стран. Правила — в соответствии с политической ситуацией, когда нации наперебой хотели замиряться, — были демократичными: одиннадцать Гран-при, по одному фильму из каждой страны (от СССР приз достался «Великому перелому»).

С того года и отсчитывается история Канн. Со временем фестиваль стал самым «буржуазным» (только здесь на просмотры в главный Дворец не пускают без фрака!) и, соответственно, самым престижным у высокосветской публики.

Поэтому и трудно представить себе более нарядного и праздничного, и вместе с тем изысканного (бразильский карнавал тоже наряден и праздничен, но отнюдь не изыскан) места на свете, чем набережная Круазетт во время Каннского кинофестиваля.

Comme la terre est embrassee par I'ocean,
La vie terrestre est tout environnee de reve,
Et, a la nuit venue, de ses flots resonnants
L'element bat centre sa greve.

Плыло в вечереющем воздухе нежное глубокое сопрано. То есть Вася и Игорь не знали, что этот голос называется сопрано. Точно так же не знали они, о чем сопрано поет. Если бы они понимали по-французски, их офицерские души, вне всяких сомнений, были бы согреты песней о том, что вся наша жизнь объята снами — точно так же, как земля объята океанами и морями. Но это было и неважно.

Никаких знаний языков не требовалось, чтобы наслаждаться этим манящим пением, искусной подсветкой эстрады, над которой сплетались и расплетались, как змеи, удивительным образом изгибающиеся лучи. Наслаждаться плавными движениями певицы, дородной матроны в белоснежной мантии, которая, подобно сомнамбуле, брела по краю сцены с закрытыми глазами. Рискуя упасть в публику.

Наслаждаться самой этой разнаряженной кто во что горазд — кто в нереально дорогие костюмы, кто в футболки и шорты — публикой, которая дышала как единое существо. Как большая лазурная рыба-кит. И, конечно, удивительным воздухом — почти тропически прогретым, горячим, но вместе с тем впитавшим в себя божественную прохладу моря.

Друзья купили на набережной мороженого. Игорь — фисташково-мандаринового. Рогов, долго тыкаясь в витрину носом и перебрав десяток вариантов, один изысканнее другого, махнул рукой и взял два шарика шоколадного.

На входе в старый город они увидели человека в строгом черном костюме и с лицом, покрытым густым слоем мела. Или пудры. Короче, Пьеро. В руке он держал игрушечный пистолет. Чуть в стороне стоял стенд с кадром из какого-то гангстерского боевика.

— Рекламирует! — догадался Рогов. Рекламировал мужчина так: подходил к прохожему, направлял ему в грудь пистолет и нажимал на курок. Из дула выскакивал флажок с рекламой фильма. Мужчина раскланивался и дарил жертве флажок. Жертва была довольна и размахивала флажком в воздухе.

— Пойду, для сына возьму, — обрадовался Рогов.

— Смотри, чтоб не ранил, — серьезно предупредил его Плахов. — Нам еще Демьяна Бедного брать.

Рогов подскочил к мужчине, ударил себя в грудь:

— Стреляй, друг. Пуляй!

Мужчина состроил зверскую рожу, пульнул. Флажок послушно выскочил, как птичка из фотоаппарата. Мужчина протянул его Василию. Тот решительно взял флажок и ткнул в Плахова:

— Два! Ту! Цвай, в смысле! Как по ихнему-то?.. Для друга! Фор ами!

Мужчина — уже с улыбкой — вновь нажал на курок, но флажка не выскочило.

— Сорри, мсье, — развел руками Пьеро.

— Вот жмот! — разозлился Рогов. — Мало мы вам под Бородино дали!..

Он погрозил кулаком вслед рекламному человеку.

— Вась, у него просто обойма кончилась, — урезонивал Плахов.

— Ага, кончилась! Услышал, что мы русские, вот и кончилась. Для своего бы нашлось!.. Дартаньян недобитый!.. Надо на него Анри пожаловаться, пусть проверит — есть у него лицензия вообще?..

В этот момент Василий уже подумал об Анри как о своем человеке.

С трудом обнаружив маленький магазинчик и купив в нем по бутылке пива (в кафе они и маленький бокал не могли себе позволить — шесть евро, жаба задушит), Плахов и Рогов медленно брели по набережной.

— Эх, хорошо буржуи живут! — умилился Василий.

— Ты с Анри пример берешь?.. — искоса глянул Плахов. — Мы тоже неплохо. В Питере, что ли, не так красиво? Красивше в сто раз. Взять Дворцовую площадь — тут таких нет.

— Погода у нас немножко болотистая… А так — согласен. Еще бы Троицкого поймать — и вообще ажур. Эх, прямо сейчас бы встретил и поймал!..

— Да вот он! — кивнул Плахов.

— Где?! — резко развернулся Василий.

Из дверей отеля выходил импозантный мужчина, в котором Рогов с трудом узнал актера Олега Белова. Под руку его держала женщина в навороченной прическе и ярко-канареечном платье до пят. Платье было настолько длинным, что подметало мостовую.

— Это артист Белов, Игорь!

— Он Троицкого в кино играет.

Их разговор прервал густой тягучий голос:

— Добрый вечер, русские мужики!..

Опера обернулись. С таким странным обращением их окликнул по грудь заросший бородой человек — один из немногих, кто позволял себе футболку и шорты. И грязные стоптанные кроссовки. — Не поможете мотор из отеля на лодку отволочь?

— А ты кто? — подозрительно спросил Рогов. Мужик напомнил ему бомжа, который уже несколько лет тусовался у ихнего родного главка. А однажды даже ухитрился пролезть на охраняемую территорию и две недели ночевал в гараже с оперативными автомобилями.

— Да это Пастухов! — узнал Плахов. — Вы же Пастухов? Путешественник?

— Да-а, — протянул руку Пастухов. — Есть такое. Путешествуем помалеху. Тимофей меня зовут.

— Точно! — хлопнул себя по лбу Василий. — А я тебя с бомжом одним спутал… знакомым. Думаю, как он в Канны попал?..

Плахов деликатно кашлянул.

— Мотор-то где?

— В номере, мать-перемать, на пятом этаже. Организаторы все перепутали. Я просил в порт привезти, а они в отель, да еще в номер подняли. Пятизвездочный сервис, мать-перемать!..

— Ну пошли, — махнул рукой Рогов. — Опять, значит, в круиз? А он, мятежный, ищет бури?

— Вроде того. На веслах через Атлантику. По пути древних галлов. Старт в день закрытия фестиваля, мать-перемать.

— Герой! Гладиатор! — одобрил Рогов и опасливо покосился на швейцара, одетого в униформу, стоившую явно больше, чем зарплата оперативника убойного отдела за календарный год. — А нас сюда пустят?

— Я ж тут живу, — пожал плечами Пастухов, вдруг громко икнул, сильно шмыгнул и вытер сопли рукавом футболки. Швейцар предупредительно распахнул дверь.

— Фести-иваль! — восхищенно прошептал Рогов. В холле отеля стоял мраморный фонтан с наядами или еще с кем-то таким, античным. Пастухов смачно плюнул в фонтан.

Рогов хотел последовать его примеру, но на всякий случай сдержался.

Егоров делил командировочные. Сначала — только предварительно! — разложил деньги на три равные кучки, отобрав в одну из них купюры почище и похрустящее. Сергей Аркадьевич любил, чтобы купюры хрустели. Тогда они кажутся… более настоящими, что ли.

Потом он приступил к дальнейшему делению. Долго размышлял, по какому принципу, и решил — по справедливости. Старшему по званию полагается больше. Каждую из кучек Плахова и Рогова он разделил пополам: по одной половине оставил, а две других половины забрал себе.

Пересчитал свою кучку — сумма получилась неплохая, но немножко недоставало до круглой. Тогда Сергей Аркадьевич решил, что ему — как руководителю группы, ответственному за конечный результат операции, — полагается бонус. Он взял одну купюру от Плахова, одну от Рогова — так, чтобы просто добить до круглой суммы… Конечный результат этой операции Сергея Аркадьевича удовлетворил. Он спустился в город, прошелся вдоль моря, полюбовался рекламным плакатом пип-шоу, но внутрь не заглянул. Заметил вдалеке своих подчиненных, которые вместе с подозрительным бородатым типом перли куда-то тяжелый лодочный мотор.

«Мотор, что ли, скоммуниздили? — с тревогой подумал Сергей Аркадьевич. — Как бы отвечать за них не пришлось…»

Но решил махнуть рукой, потом разобраться. Сейчас было дело поважнее. В желудке урчало, будто кот мурлыкал. Верный признак, что пора перекусить.

Сергей Аркадьевич выбрал кафе под пальмами, которые были по самую макушку обернуты разноцветными электрическими гирляндами. Перелистал меню.

Блюд было много, но все с непонятными названиями.

И без картинок. Вот в китайских ресторанах удобно — там рядом с названиями и ценами публикуются картинки. И все ясно. Ну не все, но многое. А тут вообще ничего не ясно. Выкаблучиваются вечно эти французы.

— Э, гарсон! Бонжур! — кликнул он официанта. — А по-русски нет, что ли?

Официант что-то вякнул по-своему.

— Ну тогда наудачу! — И Егоров ткнул пальцем в первую попавшуюся строчку. — И этого… Пива. Бир!

Про пиво официант понял.

С другой стороны кафе в это время, под другой электрической пальмой, заканчивал свое интервью с актером Беловым известный телеведущий Сергей Шалашов.

— И последний, Олег Иванович, вопрос, — ворковал Шалашов. — Всем известно, что прототипом вашего героя является продюсер фильма небезызвестный Михаил Троицкий… Человек, владеющий яхтой стоимостью четыре миллиона долларов.

— Предвижу, Сергей, ваш вопрос. Мне уже приходилось на него отвечать. Играю ли я реального Троицкого?

— Инвестируете в его образ свое обаяние, так скажем…

— Но я актер и создал тот образ, который задали мне режиссер и сценарист. А каков Троицкий в реальности — не мне судить.

— И, конечно, вы не даете оценку поступкам своего героя?..

— И, конечно, не даю!.. Повторяю: я актер! Оценку пусть дает зритель.

— А помните случай с Де Ниро, которому здесь, на Каннском пляже, досталось от полицейских за то, что он сыграл мафиози? — спросил, разумеется, Шалашов.

— Конечно, помню, Сергей! Но ведь это было так давно! С тех пор полицейские стали куда более цивилизованными! Во всяком случае, мне бы хотелось так думать.

— А с Троицким вы встречались? Может быть, знаете его мнение о фильме?

— Я с ним даже не знаком. И мнения его не знаю. Но думаю, оно положительное, раз он выпустил фильм. Режиссер говорил, что замечаний не было.

— Спасибо, Олег Иванович! Желаем вам и вашему фильму успеха.

В это время их и заметил Егоров, возвращавшийся из туалета, где долго не мог найти кнопку подачи воды в умывальнике. Прислушался к разговору. Оператор выключил камеру. Белов, очевидно, торопился и быстро ушел.

— Вы ведь диктор? С телевидения? Я узнал, — подошел Егоров к Шалашову, протягивая ему широкую ладонь.

— Я Сергей Шалашов. У меня программа «Тихий дом», — ведущий, повременив секунду, ответил на рукопожатие.

— Точно! — радостно согласился Егоров. — А я из милиции! Подполковник Егоров. Из Петербурга. Ваш земляк.

— У вас ко мне какие-то претензии? Невский не там перешел? — съязвил Шалашов.

— Не знаю… — растерялся Егоров. — Я вот хотел спросить — я заказал что-то, а языка не знаю… ткнул что-то пальцем. Переведите, что это?

Егоров взял со столика Шалашова меню, нашел там свою строчку.

— Боюсь, вы заказали икру морского ежа, — глянул в меню образованный телеведущий.

— И как это — вкусно?..

— М-м-м… сильно на любителя. Скажу по секрету, иногда это блюдо называют «калом морского ежа».

Егоров икнул. Потом подумал, что можно и не есть, зато будет что рассказать.

— Ну и ладно. Я здесь, вообще, по делу, но очень хочу на фестиваль. Это моя мечта. Может, поможете?

— Сожалею, но лишен такой возможности, — холодно ответил Шалашов. Ему вспомнилась реплика из популярного фильма для простонародья: «Хитры вы, легавые, с подходцами вашими…»

— А может, тогда подскажете, где билет достать?

— Если только у спекулянтов. Они там у Дворца крутятся.

— И на том спасибо. Это вам сувенир!

Егоров протянул Шалашову матрешку. Тот очень удивился. Матрешку ему дарили впервые в жизни. Пожалуй, можно передарить ее какому-нибудь западному кинематографисту.

Мотор оказался тяжелее, чем можно было предположить. Пока из номера на улицу выперли — выдохлись. А еще через полнабережной тащить…

Весит жуть как много, будто там внутри не ремни и детали, а какой-нибудь тяжелый металл. Уран, например. Не занимается ли Пастухов особо дерзкой международной контрабандой? Везет в моторе уран, а то еще чего похлеще, к нему там подлетает вертолет посреди океана… Забирает товар, оставляет деньги. Там ведь, в бескрайних водах, пусто, никого нет, делай что хочешь…

— Для чего тебе это? — поинтересовался Рогов. — Ты ж на веслах рекорд ставишь.

— На случай критической ситуации. А то в прошлый раз возле Азор попал в болтанку, думал не выгребу, мать-перемать. Всю жизнь свою вспомнил, попрощался со всеми… Хорошо, рыбаки вовремя подошли.

— Так ведь ты тогда можешь и на моторе? Кто ж тебя в океане проверит?

Рогову не хотелось подозревать хорошего мужика Пастухова, но как-то все не складывалось.

— Ага, разбежался, — усмехнулся Пастухов. — Его на старте опломбируют, иначе рекорд не засчитают. И тогда мне шиш какой спонсор еще денег даст, мать-перемать. Если выяснится, что я мухлюю…

— Слушай, Тимофей, а ты там в море от одиночества не воешь? — спросил Плахов.

Не мог он себе этого представить. Месяцами не видеть никого, кроме рыб, да и с теми не поговоришь толком, их только сожрать можно. Миллионы тонн воды вокруг, ни в одну сторону ничего кроме воды. И крошечный человек посередине. Оно, конечно, сила духа, борьба со стихией, все дела, но ведь скучно.

— Я от этого на берегу вою.

— Так ты что, сирота?

— Почему? Семья, дети… Два сына, две дочки. Родители мои с нами живут. Сеструха из Тамбова с хахалем часто наезжает — они на Черкизовском рынке торгуют. Племянница каникулы у нас проводит. Две собаки — спаниель и такая… беспородистая. Кошка — перс шоколадный. Попугайчики. Черепаха, опять же. Недавно дочке хомячка купили… Еще кто-то вроде… Всех не упомнишь… Кто же…

Плахов с Роговым понимающе переглянулись. Вспомнили, как Жора Любимов ночевал на работе, потому что к жене на три дня нагрянула свояченица, а он ее голоса выносить не мог. Но то — одна-единственная несчастная свояченица…

— А работал где?

— В управлении культуры. Ведущим специалистом. — Вспомнил… Улитки! — Хлопнул себя по лбу Пастухов.

— Рекомендуешь? — спросит Василий.

Он решил, что Тимофей советует им поесть улиток, «мулей» так называемых, которых можно найти почти в любом кафе. Черная кастрюлька улиток, а к ним тарелка картошки-фри. Их все едят — потому, наверное, что это самое дешевое блюдо. Но выглядит уж больно неприятно…

— Пять штук, — пояснил Тимофей. — Было шесть, одна сдохла. В банке трехлитровой живут. На кухне. Бананами кормим, салатом…

— Р-раз!.. Р-раз!..

Егоров делал физзарядку. Настроение у него было отличное. Что с того, что пришлось вчера немножко сблевнуть после икры морского ежа?.. Зато есть что рассказать. А сколько впереди еще всего интересного!.. Устрицы, например. Билет на фестиваль непременно нужно достать. Троицкого взять. И ничего что в счет отпуска! В отпуск бы он на свои кровные досюда не долетел. Да, может, еще и пошутил генерал. Или забудет.

Плахов плескался в душе, Рогов сладко дрых на своей «складушке».

— Василий, подъем!.. — гаркнул Егоров. — На родине давно уже рабочий день!

Рогов лишь что-то промычал в ответ. Он не мог сейчас подняться — он считал во сне животных. Слонов, собак и улиток уже посчитал, но впереди еще были верблюды и кролики. Василий не мог бросить их неподсчитанными…

Егоров вышел на балкон, увидел спешащего по переулку агента Переса.

— Салют, камрад! — послал он бодрое приветствие.

Перес поднял глаза, поморщился. Что за бестолковый русский — орет на весь Лазурный берег из конспиративной квартиры.

Егоров потянулся, крякнул. В локоть вонзилась изрядная кактусовая колючка. Надо все же убрать отсюда растение…

Егоров изловчился, обхватил кактус снизу, перетащил его на тумбочку в комнате. Не очень удобно, конечно. Будешь царапаться по дороге в душ. Но можно перетащить на тумбочку в угол — туда, где спит Рогов… Вот так… Теперь Василий будет царапаться, но ладно: один, не все трое ведь…

Перес открыл дверь своим ключом. Плахов как раз вышел из ванной.

— Что, за Троицким двигаем? — такими словами встретил Анри Егоров.

Ему хотелось побыстрее покончить с этим хлопотливым делом, а уж потом спокойно заняться устрицами и Кристиной.

— Сожалею, но операция отменяется, — выдал вдруг агент Перес.

— Как это?! — опешил Егоров.

— Комиссар доложил в министерство о нашем плане, — пояснил агент. — Там категорически против.

О том, что комиссар сам мог перестраховаться и соответствующим образом повлиять на позицию министерства, Анри русским коллегам объяснять не стал. Лишняя для них информация.

— Что значит против? — нахмурился Плахов. — Почему?

Рогов открыл один глаз и недружелюбно глянул на агента. Он так и чуял, что будет подстава. Екарный граф. Открыл второй глаз и глянул еще недружелюбнее.

— Против участия французской полиции. А без нас вы не можете. Это не ваша юрисдикция, — терпеливо объяснял Перес. Ему самому не нравилось, что происходит, но…

— Зачем же вы тогда нас приглашали?

— Мы не знали, что фильм Троицкого представляет Францию.

— Францию?! Россию он представляет. Во всей красе! — подал голос с раскладушки Рогов.

— Его сопродюсер — француз. В титрах, оказывается, указано: «при участии Франции».

— Маленькими буковками?.. — язвил Плахов.

— Небольшими, — согласился Перес.

— Самыми малюсенькими. Вот такусенькими…

— Какая разница!.. — разозлился Перес. Его легко было вывести из себя. — Такусенек или не такусенек, все един! Формально!

— И вы, значит, решили не рисковать? — иронически прищурился Плахов.

— Фестиваль — наша визитная карточка, — сказал Анри Перес заученные слова. — От этого зависит престиж в мире…

— И доходы, — выступил Рогов со «складушки».

— И доходы тоже, — еле сдерживал себя агент. — Зачем нам проблемы из-за какого-то бандита?

Он чуть не добавил — «да еще русского». На душе у него было погано. Сам-то он был согласен с русскими коллегами. И не так уж он заботился о престиже: перетоптались бы, не лопнул бы престиж. Бандита важнее обезвредить. Но служебный долг заставлял его транслировать точку зрения комиссара и министерства. Кроме того, Анри что-то смущало в квартире. Что-то тут неуловимо изменилось… Но что именно?

— Это вам министр разъяснил? — Плахов говорил уже откровенно язвительно.

Анри промолчал. Губа его дернулась.

— Так что, нам съезжать? — каким-то по-детски обиженным голосом спросил Егоров.

Казалось, он добавит сейчас: «А как же устрицы?» Сергей Аркадьевич был уверен, что устрицы эти хваленые — такой же кал, как и морской еж. Но попробовать надо, раз приехал. Это ихняя местная гордость, покруче фестиваля. Они недавно даже памятник устрице открыли, дурачки. В каком-то городе неподалеку. Егоров не запомнил в каком. Он фотографию видел в «Пульсе» или во «Фри таймс». Ну, такая пельменина. Очень похожа на ухо и еще на кое-что. В общем, скучно уезжать, не попробовав.

— Можете здесь пожить несколько дней, — милостиво сказал Перес. — Комиссар разрешил. Раз уж так получилось, и мы виноваты. Отдохните, в море покупайтесь. У нас в управлении есть ракетки для тенниса, подводное ружье… Хотите, могу привезти.

— Хотим! — подтвердил Егоров.

— Вы очень любезны, граф, — ухмыльнулся Рогов с раскладушки.

— Так, может, после фестиваля его задержать? — раздумывал Плахов. — На границе?

Ему не хотелось возвращаться в Петербург несолоно хлебавши.

— На какой границе? Уверен, он по морю вернется к себе в Португалию, — рассудил Анри. — Так же как сюда. Он же не глупый.

— Зато мы в дураках, — мрачно прокомментировал Плахов.

— Мне нужно ехать, — раскланялся Анри. — Звоните, не стесняйтесь…

Взмахи руками — вверх, в стороны, вверх, в стороны.

Взмахи ногами. Наклоны. Приседания.

Самая элементарная зарядка.

«На речке, на речке, на том бережочке…»

— Тьфу, привязалась! — сплюнул Троицкий.

На зарядку он все же выезжал «на бережочек». На яхте прыгать как-то несподручно. Странная картина: один мужчина делает упражнения, а другие стоят кругом и внимательно смотрят — на него и по сторонам.

— Демьяныч, а ты чего бегать перестал? — спросил Сергей.

— Прочитал, что вредно, — пояснил Троицкий. — Инфаркт можно заработать.

— Это я ему статью подсунул, — шепнул Николай Диме. — Легче охранять.

— А спал сегодня как?

— Да все так же, — мрачно ответил Троицкий, останавливаясь и переводя дыхание. — Не лучше. Голова как в тисках. Без таблеток никуда.

— Так, может, девчонок подтянуть? — предложил Серов. — Стресс снимешь.

— Ты мне еще в бордель предложи!.. — огрызнулся Троицкий.

— В бордель не стоит, — серьезно ответил Серов. — Опасно.

— Скоро мы тоже без таблеток никуда, — снова шепнул Диме Николай. — Пора сваливать, пока не поздно…

— Пробегусь все-таки, — решил Троицкий и затрусил по набережной.

«Мыла Марусенька белый пупочек…»

Охранники медленно побежали за ним.

И сразу увидели возникшего из-за пальмы мужчину в черном костюме с белым мелованным лицом, а главное — с пистолетом в вытянутой руке.

Сергей крикнул: «Ложись», толкнул шефа на землю. Дима и Николай в два прыжка оказались рядом с убийцей, завернули ему руки, перед этим врезав в пах.

Из пистолета выскочил флажок.

— Реклама фильма, Демьяныч, — хмыкнул Серов. — Парни, отпустите этого придурка. Руку ему не сломали?

— Похоже, сломали, — мы же не думали…

— И правильно сделали! — злорадно хихикнул Троицкий. — Жаль что не обе. Реклама, бля, остроумная. Будем считать, что и мы свой фильм… прорекламировали.

Анри спешил к фестивальному Дворцу, когда зазвонил его мобильник.

— Да? Напали на рекламного человека? Зачем? Сломали руку? Зачем? Ах, говорили по-русски…

Анри нажал отбой, остановился и задумался.

Устриц Егорову несли так долго, что он весь извелся. Рогов и Плахов успели выпить свой кофе и отошли от кафе к тротуару. Купили с лотка и с удовольствием стрескали по хот-догу. Рогов, впрочем, с меньшим удовольствием: ему не давал покоя курс евро к рублю.

— Сосиска в булке — четыре шестьдесят! Сто шестьдесят один рубль!.. С ума сойти можно! Это ж полтора килограмма колбасы!..

— Смотря какой, — возразил Плахов.

— Хорошо, килограмм!

— Ты еще в третью «Балтику» переведи…

— И переведу!.. Шесть бутылок, Игорь!.. На весь отдел!

— Ладно, не шуми…

— А чего бы мне не шуметь? У меня сейчас в Синявино посевная! А я тут болтаюсь… как круассан в проруби.

— Пошли лучше глянем, как у Егорова с моллюсками дела…

Перед Егоровым стояла тарелка с устрицами и стакан чая. Устрицы шли туго. Во-первых, с трудом отдирались от раковины. Во-вторых, плохо лезли в горло. Егоров, морщась, запихнул в себя четвертую. А впереди еще восемь.

Вспомнился анекдот про нового русского и его бывшего однокурсника, ныне нищего: «Я не ел пять дней». — «Ну и зря. Надо себя заставлять…»

— И как, Сергей Аркадьевич? — Рогов скорчил сочувственную физиономию.

— Что-то не очень, — признался Егоров. — Может, несвежие?..

— Их же не на завтрак едят, — заметил Плахов.

— Что делать? — философски заметил Егоров. — Надо успеть попробовать. Вдруг нас к обеду выселят.

Пятая устрица оказалась совсем невкусной. Кислые какие-то. Точно: несвежие.

— Лягушек тоже будете?

— Лягух я и дома могу, если захочу. У меня в Удельном прямо за домом лужа, так их там сотни. Поют по вечерам. Заслушаешься!..

В эту лужу Егоров тоже недавно угодил, как и в болотце на заливе. Гулял с болонками и оступился. Тогда и заметил сколько там лягушек: целый взвод из-под ноги выскакал.

Сил на устриц больше не было.

Дурят трудовой народ.

Сговорились — и делают вид, что вкусно. Невозможно, чтобы это кому-нибудь всерьез нравилось.

Егоров отодвинул тарелку и допил чай.

— Вы тут доедайте, если хотите, а мне в одно место надо сходить. Встретимся в час на пляже. Доедайте, доедайте, — разрешил он, — не пропадать же добру…

Отдуваясь, Егоров двинул в сторону Дворца.

— Попробуешь? — спросил Рогов.

— За Егоровым доедать?.. — брезгливо посмотрел Плахов на коллегу.

— Ну они же каждая в своей скорлупе… Не интересно устрицу попробовать?

— Нет. Ты давай, если хочешь.

Рогов взял устрицу и задумчиво повертел в руке:

— Чего только природа не удумает… — Положил обратно на тарелку: — Ладно. Мне бы чего попроще. Троицкого поймать. Или еще по сосиске, Игорь?..

— Устриц жрете? — рядом возникла неожиданно растрепанная фигура Тимофея Пастухова.

— Так, балуемся… — смущенно сказал Рогов. — Ты не хочешь?

— Мне это хавало морское — во где сидит, — с неожиданной злобой сказал путешественник. — А сейчас снова в океан на три месяца…

— Понятно, — кивнул Плахов. — Слушай, Тимофей, а ты сейчас занят?

— Нет, гуляю. А что?

— Покатаешь нас? Нужно сплавать в одно место…

Фестивальный Дворец окружен толпой круглосуточно. Во всяком случае, ранним утром и поздним вечером толпа налицо, и создается впечатление, что и на ночь эти люди никуда не уходят, в надежде что какая-нибудь подгулявшая звезда захочет прошвырнуться по красной лестнице при свете луны.

Стоять часами, визжать при виде звезд (которых при таком скоплении зевак и увидишь-то в лучшем случае краем глаза), с ничтожным шансом на автограф и без всякого шанса попасть на сеанс, — этого Егоров не понимал. Он был человеком дела.

Приехать в Канны — и не посмотреть кино?

Егоров бы себя уважать не стал…

Поторчав в толпе с четверть часа, Сергей Аркадьевич вычислил профессиональным взором нужного человека: патлатого арабского юношу в футболке с серебристыми иероглифами и с кольцом в носу. Вытащил из кармана русско-французский разговорник, похлопал юношу по плечу, отозвал в сторону. Бодро сказал «бонжур». Это слово он знал без разговорника.

— Бонжур, — подозрительно глянул араб.

— Я есть русский турист, — старательно прочел Егоров из книжечки.

— Оно и видно, — кивнул юноша. — Чего вы хотите?

— Я хочу билет на фестиваль, — сказал Егоров по-русски и указал на дворец.

— Билет на фестиваль? — переспросил юноша по-французски. Он Егорова понял.

— Цвай! — выставил два пальца Егоров.

— Понимаю, — юноша внимательно оглядел пальцы-сосиски. — Вы не полицейский?

— Не понимаю…

— Вы — полицейский? — араб ткнул в Егорова своим пальцем.

— А-а, полицейский? Нет, ноу… — Сергей Аркадьевич порылся в разговорнике. — Я — учитель. Учитель музыки. Из Петербурга. Белые ночи, Петр Первый…

— Петр Первый? — не понял араб.

— Екатерина Вторая, — кивнул Егоров. — Цвай тикетс!

Юноша сказал «о'кей», указал Егорову где ждать и скрылся в толпе. Минут через пять он появился с заветным цветным прямоугольником. Радостный Егоров потянулся к билету, но араб не дал:

— Сначала деньги.

— Сколько это стоит? — заглянул Егоров в разговорник.

— Триста евро.

Егоров не понял. О французских числительных он не имел никакого представления.

Арабу пришлось написать цифру на бумажке.

— Почему так дорого?! — возмутился Егоров по-русски и сам себя перевел: — Дорого!..

— Он на две персоны, — пояснил парень.

Егоров подумал немножко. Взял карандаш, написал на бумажке «250». Араб отрицательно покачал головой:

— Триста!

Егоров написал — 260. Араб стоял на своем:

— Триста.

Вот ведь заладил, спекулянт! В Питере он бы мигом прижал его к ногтю…

Егоров со вздохом отсчитал триста евро. Хорошо что ему не пришло в голову перевести, как это делает Рогов, евро в рубли. Цифра оказалась бы устрашающая.

Сделка состоялась.

Егоров взял билет, оглядел со всех сторон и зачем-то даже понюхал.

— А он не фальшивый?..

Довольно дурацкий, надо признать, вопрос. Можно подумать, хоть один мошенник признался бы в подобной ситуации, что подсунул фальшивку.

— Все в порядке, — араб пересчитал деньги.

— Ну на тебе сувенир.

Араб посмотрел на матрешку с подозрением — Коран запрещает изображать людей. И едва Егоров скрылся из виду, он выбросил сувенир в урну.

«Эх, надо было 270 предложить», — сокрушался Егоров.

— Вон к той, что ли?.. — переспросил Пастухов. — Богатая яхта.

— «Мрия», — прочел название Рогов. — Мечта по-украински. О чем это он, интересно, мечтает?

— О встрече с тобой, Василий Иванович! Давно не видел русских ментов, соскучился.

— А кто он-то? — спросил Тимофей. — Кто хозяин?

— Киношник один… Продюсер. Фильм на фестиваль привез.

Мотор оказался зверем: Рогову показалось, лодка донеслась до яхты по глади залива в два прыжка. Значит, есть там внутри детали. Не только тяжелые металлы…

Николай с палубы настороженно глянул на лодку. Расстегнул кобуру. Он был на яхте один.

— Хозяин твой дома?! — крикнул Плахов.

— Это о ком ты? — мрачно спросил Николай.

— О Демьяне, о ком еще! — снова крикнул Плахов. Николая аж передернуло. Орет, кретин, на все Канны. Провокатор? Что за гады, вообще?..

— Нет его! — демонстративно сплюнул Николай.

— А когда будет?! — Плахов общался с Николаем властным уверенным тоном. Охранник даже немного смутился.

— Он мне не докладывает!

— Так свяжись с ним! — наседал Плахов.

— А вы кто такие?! — разозлился Николай.

— Мы ему сами объясним! — вступил Рогов.

— Сначала мне объясните!..

— Твое дело доложить! — крикнул Рогов.

— Что?! — не выдержал Николай. — Ах ты сморчок!

— Вот, везде так… — расстроился Рогов. — Везде, где наши сограждане, — хамство и грубость! Согласитесь, Игорь Сергеевич… Эй, ты, давай повежливей! Сам сморчок!..

Лицо Николая как-то мгновенно побурело. Словно лампочку внутри головы включили. Он не слишком любил, когда его оскорбляли.

— А ну-ка, на хер, валите отсюда! — выхватил он пистолет. — Пока лохань вашу не продырявил!

— Спрячь пушку, дурак!

Николай пальнул в воздух. Сотни жирных чаек одновременно поднялись с воды и с соседних яхт, на мгновение застив охраннику солнце. Кто-то иной из каннских гостей вспомнил бы в этот момент фильм Хичкока «Птицы», но Николай плохо разбирался в кинематографе — любимым его фильмом был «Иван Васильевич меняет профессию».

«А ведь и впрямь дурак, — прикинул Николай. — Как бы полиция на выстрел не заявилась. Хозяин убьет».

Мотор взревел.

Через несколько секунд, у подножия маяка, Тимофей Пастухов орал на «убойщиков»:

— Продюсер, мать-перемать!.. Продюсеров таких, мать-перемать, кинематографисты выискались, мать-перемать, чтоб вас…

— Не кипятись, путешественник, — утешал его Плахов. — Зато мотор проверили. В боевых условиях.

Пастухов простил оперативников, лишь когда они рассказали ему правду о своей тайной миссии. Путешественник уважал законы. И правоохранительные органы уважал. В частности — родную милицию. В Магадане в позапрошлом году у него украли трех собак. Милиция местная всю ночь не спала. Пастухов, правда, не знал, что милиция сама собак и сперла — по приказу какого-то генерала. Тот собирался баллотироваться в какие-то депутаты, и фотографии со счастливым Тимофеем и спасенными песиками были неплохим пиаром. И хорошо, что не знал.

— Мне однажды на Кубе спасательный круг украденный полиция нашла, — припомнил он еще. — Так что я всегда рад помочь. Обращайтесь!

— А у нас в Питере слона недавно ловили, — по ассоциации с собаками вспомнил Рогов.

— Слона?!

— Ну! Позвонил ночью какой-то хрен: у меня, говорит, слон сбежал.

— Где ж он его взял?

— Якобы из Финляндии вез в фургоне. Придумал тоже — из Финляндии. Родина слонов, можно подумать… И ведь поверили! Тоже всю ночь искали. Объявили операцию «Перехват».

— «Хобот» она называлась, — поправил Плахов.

— Точно: «Хобот».

— Так что, не было слона? — не понял Пастухов.

— Да откуда… — шмыгнул носом Рогов. — Пошутил кто-то.

— Глупая шутка, — рассудил Пастухов. — Милиция работает, людей сторожит, а этот со слоном…

Не зная, чем еще выразить свое расположение к новым друзьям, Тимофей показал им свое свежее изобретение — странный агрегат с длинным гофрированным шлангом.

— Ни в жисть не угадаете, что такое, мать-перемать, — с гордостью сказал покоритель стихий.

— Рассказывай! — согласился Плахов.

— Пресс для выдавливания пресной воды из рыб. Собственной конструкции.

— Не уверен, что понял, — поднял брови Рогов.

— В рыбах есть пресная вода, — пояснил Пастухов. — Вдруг в море опреснитель откажет. Буду из рыбы давить. Сюда бросаешь рыбку, а отсюда вытекает вода.

— Ловко, — одобрил Рогов. — У тестя похожий. Тоже собственной конструкции. Только вместо рыбы яблоки…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Катана для Тарантино и мохнатая попа

Егоров был так увлечен беседой с какой-то особой в сиреневом купальнике, что Плахова и Рогова не заметил. Те расположились неподалеку, чтобы было слышно, что вещает старший группы. А тот говорил вещи для милицейского подполковника удивительные:

— В 1953 году жюри фестиваля приняло особое заявление, где выражало восхищение творчеством Уолта Диснея. Старика в это время травили в Америке, и поддержка кинематографической общественности была очень кстати…

Про травлю в Америке Егоров добавил для красного словца. В «Кинокалендаре», откуда он почерпнул много информации о Каннском фестивале, про это ничего не было.

— Надо же! — удивилась Кристина.

— Отличилась в том году и советская делегация. Привезли, прикиньте, Кристина, для приема сто двадцать килограммов черной икры.

— Ух ты! Мне бы сейчас хоть килограмм…

— Золотая же пальмовая ветвь впервые присуждена в 1955 году, Кристиночка. И называется она так не для понтов, а в натуре выполнена из золота…

— Обалдеть! Мне бы сейчас хотя бы сто граммов…

— Не то слово!.. А в 1958-м Михаил Калатозов…

— Надо же, как заливает, — удивился Плахов. — Думаешь, гонит? Или это правда все?

— Егорову такое не выдумать. Особенно про травлю Диснея. Наизусть шпарит. Выучил в дороге. Я у него вырезки видел.

— М-да…

Накупались сегодня до посинения. Тело приятно гудело, мышцы ныли.

— Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья, как сказал бы Семен.

Вспомнив о питерских коллегах, Рогов помрачнел.

— И чего делать будем, Вась?

— Можно завтра еще попробовать… Тимофей не отказывается плавать.

— У него сегодня просмотр.

— У Тимофея?

— На солнце перегрелся? У Троицкого просмотр. Премьера!

— А, точно… И что?

— А если уедет? После просмотра снимутся — и в Португалию. На белой мечте…

— Д-а-а… Не подумал… — разочарованно протянул Рогов. — Остается Дворец…

— Кто же нас туда пустит… В калашный ряд…

Плахов перевернулся на другой бок и закрыл глаза.

— Я похожу, подумаю…

— А в 1960-м с конкурса была снята картина Жана Люка Годара «На последнем дыхании». Обращаю ваше внимание: без объяснения причин!.. А годом раньше такой же беспредел случился с фильмом Алена Рене «Хиросима, моя любовь». Кстати, тогда же, в 59-м, впервые появляется совместное коммюнике режиссеров французской «новой волны», — не мог остановиться Егоров.

Ноги у Кристины удивительным образом оказались точно такие, как во сне. Длинные и чуть полноватые, как Егоров любил. И грудь такая… Нормального размера.

— Как много вы знаете! — восхищалась Кристина. — Вы, наверное, не впервые на фестивале?

— Конечно. Из года в год — почетный гость.

— Ух ты! А кто вы? Артист?

— Нет, хотя кое-где снимался… — с деланной скромностью приврал Егоров.

— Да, да… — припомнила Кристина. — Я, кажется, вас видела. Ой, точно! В рекламе! Вы там пиво пили!

— Нет, в рекламе я не снимаюсь, — обиделся Сергей Аркадьевич. — Не мой уровень…

Заснуть Плахову не удалось. Рогов «походил-подумал» очень быстро. Уже через пять минут он тронул Плахова за плечо.

— Поднимайся, хватит мечтать. Есть идея.

— Ну, выкладывай, — сладко потянулся Плахов.

— По дороге расскажу. Вставай. Времени-то мало.

— До чего?

— До сеанса.

Плахов встал и начал одеваться. До сеанса времени и впрямь было не слишком много.

Егоров, увлеченный болтовней, заметил своих коллег только теперь, когда они уже двинули с пляжа.

— Эй! — кликнул Сергей Аркадьевич. — Вы далеко?

— За мороженым, — бросил Рогов.

— Нам купите, — велел Егоров.

— Кто это? — удивилась Кристина.

— Мои ассистенты, — небрежно бросил начальник группы.

Кристина с уважением глянула на Егорова. С каждой минутой этот загадочный солидный мужчина нравился ей больше и больше.

— Тринадцать два раза, один раз наоборот, — брякнул Рогов.

— Чего?.. — не понял Игорь.

— Да номер у него…

Они стояли в коридоре отеля перед номером 1331.

— Несчастливый, — сказал Игорь. — Не выйдет ничего…

— Может, это для него несчастливый, — решительно заявил Рогов и постучал. — Тем более что второй раз число «13» было повернуто наоборот.

Белов открыл дверь почти сразу. «Как живой, — подумал Шахов. — То есть, наоборот. Как в кино…»

— Здрасте, Олег Иванович…

— Добрый день, молодые люди… Вам автограф? — устало спросил Белов.

«Трудно все же быть знаменитостью, — подумал Плахов. — Нигде тебе прохода не дают…»

…В тот же самый момент о том же самом — о проблеме публичности — рассуждал Сергей Шалашов, прогуливаясь по набережной Круазетт с юным петербургским критиком Колей. Шалашов благоволил к Коле, учил его уму-разуму и уж тем более взял над ним шефство на фестивале, куда Коля попал впервые.

— По существу все они глубоко несчастные люди — эти звезды. Если даже мне, достаточно скромному телеведущему, дарят матрешки, то представь себе, какой шквал внимания обрушивается на актеров… Они ни на минуту не могут остаться наедине с самим собой. От них все время чего-то ждут, и им приходится все время играть, носить маску. Быть готовым к блику фотовспышки. Вот что, думаешь, сделает Тарантино… — Шалашов кивнул на идущего навстречу Квентина Тарантино, лауреата «Золотой ветви» за 1994 год. — Что сделает Тарантино, если ему подарить матрешку?

— Что? — пролепетал юный Коля.

— Он ее съест! — торжественно провозгласил Шалашов.

— Да ну! — не поверил Коля.

— Квентин, привет! — сказал Шалашов Тарантино.

— О, Сергей, хэлло! Как дела?..

— Хорошо. У меня есть для тебя подарок.

— Не может быть! Он не слишком большой? У меня много вещей, и, если ты подаришь мне самурайскую катану, мне будет некуда ее положить!

— Нет, Квентин, это маленькая матрешка. Вот она, — Сергей протянул Тарантино егоровскую матрешку.

— Прекрасная матрешка! Она открывается. И внутри такие же, так? — Квентин стал извлекать матрешек.

Юному критику Коле казалось, что он грезит наяву.

— Ты, как всегда, прав, Квентин!..

— Значит, и ее нужно внутрь?.. Так, Сергей?

— Точно, Квентин!

Тарантино сделал вид, что хочет проглотить матрешку. Коля схватился за сердце. Но в последний момент Тарантино швырнул матрешку за спину, и ее автоматически сцапал на лету чей-то английский бульдог.

И удивленно завращал буркалами: что это я проглотил такое…

— Вам автограф?.. — устало спросил Белов.

— Не совсем, — Рогов вытащил удостоверение. — Мы из милиции. Санкт-Петербург. По важному делу.

— Боже мой, и здесь милиция! — ужаснулся Белов. — Ну проходите, коли пришли…

— Сокуров — сильный режиссер, — кипятился Егоров, словно кто-нибудь доказывал обратное. Но Кристина просто смотрела ему в рот и ничего не доказывала. — Да, в фильме про Ленина он допустил историческую неточность. Там показано, как перед умирающим Ильичом расставляют на тропинке грибы, а он тычет в них пальцем и кричит «пуси-пуси», будто сам их нашел. В реальности ему инсценировали охоту — он «стрелял» в птичек из пальца и кричал «пиф-паф». Да, это ошибка! Ну и что?.. Гений имеет право на ошибку! Сокуров — настоящий художник!.. Хотя многие его не понимают. Не доросли. Он приглашал меня на одну картину, но я не смог. Был занят в другом проекте.

И Егоров — как бы случайно — дотронулся до Кристининой коленки. Они уже перебрались с пляжа в уличное кафе. На Кристине был умопомрачительно короткий сарафан. Она пила кофе-гляссе. Возбужденный Егоров хотел пива, но заставил себя ограничиться чаем. Торопиться некуда — впереди целый вечер…

Прямо ток через весь организм, честное слово! Нет, какая девушка!.. Красивая, соблазнительная, умная, умеет слушать (генерал Сан Саныч часто говорил, что это первый признак ума), интересуется кинематографом.

— Обалдеть! — воскликнула Кристина. — И все-таки, Сергей, кто вы?..

Как страховой агент, Кристина любила определенность. Загадочность собеседника ее слегка смущала.

— Если вы составите мне компанию на сегодняшний просмотр, обязательно узнаете, — торжественно объявил Егоров.

— Но у меня нет билета…

— Я вас приглашаю, — махнув рукой, Егоров едва не снес со стола маленькую вазочку с желтым цветком, названия которого он не знал. Но обратил внимание на цвет — цвет разлуки. Быстро переставил цветок на соседний столик.

— Вы серьезно?! — едва не взвизгнула Кристина.

— Абсолютно, — Егоров помахал билетом. — Такими вещами не шутят. Пригласительный на две персоны. Вы украсите фестиваль.

— Ой… — Кристина схватилась за сердце. — Тогда мне надо успеть подготовиться. Представляете, у меня страшная трагедия.

— Что случилось? — мужественно спросил Егоров, готовый прийти на помощь.

— В номере нет фена. Хотя турфирма гарантировала. Вернусь, такой скандал устрою!..

В голосе ее зазвучал металл. Верилось, что скандал турфирме она и впрямь устроит.

«Решительная, — с умилением подумал Егоров. — Надо помочь ей в Питере. Навести хорошенького шухера на эту горе-фирму».

— Вам и без фена хорошо… — начал Егоров, но в этот момент Кристина разревелась. С места в карьер. Слезы потекли мгновенно, как по заказу. Как кран повернули. И так же обильно, как водопроводная вода. Прямо струями… Кристина упала лицом на столик (Егоров едва успел убрать чашку кофе), трагически расплескав волосы. Все ее гибкое тело судорожно вздрагивало. Как рыба на песке.

— Нет фе-ена! — выла Кристина. — Обману-ули!

«Впечатлительная, — с еще большим умилением подумал Егоров. — Эмоциональная!»

Утешая Кристину, он имел возможность подержаться за самые разные части ее тела.

И Кристина ничего против не имела.

Утешать ее, однако, пришлось добрых полчаса. Егоров аж вспотел. Думал: «Чувственная!»

Успокоилась страховой агент столь же стремительно, как завелась. Будто на кнопку нажали. И слезы мгновенно высохли.

«Умеет взять себя в руки, — подумал Сергей Аркадьевич. — Ах, что за девушка! Подарок судьбы! И одна в номере живет!.. Не то что мы в нашей общаге».

— А что за фильм? — спросила Кристина совершенно нормальным голосом.

— «Герой нашей эпохи». Про б… бизнесменов. Наш, отечественный фильм. Единственный на фестивале фильм из России. Билетов было не достать. Белов в главной роли.

— Олег Белов?! — взвизгнула Кристина.

— Неплохой, кстати, парень. Мы вчера с ним обедали… икрой морского ежа.

— И как икра? — заинтересовалась Кристина. — Вкусная?

— Между нами: порядочная дрянь. Просто давно собирался попробовать. Вообще же я не люблю всю вот эту… экзотику. Всех этих, извините за выражение, анчоусов. Я сторонник простой пищи. Картошка, пельмени, устрицы…

В действительности любимой пищей Егорова были биточки из столовой главка. Он ел их пять раз в неделю. А пельмени только два раза — по субботам и воскресеньям. Зато яичницу — семь раз в неделю — каждое утро. Сергей Аркадьевич был солидным мужчиной и не любил менять привычки. Пару лет назад его научили класть в яичницу не только соль и колбасу, но и помидоры: это было настоящим переворотом в питании подполковника.

— Ой! — всплеснула руками Кристина. — А я тут такое читала в романе. Такое!.. Под Москвой, оказывается, есть «Клуб А». Не слыхали?

— Нет, — но могу «пробить».

— Что сделать?

— Достать информацию.

По Москве ему было труднее «пробить» информацию, но если женщина попросит…

— Так вот там уже есть информация. Прямо в романе. Представляете, Сергей, там в меню исключительно животные и растения из «Красной книги». Исчезающие виды! И там собираются всякие богачи и едят несчастных зверушек и рыбок, а иногда съедают даже последний экземпляр того или иного зверя… Это безумно дорого, но богачи столь безжалостны и богаты, что…

С той же энергией, с какой чуть ранее слезы, из девушки понесся водопад слов. И рассказывала она так же увлеченно, как весь день слушала Сергея Аркадьевича. Он не вникал в ее сумбурную речь. А просто любовался, любовался…

И думал, что сегодня будет хороший вечер.

Олег Белов, в отличие от Тимофея Пастухова, милицию не слишком жаловал. Опыт у него был, скорее, отрицательный. С год назад у его племянницы в обменном пункте в Москве выхватили из рук кошелек. Вернее, возле обменного пункта, едва она вышла на улицу. Было ясно, что грабители «пасут» перспективных жертв внутри заведения, что нужно отсмотреть записи видеокамер… Но в милиции даже заявления не взяли. Сказали, что такие преступления не раскрываются.

Конечно, и милиционеры бывают разные… но. Эти вот питерские попались больно уж бестолковые.

— Как же я вас проведу? — кипятился Белов, размахивая дорогой сигарой. — Вы в своем уме? Это ж не Москва. Контрамарку не выпишешь. Это Каннский фестиваль!

Белов подозревал, что офицеры «убойного» отдела недооценивают всемирно-исторического значения Каннского фестиваля.

— Хотя бы одного! — не отставал Рогов. — Билет же на двоих.

Билет лежал на журнальном столике. Прямо под носом у Рогова. Жалкая, в сущности, бумажка. А сколько в жизни порою зависит от таких бумажек? В прошлом году на перроне Московского вокзала убили разносчика газет. Довольно субтильный мужчина-инженер врезал разносчику кулаком в лоб: и насмерть. Долго не верили, несмотря на обилие свидетелей, что это он. Удар был богатырский, а инженер — вовсе нет. Ладно, поверили: всякое случается в состоянии сильного аффекта.

Но откуда взялся аффект? Инженер молчал, как воды в рот. Еле раскололи. Он ехал на вокзал в троллейбусе. Подошел кондуктор. У инженера был проездной, да куда-то запропастился. Инженер отказывался взять билет, продолжая искать проездной по всем карманам. Случился конфликт. Инженер опоздал на поезд. В Москве его ждала неземная любовь. Инженер был в панике и ярости. А тут совсем некстати подскочил разносчик: предложил инженеру не что-нибудь, а свежий номер газеты «Свеча». Есть такая — про интимные знакомства. Вот инженер и…

— И я не один. С женой, — напомнил Белов. Пепел с сигары упал на журнальный столик. Прямо рядом с билетом. Белов этого не заметил.

— Может, она по телевизору посмотрит? — подал Рогов креативную идею.

Белов издал неопределенный звук. Или это тонкое издевательство, или парень того… малосообразителен, так скажем.

Плахов сидел молча. Ему было неудобно. Он и не верил в успех идеи. Не надо было сюда ходить…

Белов неуверенно засмеялся. Засмеялся и Рогов. Смех был натянутый, странный, но такой нелепый, что через минуту присоединился и Плахов. Некоторое время все принужденно хихикали.

— Вы что, шутите? — выговорил, наконец, Белов.

— Нет! Олег Иванович, нам без билета никак, — продолжал наседать Василий. — Дело государственной важности.

— Обратитесь в полицию или в консульство. Пусть помогут.

— Вот, — обиженно сказал Рогов. — Все вы так… Только на словах родину любите.

Белов возмутился. Забыл, что сигарой не затягиваются, — затянулся. Дым попал в горло. Белов закашлялся. Аж слезы выступили. «Вот ведь нахалы ментовские», — подумал Белов примерно в стилистике своего героя.

Белов никогда не говорил, что любит родину. То есть он ее как раз любил, как умел, но считал, что бахвалиться этим — некрасиво. Так что в этом пункте Рогов попал пальцем в небо.

Нашелся тоже — на патриотизм давить. Еще неизвестно, что у них там взаправду за дело, во Дворце. Может, в кино просто хотят. Или хотят получить халявный билет и загнать у Дворца, а на полученные деньги напиться на пляже. Знаем мы этих питерских! У каждой аптеки — все усеяно пузырьками от настойки боярышника.

— Я в конце концов на фестиваль с фильмом приехал… — насупился Белов. — И тоже страну представляю…

— Хорошо. Тогда передайте, пожалуйста, Троицкому нашу просьбу, — вступил Плахов.

— Боюсь, не получится.

Делать ему нечего, как только пересказывать беглому бизнесмену невнятные капризы сомнительных милиционеров.

— Почему же? — теперь уже Плахов настаивал.

— У меня с ним нет ничего общего.

— Но вы же у него снимались! — напомнил Плахов.

— Я не у него снимался, а у режиссера! — раздраженно сказал Белов. — У ре-жис-се-ра! Я с вашим Троицким не беседовал ни разу! Я — актер, а он… а вы… И пусть каждый делает свое дело! Извините, господа, мне нужно готовиться…

Белов решительно поднялся. Оперативники тоже.

— Пойдем, Игорь, нам здесь делать нечего.

Белов едва удержался от комментария типа «Вы очень догадливы».

На бульваре, прямо напротив входа в гостиницу, какой-то затейник танцевал киногероев. Ему заказывали Чаплина или Джеймса Бонда, а он довольно смешно пародировал персонаж. Вокруг собралась изрядная толпа.

— С жиру бесятся, — плюхнулся Рогов на скамейку, — одни убивают, вторые их исполняют, третьи вторых пародируют, а мы тут трепыхайся…

— Я ж говорил, бесполезно, — заметил Плахов.

— Все чистыми хотят остаться! — продолжал возмущаться Василий. Прогнусавил, изрядно перевирая интонации Белова: — Ах, я с ним не знаком, ах, фестиваль! Как же, поверили! Не знаком! Все одна шайка!

— Хотя, по-своему, он прав…

— А мы правее… — Рогов был непреклонен. — Поэтому вечером идем во дворец.

— Каким же образом? Через канализацию просочимся?

— А что? Я бы просочился, если б на то пошло… Но вопрос, к счастью, так не стоит, — Рогов продемонстрировал Плахову пригласительный билет во дворец. — Смотри. На две персоны…

Плахов ошарашенно взял приглашение в руки. Поднес близко к глазам.

— Ты что?.. У Белова стащил?!

— Он же сам предложил каждому своим делом…

Своим делом Рогов считал, конечно, поимку преступника Троицкого, а не воровство фестивальных билетов.

— Ну, Васька… — покрутил головой Плахов. — А если б он тебя засек?.. Вот позорище было бы!

— А яхта Троицкого на акватории Каннского залива — не позорище для России?.. — произнес Рогов с неподражаемыми интонациями.

— М-да… А тебе раньше воровать-то приходилось?

— Ну, — смутился Василий. — В юности. На базаре. Арбуз однажды, яблоки там…

Еще как-то бутылку портвейна он в универсаме украл, но сейчас об этом рассказывать не захотелось.

— Вот, наверное, Белов рвет и мечет!.. — представил Плахов.

— А нечего было… — огрызнулся Рогов. — Он с женой на закрытие сходит. Это еще престижнее, чем какой-то фильм про русских бандитов.

— Ну хорошо, — к Плахову вернулось деловое настроение. — Пусть так. А в чем ты идти собираешься. В своей ковбойке?

Рогов ходил по Каннам в залихватской рубахе расцветки «сон пьяного маляра».

— Надо будет — пойду… Это не строевой смотр…

— Ты забыл — во дворец только во фраке.

— А, точно! Так пошли искать. Должен быть прокат.

— У тебя денег много?

К Плахову вернулись сомнения. Куда ни плюнь — везде засада. Не воровать же деньги теперь. Или, уж если начали…

— Пошли, может, недорого… Мне тесть дал стошку. На провансальский корень.

— О, смотри! Вон Тимофей во фраке шурует…

— Точно, — присмотрелся Рогов. — Вот уж верно говорят: как корове седло.

По бульвару и впрямь «шуровал» отважный путешественник Тимофей Пастухов, облаченный в черный фрак. И сидел этот фрак на путешественнике, по меткому замечанию Василия, как элемент конской упряжи на представительнице женского пола крупного рогатого скота.

— Может… того? — предложил Плахов и заглянул в глаза Рогова.

— Чего — того? — не понял Василий.

— Ну если уж мы встали на путь преступлений… Привяжем его к кровати. В рот кляп…

— Кого?! — ужаснулся Рогов.

— Тимофея, кого! И один фрак есть. А он пусть океан бороздит… на благо России.

Рогов задумался. С подозрением глянул на Плахова. Тот был совершенно серьезен.

— Как же он будет бороздить, привязанный к кровати?

— Ну, мы его завтра развяжем. Или в отель позвоним, скажем: там у вас путешественник привязанный лежит.

— Допустим, — согласился Рогов, хотя и с большим сомнением в голосе. — А второй фрак?

— Ну, к Белову можно вернуться. Его скрутить.

— Его искать будут.

— Здесь таких звезд — раком до Парижа не переставишь. Кому он нужен, кроме жены? А жену мы тоже скрутим.

— Он нам больше не откроет! — продолжал сомневаться Рогов.

— А мы под предлогом билет вернуть.

— Ага, дескать случайно стибрили, извините. Ну тебе шутить, Игорь. Давай лучше узнаем, где наш Магеллан приоделся. Эй, Тимоха!

Тимофей оглянулся, важной поступью подошел к землякам.

— И как я вам?

— Ален Делон прямо, — похвалил Плахов. — Жан Габен.

— Пьер Карден, — подхватил Рогов. — Эти еще… Ричард Гир и Фрэнк Синатра.

— Ну и на пугало огородное чуть-чуть похож, — закончил Плахов. — Ты так в путешествие только не одевайся, рыб распугаешь. Не из кого будет пресную воду давить.

— Да я понимаю… — вздохнул Пастухов. — Не мой стиль! Но что делать — правила…

— Ты скажи лучше, где ты такой клифтец отхватил? Напрокат?

— Мне организаторы выдали…

— А-а… — разочарованно вздохнул Рогов. — То есть, где прокат, ты не в курсе?

— Почему, в курсе. Я еще в Москве записал адресок… на всякий случай.

— Так давай же!

Пастухов выудил из штанов бумажку с адресом.

За прилавком «адреска» возвышался восточный человек неимоверной комплекции и устрашающего вида. Было ощущение, что если он что и сдает напрокат, то автоматы Калашникова и ручные гранатометы. А из одежды — разве что пояса шахидов. Но за спиной человека висели все же фраки и вечерние платья.

— Бонжур, мсье, — слегка поклонился человек.

— Бонжур, — бодро начал Рогов и замялся. — Э-э… Игорь, спроси, сколько фрак на пять часов стоит?

— Мсье, хау матч… — заговорил Плахов.

— Вы русские? — перебил Игоря человек-гора.

— Да, из Питера… — удивился Плахов. — А вы тоже… русский?

— Относительно, — усмехнулся хозяин. Говорил он со сложным, «неидентифицируемым», как сказали бы Анри и Рогов, акцентом. — Я армянин. Я из Ростова. Что, фраками интересуетесь?

— Если можно…

— Как нельзя, слушайте! Можно и еще раз можно! Как может быть нельзя? Вы думаете, Вазген такой старый дурак, что стоит целый день за этим прилавком на фоне фраков из удовольствия стоять за прилавком на фоне фраков? Плохо же вы думаете о старике Вазгене! Да, он любит свой прилавок и свои фраки, но он любит и свой бизнес. А как может, я вас спрашиваю, произойти мало-мальский бизнес, если я буду говорить клиентам — нельзя мои фраки?! Никак не может в такой ситуации произойти бизнес! Мои фраки можно! Выбирайте! Все с иголочки… Размер подберем. Можно! Как нельзя? Можно!

Казалось, человек из Ростова лопнет от перехлестывающих эмоций.

— А хау все-таки матч… Тьфу, сколько стоит? — уточнил Рогов.

— Самые низкие цены на побережье. Комплект двести евро в сутки.

— Сколько?!

— Двести евро за комплект. Двести! Любой фрак!

Оперативники даже ответить ничего не смогли. Переглянулись. Рогов покашлял. Молчать было не слишком удобно. Плахов автоматически спросил:

— А что входит в комплект?

— Вах, в него входит весь комплект! — махнул руками Вазген, едва не сковырнув с низкого потолка люстру. — Весь полный комплект входит в комплект! Бабочка жу-жу, пластрон… Это рубашка по-русски.

— Понятно…

— И штиблеты вам не помешают, — хозяин критично оглядел обувь оперативников. — Это по-русски туфли. Если берете два комплекта, будет скидка. Что, Вазген когда-нибудь был против справедливых разумных скидок? Никогда не был против!

— Какая скидка? — ухватился Рогов.

— По десять с пары. С каждой пары — целых десять евро!

Рогов разочарованно фыркнул.

— Уговорил, земляк, — по пятнадцать!.. Это будет более высокая скидка! Пятнадцать евро с каждой. С каждой пары для вас! Итого сто восемьдесят пять евро за комплект! Клянусь Араратом, дешевле не найдете. Это очень недорого.

— Но только не для милиции, — вздохнул Плахов.

— Вы что, из органов?! — аж взвился хозяин. Едва не подпрыгнул.

— Из органов, из органов… — осторожно буркнул Рогов. Уж очень… так сказать, своеобразно выглядел хозяин. Как бы чего не учудил. А то придется и этого захватывать — а зачем он нужен…

— Так что же вы сразу не сказали?! Дорогие мои! Великолепные! Вазген любит свой бизнес, но ради вас он готов сделать скидку в девяносто девять процентов. Это грандиозная скидка, но она того стоит, — Вазген стал жать оперативникам руки.

«Сумасшедший», — с тоской подумал Плахов.

— Какая скидка? — деловито уточнил Рогов.

— Девяносто девять процентов каждый комплект! Комплект обойдется вам в два евро, всего в два евро каждый комплект! Я бы дал бесплатно, но это должен быть бизнес. Согласны, да? Хотя бы символически — бизнес! А бесплатно — это не бизнес! Но такая скидка… Вы готовы платить по два евро?

— Да, с радостью… Но почему…

На прилавке как-то сам собой образовался маленький серебряный подносик с тремя серебряными рюмочками. И с бутылкой коньяка посередине. В рюмочки, впрочем, коньяк тоже уже был разлит. Оперативники не успели заметить, как и откуда ловкий армянин вытащил этот аппетитный набор. Выпили — почти автоматически. И рюмки вновь оказались наполнены.

— Почему? Он еще спрашивает почему, да! Да потому что всем, что у меня есть, я вам обязан, дорогие мои органы!

— Как это? — спросил Рогов.

— Если бы не вы, я бы никогда не оказался в этом раю. А вы ведь не будете спорить, что это рай. Лазурный рай! Вы не будете с этим спорить, потому что спорить с этим глупо, а вы ведь далеко не глупцы… Мне ведь в начале восьмидесятых срок светил, хороший срок, дорогие мои органы!

— За что? — на всякий случай насторожился Игорь.

— Джинсы, джинсы шил на продажу. Замечательные, удобные джинсы. И кроссовки «адидас». Люди носили, им нравились, они были довольны, они покупали!.. Артель инвалидов. Людям нравилось — покупали, ходили на свидания! И ваши друзья взяли меня за мохнатую попу. Меня и два КамАЗа джинсов «Леви Страус». И ко мне пришло понимание. Ваши коллеги открыли мне глаза. Я сказал себе: «Вазген, страна, где сажают за труд, не имеет светлого будущего». И я уехал. Нашел родственников. Для армянина это не проблема. А сейчас с этим как?..

— Нормально. Шить можно, — кивнул Рогов. — И продавать. Нефтью нельзя владеть в особо крупных размерах, но шить можно. Но как вы уехали, если вас взяли за… это…

— За мохнатую попу?.. О, я уехал. Мое дело в Ростове вел следователь по фамилии Кулебяка. Не знакомы?

«Убойщики» переглянулись, пожали плечами.

— Хороший следователь, дай Бог ему здоровья! Предлагаю выпить за этого незабвенного человека. Он согласился взять у меня десять тысяч рублей в полиэтиленовом пакете. И я уехал. А через месяц умер этот человек, который был вместо Брежнева, и стал Андропов. И следователь Кулебяка уже бы не взял у меня тот пакет. Он бы испугался. И я бы не уехал. Так что мне повезло…

— Да уж… — кивнул Плахов. — Вы знаете, у нас скоро сеанс!

— О, давайте торопиться! Ведь вам нужны мои прекрасные фраки! Хорошо, что вы попали ко мне. Всего по два евро. Вот, боюсь, на молодого человека придется ушивать…

Все «русские Канны» примеряли в тот вечер фраки.

Оперативники Василий Рогов и Игорь Плахов, удивленные, с одной стороны, неожиданной удачей, но уверенные, с другой, что удача эта справедлива: ведь им вся эта суета нужна не для собственного удовольствия (была охота фильм про Троицкого смотреть!), а для правого дела.

Отважный покоритель стихий Тимофей Пастухов был недоволен своим внешним видом. Радикально исправить ситуацию он никак не мог — ну не сочетались друг с другом фрак и Пастухов, хоть умри!.. Но и сдаваться отважный бродяга не привык. Вот и снимал фрак, и надевал снова, снимал и надевал… Его старший сын Остап был компьютерщиком, и Тимофей со слов сына запомнил, что треть всех проблем решается простой перезагрузкой: выключить компьютер и включить снова. Вот Тимофей и «перезагружался»: снимал и надевал. Снимал и надевал…

Актер Олег Белов вертелся перед зеркалом с сигарой во рту. Ему помогала жена. Фрак сидел на Белове как влитой. Во-первых, это был его собственный фрак, а не какой-нибудь там прокатный. Во-вторых, Белов умел его носить. Актер выглядел безукоризненно, но никак не мог отлипнуть от зеркала. Что-то его смущало. Что-то было не так…

Причина была совсем в другом: глаз Белова зафиксировал в номере кое-какой непорядок, а мозг еще не понял, что это за непорядок. Глаз зафиксировал, что на журнальном столике нет билета на премьеру. Но актер Белов этого еще не осознал.

Телеведущему Сергею Шалашову на фрак было, в общем и целом, глубоко наплевать. Опытный вояжер по фестивалям, он относился к любым капризам организаторов с безразличным пониманием. Главное было не забыть в Петербурге, что положить в чемодан: фрак, если летишь в Канны, или набедренную повязку с колокольчиками, если направляешься на фестиваль в Папуа-Новую Гвинею. И то и другое Шалашов носил с одинаково небрежным изяществом.

Юный киновед Коля из Петербурга, для которого это был первый фрак в жизни, краснел и бледнел от одной мысли, что этот вот молодой человек в зеркале — именно он, Коля, да еще во фраке. И, страшно сказать, в бабочке «жужу». Он не мог оценить: хорошо сидит фрак или плохо. Он просто переживал торжественность момента.

Замначальника штаба, старший каннской спецгруппы Сергей Аркадьевич Егоров был уверен, что если на нем хорошо сидит подполковничья форма, то уж какой-то там фрак запросто будет сидеть как родной. Тем более что свой фрак он взял в Канны из милицейского клуба. Егорова больше волновало другое: через полчаса он вновь увидит Кристину, с которой расстался уже сорок бесконечных минут назад!.. Нужно не забыть ей рассказать, как в шестьдесят восьмом году в связи со студенческими волнениями, которые к моменту проведения фестиваля охватили всю Францию, фестиваль был закрыт на пять дней раньше срока. И даже награды не присуждались!

Бизнесмен и правонарушитель Михаил Демьянович Троицкий нацепил, кроме фрака, еще и очки, чем изрядно удивил Серова…

— Демьяныч, ты что, видеть плохо стал?

— Они с простыми стеклами, — раздраженно ответил Троицкий. — Так, на всякий случай. Для солидности.

Серов помолчал немного, потом решился и вновь завел обычную свою волынку:

— Слышь, не ходи, а! Ну чё тебе эта премьера? Полчаса улыбок и рукопожатий. Ну зачем тебе это надо? Ты же в кино карьеру не будешь делать…

— А вдруг? — Троицкий развернулся от зеркала и посмотрел на Серова тяжелыми металлическими глазами.

— Да брось… — не поверил Сергей.

— А пресс-конференцию забыл? Мне нужно международное реноме, остолоп.

— А вот скрутят тебя прямо на пресс-конференции, будет тебе реноме… Или пальнет кто…

«Убить его, что ли», — тоскливо подумал Троицкий. Совсем достал его Серов со своим скулежом. Убивать жалко, конечно, но… Но как же они все надоели… Голова раскалывается. Хоть ампутируй, ей-богу…

Дима, будто прочитав мысли босса, а в действительности сверившись с хронометром, возник рядом:

— Шеф, таблеточки!

Дима вот молодец, хороший пацан. Хотя тоже… «таблеточки»…

— Почему не «таблетки», Димон? — сделал замечание «Демьян Бедный». — Откуда у тебя уменьшительно-ласкательное отношение к этой химической… — Троицкий сделал паузу, заглотил лекарство и закончил: — Дряни.

— Так точно, шеф, — вытянулся Дима. — Таблетки.

Уменьшительно-ласкательных слов Троицкий не любил не самих по себе, а как признак холуйства. Особенно раздражала отечественная привычка называть так еду и напитки. Сто пятьдесят граммов водочки, картошечки с селедочкой и огурчиками. И сочку: водочку запить.

Действовало это «очк» безотказно. Троицкий помнил случай один, когда открыл — давно еще, в начале девяностых, — кафе на Литейном, угол Пестеля. Общепита тогда было мало, а народ в кафе почему-то не шел. Повесили рекламу в стихах: «Заходи, мужичок, на коньячок и шашлычок». И повалили толпой! Хотя он, Троицкий, оскорбился бы, назови его «мужичком». Не мужик, не мужчина, а так — мужичок. Тьфу!

— Демьяныч, ну ее, премьеру! — снова заканючил Серов.

Это он, кстати, придумал тогда стихотворение про мужичка и коньячок.

— Иди на…! — кратко отреагировал Троицкий.

Серов вздохнул, быстро сходил куда-то (вряд ли туда, куда его послали, — туда не успел бы) и вернулся с легким модным бронежилетом:

— Может, тогда жилетик наденешь? Тоже для солидности.

Вот опять: «жилетик».

— Ну кто пальнет? — задумался все же Троицкий. — Из чего? Там же на входе рамка.

— Наши при желании зенитную установку пронесут, — Серов руками показал что-то большое: видимо, зенитную установку. — А жилетик не помешает.

— Дожил… — поморщился Троицкий. — Я раньше даже на стрелки без него ездил. А тут во Дворец. На собственное кино…

— А чего стесняться? — Сергей понял, что шеф согласится, если еще немножко надавить. — Все звезды в таких ходят. Легкий, пластиковый, специально под фрак сделан.

«Жилетик» и впрямь оказался хорошим. Легким и плотно облегающим. И, по-своему, красивым. Жаль только — под фраком не видно. Хотя можно, конечно, на пресс-конференции эдак ненароком распахнуть фрак.

Троицкий усмехнулся, вспомнив случай из бурной молодости: когда на заседании совета директоров крупного строительного треста он что-то доказывал — исключительно в рамках логики, приводя какие-то цифры, ссылаясь на нормативные акты. И во время выступления «случайно» обронил на пол пистолет. И, не прерывая речи, спокойно подобрал его, сунул в карман как ни в чем не бывало и продолжил ссылаться на нормативные акты.

С его точкой зрения все тогда согласились.

— Вазген, вы и Форду костюм шили? — Плахов сделал последний маленький глоточек. — Вкусный у вас коньяк.

— Настоящий коньяк, да! Разве стал бы старый Вазген пить плохой коньяк?! Из Еревана привозят — тот, конечно, лучше, да, клянусь Араратом! Но французский — тоже ничего… Да! Пить можно, как говорили в Ростове. Игорь, не стесняйся, наливай еще…

Игорь бы налил еще. И коньяк был превосходен, и уютно очень было в ателье смешного армянина.

— Нельзя! — с сожалением вздохнул он. — Работать еще сегодня.

— Вот-вот, ты там не переусердствуй, — Рогов тоже хотел коньяку, но приходилось вертеться перед зеркалом. Самый маленький фрак оказался откровенно велик. Вазген хлопотал вокруг Рогова с ножницами и иголками. — А что там за Форд? Автомобилист или президент?

— Нет, актер, — Плахов вновь посмотрел на фотографию, где Вазген был изображен вдвоем с Харрисоном Фордом. — Который Индиана Джонс.

— Круто, — оценил Рогов. — И что — шили?

— А, нет, не шил! Пуговица оторвалась. А он мимо шел — зашел. Я ему этот пуговица так приделал, что мама родная не оторвет! А костюм бы я ему сделал — о-ля-ля. У него, не поверите, дрянь какая-то была — или Карден, или Ромео Жижли, такая… туфта!

Хозяин аж сплюнул. Оставил на секунду Рогова, наполнил три рюмочки.

— Глядите, очень небольшие рюмки! О, если бы они были большие! Нет, они совершенно, абсолютно, категорически небольшие! Выпьем! За дружбу и кинематограф!

Рюмки и впрямь были крохотные. Оперативники переглянулись и выпили.

— Последняя, — предупредил Плахов.

— Вазген, час до просмотра, — Рогов поглядел на часы. — Успеем?

— О, час! За час можно гору свернуть!.. Разрушить дворец, построить город… За час можно влюбиться, жениться, сделать ребенка, разочароваться, развестись и влюбиться в другую! В молодости Вазген за час… О, молодость! — махнул он рукой. — Вот, выберите пока «бабочки».

Плахов взял развязанную «жужу» как мышку за хвостик.

— Никогда не носил…

— Вазген, ты не знаешь, где можно купить прованский корень? — вспомнил Рогов. — Мне тесть заказал.

— Эй, ты что? Что за корень, скажи? Никогда про такой не слышал… зачем нужен, как действует?

— Для тонуса, для энергии, и ото всех болячек помогает.

— Василий, дорогой, сколько лет тут живу, рай земной, а не место… Разве бы я тут жил, если бы это был не рай? Ни за что бы не жил! Просто бы умер! Не знаю такого корня.

— Точно, прованский, — настаивал Василий. — В горах у вас растет. Отличная штука!

— Э, надо узнать, клянусь Араратом. Век живи, век учись, как говорят в Ростове. Будем искать твой корень, все узнаем, не горячись, да! А хочешь, в Антибы вместе поедем, там рынок хороший, поедем, узнаем, ты только не плачь.

— Ну я, допустим, не плачу…

Плахов не справился с бабочкой «жужу». Вроде бы простая конструкция, а вот ведь…

— Ты у Форда поучись, — посоветовал Рогов.

Детство свое Вася Рогов провел на окраине города, и в пяти минутах ходьбы располагался пруд не пруд, карьер не карьер — в общем, какой-то заброшенный и запущенный водоем. И недалеко от берега потонул в том водоеме то ли комбайн, то ли бульдозер — в общем, большой забытый механизм. Смельчаки с него ныряли. Высоко — метров пять, или больше. Да еще рядом в воде камни… Опасно, короче.

И вот пришел как-то Вася на пруд в разбитной компании, со старшими пацанами, которые решительно были настроены нырять. Вася сначала нырять отказался, сославшись на честное слово, которое дал тете. Это была правда: тетя прослышала, что подросток из соседнего квартала убился прямо насмерть, прыгнув с комбайна, и заставила Васю поклясться, что он прыгать не будет.

И он поклялся…

Но компания про тетю не поверила и Васю обсмеяла: трус, дескать. Тогда Вася решил нарушить честное слово. Залез на комбайн. Ему было очень страшно. Но прыгнул — что делать.

Похожий случай был в прошлом году, когда Рогову, Максу Виригину и Жоре Любимову пришлось брать троих беглых вооруженных — и к тому же пьяных — отморозков. Отморозки сбежали из изолятора, захватив два пистолета. Был объявлен план «Перехват», бандитов вычислили, окружили в Купчино, и они забились в какое-то узбекское кафе. И от безысходности в пять минут там напились обнаруженным внутри (паленым, кстати, как позже выяснилось) алкоголем, и уже начали палить из окна по прохожим. Так что ОМОНа ждать было некогда — пришлось вламываться в кафе самим. Тоже было страшно. И тоже — «что делать».

— Я боюсь, Игорь, — признался Вася товарищу.

— Поздно бояться… — философски отреагировал Плахов.

— Лучше бы Жора с Максом поехали, — вспомнил Рогов своих смелых друзей.

— Однозначно, — согласился Плахов. — Слушай, Вась, а здесь документы не проверяют?

Мимо прошел Тарантино. Жуткое дело. И ведь понятно, что не померещилось.

Какая-то тетка в бриллиантах. Другая тетка в бриллиантах. Тоже, наверное, какие-нибудь умы турманы. Но ничего не разобрать уже. Красная дорожка впереди — как язык пламени. И бриллиантовый блеск по краям.

— Брось, это не таможня. Представь, как у Тарантино проверяют документы.

Игорь представил, как Тарантино достает документ, а там прямо так, без обиняков, и написано: Тарантино. Черным по белому. Или красным по зеленому.

— На всякий случай: я Белов, — мотнул головой Плахов.

— А я что, жена?.. — возмутился Рогов.

— Типа того… Двинули?

— Ну двинули.

И они двинули. Сначала Игорь внимательно смотрел под ноги. Черный начищенный до блеска ботинок — как им все-таки повезло с Вазгеном! — на красной дорожке. На ярко-красной. Вокруг столько прожекторов и софитов, столько света, что алая дорожка отливает золотом. Вокруг толпа, приветственные крики… Игорь поднял глаза. Сотни людей машут ему из темноты! А Рогов, шельмец, уже освоился, машет ручкой в разные стороны, что твой Тарантино. Или Олег Белов.

Олега Белова в это время не пустили даже за первый пояс оцепления. Билеты спрашивали уже тут. Напрасно русская звезда махала паспортом:

— Я — Белов! Вот паспорт!.. Мой фильм там, там! Андестенд?.. Вызовите старшего! У меня билет украли!

«Знаем какой там у тебя фильм. По тыще человек в день таких со своими фильмами», — устало бормотал себе под нос усатый полицейский.

Белову отказывал вежливо и с дружелюбной улыбкой. Все-таки фестиваль — лицо города…

— Пойдем, Олег, — потянула Белова за рукав жена. — Смотри, какая погода хорошая! Давай по морю покатаемся…

В глубине души она даже обрадовалась, что билеты украли. Фильм этот она уже видела, и он ей не понравился, а от светских тусовок у нее начиналась мигрень. Так что хорошо, что удалось избежать натянутых улыбок и выматывающих протокольных разговоров.

Небо над Каннами было высоким и пронзительно-темным, как синий бархат. Белов успокоился, улыбнулся. Поцеловал жену.

— Давай все-таки заскочим на секунду в полицию. Я заявлю. Надо же проучить этих воришек… А то они еще кого-нибудь обчистят.

Выбираясь из толпы, Беловы столкнулись с Егоровым, который волок за руку еле поспевавшую за ним Кристину.

— В 1985 году, — рассказывал он на бегу, — после показа фильма «Детектив» разгневанный зритель с криком «Непонятно!» бросил в лицо режиссеру Годару кремовый торт. «А все-таки вкусно», — ответил Годар и облизал очки…

— Ух ты! — восхитилась Кристина. — Вот бы сейчас этого тортика!..

Ей было неудобно скакать на самых высоких своих каблуках, привезенных из Петербурга, но слушала она внимательно.

Перед первым кордоном Егоров небрежно махнул билетами: всматриваться в них полицейские не стали. На красной дорожке он сбросил скорость, взял Кристину под руку и пошел уже медленно, вальяжно. Посматривал важно по сторонам, кивал головой. Кристина раскраснелась. Егоров послал кому-то воздушный поцелуй. Думал даже дать автограф, но решил, что это уж слишком. Глянув вперед, он остолбенел — во Дворец только что прошли Рогов и Плахов. Не померещилось?.. Кого угодно он ожидал встретить — Жерара Депардье, Николь Кидман, Софи Марсо, но никак не Плахова с Роговым!..

«Ну я им покажу! — закипел Егоров. — Вот мерзавцы. Надо же! Они у меня попляшут!» Хотя, спроси у старшего группы, что именно он инкриминирует своим подчиненным, — не ответил бы. Разве что прошли «поперед батьки».

— Ваш билет, мсье!

Егоров небрежно протянул билеты охране. Полицейский посмотрел на него удивленно.

— Ваш билет, мсье! — повторил он.

— Нам туда. Во дворец! — расплылся в улыбке Егоров.

Полицейский небрежным жестом приказал отойти.

— Мы в кино! — Егоров еще не понял, что случилось страшное.

Полицейский повторил знак: уже безо всякой улыбки.

— Что происходит, Сергей? — всполошилась Кристина.

Егоров засуетился, вся его вальяжность вмиг пропала.

— Сейчас, Кристиночка, сейчас!.. Это какое-то недоразумение… Мы гости фестиваля!

Толпа вокруг дорожки притихла, с любопытством наблюдая за развитием конфликта. Рядом с охраной возник, как из-под земли, агент Перес.

— О, Анри! — обрадовался Егоров. — Представляешь, не пускают… Чего такое?

Анри взял из рук Егорова билет, посмотрел.

— Где вы его взяли?

— Купил… С рук, — тихо, чтобы не услышала Кристина, сообщил Егоров. — Пятьсот евро отдал — копейка в копеечку.

— Это билеты на дискотеку, — сообщил Анри.

У Егорова отвалилась челюсть. Кристина вскрикнула. Схватилась руками за виски.

— Не может быть, — пролепетал Егоров. — На какую дискотеку?

— На обычную, — Анри еще раз глянул на бумажку: — Нет, не обычную… Это дискотека для гомосексуалистов…

Этого Егоров, по счастью, не расслышал. Кристина в этот момент издала рев, сравнимый с сигналом кареты скорой помощи, и ломанулась назад по красной дорожке…

— Кристиночка! — протянул вслед ей руки Егоров. Не было у него в жизни тридцати шагов хуже, чем те тридцать шагов, что он сделал под свист и улюлюканье публики, покидая ковер фестивального Дворца…

Кристиночка… Он столько всего не успел ей рассказать! Как в восемьдесят восьмом году у фестивального Дворца появилась итальянская порно звезда и член ихнего парламента Чиччолина, одетая лишь в абсолютно прозрачную юбку и две ленточки, которые ее поддерживали. С розовым плюшевым медведем в руках…

Поздние посетители каннского пляжа были удивлены видом взбалмошной стройной блондинки, которая неслась куда-то по песку с розовыми туфлями в руках и кричала так, что крик долетал до бархатных небес:

— Об-ма-ну-ли! Фе-на нет! Би-ле-та нет!..

ГЛАВА ПЯТАЯ
Лошадь с карасями и свинья в небесах

Плахову все еще казалось, что их могут взять и выгнать из Дворца взашей. Не чувствовал он себя своим на этом празднике жизни. Дамы в навороченных платьях поднимали бокалы с шампанским, и вино искрилось, и искрились бриллианты, а на одной даме натурально колыхалось украшение из огромных павлиньих перьев. Прямо на башке. Плахову казалось, что все на них смотрят, как на чужаков. Хотя никто на них не смотрел, а если и смотрел, то вполне благожелательно: выглядели оперативники благодаря стараниям искрометного Вазгена на все сто.

Рогов же уверенно пробирался сквозь толпу, решительно отодвигая встречных, иногда наступая дамам на ноги и бодро извиняясь: «Миль пардон, мадам!»

Троицкого не было видно.

— Не найдем мы его в такой толпе, — вздохнул Игорь, — а до сеанса — пятнадцать минут.

— Может, на сеансе прямо? — предложил Василий. — У Белова билеты, поди, недалеко от Троицкого.

— Ну и как ты с ним поговоришь на сеансе? И потом: нам лучше вообще в зал не ходить. Белов мог настучать, а если номера мест известны…

— Значит, до сеанса поймаем, — Рогов решительно развернулся и едва не выбил бокал с шампанским из рук тележурналиста Шалашова, который как раз рассказывал юному киноведу Коле правила выбора шампанского. Коля краснел и ждал случая вставить свою информацию: с шампанским удобно употреблять экстази, потому что оно газированное и энергия сразу идет в кровь. Сам Коля при этом никакого экстази отродясь не употреблял, а про эффект шампанского с таблетками знал от приятеля.

— Пардон, ешкин кот, — извинился Рогов перед Шалашовым.

— Это какого же кота вы имеете в виду? — изумился Шалашов.

— Никакого. Это так… — смутился Василий. — Поговорка.

— Вы Троицкого не видели? — закинул удочку Плахов.

— Хотим автограф взять, — поддакнул Рогов.

Шалашов напряженно всматривался в лица оперативников: по статусу он вроде обязан был знать всех русских на фестивале. Этих — определенно не знал.

— Троицкий туда пошел… — показал рукой Шалашов. — В туалет, кажется…

— Вася, быстрей, — рванулся Плахов. — Туалет — это то, что нам надо.

— Фраза — как из Тарантино! — льстиво заметил Коля.

— Какая?.. — слегка покраснел Шалашов.

— «Туалет — это то, что нам надо».

— Ну нет!.. — возразил, воодушевляясь, Шалашов. — Это, скорее, из братьев Коэнов. Или…

Дверь в туалет находилась за красной портьерой — того же цвета, что и звездная дорожка. Заметив у дверей охранников Троицкого, одного из которых они видали на яхте, Игорь и Вася сделали лица кирпичом и прошли мимо. В двух импозантных мужчинах Николай давешних странных посетителей не признал.

Троицкий умывался. Он не очень хорошо себя чувствовал и решил освежиться: обтирал холодной водой лицо и голову.

Скрипнула дверь, и в зеркале Троицкий увидел двух неприятных незнакомцев. Огромный опыт Демьяныча и звериное чутье подсказали, что эти двое — по его душу. Не переставая умываться и наблюдать, он покрепче расставил ноги, поиграл мышцами, готовясь к возможной схватке.

— Здравствуйте, Михаил Демьянович, — вежливо произнес Плахов.

— Здравствуйте, — обратился Троицкий к отражениям в зеркале. — Но я вас не знаю.

— Только не волнуйтесь и спокойно выслушайте, — попросил Игорь.

— Мы из Петербурга, — Рогов махнул удостоверением. — Из «убойного» отдела.

Так. Здесь их двое. Надо надеяться, без оружия. Этих дурачков можно похоронить в кабинках. Только бы в туалет никто не вошел. Хотя бы полторы минуты. Потом — быстро из Дворца. Интересно, есть другой выход, кроме этой сраной красной тропинки? Неизвестно, сколько их снаружи и где они…

— Мы не собираемся вас задерживать, — будто бы прочитал мысли Троицкого Плахов. — Просто хотим поговорить.

Троицкий резко развернулся. Негромко крикнул:

— Дима!..

Возникли охранники. Сработали четко: заняли позиции за спинами оперативников, готовые по команде к атаке. Впрочем — отметил Троицкий — это Дима сработал четко. «Зафиксировал» своего по всем правилам боевого искусства. А Николай за своим клиентом встал немножко сбоку, так что коротышка мог врезать ему локтем в ребра. Расслабился, вообще, Николай. Надо будет в Португалии устроить ему показательную порку.

— Здесь побудьте, — бросил Троицкий охранникам, а потом кивнул Плахову. — Так что вы хотите?

— Вас, Михаил Демьяныч, «заказали», — спокойно сообщил Игорь. — Во время фестиваля должны грохнуть.

— Кто?! — удивился Троицкий.

— Знаем только исполнителя, — пояснил Рогов. — Он, кстати, уже здесь.

— Во Дворце? — еще больше удивился Троицкий.

Что за бред? Или блеф?

Или не блеф и не бред, а по Дворцу и впрямь бродит киллер с… зенитной установкой.

— В Каннах.

— А вам-то какой резон меня спасать? — Троицкий взял себя в руки и начал прощупывать незваных новых знакомцев.

Ни разу менты еще о его здоровье не беспокоились.

— Хотим киллера взять с поличным. За ним еще много всего. Поэтому и приехали.

— Не бойтесь, вы нам не нужны.

— Не нужен, — с иронией повторил Троицкий. — Киллеру нужен, а вам нет…

— Мы бы тогда не пришли, — Плахов смотрел Троицкому прямо в глаза.

Тоже известный приемчик. Если впариваешь откровенную туфту, честно смотри в глаза собеседнику.

— На яхту вы приезжали? — Троицкий ответил таким же пристальным взглядом.

— Они, — опередив оперативников, ляпнул Николай. И закашлялся. Ему обещали, что за учиненную тогда пальбу он еще будет отвечать «дома» отдельным пунктом.

— Мы… — подтвердил Плахов.

Дверь открылась, в туалет зашел Пьер Ришар. Поскользнулся на ровном месте, с размаху сел на пол, ловко вскочил, подмигнул собравшимся и устремился к белоснежному писсуару.

«Ки-ино!» — подумал Троицкий. Некстати вспомнился еще какой-то фильм, где человека в кинозале находили после сеанса с пулей в сердце. Одного, второго, третьего… На одном и том же месте. Выяснили, что из-за экрана стрелять не могли. В результате оказалось, что ковбой с экрана стрелял.

Типа, ненаучная фантастика. Что-то с моралью: о вреде массовой культуры.

— Ладно. Не сейчас, — решил Троицкий. — Завтра поговорим. Где вы остановились?

— Здесь, в Каннах. У одного эмигранта.

— В час подойдете на пляж за Дворцом. Там будет катер голубого цвета. Вот он вас привезет, — Троицкий кивнул на Николая. — Возле двери он оглянулся: — Фильм-то остаетесь смотреть?

— Да мы уголовное дело читали, — брякнул Рогов.

Троицкий поджал губы. Выйдя из туалета, приказал Диме:

— Глаз не спускать! Странно все это…

— Шеф, таблетки через полчаса, — напомнил Дима.

— Таблетки Николаю отдай… Нет, — вдруг перерешил Троицкий. — Ты остаешься, а Николай — за ними.

Доверять Николаю таблетки отчего-то не хотелось.

Утром Федор Ильич немножко усовершенствовал свой аппарат: тот самый, который Василий рекламировал Пастухову. В котором «вместо рыб яблоки». Днем усовершенствованный аппарат работал, причем не только на яблоках, но и на грушах, а вечером Федор Ильич дремал перед телевизором и дегустировал усовершенствованную продукцию. «Неплохо, — думал Федор Ильич. — В целом вышло неплохо».

В телевизоре шли новости культуры. Известный режиссер собирался снимать сериал по знаменитому роману «Мастер и Маргарита».

— А правда, что на роль Иешуа вы планируете пригласить Леонардо ди Каприо?.. — приставала к режиссеру назойливая журналистка с разноцветными волосами.

— Нет, все роли в сериале сыграют наши соотечественники.

— И кота — соотечественник?..

— На роль кота будем пробовать дрессированного тигра из саратовского зоопарка.

«Хорошо», — одобрил Федор Ильич.

Не тигра одобрил, а факт сериала. Когда-то, давным-давно, он собирался прочесть роман «Мастер и Маргарита». Но так и не собрался. А теперь и не нужно — скоро будет сериал.

В телевизоре перешли к международным новостям, По экрану поплыли пальмы.

— Продолжается Каннский фестиваль, — бодро рапортовал диктор. — Сегодня свой фильм представляет известный французский режиссер Жан Рошфор. Главную роль в нем исполнил популярный российский актер Олег Белов. По словам режиссера, действие картины происходит в России. Она посвящена сложной эпохе девяностых, когда интересы личности и государства разошлись настолько, что, казалось, вместе, как сказал поэт, им не сойтись. Но…

Белова в этот вечер творческая группа поймать не смогла, а потому просто транслировала проход по красной дорожке.

По дорожке шли Рогов и Плахов. Игорь был сосредоточенный, а Василий, напротив, очень довольный.

Федору Ильичу даже показалось, что Васька ему подмигнул с экрана.

— Мать! Беги сюда! — вскрикнул Васькин тесть.

— Чего стряслось-то?.. — вбежала в комнату взволнованная теща.

— Там… Там наш Васька. Во фраке… С бабочкой, — Федор Ильич тыкал пальцем в телевизор.

Но репортаж из Канн уже закончился. Начался репортаж с выставки авангардистов. Вместо Василия теща увидела на экране портрет женщины с тремя глазами и двумя ушами. Из головы у нее росло дерево типа дуб.

— И с сачком… — съязвила теща. — Додегустировался, что бабочки в голове…

— Да при чем здесь сачок?! — возмутился Федор Ильич. — По лестнице, говорю, шел… Во фраке… Клянусь!

— Во фраке?!

— Во фраке… С бабочкой. Игореха Плахов рядом с ним.

— И этот во фраке?

— И этот! — гордо подтвердил Федор Ильич.

Теща выключила телевизор.

— Все. Иди спать… Полегчает.

Федор Ильич подчинился. Вставая, буркнул:

— А наш Васька-то мог бы кота сыграть…

— Тьфу! — плюнула теща.

«Может, и впрямь привиделось, — рассуждал тесть, засыпая. — Как же может Васька во фраке?.. Корень, интересно, нашел, нет? И подмигнул с экрана. С экрана же не подмигивают…»

«Мы строим церкви! Детские дома! На моей родине, наконец-то…» — вещал на экране герой Олега Белова.

Троицкий поморщился. Выходило как-то неубедительно. Жаловаться, конечно, не на кого. Сам принял фильм. Тогда показалось, что ничего, хорошо даже. А сейчас — чего-то не то… Или настроение такое. Или голова болит. И ведь все правда: и про церкви, и про детские дома. А неубедительно. Актер, что ли, плохой?

Белов, подлец, на премьеру не пришел. «Испугался, что придушу, сука…»

— Шеф, таблеточки… — деликатно шепнул Дима. — То есть, извините, таблетки…

«А ведь все только начиналось! — страдал Егоров. — И ничего еще толком не началось. Не подержал, как следует, за коленку, не поцеловал. Не рассказал, как в девяносто втором году Дэвид Линч сымитировал пожар в гостинице, чтобы привлечь внимание к своему фильму „Твин Пикс: огонь, иди со мной“. Не… Сплошные „не“»!

Егоров поискал Кристину в нарядной толпе на набережной Круазетт, но не нашел, да и понимал, что смысла в этом никакого. Ну найдет он ее, ну и что? В лучшем случае даст она ему пощечину. Или даст понять, что презирает его. А больше ничего интересного не даст.

Домой идти не хотелось. Выслушивать россказни Плахова и Рогова о посещении премьеры?! Описались поди от счастья, олухи царя небесного. И где они достали билеты, мерзавцы?! Если у них были свои ходы, по любым понятиям требовалось перво-наперво обеспечить билетами старшего группы!

«Напьюсь! — решил Егоров. — На фестивале я или не на фестивале?».

Наперсток виски в ближайшем кафе стоил десять евро.

«Однако!» — подумал Егоров и пить не стал. Пошел в ночную лавчонку, которую давно приметил, и купил у араба за ту же десятку бутылку в двести граммов. Тоже не слишком много, но все же… Больше в пять раз.

Пошел на пляж, сел на прохладный песок. Вечерами дул северный ветер, у воды становилось не то что холодно, но чуть-чуть свежо. С виски — сочетание идеальное.

Залив был полон огней, но чуть в стороне, дальше начиналась бескрайняя темнота. Открытое море.

«Люди затеряны в жизни, — с горечью рассуждал Егоров. — Как эти… Как острова в океане. Что такое вот эта пляжная песчинка (в ботинки Егорову понабилось песка) в сравнении с человеком?.. Ничто. Тьфу!.. А что такое человек в сравнении с бесконечным океаном? Такая же бессмысленная песчинка. Человек всю жизнь совершает ошибки. Вот я делил командировочные — и совершил ошибку. Можно было оставить Рогову и Плахову чуть поменьше…»

У кромки воды появилась женская фигура. Она бежала вдоль берега, махала руками. Егоров узнал Кристину. Едва не зарылся в песок. С его комплекцией сделать это было сложновато, но, по счастью, луна была закрыта тучами, и Кристина не заметила Сергея Аркадьевича.

Да она и не смотрела по сторонам. Неслась и кричала:

— Фена нет! Билета нет! Обманули!

— Сумасшедшая… — пробормотал Егоров. — Хорошо что мы… расстались.

Виски кончилось. Кристина скрылась за Дворцом. Луна выползла из-за туч. С набережной доносилась музыка. «На дискотеку, что ли, сходить? Чего билетам пропадать?» В суете он расслышал от Анри, только что дискотека — немножко необычная.

У входа в дискотеку толпились только парни — ни одной девушки, если не считать женщины-охранницы. Егоров это заметил, но значения поначалу не придал. Появление Егорова у публики, столпившейся у входа, вызвало искренний интерес. Все разом замолчали и уставились на громоздкого дядьку, который, несмотря на короткую стрижку, казался очень взъерошенным.

Сергей Аркадьевич решил продать второй билет по номиналу (разглядел в углу маленьким шрифтом — 15 евро). Деньги сгодятся. Вертлявый рыжеволосый юноша в оранжевой жилетке, тыча длинным пальцем в жилет, вдруг приобнял Егорова за талию, прижался весь прямо к нему и стал что-то быстро ворковать по-своему. Егоров оторопел. Дернулся, вырываясь из объятий рыжего, но субтильный хлопец прилип к нему крепко.

— Э, ты чё? — возмутился Егоров. — Отцепился быстро, кому сказал! Это чё он? Чё он говорит-то…

В толпе засмеялись.

— Чё гогочете-то? — взревел Егоров (по-русски, разумеется) и сжал кулаки.

Русскоязычной оказалась охранница. Соизволила помочь соотечественнику:

— Он говорит, что денег у него нет, зато темперамент у него горячий, а страсть его нежна…

Егорова словно оглоблей по голове стукнули. Челюсть, отваливаясь как ковш экскаватора, аж скрипнула от возмущения.

— Но я вам не советую, — доверительно добавила землячка. — Это известный «динамщик».

Стряхнув, как муху, слюнявого рыжего, кое-как справившись с чувствами, вспомнив задним числом не дошедшие сразу до сознания слова Анри, Егоров с помощью охранницы пристроил билеты за полцены (два за пятнадцать) и двинул вспять.

На душе у него было черно.

Он то ненавидел всех (клятых киношников, араба с билетами, предательницу Кристину, особенно Рогова с Плаховым, даже за что-то Шалашова с юным Колей, встреченных близ дискотеки), то начинал жалеть себя (как несправедлив мир!), то вспоминал несбывшиеся лирические мечты.

«А ведь я бы мог расстегивать сейчас молнию на ее платье… Гладить полные бедра….»

Жюль Дега расстегнул молнию на платье Сусанны, начал ласкать ее костлявые бедра…

— Жюль, не томи, мон амур, — зарычала Сусанна, — я вся истомилась. Мы не делали этого уже десять дней. Тебе хорошо, ты пялишь свою жену каждую ночь, а каково мне?!

Сусанна отвесила Жюлю увесистую пощечину и тут же впилась в его губы в страстном поцелуе.

— М-м… Р-р-р… — распалялся Жюль. Оторвавшись от поцелуя, он стал оправдываться: — Но ты же знаешь, моя похотливая птичка, что у меня были ночные дежурства. И нам с тобой было просто негде, просто не было места!..

— Ты все врешь, мерзавец! Ты просто не хотел меня, вонючий самец…

Беседуя так, они быстро раздели друг друга. Платье и белье Сусанны, брюки, жилет и пистолет Жюля — все полетело на пол.

Жюль не врал: вот уже неделю все четыре доступные ему конспиративные квартиры в Каннах были глухо заняты. На балконах всех четырех торчали огромные кактусы. Прямо кактусовый лес какой-то. И вот лишь сегодня…

И в тот самый момент, когда Сусанна бросила болтать (что случалась с ней крайне редко) и уже только стонала, послышался тревожный скрежет. Будто кто-то вращал ключ в замочной скважине. Жюль влепил Сусанне затрещину, чтобы перестала стонать. Так и есть: ключ в замке.

Жюль прошептал:

— Странно! Полицейские не могут сюда прийти… — Его аналитический ум тут же сделал единственно возможный вывод: — Значит, воры! Подожди, моя страстная рыбка…

Он неслышно встал.

— Вломи им скорее и возвращайся, грязный хрен! — напутствовала его девушка.

Войдя в комнату, Сергей Аркадьевич Егоров мгновенно почувствовал, что ко лбу ему уже успели приставить ствол пистолета. Ну и денек.

— Стоять, придурок! Руки за голову! — рычал Жюль.

Рычал он по-французски, но Егоров понял, о чем речь. Руки поднял.

— Жюль, убей его и иди ко мне, — закричала Сусанна. — Я больше не могу!..

Напевая веселую песенку, Вазген вышел из своего ателье с тряпкой в руках. Будто бы окна протереть. То есть окна тоже нужно было протереть: Вазген любил чистоту. Любил, когда внутри ателье много солнца, — тогда душа сама петь начинает!..

Но была еще одна цель: проверить, по-прежнему ли пасется снаружи приставленный к операм бычок от Троицкого.

Да, пасется. Другой, не с такой дауновской физиономией, как вчера, но явно из той же компании. И тоже явно не Спиноза. Обнаружить его нетрудно — торчит за углом, за двумя довольно чахлыми для этих мест пальмами.

На здешнем перекрестке наблюдателю укрыться особо негде. Неблагодарная у парня задача. То-то у него рожа такая кислая…

Завидев Диму, Вазген быстро перешел дорогу. Туда, к пальмам. Якобы полюбоваться сверкающими на солнце стеклами. Николай дернулся, но сделать уже ничего было нельзя. Не ретироваться же, навлекая лишние подозрения.

— Сверкает, как само солнце, и переливается, как хрусталь! — вознес Вазген руки к небу. Дружелюбно подмигнул Диме. — Комм ля сьель! Нес па?..

Дескать, как солнце! Не так ли, досточтимый незнакомец?

Дима что-то буркнул в ответ, попытался выдавить улыбку… Выдавилась, но кривая.

Уяснив, что наблюдатель ни бельмеса не сечет по-французски, Вазген решил немного развлечься. Просто так, из чистой жизнерадостности. Из любви к искусству. А вот есть и зритель. Сухонькая старушка с тросточкой пересекает улицу.

Обращаясь прямо к Диме и приветливо на него глядя, Вазген понес на языке д'Артаньяна и мадам Бовари бессистемный вздор:

— Не всякая птица дважды в год совершает длительный перелет. Есть и такие, ленивые птицы, которые отсиживаются в своем гнезде и не суют клюва наружу. Лазурный берег — лучшее место во Франции, воистину земной рай. Конечно, если вы христианин. Лошади кушают овес и сено — не все, но подавляющее большинство. Подавляющее большинство!.. Однако старый Вазген знал некую лошадь, которая кушала карасей и огурцы. За час можно влюбиться, жениться, сделать ребенка, разочароваться, развестись и влюбиться в другую!.. Ростов — тоже красивый город, но на протяжении последних четырех веков нравы оставляют желать лучшего…

Говорил все это Вазген с такой интонацией, будто требовал у Димы подтверждения своим словам. Дима в ответ недовольно кивал. Он ко всему прочему побаивался певучего эмигранта: интонации-то вроде добродушные, но вообще ряха — в страшном сне не приснится.

Старушка послушала немного, скорчила свирепую физиономию, погрозила Вазгену и Диме тростью и быстро уковыляла в сторону моря.

Вазген пошел домой очень довольный.

Игорь и Вася, спрятавшиеся во внутреннем помещении ателье, рассматривали ящики с упаковками белых рубашек для фраков. То есть не рубашки — которые у них уже были — Рогова и Плахова заинтересовали, а сами ящики. Вернее, маркировка на них — «made in Paristan».

— Гляди-ка, в Пакистане сделано, — обратил внимание Рогов. — А французы что, белых рубашек не производят?..

— Наверное, там дешевле, — пожал плечами Плахов. — Бизнес! Или может только написано, что в Пакистане, а на самом деле в Ростове… Или в Ереване.

«Не всякая птица дважды в год совершает длительный перелет», — напевал, входя, Вазген. Ему так понравилась свежепридуманная фраза, что захотелось подобрать для нее мелодию. В детстве Вазген закончил пять классов музыкальной школы.

— Ну, чего там? — Рогов бросил рубашку в ящик.

— Ха, он прячется за пальмами! Он думает обмануть местного жителя, укрывшись за пальмой!.. Будто он птичка породы колибри, а не тупоголовый бугай…

— А нам ведь идти пора, — забеспокоился Игорь. — Может, отвлечь его как-нибудь?

— Господа офицеры забыли, что они имеют дело с опытным правонарушителем, — обиделся Вазген. — Что, по-вашему, Вазген похож на полного идиота? На дебила, на лоха ростовского, на дурака? Отчего-то мне кажется, что вы так не считаете…

— Не считаем, конечно, — подтвердил Игорь.

— В ателье есть черный ход, на соседнюю улицу. На совершенно соседнюю, абсолютно другую улицу! Да, у Вазгена всего один черный ход, и что? Вы скажете, мало? Не соглашусь! Один черный ход в этом земном раю — вполне, поверьте, вполне достаточно…

— Вы, Вазген, настоящий конспиратор.

— Коллеги ваши научили, шустрые ростовские опера! Дай им Бог здоровья. Жаль, что вы не были знакомы со следователем Кулебякой! Может быть, на дорожку по двадцать капель?

— Вазген, если можно — вечером… — взмолился Рогов. — Правда пора. Мы вас не очень стеснили?

— А ла гер ком а ла гер!

— Чего? — не понял Василий.

— На войне как на войне, — перевел Плахов.

— А-а, точно, — хлопнул себя по лбу Рогов. — Я это с Семеном разучивал. Вот голова пустая… Ну, мы пошли.

И оперативники покинули гостеприимное ателье с черного хода.

А незадачливый охранник Дима подвергся в это время агрессивной атаке со стороны возвращавшейся назад старушки. Размахивая клюкой, она втолковывала Диме, что он и его толстый друг являются несомненными идиотами, если считают, что лошади способны кушать карасей.

Старушка говорила страстно и долго. Сначала Дима кивал, но скоро ему это наскучило. Воровато оглянувшись, он сделал старушке хорошую «козу» и прохрипел:

— Вали отседова, старая…

Старушка огрызнулась, но ретировалась.

Егоров и Перес стояли друг против друга с недовольными физиономиями.

— Своих олухов я в бараний рог согну, а дома из зарплаты вычтем, чтоб неповадно, — соглашался Егоров с необходимостью примерно наказать Рогова и Плахова. — Но и у вас, Анри, согласитесь, черт знает что творится. Мало того что с билетом облапошили, так еще и этот ваш Жюль с пистолетом. Чуть не пристрелил ведь…

— Детектив Жюль Дега, У него была встреча с агентом… — процедил сквозь зубы Анри.

— Так я и понял… — Егоров вылепил в воздухе руками эдакую снежную бабу. — С голым агентом. А кактус на балконе — чтобы голым задом на него не сесть.

В голосе подполковника звучала досада. Голого агента он вчера имел возможность разглядеть хорошо. Несмотря на включенный свет и присутствие чужака, агент и не думала прикрываться, а продолжала валяться, раскинувшись, на его, подполковничьей кровати и громко призывала детектива Дега немедленно разделить с ней ложе. На фоне происшествия с Егоровым все это было откровенным издевательством.

Оперативную сметку Сергей Аркадьевич, конечно, проявил — взял у Жюля двадцатку, чтобы полчаса подождать в ночном кафе (выпил два бокала вина на десять двадцать в сумме, пятьдесят центов оставил на чай, девять тридцать сэкономил), — но осадок остался.

— Это моя вина, конечно, — потупился Перес. — Я вас забыл предупредить про ботаническое растение. Это не просто кактус, это условный полицейский кактус. Если его нет на балконе, квартира есть свободна.

— Да я понял, — хохотнул Егоров. — Прямо как у Штирлица!

— Кто это? — нахмурился Перес.

— Как кто — разведчик наш знаменитый. Если бы не он…

Егоров осекся. Он недавно читал книжку про Штирлица. «Семнадцать мгновений весны». Ну, собственно, как читал… В общем-то, романов он не любил, предпочитал справочную литературу. Просто открыл и закрыл. Но первую страницу прочел. И на первой же странице рассказывалось, что Штирлиц снял загородный домик для встреч с агентами, и сторож никак не мог понять, почему у этого солидного мужчины бывают в гостях одни мужчины, и он заподозрил, что герр Штирлиц — гомосексуалист. Егоров вспомнил вчерашнее происшествие у дискотеки, и от отвращения его чуть не стошнило. Казалось бы, культурная страна, Франция, а по улицам свободно разгуливают толпы гомо, будь они не ладны, сексуалистов!..

Раздался звонок в дверь.

— Ну я им сейчас дам… — Егоров сжал кулаки. Щелкнул задвижкой.

На пороге стояли Плахов и Рогов.

— Вы где шляетесь?! — буквально заорал и затопал ногами Сергей Аркадьевич. Аж Анри вздрогнул. А на ком еще срывать злость, как не на подчиненных? Для этого они, в частности, и предназначены.

— Приобщались к европейской культуре, — буркнул Плахов.

— Сергей Аркадьевич, сейчас все объясним… — засуетился Рогов. Войдя в комнату, он увидел Переса и растерялся: — О… Привет, Анри.

Анри холодно кивнул. Молча. Пусть русские между собой разбираются, а он и одним внешним видом выразит презрительное отношение.

— Вы что себе позволяете?! — шумел Егоров. — В чужой стране! ГУВД наше на весь мир позорите!

— А что случилось-то? — прикинулся шлангом Плахов.

— Издеваешься?! — взревел Егоров.

— Белов пожаловался в полицию, что вы похитили его билет, — вмешался Анри.

— У народного артиста! — Егоров поднял вверх указательный палец. — Возмутительно!.. Человек собирался на свою премьеру! Многие другие достойные люди остались без пригласительных!.. А вы…

— Может, в России это и принято, — Анри попытался вложить в свой тон максимум сарказма, — а у нас…

— Какое принято! — возмутился Егоров. — Это у этих вот… цуциков… принято!

— Ах билет, — словно бы спохватился Рогов. — Так он нам сам его предложил. От чистого сердца… Я, говорит, фильм уже видел, и фрак жмет, а вы…

— Хватит паясничать! — отрубил Егоров. — Белов заявление написал! На вас бы дело завели. Если бы… Если бы не имидж фестиваля. Скажите Анри спасибо!

— Мерси! — хором выдали Плахов и Рогов. Получилось почему-то издевательски.

Анри демонстративно отвернулся. Дескать, не нуждаюсь я в вашей благодарности.

— Все, сегодня же все домой! — огласил Егоров вердикт. — Анри, когда самолет?

— Через три часа, — глянул Анри на часы. На самом деле, инициатором высылки шебутных ментов был он.

— Вы с нами? — поинтересовался Игорь у Егорова.

— А вот я, Плахов, останусь. Грехи ваши замаливать.

— Их в аэропорт отвезти? — обратился Анри к Егорову, по-прежнему игнорируя оперативников.

— Сами доедем, — гордо отказался Плахов.

— Не графья… — добавил Вася.

— Тогда, прощайте. Счастливая дорога!

Анри, гордо вскинув подбородок, покинул квартиру.

— Давайте вещи свои пакуйте, — приказал Егоров. — В Питере разберемся… Ишь чего удумали — билеты у артистов воровать! Вы бы уж тогда не представлялись, кто такие, а просто — р-раз ему в рыло…

— Была такая оперативная мысль, — признался Рогов. — Чисто гуманизм не позволил.

— Ну вот. И он бы не знал, кто вы. А вы… Собирайтесь, короче.

— Погодите, Сергей Аркадьевич, — остановил его Плахов. — Сейчас не до этого… У вас фотографии лишней нет?

— Чьей? — удивился Егоров.

— Вашей.

— Есть. От визы осталась. А зачем?

«Зачем» — пришлось объяснять довольно долго. Вася с Игорем и сами не были уверены во всех деталях своего плана. Зато, пока объясняли, прошло время и сам по себе отпал вопрос о самолете.

На речке, на речке, на том бережочке
Мыла Марусенька белое…

Что же она могла еще мыть такое белое? Чрево?.. Но чрево — не белое. И вообще — внутри его на речке особо не помоешь. А все части тела, которые снаружи, Троицкий уже перебрал. Даже «белые зубы», хотя и они не вполне снаружи…

Поплавок дернулся. Троицкий подсек. Пусто. Тревога ложная. Не ловится на его удочку каннская рыбка. Второй час отлынивает.

И умиротворение не наступает. Тревожный сигнал. Раньше рыбалка всегда приводила Михаила Демьяновича в душевное равновесие. После всех стрелок-разборок, после СИЗО, после любых трагических происшествий, когда, бывало, и жизнь висела на волоске. Выйдешь к реке, забросишь удочки, смотришь на водную гладь, ветерок по камышам гуляет…

Троицкий вдруг грязно выругался. Коллеги взглянули на него с удивлением. А Троицкий вспомнил в тот момент, что в его фильме нет сцен рыбалки. Там герой расслабляется в баньке, за зеленым столом казино или вообще на лошадях по полям скачет, как наскипидаренный (реальный Троицкий лошадей на дух не переносил). Как-то все по-гопнически, по-новорусски. А по-человечески — чтобы вот на рыбалке, на тихом озере — нету сцен. Не додумался он подсказать режиссеру. И сам киношник, мудила, не додумался. А ведь такое естественное художественное решение.

«Дерьмо фильм, — решил Троицкий. Эх… Поубивал бы всех, ей-богу».

Мыла Марусенька белое…

— Что же белое?

— Белое сердце, — подсказал Николай.

— Что-о? — изумился Троицкий. — Ну ты даешь. Скажи лучше, они тебя точно не заметили? Белое сердце…

— Обижаешь, Демьяныч, — вскинул голову Николай. — Я за ними, как мышка, проскочил.

— Хороша мышка… — Троицкий иронически оглядел мощную фигуру охранника. — Дальше рассказывай.

— Потом они по набережной прошлись, пива из магазина выпили и к этому портняжке. Улица Александра Третьего, дом восемь. И больше не выходили.

— Что за дом?

— Ателье проката и пошива одежды. Там он и живет. Соседи сказали, эмигрант из Ростова. Давно здесь.

— Из Росто-ова, — протянул Троицкий. Не клевало.

— Димон отзвонился, — подошел Серов. — Пока тихо сидят. Хозяин окна вымыл.

— В тихом омуте черти водятся, — Троицкий потер рукой лоб. — Зараза, опять разболелась…

— Еще пятнадцать минут до «колес», — глянул на часы Серов. В отсутствие Димы он лично следил за графиком приема лекарств. — Да, а ребята питерские борзые. Может, пока в Португалию свалить? А на закрытие, если что, приедем.

Привычное серовское предложение свалить Михаил Демьянович проигнорировал. Задумчиво посмотрел на поплавок:

— Ну ведь ни черта не клюет, сволочь… Фестивальная рыба, вся на понтах. Серый, кинь-ка еще каши…

Серов взял из ведерка горсть каши, швырнул в воду.

— Демьяныч, на спиннинг попробуй, — льстивым голосом предложил Николай.

— Не люблю я все эти спиннинги, — поморщился хозяин. — Настоящая рыбалка только на удочку… Отвлечься можно. И о жизни подумать…

— А мне больше сеткой нравится, — признался простодушный Николай. — Ты на берегу отвлекаешься, а она ловится. Зато потом как вытащишь…

— И в чем тут кайф, Белое Сердце? — вздохнул Троицкий.

— Как в чем? В количестве рыбы.

— Дурак ты, Белое Сердце.

Николай обиделся и заткнулся.

— Нам бы самим блесну не заглотить, — занудел свое Серов.

Голова болела. Рыба не клевала. И фильм оказался дерьмом. Это — жизнь?!

Троицкий представил себе белое сердце. Крупным планом. Бьется еще, дрянь такая, колышется. Тьфу!..

Вернулись опера тоже через черный ход. У дверей встретилась вздорная старушонка, похожая на Шапокляк. Она почему-то погрозила им клюкой.

— На Демьяна работает?.. — насторожился Рогов.

— Вряд ли, — усомнился Игорь.

С сожалением снова отказались от коньяка. Пора было уже выходить на «стрелку». А хозяин неожиданно оказался пьян. И продолжал наливать — рюмочку за рюмочкой.

— Вазген, что-то случилось? — обеспокоился Игорь.

— Угадайте, — расплылся в улыбке портной, — кто почтил сегодня своим посещением сей благословенный кров?

— Тарантино, — пошутил Рогов.

— Вы уже знаете?! — поразился хозяин. — Ну конечно, как старый Вазген мог забыть, — вы ведь подлинные профессионалы, вы все знаете первыми, да! Но скоро узнают все, и реклама моего заведения, клянусь Араратом…

— Правда, что ли, Тарантино? — не поверил Плахов.

— Взял в прокат белый фрак! Пятьсот евро в день, на четыре дня! Я давал ему скидку — Вазген никогда не против справедливой разумной скидки! — но он не взял. Великий Тарантино отказался от скидки за белый фрак!.. С ним было еще двое худеньких, они взяли по комплекту за 200 на четыре дня, и вот они — они! — не отказались от скидки. О, Вазген их понимает — почему не взять скидку, если тебе предлагают ее искренне, от чистого…

— Вазген, — усомнился Рогов. — У Тарантино есть фрак… Мы видели вчера.

— О, но ведь это звезда! А вы же знаете звезд!.. Вчера они пошли купаться ночью после приема — прямо во фраках. И фраки обрели полную, абсолютную негодность…

Вася заметил на столе полароидную фотокарточку.

— Глянь, Игорь!..

На снимке Вазген обнимался с кинематографистом Тарантино.

— Я сделал нынче такой бизнес, что могу теперь отдыхать и помогать друзьям несколько дней! — возвестил Вазген. — Вам нужна еще моя помощь?

Без четверти час катер с Николаем причалил у маяка. Серов внимательно наблюдал за ним в бинокль. За ним и за окрестностями: нет ли поблизости каких-нибудь подозрительных лодок. А заодно и за самим Николаем. Серов начал уже подозревать всех и вся. Конечно, насчет Николая — абсурд, но…

Жизнь вообще абсурдна.

У них бухгалтер работал лет десять. Неприметный такой Иван Иванович. Сидоров. Умный, опытный, осторожный, преданный. Много черных-серых схем через него шло — всегда все чисто. Скромный такой человечек лет пятидесяти. Без особых потребностей. Троицкий платил ему огромную зарплату, а он все ходил в одном и том же пиджаке советского еще производства с кожаными заплатами на локтях. Почти все деньги раздавал родственникам, в том числе и каким-то наглым племянникам с уралов и из сибирей, которых в глаза не видел.

И вдруг украл миллион баксов у Троицкого. Хотел сбежать. Было ясно, что поймают и убьют. Без вариантов. Поймали на следующий день. Ни доллара не успел потратить. Троицкий даже не ругался, только спросил растерянно: «Иван Иваныч, что с тобой?..»

А этот дурак, оказывается, влюбился в пэтэушницу. В классическую занюханную пэтэушницу из Ломоносова. Серов ее видел потом: ума и внешности ровно на то, чтобы до тридцати лет работать дешевой шлюхой, а потом продавщицей в овощном. И хорошо если в Питере, а то, скорее, в своем Ломоносове. Иван же Иваныч удумал удрать с ней в Австралию. Зачем в Австралию, что он там с ней делать собирался — не смог объяснить.

До того абсурдно, что его и убивать не стали. Отрубили два пальца с правой руки и — пинком под зад.

Он спился потом быстро, хотя до любви в рот не брал…

Что же там Николай? Вышел из катера, пошел по мысу осмотреться на местности.

На местности внимание Николая привлек толстый мужик в ковбойке и белой панаме. Громко спрашивал, заглядывая в разговорник, на чрезвычайно ломаном французском:

— Сколько стоит покататься на катере?

— Один час прогулки стоит пятьдесят евро, — вежливо ответил хозяин одного из припаркованных у маяка туристических катеров.

— Я не понимаю. Я турист из России, — столь же громко орал толстяк.

«А не понимаешь, хер ли спрашиваешь?» — подумал Николай и подошел поближе.

— Чья это яхта? — толстяк указал рукой на яхту Троицкого.

«Ничего себе вопросики».

— Я не знаю, — пожал плечами хозяин катера.

— Чего вы хотите? — вмешался Николай.

— О, вы русский, — обрадовался толстяк. — Хотел узнать, чья это яхта.

— Зачем?

— Очень красивая. И название наше, славянское. «Мрия» — по-украински «мечта».

— Я в курсе, — Николай внимательно разглядывал толстяка. — И что дальше?

— А чья яхта — не в курсе?

«Надо же какой упорный».

— Нет. А час прогулки стоит полста евро. Я могу вас как соотечественника — за сорок. Попозже. К вечеру сегодня.

Толстяк горячо поблагодарил Николая, обещал подумать и медленно побрел в сторону города, с любопытством поглядывая по сторонам.

Николай сел в катер и задумался. Вообще, делать этого он не любил и, по большому счету, не умел, но в текущей ситуации явно следовало задуматься.

Особых результатов, впрочем, размышления не принесли. «Пусть Демьяныч с Серым кумекают», — сделал вывод Николай, а тут и менты вчерашние подвалили.

— Привет, — поздоровался Николай.

— Смотри, какой стал вежливый, — удивился Рогов. — Ну, привет…

— Едут, — опустил бинокль Серов. — Слышь, Демьяныч! Сейчас будут. Ты готов?

— Не ори, — поморщился в каюте Троицкий. — Чего мне готовиться-то? Вот только таблетки Димон притащил… Как мне прикажешь готовиться? Сходить отлить? Ну схожу…

Николай описал по заливу изящную дугу и эффектно притормозил у яхты. Гонять на катере он любил — с семи лет сам ходил на моторке.

На борт Вася и Игорь поднялись в тишине. Серов жестом велел им поднять руки. Обыскал на предмет оружия. Тоже молча. И для солидности, и потому что не очень понимал, что говорить. Кивнул в сторону каюты. Протянул Николаю бинокль:

— Последи за акваторией. Мало ли что…

Каюта была отделана красным деревом. С неброской золотой окантовкой. Стильные кожаные диваны, аккуратный столик с фруктами и напитками. На стене гравюра. Рогов ткнулся в нее носом:

— Культурненько…

— А ты думал, у него тут бабы с титьками? Из «Спид-инфо» вырезки?

— Это есть как раз…

— Что?

— Баба с титьками, — Рогов показал на гравюру. На носу парусника и впрямь красовалось грудастое морское божество. Наяда или русалка.

Вошел Серов, за ним Троицкий. Поздоровался за руку.

— Позвольте еще раз ваши документы, господа. А то я толком не рассмотрел.

Плахов и Рогов протянули свои удостоверения.

— Капитан милиции Плахов Игорь Сергеевич… — прочел Троицкий. — Старший лейтенант Рогов Василий Иванович… Отдел по раскрытию убийств… Хороший отдел.

— Можно я гляну? — подал голос Серов.

— Глянь… А вы садитесь, господа. Что-нибудь пить будете?

— В рабочее время — только сок, — заявил Рогов.

— Ну, наливайте сок, — ухмыльнулся Троицкий. — Сами справитесь?

Рогов налил себе апельсинового сока. Игорь воздержался.

— Итак, к делу. Значит, по-вашему, меня «заказали»? И кто же?..

— Не знаем. Вам виднее…

Серов нехотя протянул оперативникам документы, извертев и так и сяк. Только что не обнюхав.

— Что, у тебя врагов нет? — отпил сока Вася.

— Живых — хоть отбавляй, — медленно произнес Троицкий. — В том числе и в милиции…

— Мы бы вас тогда не предупреждали, — пожал плечами Плахов.

— Тут еще разобраться надо, что у вас за игра, — возразил Михаил Демьянович. — Во-первых, откуда у вас эти сведения?

— От агентуры, — пояснил Игорь. — Киллер, его кличка Хомяк, нашему человеку сболтнул. В интимной беседе. Только вот заказчика не назвал.

— Что еще за Хомяк? Кто такой? — напряг память Серов. — Питерский?..

— Да, у нас базируется. Говорят, ученик Солоника.

Троицкий и Серов переглянулись.

— Я слышал, там еще какой-то Сосулько объявился? — подозрительно спросил Серов.

— Этого гуся лапчатого знаем, — едва сдержал улыбку Рогов. — Только не Сосулько, а Сосулька. Не фамилия, а «погоняло». Но мы его взяли… С месяц где-то… Да, Игорь?

— Полтора уже, — легко соврал Плахов, — президента хоккейного клуба напоследок грохнул. В шайбу взрывчатку вмонтировал. А Хомяк — вот он…

Плахов достал из кармана фотографию Егорова, сделанную в уличном автомате, и положил перед Троицким.

— Полное имя — Егоров Сергей Аркадьевич. Сорок шесть лет. Раньше служил в спецназе ГРУ. Афганистан, Чечня, все дела… Подполковник в отставке. Мы с ним вместе сюда летели, чтоб под контролем держать.

Самое трудное было уговорить Егорова на кличку Хомяк. Сам он предлагал — Бизон.

— И где остановился, мы в курсе.

— Демьяныч, это тебя спецслужбы заказали, — встрял вдруг молчавший доселе Дима. — Как Троцкого… Троицкого как Троцкого.

— Исключено, — помотал головой Плахов. — У нас сейчас с Литейным дружба. Спрашивали — это не они.

С Литейным, то есть с ФСБ, у милиции отношения то налаживались, то напрягались. Как раз сейчас, вопреки заявлению Игоря, был период охлаждения, но этого-то Троицкий точно проверить не мог.

— Я такого не знаю, — сказал Серов, внимательно изучив фотографию.

— Я тоже, — кивнул Дима.

— Этого позови, — Троицкий кивнул в сторону палубы. — Белое Сердце…

Дима пошел за Николаем.

— За ним четыре убийства минимум, — заливал Плахов о мнимых подвигах Хомяка. — В Пскове вице-мэра уложил — снял из оптики на балконе. Тот и вышел-то на секунду, глянуть — стоит ли машина внизу… В Питере двух авторитетов и в Москве одного ресторатора. Который сеть быстрого питания «Хрум-хрум». Только не доказать ничего. А сейчас есть возможность взять с поличным.

— Что ж вы французам об этом не сообщили? Сами пришмандячили. Или в Канны захотелось?

— А вы им, Михаил Демьяныч, нужны? — вопросом на вопрос ответил Плахов. — Французам-то?..

Троицкий промолчал. Появился Николай, увидел фотографию и удивился:

— О, я этого чмыря сегодня видал! Хотел рассказать как раз…

— Где ж ты его мог видать? — опять заподозревал что-то Сергей. — Ты сегодня только к маяку плавал.

— Там и видал. Про яхту Демьяныча выспрашивал. Красивая, говорит, яхта. И про мечту что-то загибал. Наглый очень. На хомяка похож…

— Стоило без присмотра оставить… — развел руками Плахов.

Тут уж Троицкому пришлось поверить. Он переменился в лице. Достал из кармана коробочку с витаминами, вытащил несколько штук, взвесил на ладони. Передумал, швырнул на пол, налил виски. Понюхал — тоже передумал. Бросил Серову:;

— Пошли, подышим…

В голубом небе плыл огромный дирижабль, на котором был нарисован задорный розовый поросенок. Хвостик его переходил в название кино — «Неунывающий Мирияку». Японский мультфильм про поросенка обещал стать сенсацией фестиваля. Озвучивал поросенка Майкл Джексон, а его папашу, старого свина, — Элтон Джон.

— Свинью запустили, — недовольно глянул на дирижабль Троицкий. — Совсем озверели.

Сергей закурил. Троицкий вырвал у него сигарету, швырнул за борт.

— Хватит травиться! Подумай лучше, кто же это мог? Знать бы…

— Может, Кашалота люди? — наморщил лоб Сергей.

У потерявшего силу, смертельно больного Кашалота Троицкий недавно отобрал несколько казино. Кашалот, похоже, этого и не заметил: он крепко сидел на опиуме и постоянно читал какие-то религиозные книги. То ли про белое братство, то ли про зеленое.

— Кроме него, что ли, некому? Те же эфэсбэшники… Мало ли чего им на Литейном напели.

— Демьяныч, давай свалим от греха подальше, — завел свою любимую волынку Серов. — Проводим твоих гостей, якорь поднимем — и фьюить!.. Чего тебе здесь еще делать? Премьера прошла. Приза, сам говорил, хрен дадут.

— Главного не дадут, но, может, какой второстепенный… — Троицкий не очень верил даже в такую перспективу, но ведь надежда, как известно, умирает последней. — За операторскую там работу или еще за какую херню… А главное: толку-то сматывать? Захотят — найдут. Надо узнать, кто заказал. Мы бы тогда «ответку» заслали…

Над головой со свистом пронеслась жирная чайка. Есть такая примета: чайка над головой? Или вообще птица? Точно: есть примета, что в дом птица не к добру залетает…

— Я только одного не пойму. С чего это менты о тебе заботятся? Какие-то скользкие они. Особенно этот… вежливый.

Под вежливым Серов имел в виду, разумеется, Плахова.

— Думаешь, лажа? — поскреб подбородок Троицкий. Сергей пожал плечами. Троицкий двинул в каюту.

Рогов пил сок, а Плахов сидел молча, глядя через окно на залив.

— Что-то мне, господа, ваш интерес все-таки неясен, — Троицкий взял быка за рога. Подпустил в голос угрожающих интонаций. Совсем чуть-чуть. Но действует. На такие вещи Демьяныч был большой мастак.

— Чего ж тебе неясно? — удивился «невежливый» Рогов. — Хотим Хомяка с поличным взять. В момент покушения.

— Так дали бы ему меня пристрелить. После бы и брали. С поличным. Одним выстрелом — двух зайцев. Обо мне-то чего переживать? — резонно, в общем-то, рассудил Троицкий.

— Мы не о вас, Михаил Демьяныч, переживаем. Просто интересы совпали, — пояснил Плахов. — Нам не выгодно, чтоб вас убили.

— Это почему же? А, по-моему, вам как раз очень даже выгодно.

— Ну как же — вы ведь «жертва политического режима». Сразу раструбят на весь мир, что это происки спецслужб. Сами же говорите. А мы скоро встречаемся с Егор Егорычем…

— С кем?

— С Бушем…

— Вы встречаетесь с Бушем? — не понял Троицкий. Может, все сейчас разъяснится спокойненько?

Просто двое сумасшедших, которые где-то надыбали ментовские ксивы. Тогда можно спокойно скинуть их за борт. А Хомяка никакого нет. Хотя Хомяк-то как раз есть… У маяка бродит.

— Ну не мы, а президент. У России саммит со Штатами. И там одна из тем — политические репрессии. Особенно после дела «Юкоса».

— Да, это вы нам, изгнанникам, удружили, — ухмыльнулся Троицкий. — Удобно теперь отмазываться.

— Нас потому и отправили, чтоб тебя спасти, — важно заявил Рогов. — После саммита нам по барабану, пусть тебя хоть изрешетят, а перед саммитом…

— Это и есть наш второй заяц, — закончил Плахов.

Троицкий секунду подумал.

— Звучит логично. Так что вы предлагаете, господа менты?

— Совместные действия…

ГЛАВА ШЕСТАЯ
Известный кит-убийца и арабский режиссер

«Для наших мам потеря девственности до брака считалась, ну если не трагедией, то все-таки поступком предосудительным. Те, кто взрослел в начале 90-х (то есть на волне сексуальной революции), наоборот, своей невинности стеснялись. Нынешняя среднестатистическая девушка становится женщиной в 16,5 лет… И продолжает терзаться вопросом: а правильно ли я поступила?»

Правильно! Ох как правильно!..

Кристина уже давно заметила, что она — идеальная женщина из журнала «Космополитен». Она, правда, потеряла эту самую девственность в семнадцать лет, через день после дня рождения, но «взрослела» она не в начале девяностых, а в конце восьмидесятых, то есть — с поправкой на время — поступила в соответствии с рекомендациями любимого журнала.

Кристина лежала на пляже, лизала ванильное мороженое и читала взятый с собой в путешествие номер «Космо». Очень глупо, но из-за всех этих событий она не удосужилась за несколько дней ни разу его открыть!

А номер оказался, по обыкновению, очень интересным. Недаром говорят, «Космо» — лучше любого друга! Тут тебе и про моду, и про здоровье («Силикон-убийца»), и аналитическазя статья «Заводить ли роман с бывшим бойфрендом подруги?». Автор приводил мнение многих специалистов и приходил к выводу: не заводить. Если хочешь сохранить подругу. А не хочешь сохранять — заводи.

Так и есть! Когда Светка Николаева из техотдела завела роман с компьютерщиком Арсюхой Даниловым, бывшим бойфрендом Кристины, она, Кристина, сделала все, чтобы подругу уволили. Ее уволили. Чтоб другим неповадно было…

Тут и заметки о проблемах, которые могут возникнуть при первом интимном свидании. Например:

«У вас не оказалось презервативов.

Глупо, конечно. Обсудить, как предохраняться, решить, что вы будете делать это с помощью презервативов, и обнаружить, что их-то у вас и нет. Но такое случается — сплошь и рядом. В следующий раз заведи разговор о предохранении на улице — тогда можно будет забежать в аптеку и выбрать презервативы с учетом и его, и твоих вкусов. А в этот раз вариантов… простых и очевидных, честно говоря, ни одного. Из экзотики (реальные истории!): можно обратиться к соседям. Они удивятся, но шансы решить проблему очень велики. Главное, обращаться по адресу, а именно — к молодым парам не очень занудной наружности, если таковые в вашем доме имеются. Будь уверена, что воспоминание об этой афере будет вас веселить еще очень долго. Другой вариант: сделать заказ по телефону любой „доставки на дом“. Правда, скорее всего, придется заказать что-нибудь еще — одну пачку презервативов могут и не доставить. И ждать придется долго, но если время есть, то разогреться вы успеете как никогда в жизни…»

Кристина — чисто интуитивно, до чтения статьи! — вела себя абсолютно так, как сказано в заметке. Однажды, когда она решилась позволить себе африканца, музыканта с Невского, они зашли в аптеку, чтобы «выбрать презервативы с учетом и его, и твоих вкусов»… Возникла, правда, проблема: Патрик утверждал, что привык к черным, но она убедила его остановиться на розовых.

И заказ по телефону у нее однажды был, с сотрудником одного банка. Правда, впрямь заказали много больше, чем презервативы (и пиццу, и куру-гриль, и шампанское, и коньяк), и ждали очень долго, и ели-пили потом до утра, но уж зато — разогрелись так разогрелись…

Словом, идеальной женщиной Кристина ощущала себя с полным правом. Интересно, много ли таких среди читательниц «Космо»? Кристина полагала, что не очень. Большинство женщин читает журнал с неисполнимыми мечтами стать идеальной. А она, Кристина, и так уже идеальна.

Только почему же ей так не везет с мужчинами? И с замдиректора страховой фирмы, который обещал жениться, а в результате ограничился путевкой в Канны… И с этим толстым негодяем и его билетами на дискотеку..

Видимо, как раз потому, что она — идеальная женщина.

А все мужики — подлецы и полудурки.

Вот это еще что за чучело нарезает вокруг нее круги? Бородатый тип во фрачной паре, но босиком. С безумным взором. Увидал в руках Кристины русский журнал, встрепенулся:

— Девушка, извините, вы тут бабочку в песке не видали?

— Бабочку?!

Треханутый, точно: бабочку в песке ищет.

— «Жужжу». Не такую бабочку, — бородатый помахал руками, изображая «такую бабочку», — а такую… галстук, типа. Ну «жужжу».

— А вам зачем?.. — подозрительно спросила страховая агентка.

— У меня пресс-конференция через полчаса… а я вот бабочку потерял, мать-перемать… Извините.

— А вы кто? — заинтересовалась Кристина.

— Я-то? Ну, я… это… путешественник. На веслах через Атлантику…

Кристина разозлилась.

— Ага, разогнался!.. Знаю я! Пресс-конференция, путешественник… У тебя этой жужу все равно из-за бороды не видно. А ну вали отсюда, козел!..

Пастухов был очень удивлен подобной реакцией. Кристина перевернулась на другой бок и стала читать условия конкурса «Как попасть на обложку „Космо“».

Водить автомобиль Николай выучился рано, лет в десять. Мог запросто разобрать и собрать любой «движок». Но по Каннам кататься — удовольствия мало. Всюду дикие фестивальные толпы, пешеходы на автомобилистов внимания не обращают. Ходят как попало, вот и плетешься со скоростью черепахи. И «Мерседес» гудит недовольно — не привык к таким скоростям.

Вот какой-то хрен просто танцует посреди проезжей части, а потом плюхается и бьется об асфальт как рыба. Вокруг куча народу, аплодируют ему, деньги кидают… Сидевший рядом Серов высунулся из окна. Спросил, в чем дело. Серов, сука, грамотный: знает французский и другие разные языки.

Выяснилось, что чувак танцевал Моби Дика.

— Кого танцевал? — не понял Николай.

— Это кит такой… известный, — неопределенно ответил Серов. — Кит-убийца.

Троицкий — во фраке и опять в бронежилете — сидел на заднем сиденье между Плаховым и Роговым. Он продолжал сомневаться в затеянном. Ехали безо всякой гарантии…

— То есть ты не уверен, что он там?

— Нет, не уверен, — признался Плахов.

— Чего ж тогда едем? — Троицкий выругался.

— Необходимо быть на виду. Чтобы дать ему шанс… И нам тоже…

Троицкий что-то прорычал, но ничего не ответил.

Зато Серов обернулся:

— А если проморгаете, господа менты? Не жить вам, если лажанетесь.

— Не боись! Мы в своем деле асы, — насупился Рогов. — И жить хотим…

— Думаете, зря нас послали? — присоединился к обиде Плахов.

— Что-то вы на асов не тянете, — Серов критически оглядел оперов.

Конечно, было бы приятно в ответ на эту реплику засветить как следует Серому между глаз, но кулачные бои в планы «убойщиков» пока не входили.

— Внешность обманчива, — сдержался Плахов. — Василий Иваныч, например, — чемпион МВД по самбо. И по стендовой стрельбе.

И то и другое было неправдой, ну да ладно: а ля гер ком а ля гер!..

— Смотри-ка, опять этот ухряпок, — Троицкий заметил за окном человека с белым лицом, который пулялся флажками из пистолета. — Надоел маскарад уже, ей-богу…

Троицкий не лукавил. Он действительно во всем любил определенность.

Машина подъехала к фестивальному Дворцу, к первому кольцу оцепления. Дальше путь был закрыт, но дальше было и не надо.

Егоров ходил кругами прямо по центру площади, и благодаря яркой ковбойке, нелепой шляпе и крупной фигуре, видно его было издалека.

— Вон он! Хомяк! — вскрикнул Николай.

— Не ори, дурак! — поморщился Троицкий.

Николай раздражал его с каждым днем больше и больше. Вот кого надо убить по возвращении в Португалию!.. А в том что кого-то придется убить, Демьяныч уже не сомневался. Это его хоть как-то развлечет и успокоит.

— Пасет, сука!.. — процедил Серов. — Надо же как вырядился! Павлин, твою мать…

— Демьяныч, давай его заберем и потолкуем как следует, — сжал кулаки Николай.

А чего, тоже вариант…

— Что скажете?.. — искоса глянул Троицкий на оперов.

Момент был ответственный. Тут надо было сыграть тонко, чтобы Демьяныч не заподозрил подвоха. А то они и впрямь скрутят «Хомяка» — и что тогда?.. В главке без Егорова, может, и обойдутся, но они этого уже не узнают: без них там после такого прокола обойдутся тем более.

Игорь немного помедлил, подумал:

— Смысла нет, Михаил Демьянович. Во-первых, тихо не получится. Во-вторых, может заказчика не назвать.

— У нас всех назовет, — прошипел Николай. Очень ему не нравилось, что шеф слушается ментов.

— Если знает, — возразил Плахов. — А вдруг его через посредника наняли? Посредник — в Питере. Что тогда?

— Там его только мы достанем, — солидно добавил Рогов. — Но нужны доказательства.

— Хорошо… — раздраженно перебил его Троицкий. — И что делать?

— Мы идем к Хомяку и блокируем его, а вы во Дворец. Только медленно. Попытается стрелять, стреножим. Нет — продолжим следить.

— Только бы он ствол вытащил, — Рогов плотоядно потер ладонь о ладонь.

Серов вздрогнул. Троицкий вытащил вдруг из кармана пачку денег и мобильный телефон:

— Вам на расходы. А это для связи.

— Не помешает, — согласился Плахов. — Одно дело делаем.

И дело одно, и уже банально на еду не хватало… А голодный оперативник теряет реакцию и смекалку. Хорошо сейчас «блокировать» безобидного Егорова, но могут быть ведь и настоящие стычки…

«Убойщики» выбрались из «Мерседеса» и направились к Егорову, стараясь заходить с тыла. Николай и Серов, разместившись по бокам от шефа, чувствовали себя не очень уютно. В двух шагах от убийцы-то. Процессия медленно, как и просил Плахов, поднялась по лестнице и скрылась во Дворце.

Выстрела не последовало.

Троицкий перевел дух и решительно двинул к буфету. За виски.

А Егоров, отойдя немножко вдаль по набережной, купил стакан кока-колы и выпил залпом. День выдался особенно жаркий.

Подошли Рогов с Плаховым.

— Ну как я? — заговорщицки подмигнул штабист. Прилив адреналина никому еще не мешал — участие в операции заставило его позабыть о фиаско с Кристиной.

— Лучше не придумаешь, — искренне похвалил Игорь. — Прямо как в БДТ!

БДТ был маленьким дружеским камешком в огород Рогова, который как-то назвал Большой драматический театр — БТР. Но Вася не обиделся и согласился с оценкой коллеги:

— Может вам, Сергей Аркадьевич, о смене профессии задуматься? Троицкий чуть в обморок не упал.

— То-то же… — хохотнул Егоров.

— А мы вот телефончиком разжились… Игорь, у тебя трубка? Дай Сергею Аркадьевичу, пусть Анри звонит… Скажите, чтобы граф ружье свое вез. Скучно уже без ружья…

— И обрадуйте его, что мы улетели. Скажите, через Италию, мол, из Ниццы прямых билетов нет. Труднее проверить. Вдруг задумает…

Егоров взял телефон и вдруг замер, как лев перед прыжком. В маленьком экране отразилась знакомая фигура в футболке с серебристыми иероглифами. Сергей Аркадьевич сунул мобильник Рогову и стал разворачиваться — медленно-медленно, как лев в саванне, который не хочет спугнуть добычу. Так и есть!.. Кольцо в ухе! Наглец — продолжает разгуливать по набережной как ни в чем не бывало.

— Точно: он! — плотоядно прошептал Егоров.

— Кто, Сергей Аркадьевич?

— Который мне билет впарил!

— Какой билет?.. — удивился Игорь.

— На педерастическую дискотеку!

Игорь и Вася вылупились друг на друга. Они ничего про таинственный билет не слыхали. Егоров собирался скрыть от них свой позор с посещением премьеры, а уж тем более с «педерастической дискотекой».

— Педерастическая?.. — решил что ослышался Рогов, но в этот момент произошло удивительное. Грузный замначальника штаба с каким-то львиным рыком в могучем прыжке нагнал арабского юношу, сбил с ног и подмял под себя, как трепетную лань…

— Батюшки! — Рогов осенил себя крестным знамением, что, в общем, было ему до сих пор совершенно не свойственно.

Плахов сунул в рот сигарету, но прикурить забыл. Абсолютно непонятно, что делать: спасать щуплого араба или помогать старшему группы?.. Да и как поможешь в таком интимном деле?

— Ах ты мерзавец!! Где мои евро?!! Отдавай, мошенник!! — орал Егоров, пытаясь залезть в карманы парнишке.

— Месье, я ничего не понимаю! — лепетал араб, змеей выползая из-под Егорова.

— Мани гони! — рявкнул Сергей Аркадьевич.

Извиваясь от страха, юноша опустошил свой карман в ладонь Егорову и припустил по набережной. Начавшая было собираться толпа так и не сообразила, что это было. Очередная креативная реклама очередного фильма?.. Плахов заметил в толпе побледневшее лицо Сергея Шалашова.

Так или иначе, мальчишка утек, продолжение не предполагалось, люди стали расходиться.

— Думал не найду его, гаденыш! — ухнул счастливый Егоров, подходя к коллегам.

Те, потрясенные, молчали.

Егоров пересчитал евро. Шестидесяти не хватало. Ладно, и то хлеб. А это что за ерунда?.. Вместе с деньгами добычей Егорова стал бейджик с эмблемой фестиваля.

— Абель Шмабель, кинорежиссер… — прочел бейджик Плахов. — Исламская Республика Иран.

— Республика?! — почему-то именно этот факт удивил Егорова больше всего.

— Вот, написано — Иран… А что случилось-то, Сергей Аркадьевич?

Егоров, нахмурясь, вкратце пересказал позорную историю.

— Да… Выходит, обознались вы, товарищ подполковник! Ограбили иранского кинематографиста, — укорил начальника Рогов. — А нас за билеты ругали…

Лицо Егорова вытянулось — крыть было нечем.

— Не расстраивайтесь, — утешил Плахов. — Может, он и есть. Бывает же так: одновременно и режиссер, и мошенник…

— Вряд ли, — недовольно признался Егоров. — У того кольцо вроде в носу было. А у этого в ухе…

— Ну тогда попадалово, — развел руками Плахов. — Можно вот что: в администрацию фестиваля бейджик сдать. И деньги. Объяснить, что ошибочка вышла.

— И матрешку в подарок передать, — добавил Василий.

Егоров нахмурился. Можно, конечно, сдать. Но не хочется. Вдруг все-таки тот? Футболка необычная… Это ведь будет совсем тупо: вернуть деньги, а потом по своей инициативе опять отдать их мошеннику!

— А если все же он?..

— Вы же сами говорите — у того кольцо было в носу!

— Ухо-горло-нос — какая разница? — взорвался Егоров. — Может, он перевешивает каждый день! Из уха — в нос, из носа — в пуп! Араб ведь!.. Что угодно от них ждать можно!..

— Тоже верно, — кивнул Василий. — Восток — дело тонкое…

Серов протянул очередную порцию лекарств. Троицкий взял «колеса», запил их виски. Кивнул вертлявому бармену, чтобы плеснул еще.

— Ты бы хоть одно другим не запивал, — заметил Сергей. — Оно и так не очень сочетается, а уж одновременно…

Троицкий только зубами скрипнул. Он прекрасно знал, что не сочетается. Зато и голова перестает гудеть, и энергия в теле бурлит.

«Жениться, может? — как-то безнадежно подумал Троицкий. — Чтобы не Серый мозги парил, а жена хотя бы… Так жена еще быстрее надоест. Тут хоть соратник, „товарищ по оружию“, а у бабы какие заслуги?..»

Троицкий нахмурился, вспомнив, как выкинул одну из своих сожительниц из окна. Красивая была — под два метра ростом, бюст пятого размера, но уж больно капризная… Стала ныть, что все девчонки поехали в Милан на неделю «от кутюр», то бишь высокой моды, а ее, как последнюю лахушку, Троицкий в те же дни повез на курорт.

Телефон исполнил мелодию гимна СССР, он же теперь и России. Чего-то там в аппарате замкнуло, и он сам автоматически сбивался на эти противные такты. Надо сегодня же новый купить.

— Да, все понял. Сейчас отправлю, — Троицкий прервал связь. — Менты звонили. Они Хомяка по городу водят. Сейчас в ресторане обедает. Он только сел, есть час.

— Куда ехать? — принял стойку Николай. — На его хату?

— Угадал. Улица Сен-Жак, восемнадцать, квартира четыре. Обшарьте как следует. Один мент с Хомяком остался, а второй будет хазу пасти. Если что — отзвонит тебе, Серый.

Троицкий забросил в глотку виски.

— Ну что встали? Вперед!..

Серов и Николай резво покинули фестивальный дворец. На лестнице им встретился Тарантино. Сегодня он был в белом фраке и с алой розой в лацкане.

— Пижон, — скривился Серов. — Так бы и въехал ему в будильник! Рассекает тут, морда…

— Согласен, — кивнул Николай. — У меня тоже кулаки чешутся.

Тарантино приветливо улыбнулся.

«А вдруг это вправду был путешественник? — мучилась сомнениями Кристина. — А я ведь могла с ним познакомиться!..»

Мужиков не поймешь — обманывают или правду говорят. Козлы они все, конечно, без малейшего исключения.

Кристина сидела на балконе. Вытирала волосы полотенцем. Без фена, конечно, не жизнь.

Что-то она слышала краем уха про какого-то чудака, который переплывает моря чуть ли не вплавь. Или верхом на дельфине.

Тот бородатый, во фраке, впрочем, ей не понравился. С таким и знакомиться не захочется, будь он трижды знаменит. И толку с него?.. Через Атлантику с ним на веслах? Или на мокром вонючем дельфине?.. Хрен. Или на собаках на полюс? Ну уж дудки. На полюс!.. Нашел дурочку!

Не нужен ей этот урод.

Внизу под балконом бодро прошел небольшой оркестрик из старичков в национальных костюмах. Трубы и барабаны. Громко и жизнерадостно. Две собаки на углу примеривались, как бы выразить друг дружке взаимную симпатию. Подросток проехал на роликах.

Жизнь продолжалась. Неслась на всех порах — и мимо, мимо…

Надо действовать. Дни идут, на улицах полно красивых солидных мужчин.

«Глупо ждать принца, который не знает твоего адреса», — так, кажется, было написано в предпоследнем «Космо». Очень умная мысль! За свое счастье нужно бороться, самостоятельно оно не придет.

Кристина быстро собралась, нанесла на лицо минимум косметики и вышла в город.

По замка́м Николай был одним из лучших в Петербурге. Просунув в скважину отмычку, закрывал глаза, прислушивался к своему дыханию и… вдруг делал одно безукоризненно верное движение. И открывались практически любые двери.

А за этими дверьми… Нет, ну всякое, конечно, бывало. Один раз он вошел в квартиру на Петроградке, где, по наводке, хранил добро богатый азербайджанец с рынка. Но за дверью обнаружились три комнаты, плотно забитые арбузами. В другой раз он попал в «однушку», где на него накинулось штук десять голодных кошек. Зато был случай, когда он взял хату, где прямо на кухонном столе валялась пачка баксов — десять кусков. И по комнатам еще порядочно по мелочам набралось…

Так бы и занимался спокойно себе «индивидуальной трудовой деятельностью», но однажды спалился на квартире авторитетного человека, тогдашнего партнера Троицкого. Был жестоко бит и приставлен к бригаде. С тех пор вот и… фестивалит.

Французский замок оказался хлипеньким. В Питере такие открываются ногтем.

— Скромненькая хатка, — оценил Серов. — Внимания не привлекает.

— Ну чё ж ему светиться-то зря…

— Перед Дворцом светится — не стесняется… Ладно, глянем, чего у него тут…

В сумке обнаружился иностранный паспорт Егорова.

— Егоров Сергей Аркадьевич… Все точно. У-у-у рожа…

— Смотри, фрак тут у него. Ходит, значит, на представления.

— Предусмотрел все, сучара… Глянь, «макарыч».

— Обойма?..

— Полная. Но все равно несерьезная штука. Из него только по бутылкам стрелять. Ой, глянь. Матрешки. А это еще зачем?

Серов задумался. И впрямь — зачем столько матрешек? Хрен его знает. Для того чтобы прятать что-нибудь? Его осенила неприятная мысль:

— Может, для взрывчатки?

— Точно! — охнул Николай. — Сто пудов — для взрывчатки. Больше незачем.

Солнце стояло в зените, палило нещадно, телеведущему Шалашову смертельно хотелось искупаться, и он спешил закончить репортаж.

— Атмосфера на Каннском фестивале становится все напряженнее… Борьба за главный приз в этом году нешуточная. В ход идут все средства. У Олега Белова украли билет на премьеру. Сегодня был избит иранский режиссер Абель Шмабель. В городе орудует подозрительная группа лиц, представляющихся милиционерами из Петербурга…

Генерал Сан Саныч екнул. Репортаж с фестиваля в своем кабинете он смотрел вместе с Шишкиным и Любимовым. Сердце подсказало — сегодня включить телевизор.

— Засветились, что ли, парни? — предположил Шишкин.

— Ну-ка… какой у них там номер, — рассерженно потянулся к телефону генерал. — Я им покажу сейчас — орудовать.

— Прачечная на проводе, — раздался в трубке незнакомый голос.

— Прачечная, — повторил Серов, снявший трубку в квартире на улице Сен-Жак. — А вы кто такой?

Сан Саныч счел за благо оборвать связь.

— Ну ты даешь, Серый! — напряженно хохотнул Николай. — Как же…

Серов махнул рукой:

— Пусть покумекают. Решат, что номером ошиблись. Не парься.

И аккуратно обтер трубку носовым платком.

На сей раз затрезвонили два телефона сразу. Городской Серов больше трогать не стал, ответил по мобильному.

— Валить надо, мужики! — раздался голос Плахова. — Три минуты у вас.

— О'кей, валим, — нехотя согласился Серов.

На лестнице столкнулись с лысеющим человечком с белесыми глазами. Такого избыточно неприметного вида. Маскировочного. И взгляд под стать — отсутствующий. Марсианский немножко. Куда больше похож на киллера, чем Хомяк.

А самое интересное — в руках ружье в чехле.

Сергей с Николаем остановились внизу, прислушались… Так и есть: незнакомец открыл дверь квартиры номер четыре.

— Приехали, — прошептал Николай.

— Оптика, — кивнул Серов.

Егоров в это время лихо расправлялся с котлетой и картошкой-фри. «Хватит экспериментов!..» — твердо решил он. Осталось только для полноты ощущений попробовать легендарный луковый суп, о котором принято говорить с восхищением. Хотя наверняка такая же бодяга как устрицы и морской еж…

Сейчас, однако, старший группы на суп не решился. Выбрал блюдо породнее, попривычнее. И пива бы своего выпил с радостью, «Балтики», но ее французы не закупают. Поддерживают своего отечественного производителя.

— Сергей Аркадьевич, ваш выход, — раздался голос незаметно возникшего Плахова.

— Я еще не доел! — недовольно пробурчал исполнитель роли Хомяка.

— Мы постережем, — пообещал Рогов.

Обернулся Егоров быстро: всего-то и надо было пройтись навстречу покидающим их квартиру Серову и Николаю.

Увидав Хомяка, они развернулись и двинулись в другую сторону.

— Значит, он не один, зараза.

— И с оптикой… Давай на яхту скорее.

Плахов догнал их на самом берегу, у катера:

— Я с вами.

— По виду вроде как иностранец. Весь такой прилизанный и духами шмонит. А в руках волына в чехле, — быстро рассказывал Серов.

— Не путаешь? — нахмурился Троицкий.

Вот уже сколько дней — ни одной хорошей новости. Только плохие.

— Я чего, оптику не узнаю?! — даже обиделся Серый. — У Хомяка-то только «Макаров» да матрешки… Разве это оружие?

— Матрешки, не скажи, тоже опасно, — не согласился Николай.

— Обложили, короче, — резюмировал Серов и неприязненно глянул на Плахова.

Не нравился ему этот мент. Вся история не нравилась. Ну двое киллеров вместо одного, ну волына. Ну матрешки… Но все равно: дел-то на десять минут. Бритвой, как говорится, по горлу — и в колодец. И Коляну с Димычем практика — чтоб кровь не застаивалась. И домой. В Португалию, в смысле.

— Не ожидали подельника, — признался Плахов. — Раньше он один работал.

— Заказ-то ответственный… — криво усмехнулся Троицкий.

Он сидел во главе стола, опершись ладонями о его поверхность, расставив руки, наклонив упрямую голову. Маленькие злые глаза цепко осматривали собеседников. От Демьяныча исходила мрачная сила. Кроме того, он явно нервничал. Игорю даже стало на секунду не по себе.

— Демьяныч, надо Хомяка грохнуть, и дело с концом. А второй просто ружье принес, посредник. И его можно грохнуть. Давай я пойду грохну, а?..

Простодушный Николай выразил ту самую мысль, которую Серов при менте озвучить все же не решился.

— А как я узнаю, кто меня заказал? — злобно спросил Троицкий.

Николай задумался. Да, шеф прав. Стратегически мыслит, а не сиюминутными интересами.

— Значит, взять и душу вытрясти, — решительно предложил Николай.

По дыханию Троицкого Плахов понял, что Демьяныч уже готов к такому решению. Созрел. Оставят его сейчас на яхте, а сами за Егоровым поедут. Вот будет кино.

— Погодите, Михаил Демьянович. Что, с набережной его забирать, при всех? И потом — взять-то никогда не поздно.

— Бывает что и поздно… — вновь недобро усмехнулся Троицкий.

— За ним Рогов плотно ходит. Сто процентов, если что, обезвредит.

В каюту с биноклем в руках заглянул Дима.

— Шеф, гляньте. Только пригнитесь.

Вся компания, опасливо пригибаясь, выбралась на палубу. Дима указал в сторону маяка. Принимая бинокль, Троицкий отметил, что Дима грамотно встал перед ним. Прикрывает. А Колян дышит где-то сзади, за спинами. Ну все, крест на пацане. Недолго осталось… Белому Сердцу.

В окуляр Троицкий разглядел толстого Хомяка, который деловито управлялся с подзорной трубой — из тех, что устанавливают на смотровых площадках для туристов. Выглядывал что-то в заливе. И даже понятно что — его, Троицкого. Ружье в чехле стояло рядом.

— Полюбуйтесь, — Троицкий передал бинокль Плахову.

Игорь полюбовался: ничего не скажешь — красавец Сергей Аркадьевич. Какие таланты в человеке открылись! Очень убедительно работает.

Предыдущий известный Игорю опыт артистической деятельности Егорова был менее удачен. В роли Деда Мороза он, помнится, командирскими замашками распугал на утреннике всех главковских детишек. А когда в мешке с подарками среди конфет и мандаринов обнаружил подкинутую туда Любимовым бутылку пива, закатил настоящую истерику.

— Ну чё молчишь-то? — неожиданно грубо рявкнул Троицкий.

Ситуация, похоже, начала выходить из-под контроля.

— В Рогове не сомневайтесь, — твердо заверил Плахов, — Василий однажды двух ваших коллег…

— Я здесь не останусь! — перебил его Троицкий. — У меня люкс в «Олимпии» забронирован. Ясно ведь уже, что здешним ментам я не нужен.

— Разумно, — быстро согласился Серый. Ему тоже не улыбалась дальнейшая жизнь на воде. Ту же матрешку ночью на днище яхты приклеить — пара пустяков.

«В кино-то вы посмелее будете…» — хотел сказать Плахов, но благоразумно не стал дразнить гусей.

Демьяныч и так был на взводе — виски он хряпнул жадным глотком прямо из горлышка.

Только оказавшись в Антибах, Василий почувствовал себя на отдыхе. Ныряя в ласковую волну, загорая на пляже, прогуливаясь по бульвару, забитому знаменитостями, попивая пиво на скамейке с видом на залив — он ни на секунду не забывал, что работает. Ловит Троицкого. Сидит в засаде. Изучает местность и обстановку. А тут расслабился, наконец.

Сначала они неспешно ехали на стареньком «Рено» Вазгена вдоль буколических полей. Даже крестьяне вдалеке виднелись. И коровы, лениво жующие траву. Рогов подумал, что точно так же эти поля выглядели сто лет назад. И двести. И еще раньше. При д'Артаньяне.

— Вазген, — вдруг осенило Василия, — д'Артаньян — фамилия какая-то армянская. Что-то мне раньше в голову не приходило…

— Конечно, армянская, — захохотал Вазген. — Не грузинская же! Или скажи еще — азербайджанская, да? Это старинная армянская фамилия! А ты думал, кто был д'Артаньян? Француз?..

И Вазген засмеялся таким саркастическим смехом, из которого следовало, что уж кем-кем, а французом сердечный друг Констанции Бонасье точно быть не мог.

Долго парковались у рынка (как раз в этот момент Плахов уверял Троицкого, что Рогов плотно держит Хомяка), долго шли меж рядов сыров, от запахов которых голова шла кругом, яиц, устриц в огромных ящиках (Рогов впервые узнал, что они бывают трех размеров — первого, второго и третьего), яблок, лука десятка сортов…

Тут-то Рогов и забыл, зачем он приехал на Лазурный берег. То есть, что за прованским корнем — помнил. А что за Троицким — забыл.

Пришли наконец в ряд с кореньями. Такой же длинный ряд, Вазген по каким-то одному ему понятным признакам выбрал «лучший по профессии, клянусь Араратом». Лучший по профессии оказался крупным смуглым мужчиной лет пятидесяти, чем-то напоминающим одновременно и Вазгена, и Егорова.

Вазген уточнил у Васи, как называется искомый продукт.

— Бальзам вечной молодости.

— Да не бальзам, друг. Какой бальзам! Бальзам потом, после всего. Как называется этот… материал для бальзама?

— Прованский корень жизни.

— У вас есть корень жизни? — обратился Вазген к продавцу.

— Что это, месье? — не понял торговец.

— Из которого бальзам делают. Очень хороший. Очень хороший, от всего полезный бальзам!

Продавец пожал плечами:

— Первый раз слышу. А как растение называется?

— Как растение называется? — обратился Вазген к Рогову. — Точно знать хочет, так не говорит. Любит, говорю, во всем точность. Скажите мне, говорит, название с точностью до…

— Точно не знаю, — почесал в затылке Рогов. — Какое-то горное.

И показал руками гору. Продавец в ответ на этот жест почему-то нахмурился.

— Говорит, в горах растет, — перевел Вазген. — Волшебный корень, только в Провансе мог вырасти! Лечит, укрепляет. И так помогает!..

Продавец с сомнением оглядел покупателей, побормотал о чем-то с коллегами из соседних рядов. Потом вынес вердикт:

— Там, кроме лаванды, ничего нет.

— Но у них в России бальзам из вашего корня продают, — горячился Вазген. — Вечной молодости. Всем помогает! Он Араратом клянется!

Хотя если бы Рогову пришло в голову клясться какой-нибудь горой… Даже непонятно какой. Разве что Пулковской возвышенностью.

— Что ж тогда русские так мало живут? — иронично улыбнулся продавец. — Сожалею, месье…

— Василий! Этот человек нам клянется — нет такого корня.

— Брешет! — Василий посмотрел на продавца исподлобья. — Чую: брешет. Секрет выдавать не хочет… Или цену набивает.

О том, что русские мало живут, Вазген Рогову переводить не стал.

Чтобы не огорчать хорошего человека.

К Белову Егоров решил пойти во фраке. Чтобы как солидный мужчина к солидному мужчине. Без всяких понтов — просто для пущего взаимопонимания.

Специально зашел домой, переоделся. Напяливая громоздкий наряд, подумал, что соскучился по своему милицейскому мундиру. Сергей Аркадьевич любил форму. Как-то на душе спокойнее становилось, когда облачался в мундир. Форма делает человека самим собой. Определяет четко его место в жизни. Особенно если на форме подполковничьи погоны.

Но тут фестиваль. Свои правила…

Егоров деликатно постучал в номер. Час был поздний, Белов решил в этот вечер лечь спать пораньше. Дверь он открыл в халате.

— Здравствуйте, Олег Иванович! Я к вам, — вкрадчиво сообщил Егоров.

— Здравствуйте, — вздрогнул актер. — Вы кто?

— Подполковник Егоров. Начальник штаба ГУВД Петербурга. — Егоров не стал уточнять ту мелочь, что он замначальника штаба. — В настоящий момент специальный представитель МВД России.

— Еще один… — вздохнул Белов. — А в Питере кто-нибудь остался?

— Можно зайти? — Егоров решил не обращать внимания на иронию актера.

Белов молча посторонился. Егоров вошел, оценил номер. Неплохой номер. На журнальном столике бросался в глаза пригласительный билет на фестиваль.

— Хочу вам, Олег Иванович, извинения принести, — качал Егоров. — За своих подчиненных.

— Их поведение просто возмутительно, — пафосно воскликнул Белов, взмахивая незажженной сигарой.

— Согласен. Превратно понятый служебный долг вымащивает собою дорогу в ад, — Егоров и сам не до конца понял, что сказал.

— Во избежание скандала я забрал из полиции заявление, — хмуро сообщил Белов. — По просьбе оргкомитета. Но по совести следовало их наказать. Это ведь, извините за выражение, просто «оборотни в погонах»!.. Хорошо, я человек добрый и снисходительный, и у жены характер легкий…

Актер покосился в сторону душа, где как раз была жена. Надо бы избавиться от этого ментовского борова, пока Лариса не вышла.

— Оба строго наказаны и отправлены домой! — отчитался Егоров.

Это сообщение Белову понравилось. «Добрый и снисходительный» актер, конечно, выполнил просьбу оргкомитета и не стал раздувать скандал, но в глубине души он Рогова с Плаховым разорвал бы…

Как в фильме: пойманный негодяй умоляет «Троицкого» не убивать его, а отнестись «по-человечески», а тот отвечает: «По-человечески, любезный, я только к людям относиться могу».

Очень эффектно удалось произнести Белову эту фразу. Один из лучших фрагментов.

— Поймите, я не против милиции, — признался актер. — Сам в студенческие годы дружинником был. Но ведь есть нравственные барьеры… Заповеди, наконец.

— Большое спасибо, — вдруг поклонился Егоров.

— За что?.. — опешил Белов.

— За помощь в охране общественного порядка.

— Ах это… Пустяки! Одно дело делаем. Мы же все заинтересованы в величии Родины. Я ведь тоже здесь представляю…

Благодарность подполковника несколько выбила его из колеи. Он и впрямь был дружинником, но один раз и коротко. Дежурство состояло в том, что трое парней в повязках трижды обошли глухим вечером небольшой сквер. Было так холодно, что, во-первых, потенциальные правонарушители (да и жертвы) все попрятались по домам, а во-вторых — очень хотелось горячительных напитков. Жажду утолили в близлежащей общаге, после чего с Беловым случился на черной лестнице не слишком невиданный, но довольно-таки неприятный желудочный конфуз.

— Вы мой самый любимый артист, — проникновенно произнес Егоров. — Гений экрана!

— Спасибо. Приятно слышать, — смутился Белов.

Егоров подумал, приступать ли к главной цели визита или еще продолжить светский разговор. Рассказать, может быть, актеру какую-либо забавную фестивальную историю. Например, как в 1990 году молодой российский режиссер Каневский подрался с каннскими бомжами-клошарами, попал в кутузку и пришел на вручение себе «Золотой камеры» в рваной тельняшке и с фингалами.

Не стал рассказывать. Решил, что почва подготовлена:

— Олег Иванович, — умильно произнес Егоров, — не откажите в просьбе!..

— Все что в моих силах, — откликнулся тот.

— Проведите во Дворец, — почти умоляюще сказал Егоров. — Это моя розовая мечта…

И тут с «гением экрана» случилась изрядная метаморфоза. Волосы его встали дыбом, физиономия искривилась, а глаза резко забегали по комнате. Оттолкнув Егорова, Белов метнулся к столику, крепко схватил пригласительный билет и спрятал в карман:

— Ну уж хватит…

Выходя из гостиницы, Сергей Аркадьевич думал о Белове примерно в ключе своих подчиненных: надо было настучать ему по кумполу, запереть в сортире, а самому преспокойненько идти на просмотр. Тем более что в тот день — хотя Егоров об этом и не знал — показывали фильм одного его знакомого…

Фильму Абеля Шмабеля фестивальный Дворец аплодировал стоя. Для изощренной и избалованной каннской публики — случай редчайший. Но вот — проняла мужчин во фраках и дам в бриллиантах история про двух братьев, один из которых увел у другого девушку.

Не то что по особой любви, а чисто из куража: решил старший продемонстрировать младшему, что такое настоящий мужчина. Кто, типа, сильнее. И у брата, который девушку как раз любил, посыпалась вся жизнь. Умер кот. Накрылся бизнес. Сгорел дом. Старший сто раз раскаялся, извинился, но младший старшего не простил. И сам тоже умер, вслед за любимым котом. Заболел, лег и через месяц умер. И болезнь была какая-то несерьезная. Вроде легкого гриппа. А на самом деле: просто воля к жизни исчезла.

В последнюю ночь, поняв, что смерть совсем близко, герой вышел в сад, лег навзничь и долго смотрел в небо. Последние пять минут фильма был крупный план неба: пульсирующего, переливающегося, меняющего цвета, угасающего… Продюсер сомневался в этих кадрах, а Абелю, наоборот, они казались лучшими.

За десять коротких минут между финальными титрами и пресс-конференцией, пока Абель шел по коридору Дворца, пять человек успело ему шепнуть, что члены жюри в восторге. Какой-нибудь приз обеспечен, а может зайти речь — тьфу-тьфу! — даже о «Золотой пальмовой ветви».

Зал для пресс-конференций был переполнен. Два телеоператора почти подрались за место ближе к столику героя.

— Не покажется ли вам бестактным вопрос о личных мотивах сюжета вашего фильма?.. — первый вопрос, как обычно на всех фестивалях, задал Сергей Шалашов.

Абель почесал переносицу. Потом затылок. Дернул себя за ухо. Пощупал чисто выбритый подбородок. Потеребил пирсинг. Молчание затянулось. Толпа потихоньку начала гудеть. Абель решился:

— Да, это моя собственная история. Я виноват перед своим братом… примерно в том, в чем виноват герой фильма. Нет, к счастью, мой брат жив, здоров, и дела его процветают, но он меня не простил, хотя прошло уже несколько лет. По существу, я его потерял.

Журналисты с несвойственной им деликатностью некоторое время помолчали. Потом представитель французского гламурного журнала спросил:

— А что сейчас с этой женщиной?

— Она покинула меня. Как раз во время съемок фильма.

— И вы не озлобились?

— Нет. Я… теперь, когда со мной происходят неприятности, я считаю, что это кара. У меня не слишком легкая жизнь в эти годы, но я знаю, что заслужил гнев Аллаха. Я еще не искупил свою вину…

— Правда ли, что здесь, в Каннах, вас ограбили прямо на пляже, а вы даже не заявили в полицию?

Ответа ждали очень внимательно. В полной тишине. Об этой истории знали еще не все.

— Правда. Я воспринял этот случай как продолжение небесной кары.

— А если вы встретите того человека, что вас ограбил, — как вы поступите?

— Я не обращу на него внимания. Понимаете, он для меня не существует. Этот случай — выяснение моих отношений с судьбой, а этот человек — всего лишь слепое орудие судьбы. Мне нет до него дела…

После пресс-конференции, уклонившись от знакомств со знаменитыми продюсерами (никуда они уже не денутся после такого успеха!) и улыбок голливудских поп-див (еще будут занимать очередь на кастинг в его фильмы!), Абель улизнул из Дворца.

Отключил мобильный телефон, номер которого, конечно, все журналисты каким-нибудь образом узнали.

Абелю хотелось побыть одному.

Осмыслить, что сегодня произошло.

Он выкурил из трубочки с полграмма марокканского гашиша, купил бутылочку воды и побрел по набережной Круазетт, рассеянно глядя на праздничную толпу. С улыбкой понаблюдал за выступлением парня, танцующего киногероев (на сей раз он пародировал Чарли Чаплина), через полчаса проголодался, но в ресторан не пошел, а съел кусок полухолодной пиццы с морепродуктами…

Завтра он уже не сможет так спокойно гулять. Завтра ему придется отбиваться от нахальных папарацци и любителей автографов. Все завтрашние газеты выйдут с его портретом, все телевизионные выпуски сегодня расскажут, что Канны открыли нового гения. Критики уже парятся над метафорами — «жестокие арабески», «новый поэтический стиль», что-то такое.

Завтра он проснется знаменитым. «Публичным человеком».

А сегодня может последний вечер провести наедине с собой.

Жалко, что рядом с ним нет брата.

Может быть, увидав фильм, брат его простит?..

Абель прошел к воде, сел в песок, запрокинул голову и долго любовался луной. Она была очень яркая и большая: такая большая, какой бывает, если ты забираешься на башню минарета и, кажется, можешь дотянуться до луны рукой.

Время исчезло. Сколько он сидел? Пять минут, полчаса, час?..

Озябнув и собравшись уходить, Абель вдруг заметил недалеко от себя на песке женскую фигуру. Привлекательная, насколько можно было судить в темноте, барышня тоже смотрела на луну, медленно раскачивалась и что-то напевала на незнакомом языке.

Абель приблизился:

— Вам не холодно? — вежливо обратился по-английски. — Уже прохладно, и южная ночная теплота обманчива… Можно заболеть.

— А вы кто? — подозрительно спросила незнакомка.

— Я… Я…

Абель растерялся. Не представляться же свежеиспеченным гением. Не поверит. И просто глупо.

— Я… работаю в универсальном магазине. В отделе галстуков.

Почему именно галстуков? Как раз в этом вопросе Абель был полный ноль. Галстуков не любил, старался не носить, завязывать не умел и пр. и пр. Да и откуда ей было взяться, этой любви, если на его родине, в Иране, галстук — как сугубо западное изобретение — называли не иначе как «удавка шайтана»?..

— Это хорошо, — оценила девушка. — А то одни звезды вокруг. Куда ни плюнь, сплошные факаные знаменитости. Хоть один нормальный человек… Да, немножко прохладно. Пожалуй, пойду.

Абель протянул девушке руку, помогая встать:

— Может быть, по чашке кофе? Или чаю?

— Пожалуй, можно… Вас как зовут?

— Абель. А вас?

— А меня Кристина. Я приехала из России…

И они побрели по песку к манящим огням набережной Круазетт.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Кукушка в носу и луковый суп

Эй, кукушка, брось куковать, мне года считая,
Сколько их достанется мне, все они мои!
Ку-ку, ку-ку…

Троицкий медленно погружался в тягучий беспокойный сон. Ту часть его сознания, что еще бодрствовала, кукушка раздражала. Однажды Троицкому лечили гайморит и делали одну унизительную процедуру, которая так и называлась — «кукушка».

В одну ноздрю что-то вливали, а из другой высасывали. И вот чтобы это «что-то» не попало в горло, пациент был вынужден, как полный кретин, все время говорить «ку-ку». Чтобы связки сжимались особым образом.

Но та часть сознания, что уже уснула, к кукушке прислушивалась с интересом. Троицкому снилась сцена из его собственного фильма. Герой стоял в осеннем лесу, на поляне, среди золотых деревьев, под пронзительным высоким небом. Кукушка наяривала. Герой внимательно считал, сколько получится… Там, в фильме, герою не удалось досчитать: за лесом раздалась пальба.

Здесь, во сне, Михаилу Демьянычу тоже не повезло: судьбоносное «ку-ку» превратилось в издевательское «кукареку», огромный петух слетел с верхушки дерева и стал истерично носиться по поляне.

И тут же возникла другая сцена из фильма: про посещение женой мэра захваченной злодеями стоматологической клиники. Жена — крупная тетка, ошалевшая от ужаса, привязанная к креслу резиновыми жгутами, — выла белугой, а врач-садист в черной повязке рвал у нее грязными щипцами зуб за зубом. Скрежет стоял — адский…

Скрежет, впрочем, раздавался на самом деле. Троицкий быстро сел в постели, прислушался. Так и есть: из гостиной доносился звук открываемого замка. Троицкий рванул в гостиную. Дверная ручка шевелилась. Подлецы-охранники спали в одежде на диванах и в креслах.

— Вы что, ни черта не слышите?!! — прошипел Троицкий.

Охранники вскочили, выхватили пистолеты.

— В номер лезут!! Хотите, чтоб всех постреляли?!!

Серов толкнул Троицкого обратно в спальню. Дима первым оказался у двери, дернул замок. Выглянул в коридор, потом выскочил туда, через несколько секунд вернулся:

— Демьяныч, никого нет.

— Я что, спятил?! — взревел Троицкий. Коллеги деликатно промолчали.

Плахов с Роговым осторожно вышли из «Олимпии» и сразу шмыгнули за угол, чтобы их нельзя было заметить из окна.

— Трудный выдался денек, — заметил Плахов.

— Ну, значит, по пиву? — по-своему понял его Рогов.

— Давай. Только, это… Давай, как белые люди, в кафе сядем. На деньги Троицкого.

— На деньги Троицкого — это святое. Егоров на иранские и на наши с тобой, мы — на Демьяновы, Демьян — на народные. И все довольны!

— Кроме последнего пункта…

Набережная Круазетт, несмотря на поздний час, жила своей жизнью. Играли оркестры. Публика с визгом разбегалась от стада поросят, которых гоняли по набережной в преддверии завтрашней премьеры «Неунывающего Мирияку». На каждом поросенке был розовый бантик.

Друзья с трудом нашли свободный столик в кафе под электрической пальмой. Заказали по пиву и порции креветок. Вместе с бокалами официант принес чек. В первый день такое отношение Рогова возмутило: что такое — увидели, что русские, и тут же тащат чек, чтобы не сбежали?.. Но Егоров, как прилежный читатель «Петербурга на Невском», разъяснил снисходительно, что во Франции так принято. Будь ты хоть русский, хоть японец, хоть афроамериканец преклонных годов.

Плахов взял чек со столика:

— Двадцать шесть… Почти двадцать семь евро. Не слабо. Это сколько же, Вася?

— Чего? А-а… — Рогов махнул рукой. — Рублей так девятьсот пятьдесят… Да какая разница? Не наши же деньги!

— Иранец этот, кстати, здесь.

— Где?!

— Вон, за японцами…

— Точно! И девка эта… с которой Егоров разгуливал.

Кристина с Абелем и впрямь сидели через столик, низко согнувшись над чашками кофе. Кристина пила еще и коньяк. Помноженный на романтическую атмосферу, коньяк возбудил ее, и Кристина, горячо жестикулируя, рассказывала вычитанную в «Караване историй» лав-стори Сергея Есенина и Айседоры Дункан.

— Мир тесен, — цокнул языком Плахов.

— Да это не мир тесен, это Канны — деревня!

— А что в этой, в твоей деревне?..

— В какой? — уставший Рогов с первого раза не понимал ни одного вопроса.

— Ну куда тебя Вазген за корешками возил.

— А-а… Да хреново. Нет, говорят, такого корня. А сами прямо в морду смотрят и смеются, французики жидконогие. Не хотят тайны выдавать.

— Вась, а по-моему, это все «динамо». И впрямь нет такого корня.

— Сомневаюсь. Видел бы, как он улыбался… Просто русским продавать не захотел.

— Почему?

— Ну чё почему, не хотят для русских вечной молодости. Мы же их в восемьсот двенадцатом это… Хрясь-хрясь, как Егоров бы выразился.

Василий изобразил руками неопределенный, но явно убедительный «хрясь-хрясь».

Принесли креветок. Королевских: сантиметров по десять каждая.

— Ничего себе креветки, — подивился Рогов. — Слоны, а не креветки. Давай еще по пиву.

— Есть же еще…

— Ну как раз допьем, пока принесут.

— Ладно, уболтал. А насчет корня — ты Жоре позвони, пусть выяснит. «Пробьет» через продавцов.

— Точно! — Рогов набрал телефон Жоры Любимова. — Але, здорово! Ну чё там, как? Какая прачечная? Не знаю, может, Егоров пошутил… Все в порядке. Ты где? С Максом на Суворовском пиво пьешь?.. А че так поздно? С задания? Дирижера в опере укокошили? Ясненько… Ну и мы с задания, и тоже пиво пьем. Со слоновыми креветками. А вы какое? «Невское оригинальное»? Нормально. А мы такое… прессованное. А у вас почем? Понятненько… Слушай, такая тема: там в Питере продается такой бальзам вечной молодости. На основе прованского корня. Да ты слышал: его на всех углах пиарят. Ну вот… Мне тесть корень заказал, а тут говорят — нет такого корня. Ты мне «пробей», пожалуйста, где они его берут-то? Спасибо. А так — все ничего. Какое дело? А, Троицкий… Да возьмем, говно вопрос. Послезавтра, думаю. Соскучились уже, домой охота. Ну, привет всем…

— Домой и впрямь охота, — протянул Плахов, внимательно слушавший разговор. — И то: чем Суворовский хуже набережной Круазетт?

— Да ничем! — горячо поддержал коллегу Василий. — Ну пальм нет. Ну машины вместо людей. А так — одна хрень…

— Тарантину на Суворовском еще не встретишь, — напомнил Плахов.

Квентин ждать себя не заставил — появился на набережной в белом фраке во главе пестрой компании. В руках он держал большой пузырь шампанского и отхлебывал прямо из горла. Позади компании весело хрюкали два поросенка с розовыми бантиками.

Тарантино покончил с шампанским, издал боевой клич и кинулся в сторону моря. Веселая компания, включая поросят, с гиканьем понеслась за создателем «Криминального чтива».

— Куда это они на ночь глядя?

— Купаться, думаю, — предположил Плахов.

— Плакал Вазгенов фрак…

— У-ух! У-ух! — раздавалось из спальни. Троицкий делал там зарядку. Уже довольно давно.

— Чего-то Демьяныч к нам глаз не кажет, — усмехнулся Николай. — Неловко, поди, после вчерашнего.

Серов побагровел. Бросил карты. Схватил Николая за грудки:

— Ты чё?! Ты хоть понял, чё ты сказал, урод? Жить надоело… Белое Сердце?

Обидная кличка прочно привязалась к Николаю. Он вздохнул. Он мог уделать Серова одной левой, но поступать так было бы крайне неразумным.

— Серый, ладно, чё ты… Все же свои… Пошутить нельзя?

— Смотри мне…

Серов отпустил Николая. Тот тоже бросил карты:

— Что-то я, парни, устал…

— Давай в переводного. Или в тыщу, — предложил Дима, только что оставшийся дураком в подкидного четыре раза подряд.

Вообще, за последнее время коллеги освоили великое множество настольных игр. На базе в Португалии они часами резались не только во всевозможные карточные, но и в домино, в лото, в утомительную «монополию», в экзотические «маджонги» и даже иногда в шахматы.

В шахматы, впрочем, было неинтересно, потому что Серов всех побеждал, даже если давал фору в коня или ладью. Зато он всегда был последним в детской игре «Зайчик, белка, черепаха». Это когда раскладываются в произвольном порядке картинки с изображением этих достойных существ, и их надо считать, но определенным образом: «Первый зайчик, первая белка, вторая белка, первая черепаха, второй зайчик, третий зайчик…» Пока не собьешься.

— Эх, как говорится, не судьба обломала — обломала печаль… — Николай провел ребром ладони по шее, демонстрируя, насколько его достала «житуха». — Вот где уже все эти Европы…

— А евро получать не устал? — прищурился Серов.

— Ну и что с них, с евро этих?.. Подтираться? Который год взаперти сидим и всех шугаемся.

— А мне нравится, — не согласился Дима. — Кровь бодрит. Да и интересно, в Европах-то.

— Микола, а может, ты просто сдрейфил? — криво усмехнулся Серов.

— Считай как хочешь, — упрямо мотнул головой Белое Сердце. — Вернемся в Португалию, беру расчет.

— И в свое Палкино, — хмыкнул Дима. — Навоз грести.

— Не в Палкино, а в Копалкино! — взволновался Николай, — сколько раз поправлять, блин!

Серов промолчал. Нужно сегодня же рассказать Демьянычу о настроениях Николая. Что-то подсказывало Серову, что не доедет парень до своего Палкино-Копалкино. Шеф явно жаждал крови.

— Там сейчас мужики неплохо живут. Кто не пьет. Мне мать писала.

Николай не стал уточнять, что не пьют в Копалкино мужиков десять, если считать малых детей и дряхлых стариков.

— Так ты ж к французским винам привык… — напомнил Димон.

Это есть. Николай даже уже научился распознавать отдельные сорта по вкусу. Никогда бы за собой такого не представил. Переходить с «Сент-Эмильона» на бормотуху и жидкость для очистки стекол — ломает, конечно.

Но можно ведь и в деревню вино привозить. Если дело нормально поставить, все Копалкино под себя положить — бабосы будут.

— И к разнообразным женщинам, — добавил Сергей.

И это правда. В «прошлой жизни» грубоватого Николая женщины своим вниманием шибко не баловали. Поэтому, когда на португальскую базу завозили телок, Николай предпочитал лучше впопыхах, но попробовать как можно больше. Очень уж его удивило, насколько многообразен мир женской анатомии…

— Обойдусь, — упрямился Николай. — Дом отцовский в порядок приведу. Пока деньги есть. Скотину куплю. Женюсь…

— На доярке, — уточнил Серов. — И начнете с ней на путевку в Турцию копить…

— Таблетки пора, — сказал Дима, косясь на дверь, за которой продолжалось уханье.

— Пора — так стучи! — скомандовал Серов. Уханье закончилось. Раздался непонятный звук. «Дзын-н-нь!»

Троицкий ухитрился разорвать эспандер.

Один жгут взвился к потолку, едва не полоснув по глазам.

Осторожнее надо, осторожнее. Во всем осторожнее.

Как это он так облажался ночью? Или не облажался? Кто-то был в коридоре?

Но ведь Димон выходил, искал. Не мог же Димон обмануть? Бред какой… Демьяныч сжал кулаки. Голова болела.

Нужно что-то делать. Ну понятно, заканчивать с виски. А еще что? Надо кончать с этой историей. Сегодня же. Хватит слушать ментов.

Один из них тут же проявился телефонным звонком.

— Слушаю, — недовольно буркнул Троицкий.

— Михаил Демьянович, это Плахов, — раздался уже знакомый (к сожалению) голос. — Посмотрите в окно. Только аккуратно.

Троицкий осторожно выглянул из-за тяжелой коричневой шторы и выругался. Что за фигня. Прямо под окнами шарахается туда-сюда Хомяк в идиотской шляпе. Ладно в шляпе — с ружьем в чехле. И с каким-то еще пакетом, как из продуктового магазина. Хрен знает, что там в пакете. Совсем оборзел.

— Черт! Как он пронюхал? — взревел Троицкий. — А вы где, Плахов, мать вашу?! Вы его пасти должны!

— Обижаете, Михаил Демьянович. Мы рядом.

Действительно: прямо у входа стояло такси с тонированными стеклами. Там, надо полагать, и находились питерские оперативники.

— Ладно, караульте…

Троицкий задумался. Значит, так. Пора принимать решение. Хорек… то есть Хомяк может не знать заказчика? Насрать пока с высокой колокольни. Кто ему ружье принес и «Олимпию» выдал — это он знает. И сегодня же расскажет. А через этого типа с оптикой и на заказчика выйдем.

Троицкий, толкнув сунувшегося в дверь Диму, выскочил в гостиную. Таблетки посыпались на пол.

— Хомяк под окном бродит, — сообщил Троицкий. — С волыной.

Серов и Николай подскочили к окну.

Дима собирал с ковра таблетки, соображая, вытереть их или вымыть под краном? Лекарств было наперечет, выбросить нельзя — во Франции такие не продавались.

Абеля Шмабеля разбудило солнце. Добралось до окна в его номере, ударило в глаза.

Он сладко потянулся, сделал пару утренних затяжек, повалялся расслабленно, вспоминая вчерашний день. Как нервничал перед премьерой, как боялся провала, как ловил во время сеанса дыхание зала, как почувствовал, что зал пленен и дышит в такт фильму… Как выступал потом на прессухе, не помня себя, как сбежал, отключив телефон, бродить анонимно по городу, как любовался на пляже огромной луной, как встретил Кристину…

Как увлекся ее рассказом о романе русского поэта с американской танцовщицей. Какая странная история: оба они погибли от удушения. Ее шарф намотался на колесо автомобиля, а поэт просто повесился. Абель сразу решил, что из этого может получиться неплохой сюжет для фильма. Только надо перенести действие в Палестину, а балерину сделать израильтянкой…

И самой Кристиной он тоже увлекся, ее взбалмошными жестами, певучими интонациями, идущей откуда-то изнутри знойной энергией. Как-то само собой они оказались в ее номере (Абель еще успел подумать о десятках журналистов, которые наверняка ждут нового героя у его отеля), и как все потом было хорошо и замечательно, и как он любовался Кристининой пластикой, и подумал, что она вполне могла бы сыграть в каком-нибудь эпизоде…

— Кристина, а ты не пробовала сниматься в кино?

— В смысле? — с какой-то странной интонацией спросила девушка, сбрасывая его ладонь со своего полного теплого бедра.

— Ну… видишь ли, в чем дело… Я тебе не сказал, но на самом деле я кинорежиссер…

Лицо Кристины исказила гримаса ярости, она отбросила одеяло, вскочила и стала осыпать Абеля ударами подушкой, приговаривая:

— Сволочь! Скотина! Все такие! Подлец! Вон! Все мужики!.. Вон! Вон!

И выгнала его на улицу среди ночи. Недаром говорят: загадочная русская душа.

Абелю раньше не приходилось с ней сталкиваться, с русской душой. Он читал Достоевского, и ему казалось, что все это несколько нарочито. Что так не бывает.

Теперь он понял: и впрямь загадочная.

Абель пожал плечами, еще раз попытавшись объяснить себе Кристинино поведение, потом подумал, что и это — неплохая тема для фильма.

О русской женщине, которая ненавидит кино. Потому что верит в Достоевского.

Потом вздохнул и включил телефон. Первый звонок раздался в ту же секунду. Звонили из Квебека, из журнала молодежной ассоциации франкоговорящих канадских мусульман. Просили дать интервью о перспективах сотрудничества кинематографистов с ортодоксальным исламом.

Мировая слава началась.

Восемь шагов в одну сторону, восемь в другую.

Восемь в одну, восемь в другую. Пусть смотрят, как вольготно-беззаботно он вышагивает по мостовой.

По расчетам Егорова, как раз восемь глаз должны были за ним наблюдать из окон третьего этажа отеля «Олимпия».

Контраст между деланной беззаботностью и серьезностью цели (все же убивать пришел!) должен произвести впечатление на публику.

Может, и впрямь стоило стать артистом? — подумал Сергей Аркадьевич. Такие вдруг открылись таланты. Играл бы сейчас в этом… в БДТ. Короля Лира. Или в сериалах.

Или — пришла в голову дерзкая мысль — снялся бы в фильме Троицкого в роли Троицкого. И приехал бы сейчас в составе делегации на Каннский фестиваль! Во-первых, попадал бы на просмотры. Во-вторых, это к нему бы, а не к Белову, пришли бы Рогов и Плахов воровать билеты! Он бы уж им показал!..

Мысль эта так рассмешила Сергея Аркадьевича, что он захохотал в голос.

«Рыгочет еще, зараза», — удивился за шторой Троицкий.

Мимо пробежала девочка-японка в короткой юбочке, белых школьных гольфах и с двумя поросятами на поводке.

«Свиньи опять, — заметил Серов. — Сумасшедший город».

Подъехало такси, из него вышел Анри Перес. Егоров едва успел придать своему лицу серьезное выражение.

«Все в сборе», — резюмировал Троицкий.

Девочка с поросятами пробежала обратно, едва не сбив с ног Анри.

— Осторожно, — заботливо предостерег Егоров агента. — Сегодня в Каннах особенно много поросят. Возможны эксцессы.

— Доброе утро, — Анри протянул руку. Хотел объяснить Сергею Аркадьевичу, что поросята имеют отношение к сегодняшнему премьерному просмотру, но сообразил, что это растравит русскому коллеге недавнюю рану. И потому выкрутился: — С древних времен принято водить по каннским улицам молодых поросят, как символ невинности и весны…

— Хороший символ! — воскликнул Егоров. — Очень точный! А вот наша исконная матрешка — символ дружбы и бесконечности… Позвольте передать еще одну вам и одну вашему комиссару. В знак благодарности и респекта… Или, как говорят у нас в Петербурге, уважухи…

Тут Егоров извлек из пакета и протянул агенту Пересу две матрешки.

«Блин», — ругнулся Троицкий. На самом деле, он сказал другое слово, но на такую же букву.

— Спасибо, коллега из далекой родины, — растерялся Анри.

— Не за что! И вот ружье, вам спасибо. Хорошо стреляет! Рыбы в панике. Очень хорошее ружье! Возвращаю в целости и сохранности.

— Уже наохотились? — удивился агент.

Анри вообще не слишком понял смысл сегодняшней суетливой встречи, но у него самого было неотложное личное дело, а потому он не был склонен вникать в детали.

— Да, все великолепно.

— Можете еще у себя оставить. У нас рыбы много, всю не перебьете… К чему такая спешка?

— Есть дела посерьезнее, — Егоров сделал строгие глаза. — Поэтому и встречаемся здесь.

— Да, вы сказали, — напрягся Анри. — И что же?..

— Звонил Плахов из Петербурга. Получены новые сведения о Троицком. Очень для вас важные…

— Какие сведения? — удивился Анри.

Если честно, Троицкого из своей жизни он уже вычеркнул. Как и Плахова с этим вторым… Хамом-коротышкой. И с нетерпением ждал минуты, когда можно будет вычеркнуть последнего русского полицейского.

— Не сейчас, — перешел на шепот коллега. — Встретимся завтра в семь утра возле маяка. Сами все увидите.

— Почему завтра? — нахмурился Анри. Ему и самому было удобнее завтра, но…

— Я подробностей не знаю. У Троицкого назначена на это время серьезная встреча. Только бинокль захватите.

Егоров показал руками бинокль. Но не повертел сложенными в колечки пальцами на уровне глаз, как это сделал бы любой нормальный человек, а совершил обеими руками замысловатые пассы на уровне груди.

«Чего это он?» — нахмурился Серов.

«Объясняет, как матрешки работают, — буркнул Троицкий. — Мне объяснит сегодня».

Коллеги радостно переглянулись, будто спрашивая друг друга: не ослышались ли. Кажется, шеф решил действовать.

— Буду обязательно, — кивнул Перес. — Так что с ружьем? Оставить, может?..

Анри не хотелось мотаться сегодня с ружьем. Матрешки эти еще бессмысленные… Можно одну подарить Сусанне.

— Мерси, не надо, — твердо отказался Егоров. Анри пожал плечами.

Мимо промчались пять японских школьниц — каждая с парой поросят на поводке.

— Сюда, значит, рыба любая, а отсюда — вода пресная. Пей — не хочу. Хоть запейся!

Покоритель океанских просторов Пастухов с гордостью продемонстрировал телеведущему Сергею Шалашову собственноручно изготовленный прибор. Оператор, сам большой любитель технических новинок, снимал агрегат с живым интересом. Но Шалашову прибор не глянулся.

— Жалко рыб-то… — с легким укором заметил тележурналист.

— А меня не жалко? — расстроился Тимофей. — Если я за тыщу километров от порта, мать-перемать, без пресной воды останусь, так я просто, видишь ли, умру. Рыб тебе жалко, а русского человека нет?..

В глубине души Шалашов и впрямь сочувствовал рыбам больше, чем бородатому путешественнику. Этого странного человека никто не заставлял пересекать эту самую Атлантику. Сам вызвался. А рыбы там — у себя дома, плавают себе, никому не мешают и ни в чем перед Пастуховым не виноваты… Но вслух Сергей этого говорить не стал. Ему было нужно снять сюжет.

— Жалко, и вас, конечно… Всех жалко. А вот скажите, Тимофей, почему ваше грандиозное эксклюзивное путешествие берет старт именно в дни Каннского фестиваля?

— А спонсорье так захотело, — махнул рукой Пастухов. — Мне-то ведь по барабану… Я бы даже сказал: до сиреневой звезды!..

Шалашов поморщился:

— Тимофей, Тимофей, прошу прощения… Я не могу это дать в эфир — «спонсорье», «по-барабану»… У меня очень культурная программа, одна из интеллигентнейших на нашем телевидении! Может быть, вы что-то скажете о празднике кинематографа, о родстве искусства и… хм… тяги к приключениям?

— Я и фильмов-то не видел ни одного. Не люблю я кино.

— Совсем? И по телевизору не смотрите?

— По телевизору я игры люблю на ум.

— Какой Наум? — не понял Шалашов.

— Ну, на сообразительность. «Сто к одному» там, «Что? Где? Когда?», «Как стать миллионером»… Недавно загадали слово «перидромофилия».

— Какое? — зарделся Шалашов.

— Перидромофилия. Это коллекционирование железнодорожных билетов, а не то что вы решили…

— Ммм… да… Ну вы и скажете, Тимофей! Я вовсе так не решил. Вернемся к фестивалю!.. Может быть, дело в контрасте? Здесь суета, тысячи пестрых лиц, ярмарка тщеславия, а в океане — тишина, пустота, никого нет… И никакой ярмарки.

— Может, и так, — равнодушно зевнул Пастухов. Его утомил этот пустой разговор. — Говорю, фиолетово мне, мать-перемать! Сугубо перпендикулярно!

— Тимофей, что же нам делать? — расстроился Шалашов. — У нас через полчаса выход в эфир…

— Так вот покажите в эфире аппарат! — оживился Пастухов. — Очень оригинальная и простая конструкция. Как все гениальное. Сюда вот засылаете рыбу…

— Серега, а чё, давай покажем, — поддержал покорителя стихий оператор, которому давно надоели однообразные интервью с мордастыми людьми во фраках. — Прикольная штукенция.

— Господа, но у нас передача не про рыб, а про кино! — рассердился ведущий. — Не морочьте мне голову!

— Иная рыба, знаете ли, круче любого кино… — загадочно изрек Тимофей.

Возразить было нечего.

— Ну что там у вас?.. — недовольно буркнул Троицкий, услышав в трубке голос Плахова.

— Следуем за вторым, за плешивеньким, — сообщил Игорь. — По ходу дела расскажем, Михаил Демьянович. А ваши пусть дуют за Хомяком.

— Хорошо, — согласился Троицкий.

— Только не трогайте его.

— Как договаривались… — Троицкий криво улыбнулся. Хватит, додоговаривались. Того и гляди матрешку под задницу схлопочешь. Только ментов в свои планы посвящать не следует.

— Быстро за Хомяком!.. — скомандовал Демьяныч Николаю и Диме, отрубая связь.

— Понял, — осклабился Дима. — Сюда его?.. Кажется, сегодня, наконец, будет потеха. Не все ж в дурака играть… с другими дураками.

— Не сюда, Белое Сердце, а на яхту. Соображать надо. И не сейчас, а к вечеру. А пока просто пасите. Контакты фиксируйте. Посмотрим, чем он займется…

Дима и Николай бодро выскочили из «Олимпии».

Хомяк, неторопливо помахивая пакетом и не оглядываясь, медленно двинулся в сторону набережной. Купил мороженое, не торопясь съел его, присев на скамейку.

Дима и Николай прятались за пальмами. Диме тоже хотелось мороженого, но Хомяк, словно издеваясь, расположился со своим фисташковым шариком прямо перед лотком. Съел, вытер руки о штаны и побрел дальше. Остановился у туристической подзорной трубы, бросил монетку и долго высматривал что-то в заливе.

— Сто пудов, на яхту смотрит, — процедил сквозь зубы Николай.

— Ясное дело, — сплюнул Дима. — Щас бы разбежаться — и пендаля ему под жирный зад.

— Потерпи, — плотоядно улыбнулся Николай. — Вечером все тебе будет…

Молодыми людьми овладело приятное возбуждение. Как охотничьими собаками, которые вот-вот догонят и всласть потерзают зайца. Только клочки полетят по закоулочкам…

— Да вот то-то и есть, что слишком жирный, — с сомнением заметил Дима. — Не похож на киллера.

— Отъелся на иностранных заказах…

— А в пакете у него, думаешь, матрешки?

— Уверен.

Хомяк, наконец, оставил трубу. Когда он отошел на достаточное расстояние, Николай быстро подошел к прибору, бросил, не трогая его, евро в щель, наклонился к окуляру… В глаза, естественно, бросились большие буквы «Мрия».

— Ну, шакал… — цыкнул Белое Сердце.

Тем временем такси, в котором сидели Плахов с Роговым, следовало по узким улочкам Канн вслед за автомобилем агента Переса.

— Только вот что мы Демьянычу про Анри скажем? — рассуждал вслух Рогов. — Не сказать же, что упустили. Тогда конец операции.

— Подожди паниковать, — рассудительно заметил Плахов. — Посмотрим, куда он…

Машина долго ехала через весь город, пока не остановилась в пустынном квартале, куда Вася с Игорем еще не забредали. Припарковавшись у супермаркета, Анри двинулся в глубь квартала. «Убойщики», нацепив для маскировки маски поросят, которые с утра раздавали на набережной ввиду рекламы все того же мультфильма, со всей осторожностью следовали за ним. На тихой улочке Анри огляделся.

— Глянь туда, — шепнул Игорь. — Кактус на балконе. Точно такой же. Никак еще одна конспиративная…

— Повезло…

Из-за угла на Анри наскочила худая длинная брюнетка. Заверещала на всю улицу:

— Анри, мон амур, чтоб ты сдох, как собака!.. Где ты шляешься?! Я шатаюсь здесь уже двадцать минут, словно парижская прошмандовка…

— Тише, Сусанна, тише, — стал успокаивать Перес брюнетку, оглядываясь по сторонам. — Что ты горланишь на всю улицу?

Он увидел поросячьи пятачки и вздрогнул.

— Анри, сладкий хрен, ты уже совсем! Боишься рекламных свиней, тупое чудовище! Пойдем скорее наверх, я вся иссохла! Ты знаешь, этот ваш Жюль оказался таким грязным животным…

Анри и брюнетка скрылись в подъезде.

— Запиши адрес, Вася, — довольно потер ладони Плахов. — И поехали, надо еще с Тимофеем поговорить…

Офис конторы по продаже волшебного бальзама обнаружился в бизнес-центре «Оптимальный», недалеко от Летнего сада. Еще полгода назад здесь была общественная баня, в которой Жора в прошлом неоднократно спасался, когда отключали горячую воду. Так себе была баня: старая, не слишком гигиеничная, но все же…

И когда успели бизнес-центр отгрохать? Белые стены, все сверкает, кругом зеркала.

В приемной сидел за столом молоденький клерк в наушниках. Закрыв глаза, неслышно подпевал неведомому певцу. Любимов подождал с минуту. Клерк глаз не открыл, а напротив — стал вдруг энергично раскачиваться в такт музыке. Судя по судорожным движениям, это был какой-нибудь рэп.

«Наркоман, что ли, — подумал Жора. — Или бальзама своего нажрался».

Тронул клерка за плечо. Парень очнулся, мгновенно принял деловой вид, снял наушники и поздоровался:

— Вы за бальзамом?

— Да, знаете, хотелось бы… — усмехнулся Любимов. — Вечной молодости.

— И вы ее достойны! — по-рекламному выкрикнул парень. — Вам сколько бальзама? Какого эффекта хотите?

— Ну… а какой максимальный?

— А вот посмотрите на меня, — привстал вдруг юноша. — Мне тридцать лет. А выгляжу на девятнадцать. Вот это эффект!..

Любимов крякнул. Такого наглого вранья он не ожидал.

— Паспорт показать? — словно бы уловил клерк его сомнения.

— Верю-верю… — Жора сам не объяснил бы, почему отказался от удовольствия созерцания клеркова паспорта. Видимо, профессиональный гипноз. — А сколько для такого эффекта надо?..

— Полный курс рассчитан на год. Потом, после перерыва, еще. Упаковки хватает на месяц.

— И почем она? — уточнил Жора.

— Сто долларов. Оптом — скидка. До пятнадцати процентов в зависимости от количества.

— Спасибо, мне в розницу… Только бы подробней узнать, что это за корень.

— Прованский корень жизни, — фальшивый юноша вновь привстал и произнес эти слова настолько торжественно, будто бы по меньшей мере анонсировал появление в бальном зале особы царских кровей.

— Майонез не из него делают?

— Прованс — это такая местность на юге Франции, — не поддался на провокацию клерк. — А корень там, в горах, растет.

— Один? Без цветка? — напирал Любимов.

— Почему, с цветком, — менее уверенно ответил клерк.

— И как он называется?

— Прованский корень жизни!

— А по науке?

— Не знаю… Я же не ботаник… Мы только корни получаем.

— Тогда, может, шеф знает? — Жора кивнул на дверь с надписью «Генеральный директор». — Название корня по науке?..

— Вряд ли… А вы, собственно, кто? — клерк заподозрил неладное.

Жора вытащил удостоверение, сунул юноше в глаза:

— Сотрудник «Красной книги». Есть сигнал, что вы используете растения, которые запрещено собирать. Исчезающие виды…

Егоров доедал луковый суп. Без особого удовольствия, но и без отвращения. Никаких сомнений — вещь куда более съедобная, чем устрицы или, боже упаси, кал морского ежа. То есть даже не так: в отличие от устриц или ежа, ПРОСТО СЪЕДОБНАЯ вещь. Ежа с устрицами просто есть нельзя. А луковый суп можно.

Но, в общем, вряд ли нужно.

Взяли луковицу, положили в кастрюлю, сварили, сверху бухнули кусок хлеба и еще сыр на него. И все. И продают за семь с полтиной. Жулики. Что за народ!..

Дима и Николай, впрочем, согласились бы сейчас и на луковый суп. Они не успели с утра позавтракать, а теперь вот уже полдня шатались за Егоровым. Дима, пока Хомяк набивал утробу, вызвался сбегать в «Макдональдс» за гамбургером.

В этот момент в кафе появилась Кристина.

Завидев Сергея Аркадьевича, бросила иронически:

— А-а, это опять вы, господин киношник?..

Егоров смерил ее отсутствующим взглядом. С удовлетворением отметил, что не испытывает никаких особых эмоций. И что он в ней нашел? Задница слишком большая. Нос какой-то кривой. Морщины. Глаз, похоже, косит. И вообще: ощутив себя актером, он научился управлять своими чувствами.

— Мадам, — ответил рассеянно, — вы меня с кем-то спутали…

Он оставил на столе восемь евро мелочью и вышел на улицу.

Николай бросился к Кристине:

— Девушка, а кто это? Очень лицо знакомое.

Кристина критически оглядела Николая, но снизошла до ответа:

— Очень странный тип. Типа, шизик. Сергей зовут. Сначала ко мне клеился. «Я, — говорит, — гость фестиваля, кино снимаю…» А сам по фальшивому билету во Дворец полез. Врет как сивый мерин…

Николай только в затылке почесал. Эта информация еще больше запутывала дело.

Вернулся Дима с гамбургерами, и охранники Троицкого быстро припустили вслед за Хомяком, который, впрочем, вновь никуда не торопился, а брел себе вальяжно в сторону пляжа.

А Кристина заказала кофе, взяла со стола газету… Икнула. На самой первой странице был портрет того самого Абеля, который нынешней ночью едва не… совсем чуть-чуть… которого она сама выгнала из своего номера…

Заголовок гласил: «Новая звезда мирового кинематографа провел ночь неизвестно где».

Кристина замычала. Она-то знала, где провел ночь «новая звезда». И как именно «звезда» хотел, но не смог эту ночь провести.

Кристина уронила голову на столик и заплакала. Но быстро взяла себя в руки. Может быть, еще не все потеряно?.. Она шла по набережной и лихорадочно размышляла: Канны город маленький, Абель еще здесь, нужно его найти, извиниться… Его адрес знают в оргкомитете фестиваля…

И вдруг она услышала его имя. Остановилась. Прислушалась. Ее обогнали двое мужчин. Известный питерский телеведущий Сергей Шалашов и молодой розовощекий человек.

— Итак, Николенька, — размеренно вещал Шалашов. — В продолжение нашего разговора о публичности. Вот пример Абеля Шмабеля. С ним еще ничего не произошло. Может быть, он еще и не получит никаких призов. Однако одна сенсационная премьера — и каков результат!..

— Какой?.. — испуганно спросил Коля.

— А такой, — назидательно сказал Шалашов, — что сегодня с утра в бюро фестиваля пришли уже четыре женщины, которые требовали срочно найти Абеля, потому что они либо беременны от него, либо собираются забеременеть, либо получили от него предложение сниматься в следующем фильме. Либо еще с какой искрометной фантазией…

— И что же делают с ними в бюро фестиваля?

— Как что, Николя?.. Естественно, вежливо посылают на…

Кристина не дослушала, на что посылают женщин с искрометной фантазией. Она сбросила туфли на высоких каблуках и рванула по улице с криком — «Фена не-ет! Билетов не-ет! Режиссера не-ет!».

Из-под ног ее в ужасе пырскали рекламные поросята.

Свернув в старый город и выбрав улицу пооживленнее, Хомяк подошел к телефону-автомату. Оглянулся, но слежки не заметил. Засунув в щель телефонную карту, он начал набирать номер.

— «Профи», — с уважением заметил Дима. — С мобильника не звонит… Подойду, может, чего услышу.

Ловко спрятав лицо, он пристроился к соседнему таксофону. Снял трубку. В кабинке было наклеено три флаера. Один изображал хохочущий череп с рожками и приглашал на концерт тяжелого металла. Второй рекламировал секс по телефону. Третий призывал к легализации марихуаны. «Культурная страна, казалось бы…», — вздохнул Дима.

Хомяка было хорошо слышно.

— Да понял я, понял… Ты матрешку зарядил? Отлично… Не волнуйся, никуда он от нас не уйдет, не таких работали. У меня тут идея одна появилась. Сразу двух зайцев убьем. Но это не по телефону. Давай завтра утром на маяке. В семь часов. Кое-что покажу. Матрешку пока не бери, лучше бинокль… Да, да. Обязательно. Все, до встречи.

Хомяк повесил трубку и вновь двинул к набережной.

— Достал, боров! — прошипел Николай. — Пляж — набережная — город, город — набережная — пляж… Шарахаемся весь день, как неваляшки.

— Надо шефу отзвонить, — озабоченно перебил его Дима.

— Отзванивай, блин. Тебя на доклад позовут. А мне так за этой свиньей и ползать… Смотри-смотри!.. Своего признал!

Хомяк остановился посреди площади и чесал за ухом очередное розовое существо с бантиком и пятачком.

В кабинете директора фирмы по продаже чудодейственного бальзама Хлестова висел живописный портрет самого директора Хлестова. Хлестов был изображен на фоне Зимнего дворца, а главное — рядом с нынешним губернатором. Хлестов был нарисован похоже, губернатор — не очень. И на картине, и в жизни у Хлестова была большая нижняя губа и весьма спесивое выражение физиономии.

С чем-то подобным Любимову уже приходилось сталкиваться. Несколько лет назад брали одного крупного жулика, так у того дома висели аж три картины: жулик в обнимку с Гусинским и с Березовским, жулик в обнимку с Гайдаром и Чубайсом и жулик в обнимку с Пугачевой и Гребенщиковым.

На недоуменные вопросы оперативников ответил: «С Гусем и Березой — потому что я тоже еврей, с Гайдаром и Чубайсом — потому что я тоже либерал, а с Пугачевой и БГ — потому что тоже Борисович…»

И пока опера переваривали замысловатую логику, добавил: «Да и петь, признаться, люблю».

— Встречались?.. — глянул Жора на портрет.

— Бывает… — небрежно кивнул директор. — Изредка…

— Ну-ну… А по существу дела что-нибудь скажете?

— Извините, товарищ майор, но я вам ничего объяснять не обязан. Это наш бизнес. Есть официальная лицензия. Можете почитать. Вот… Есть все сертификаты. И от СЭС, и от Академии наук…

— Говорите, в Провансе растет? В горах? — уточнил Любимов.

— Да, в горах, — подтвердил Хлестов. — На высоте тысяча метров.

— А название не подскажете?..

— Извините, это наше ноу-хау.

— А я ведь из «убойного» отдела, господин Хлестов.

— И что?

— А то, что от вашего ноу-хау уже несколько человек скончались. Думаете, почему я здесь?

— Как это скончались? — опешил Хлестов.

— Обыкновенно. Были живыми, а стали мертвыми. «Жмуриками», вы уж извините за профессиональное выражение. И все, по словам родных, ваш бальзам употребляли.

Любимов взял со стола директора пузырек с бальзамом и стал внимательно изучать. Повертел, почитал этикетку, посмотрел на просвет…

— У нас что хочешь употребят, — нашелся Хлестов.

— Эти — не ханыги, — покачал головой Любимов. — Вполне приличные люди. Владелец парикмахерской, директор книжного, видеопират… Одна дама из районной управы — правда, из бухгалтерии… Как у вас тут сказано?.. Остались вечно молодыми.

— Мы-то здесь при чем? — занервничал Хлестов, перекладывая с места на место лицензии и сертификаты.

— А при том, что у всех в крови обнаружен яд. Один и тот же. Прокуратура возбудила дело. Так что шутки в сторону.

— Но этого не может быть… — пролепетал Хлестов. Спеси как не бывало.

— А чем докажете?

— Чем… А докажу! — Хлестов нажал на кнопку селектора.

Троицкий барабанил пальцами по столешнице, внимательно слушал. Лицо у него было сосредоточенное. Он уже принял решение, и, как всегда в такой ситуации, внутри как-то все подобралось и улеглось на свои места. И даже голова перестала болеть.

— Так и сказал, — докладывал Дима о разговоре. — Матрешку зарядил, убьем двух зайцев, никуда, мол, он от нас не денется. Что-то они задумали, Демьяныч. Завтра в семь утра на маяке «стрелку» забили.

— Мы тоже это слышали, — важно подтвердил Рогов. — Про семь часов. Так что надо нам сегодня выспаться… Адрес, где второй завис, на всякий запишите: улица Гамбетта, 14…

Троицкий внимательно посмотрел на Рогова. С неопределенным выражением каменного лица. Словно усомнился, что питерский опер способен притаранить адрес…

Рогов выдержал взгляд.

— Похоже, он местный, — описал Плахов Анри. — Из эмигрантов. Акцент сильный. Тормознул на заправке, и там внутри чего-то «перетирал» с двумя русскими. Не удалось толком услышать. Но что-то говорил про полицейский жетон…

— К маскараду готовятся? — недовольно пробурчал Серов.

— Сколько же их здесь?! — ударил кулаком по столешнице Троицкий. — Уже минимум четверо! Взвод прислали, твою…

Резко встал, сходил на кухню, вернулся со стаканом, наполовину наполненным виски. Его возвращения ожидали в полной тишине.

— Уже не знаем, — продолжил Плахов. — Мы думали, он один.

— Нам всех не перекрыть. Сил не хватит, — вздохнул Рогов.

— И что ж мне теперь — пули дожидаться? — Троицкий пристально оглядел Плахова с Роговым.

Непонятные гуси питерские… Может, блефуют? С другой стороны, двоих врагов он сегодня благодаря им будет… иметь.

— Не хотелось бы… — Плахов изобразил что-то вроде улыбки.

— Ты что, Демьяныч? — возмутился Серов. — Да мы их самих переколбасим! Только скажи.

— Так вот господа опера против таких методов, — иронически протянул Троицкий.

Ему было уже все равно, за что и против чего господа опера.

— Вы и нас поймите, Михаил Демьянович… — возразил Игорь. — Мы же не можем участвовать…

— И не надо. Вас никто и не приглашает, — сказал как отрезал Серов. — Мы вас потом позовем. Когда признаются.

— А если переборщите? Тогда и признания не понадобятся.

— Мы же не звери… — успокоил Серов с какой-то особенной интонацией.

И все они расхохотались — и Серов, и Николай, и Дима, и сам Троицкий — в тон своим коллегам. Что-то знали они об этой фразе, произносимой с этой именно интонацией. Что-то такое, что делало их единым целым.

Игорю и Василию было не слишком приятно слышать этот смех. Им давали понять, что они здесь — не просто чужие, а совсем чужие.

— Ну как? — отсмеявшись, Троицкий повернулся к Игорю.

Плахов помедлил, пожал плечами: другого выхода нет. Василий сделал вид, что хотел что-то добавить и возразить, но осекся. Наступила тишина, в ходе которой Троицкий допивал виски.

— То есть утром на маяке? — уточнил Плахов. — Сразу обоих?

Троицкий лишь мрачно кивнул. Голова вновь заболела. И как-то сильно и резко, словно наверстывая за то время, пока не беспокоила.

— Таблетки не пора?.. — глянул Троицкий на Диму.

— Полчаса еще, шеф, — виновато ответил охранник.

— С-сука…

— Есть отличное средство, — встрял Рогов. — Попробуй, все как рукой снимет.

— Какое еще средство? — простонал Троицкий.

— Прованский корень жизни. Из него бальзам на спирту делают, но можно и так. Я в Питере пробовал, — вдохновенно врал Василий.

— И где его взять? — хищно спросил Серов.

— Здесь, в местных горах растет. Вроде женьшеня.

— Что же, мне в горы лезть? — криво усмехнулся Троицкий.

Рогов казался ему чуть-чуть дурачком, но надо же, адресок-то добыли… И потом: он был в таком положении, про которое говорят — хватается за соломинку. Надо испробовать все средства. Народная медицина иногда очень даже помогает. Он сам был однажды свидетелем, как некий грязненький задохлик с козлиной бородкой за полчаса снял с груди бывшего партнера Троицкого Крокодайла Выборгского чудовищный ожог. С помощью какой-то мази на основе крапивы и мочи…

Крокодайла, правда, через три дня все равно уконтрапупили, но это уже другая история.

— Не надо в горы, — пояснил Рогов. — В Антибах на рынке можно достать. Я хотел, но мужик, который корнями торгует, — ни в какую. Цену набивает, поганец.

— Где его найти? — Сергей уловил желание шефа и уже почти собрался в дорогу.

— Демьяныч, не волнуйся, мы щас сгоняем… — кивнул Серов. — Только на пару слов…

Они вышли на кухню, Серов плотно прикрыл за собой дверь.

— Демьяныч, что с киллерами? Правда, что ли, ждем семи утра?

— Разбежались, — хмыкнул Троицкий. — Сегодня с обоими надо потолковать. А если что — завтра в семь по нашему сценарию кино разыграют.

«А хотел бы я, например, жить вечно? — задумался Любимов. — Старикам-то несладко приходится. Все болезни вываливаются, кости ноют… В семьдесят лет многие уже как развалины. А в двести что будет? А в триста?..»

На днях они сидели с Максом Виригиным в скверике на Шестой Советской, пиво пили. Там такой квадратный скверик, а в центре лавочка. Очень удобная для оперативного наблюдения: все подходы просматриваются. Оперативных целей, кроме пива, у них, правда, никаких не было, но все равно было удобно. И вот сидят, пьют, а мимо ковыляет старушка. Приветливая такая старушка. В платочке в горошек. Остановилась.

— Молодцы, мальчики! — одобрила. — Пиво пьете! Молодцы! Погода хорошая, весна, скоро лето, надо пиво пить!

И поковыляла дальше.

Макс с Жорой смотрят: наискосок идет полная женщина с тяжелыми пакетами из продуктового магазина «Дикси». Продукты там так себе, но зато дешево, что для рядового петербуржца — дело совсем не последнее. Купила, значит, жратвы на большую семью, прет домой. Навстречу ей приветливая старушка в платочке в горошек. Что-то этой женщине сказала. Женщина поравнялась с Жорой и Максом и давай эту старушку в платочке ругать:

— А! Чё говорит-то, а! Ей, говорит, восемьдесят лет, и, говорит, ноги не ходят. А! Вы гляньте — прет как лошадь! А! Нет, вы гляньте! Прет как лошадь! Корова! Ноги, говорит, не ходят! Это у меня ноги не ходят, а мне пятьдесят пять! У меня матери семьдесят пять, она из дома не выползает! Только до туалета! А этой восемьдесят — ноги, говорит, не ходят! Да вы гляньте, гляньте — прет как лошадь!

И смешно, и грустно… Нет, вечно жить не следует.

Очередной пузырек из-под бальзама вечной молодости директор Хлестов запустил в портрет. Удачно — не в губернатора попал, а себе по лбу. Портрет покосился. Хлестов тоже покосился. Лег щекой на стол, высунул язык.

На столешнице — полдюжины пустых бутылочек из-под бальзама и одна еще не распечатанная.

— Ну, что я вам говорил… — язык Хлестова ворочался еле-еле. — Третий час, а я еще жив… Не могли они от бальзама окочуриться. Прованский корень — это сила в членах… И вечная молодость… Хотя и без закуски…

Директор икнул так, что портрет упал со стены. Хлестов в кресле на колесиках подъехал к портрету, поднял, но вешать не стал. Поставил — почему-то лицом к стене.

На глазах — как на то рассчитывал Жора — директор почему-то не молодел.

— Так ты мало еще выпил… — пожал плечами Любимов. — Погибшие по несколько месяцев лечились.

— Мало?! — Хлестов ухарски взмахнул рукой. — Хорошо, давайте еще…

Он решительно взял со стола еще одну бутылочку, примерился отвернуть пробку. Даже облизнулся, как кот. Вошел, короче, во вкус.

Любимов решительно протянул руку, забрал пузырек:

— Ладно, хватит. Готовый уже. Для экспертизы оставь.

— Может, не надо? — шмыгнул Хлестов. — Экспертизы…

— А как же уголовное дело? — нахмурился Любимов.

— Ну не могли они, не могли… «сожмуриться» от моего бальзама. Какой там, к черту, яд, — заскулил директор.

— Тогда объясни, что за корень, — приказал Любимов. Директор и впрямь был «готов»: во всех смыслах.

— Между нами?.. — директор заглянул майору в глаза.

— Конечно, — кивнул Жора.

— Больной прежде всего должен верить в силу лекарства… Согласны?

— Давай без демагогии, — строго сказал Любимов.

— Есть такая штука — плацебо.

— Как-как?..

— Плацебо. Она же фармакон. Тут в чем фокус… — директор икнул. — Слово есть, а штуки самой нету.

— А слово есть? — уточнил Жора.

— Именно! Слово есть, а вещи нет. Больному дается пустая таблетка, ну просто там, допустим, глюкоза. И говорят, что хорошо идет от поноса. Больной верит и излечивается. Чисто силой веры.

— Мошенничество, короче?

— Ну вы скажете… Древний способ! Это еще Гиппократ с Платоном придумали! Главное ведь результат. Так ведь?

Директор ни с того ни с сего вскочил, схватил картину и ловко нацепил ее на гвоздь. Видимо, слова «главное результат» ассоциировались у него с губернатором.

— А что за корень все-таки? — не унимался Жора.

— Валерианы… На спирту… С ароматическими добавками…

— Лихо, — удивился Жора. — А главное, название красивое.

— Я там отдыхал, в Провансе, — Хлестов мечтательно закатил глаза.

— Чего ж тогда так дорого стоит?

Жора попытался в уме прикинуть доходы мошенников. Хорошо устроились — затрат никаких, вреда от них тоже вроде никакого, а людям помогает. Во всяком случае, некоторым. У Любимова сосед по подъезду этим бальзамом вроде грипп вылечил.

— Для пущей веры… — пояснил Хлестов.

— М-да… А этот, — Жора кивнул, — безусый в приемной, он тоже в бальзам верит?

— Не, он знает что к чему. Давно работает.

— Значит, врет, что тридцать ему?..

— Правда, тридцать, — уверил директор. — У него и паспорт есть. Просто развитие замедленное.

— Понятненько… — Жора так и не решил, что ему делать с директором и всей этой конторой «по заготовке рогов и копыт». С одной стороны, явное мошенничество. С другой — людям польза. Надо, что ли, устроить медицинскую экспертизу. — Ладно, гуляй пока. Можно телефоном твоим воспользоваться? Коллеге в Прованс позвоню. Он там в командировке по этому делу…

— Конечно-конечно! — Хлестов угодливо пододвинул аппарат.

Картина снова грохнулась — на сей раз вместе с гвоздем.

— Арбуз, может, возьмем? — предложил Николай.

— Какой, на хрен, арбуз! — огрызнулся Серов. — Корень нужен… Это вот туда как-то, налево. Если оперу верить.

Рынок воображение потрясал, ничего не скажешь. Такой бы устроить в Копалкино. Со всей бы области народ приезжал. Со всего края.

Здесь — прикинул Николай — не менее тыщи мест. Если по пять евро с места в день… Нет, Копалкино в России, а не во Франции. Хорошо, по баксу в день. По одному ничтожному баксу. Тыща в день: ничего так себе. Для Копалкино — атомное бабло. А если по полтора бакса?

А дыни-то, дыни-то какие! В Португалии такие не растут!

— Серый, а может, дынь парочку? Ты только глянь, какие дыни!

Серов нехотя остановился, но дыни оглядел с интересом. Ослепительно оранжевые, размером с дирижабль. Продавец мгновенно протянул по куску на пробу. Сочные и сладкие, как в детстве.

— Ладно, — согласился Серов. — На обратном пути. Сначала дело сделаем.

Нашли продавца, которого описал Рогов. Скептически оглядели его с ног до головы. Не хочет русским корень жизни выдавать? Ну-ну…

— Что вам угодно, месье? — обеспокоился торговец.

— Прованский корень жизни, — внятно сказал по-французски Серов, четко выговаривая каждое слово, чтобы продавец не усомнился в серьезности его намерений.

Продавец, однако, усомнился:

— Но такого нет. У меня уже спрашивали.

— Да ты не стремайся — мы нормально заплатим! — успокоил его Серов.

— Это не меняет дела, — покачал головой торговец. — Такого корня нет в природе.

— Но бальзам-то из него есть… Продается в России.

Француз только развел руками. Вообще у него наготове было много шуток про русских, но над этими типами он решил особо не иронизировать.

— Ну, че он? — спросил нетерпеливый Николай. — Понтуется?..

— Темнит, гад, — мрачно кивнул Серов.

— Дай-ка я его… просветлю.

Николай взял продавца за грудки, тряхнул как следует пару раз. Спросил — по-русски, разумеется:

— Ты чего, мусью долбаный, по-французски не понимаешь?

— Месье, же не компренд па! — взмолился торговец. Дима постучал себя большим пальцем по лбу, а потом сделал то же самое с французом. Довольно больно.

— Ко-о-рень, мусье. Про-о-ванс. Андестенд? Или корень или во!..

Большой кулак Николая описал свистящую петлю прямо перед носом несговорчивого продавца.

— Мы знаем, что у вас есть корень, — пояснил Серов. — И советуем перестать ломать комедию…

О, эти русские… Пора было сдаваться, и продавец вздохнул:

— Хорошо, уважаемые, вы меня убедили. Но это будет дорого стоить.

— Ну? Сколько? — поторопил Серов.

— Пятьдесят евро за унцию.

— Другой базар, — Серов повернулся к Николаю. — Пятьдесят евро за унцию. Это примерно тридцать граммов. Че, как думаешь — взять унций десять? Или двадцать? Серый, бери пару кило! Чтоб надолго. Или что потом — из Португалии сюда гонять каждый месяц за этой дрянью?

Серов рассудил, что на сей раз Николай прав, и объявил продавцу, что готов купить два килограмма.

От удивления у продавца стала отваливаться челюсть, но усилием воли он ее удержал.

— Один момент…

Он сбегал на другой конец ряда к коллеге Пьеру, который единственный на рынке торговал каким-то эксклюзивным видом сельдерея. Пусть это и будет «корень жизни». Тем более что в каком-то смысле так оно и есть: растение весьма полезное.

— Порвут шланг, мать-перемать, или просрут!.. — ворчал Тимофей Пастухов.

Ему не слишком нравилось делать то, что он делал: отделять гофрированный шланг от рыбьего опреснителя. Во-первых, возись потом, пришпандоривай обратно. Испытывай снова. Новое сырье лови для испытаний. Рогов, правда, обещал «подогнать рыб по своим каналам», но верить ему… И что это еще будут за рыбы!..

Во-вторых, впрямь могут потерять или порвать. Бегай тогда ищи новый. А через два дня отплытие. Дел и без того невпроворот…

По совести сказать, дел у Пастухова никаких уже не было (ну так, два-три интервью), и помочь ментам он был вовсе не прочь. Просто он любил поворчать — и вслух, и про себя.

Тимофей опустил шланг в воду и прикрепил к борту. Один конец оставил на поверхности, чтобы воздух поступал. Удовлетворенно полюбовался своей работой. Вроде должно получиться…

Корешки выглядели не слишком убедительно. Маленькие такие, серенькие, сморщенные.

Впрочем, Троицкий знал, что внешнему виду чего бы то ни было в этой жизни доверять не следует. Взял нож, очистил корешок от земли.

— И что с ними делать?

— В Питере их на спирту замачивают, — пояснил Серов. — Но опер сказал, можно и так.

Троицкий взял очищенный корень и осторожно надкусил. Ну так, не противно. Вкус какой-то знакомый.

— Петрушкой пахнет, что ли? — попытался вспомнить.

— Что ты, Демьяныч! — воскликнул Николай. — Петрушка за такие бабки?!

— Может, семейство одно, — предположил Серов. — Вот взять, к примеру, семейство пасленовых — там и картошка, и помидоры, и белена. Довольно разные вещи.

— Белена и картошка из одного семейства? — усомнился Троицкий.

— Точно. У меня однокурсник был с высокой чувствительностью. Так у него от картошки галлюцинации начинались.

— Удобно, — гоготнул Николай.

— Да не, ни хрена не удобно. Он страдал от них. Тошнило… А сдох он от…

— Налей-ка водки, — перебил Троицкий, осторожно дожевывая корень. — Я все-таки питерский…

Серов принес водки, налил полстакана. Троицкий запил проглоченный корень.

— Ну как? — полюбопытствовал Николай.

— Нормально. Внутри настоится. А ты че здесь торчишь, вообще, Белое Сердце?!

— Я чё… — растерялся Николай. — Я ничё…

— Все! Бери Димона и шуруйте за этими козлами. Аккуратно только…

Хомяка решили брать дома. Удобно: маленький дворик, ко входу к которому хорошо подгоняется машина. А с лестницы вынести и в багажник чувака упаковать — дело одной минуты.

У Троицкого еще возникла сверхкреативная мысль — замаскировать захват под рекламную компанию фильма (ходит же этот белолицый с пистолетом, и ничего, да и свиньи по небу летают), но тут уж Серов лег костьми и от опасной игры Демьяныча отговорил.

Хомяк, по обыкновению, тусовался на набережной, хавал мороженое, пил вино в кафе, глазел по сторонам, чесал толстое брюхо. Раздражал своей неумеренной жизнерадостностью. Но и уважение вызывал: маскировка — не подкопаешься!

Ближе к вечеру поужинал жареной рыбой с картошкой-фри, запил все это дело двумя большими бокалами пива, потянулся так, что хруст суставов был слышен за полкилометра. Зевнул. Потом еще немного поглазел на фестивальный дворец, поискал кого-то в толпе, но ни с кем не заговорил и двинул на хазу.

Николай опередил его переулками, вскрыл квартиру, затаился на кухне. Багажник и двери в машине оставил открытыми — чтоб не возиться потом.

Дима вел Хомяка по улице, все было спокойно.

Кулаки у Димы чесались в буквальном смысле слова. Иногда он даже останавливался и наносил пару легких ударов по шершавым стенам.

Застоялись-засиделись, ничего не скажешь. Давно не было даже мало-мальски серьезных схваток. А тут — киллер все-таки. Ученик Солоника и вроде бы Микола говорил, самого легендарного Сосульки.

Хомяк, насвистывая, вошел во двор. Николай увидел это из кухонного окна. Злорадно улыбнулся.

Вот и шаги по лестнице. Вот и ключ в замке. Вот и…

Николай приготовил тряпку с хлороформом. Тяжелый, конечно, Хомяк, по ступенькам сейчас его волочь, но что уж делать…

А это что еще за дикий визг перед дверью?!

Николай, уже приготовившийся к атаке, сделал шаг назад в кухню.

На площади в старом городе Кристина подралась с поросенком. Это, может быть, громко сказано: подралась. Просто схватила маленькую рекламную молочную дрянь за хвост и попыталась приподнять в воздух, чтобы раскрутить как следует и запустить в фонтан.

А чего он пищит и путается под ногами?

Мешает прогуливаться и страдать.

Поросенок заорал, как иная свинья орет перед Пасхой, когда понимает, что хозяйка уже всерьез задумывается над составом праздничного ужина.

Поганого свиненыша с бантиком у Кристины отбили — совокупными усилиями всех пяти японских школьниц. Кристина побежала дальше по городу, мелко покрикивая: «Фена не-ет!.. Билетов не-ет!.. Режиссера не-ет!..»

Даже в «Космополитене» не писали о том, что жизнь идеальной женщины может быть неудачна на 150 процентов! О том, что жизнь может быть неудачна на 100 процентов — да, писали. И то — не забывали добавить, что нужно верить в себя и в свою счастливую звезду. А страдать — что ж, страдание укрепляет и облагораживает душу, и все такое… Но чтобы так беспросветно! Так только в кино бывает! Почему все несчастья мира — ей одной?

Почему у Светки Николаевой из техотдела вся жизнь набита счастьем, как бочка — селедкой? Почему если у Светки одно счастье кончается, то другое начинается прямо тут же, через минуту или максимум с ближайшего понедельника?.. Почему, когда ее выгоняют с работы, она на следующий день находит другую — гораздо лучше?!

Светка Николаева — дура ведь кривоногая и косорылая. А она, Кристина, красивая и одновременно умная. Но почему же она так несчастна?.. Из-за ума? Недаром говорят: горе от ума. Нет, это все из-за мужиков. Из-за того, что все они — свинские сволочи!.. Вдали Кристина углядела знакомую шляпу. Ага, опять так называемый господин кинематографист!.. Тот, что так безжалостно обманул ее с билетами, после чего она не поверила новому великому кинорежиссеру!.. Да хотя бы и этому бородатому гнусу-путешественнику! Режиссер, конечно, куда интереснее, но ведь из-за этого мудилы Сергея она не поверила даже и мореплавателю!

А могла бы… могла бы… нет, не в мореплавание, нет — к черту, сами плавайте, чай, не дебилка, — но могла бы сейчас выступать на пресс-конференции как актриса будущего фильма великого Абеля Шмабеля!..

И все бы фотографировали ее, восхищались, тащились, перлись и задавали нескромные вопросы.

Интересные щекотливые вопросы!..

А она бы кокетничала, капризничала и то отвечала бы, а то нет. И одаривала бы улыбкой. Или не одаривала бы! «Иное „нет“ звучит большим согласием, чем три „да“, — так недавно писали в „Космо“».

И ее бы взяли наконец на обложку «Космо».

Ооооооооооооо!

А этот мерзавец прогуливается себе, как будто и не сломал никому жизнь. Рожа довольная, мерзкая. Мороженое не доел — бросил в урну. Даже мороженое в гада уже не лезет.

Кристина увидала сухонькую старушку с тростью, быстро отобрала у нее трость и понеслась вслед за Сергеем, намереваясь как следует выместить на нем свой праведный гнев.

Старушонка что-то кричала сзади по-своему, злобная карлица.

Кристина бежала, не разбирая пути, снесла будку торговца кукурузой, люди отскакивали и потрясенно смотрели ей вслед. Кто-то кликнул полицейский патруль.

Подлец Сергей свернул в переулок. Кристина добежала до переулка и свернула туда же.

Полицейские уже бежали следом.

Подлец Сергей свернул во двор. Кристина за ним. Рубанула случайно тростью по припаркованному при входе во двор «Мерседесу». Зеркало разлетелось вдребезги.

«Плохая примета, — подумала Кристина, устремляясь за Егоровым в подъезд. — Ничего, зто для него плохая примета».

Егоров открыл дверь, шагнул внутрь и тут же на плечи ему фурией набросилась Кристина, влетела вместе с ним в квартиру и стала осыпать незадачливого приобретателя билетов на гей-дискотеку ударами крючковатой палки.

Николай притих на кухне в ожидании развития событий.

— Мерзавец! Козел! Обманщик! Идиот! Бессмысленная скотина! Билетов нет!.. Гадина! Бессмысленная скотина! Подонок! Мразь! Параноик!.. Мужлан! Все вы такие!.. Пробы негде!.. Дегенерат! Мудозвон! Бессмысленная скотина!..…! Паразит! Кретин! Сволочь!

Ругаясь, Кристина не забывала энергично колошматить Егорова тростью.

Николай вслушивался в ее крики, пожалуй, даже и с интересом. Языкастая бабенка, ничего не скажешь. Днем спокойнее себя вела. И какая оса ее укусила?

Может, и ее — того?.. Хлороформом. И на яхту с собой? А там — это…

Уворачиваясь от ударов, Сергей Аркадьевич выскочил на балкон. С размаху врезался в кактус. Взвыл. Раздались свистки — это во двор вбежали полицейские.

Николай среагировал мгновенно: вышел в подъезд и поднялся этажом выше. А когда полицейские ворвались в квартиру, быстро ссыпался по лестнице и заскочил в «Мерседес» с разбитым зеркалом, который Дима уже вывел со двора.

— Бессмысленная скотина! Фальшивый кинематографист! Бездарь! — раздавалось из наступающей темноты.

Аппетит приходит во время еды.

Или, как говорит Семен Черныга, «чем дальше в лес, тем шире варежка».

Плахов и Рогов о «сценарии» Троицкого ничего не знали, и на сердце у них было спокойно. Они вознамерились провести спокойный туристический вечер (скоро ведь домой!) и вновь разместились на закате в том самом кафе под электрической пальмой. И рискнули заказать мулей. Это тоже моллюски, но не такие радикальные и дорогие как устрицы, а, скорее, наподобие мидий. К черному горшочку с вареными мулями подавали тарелку картофеля-фри. Одно это успокаивало: не пойдут морские гады, можно будет хоть картохой пиво закусить. Но гады вполне пошли.

— А ничего, съедобно, — вытер рот салфеткой Плахов и уверенно махнул официанту: заказать еще «прессованного» пива.

— Офранцузиваемся помалеху, — согласился Рогов. — Еще чуть-чуть — и лягушек захотим.

— Да я уж, честно сказать, думал… — смутился Игорь. — Когда еще попробуем?

Дима с Николаем, отчитавшись по телефону о неудаче, получили приказ дуть на улицу Гамбетта. Долго искали в темноте нужный дом. У подъезда валялась поросячья маска.

Долго Николай возился с замком: этот более мудреной конструкции. Квартира оказалась пуста. Ни вещей, никаких следов…

Только шесть использованных презервативов в мусорном ведре. Николай с Димой переглянулись. Бывает, конечно…

И пустая матрешка на ковре.

На яхту возвращались в молчании, опасаясь гнева Троицкого. Оказалось — не зря. Демьяныч не только рассчитывал решить все проблемы сегодня, не дожидаясь семи утра. Он еще и взбодрился не по-детски от корня вечной молодости, и ему нужно было куда-то деть привалившую энергию.

Врагов не привезли. На берег ехать поздно, утром дела, да и не хочется. Куда ехать-то? В бордель?.. Бордели Троицкий не любил. В Амстердаме однажды шагнул от кровати в дверь, думая, что душ-туалет, а это оказалась дверь на улицу. А проститутка — черная толстая дура — не успела его предупредить. Так и вывалился без трусов на канал под гогот толпы. А Михаил Демьяныч не любил, когда над ним гоготали. Осадок остался…

На яхте тоже особо не разрядишься…

— Ладно, Белое Сердце, — решил, подумав, Троицкий, — давай побьемся. Тренировка перед завтрашним.

И принял боксерскую стойку.

Николай вздрогнул. Спарринги с шефом случались крайне редко, и он их откровенно не любил. Во-первых, бьешься с оглядкой, боишься вмазать как следует. Повредишь что-нибудь случайно шефу — убьют ведь на месте. Во-вторых, шеф в боксе тоже был не лыком шит. Так мог засандалить, что мама не горюй…

— Давай-давай, Белое Сердце! — скомандовал Троицкий. — До первой крови.

И пошел в атаку. Десятью ударами загнал Николая под канаты на палубе. Тут и кровь, слава богу, брызнула — из носу. Долго корячиться не пришлось.

Кровь хозяина мгновенно успокоила.

Сел, дернул стакан одним глотком. Ладно.

Вспомнил притчу, которую рассказывал Крокодайл, якобы вычитавший ее в какой-то книге. Жил да был один царский генерал. Считал себя крутым, а на самом деле был вшивым козлом. Доказывая себе свою крутость, дрался с овчарками. Заводил щенка и дрался с ним по-серьезному, до крови. Весь всегда ходил в ранах. Другие генералы его за раны уважали: кремень мужик, думали. С овчаркой бьется! Но генерал-то со щенком бился, пока щенок был слабее. А как тот подрастал и начинал представлять реальную угрозу, генерал щенка продавал или еще что похуже…

Проведали об этом другие генералы. Был суд чести. Пришлось плохому генералу застрелиться.

Мораль притчи: бейся не со слабыми, а с сильными.

И побеждай.

Ладно. Утро вечера мудренее.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Кашалот в ванной и сахар из Пакистана

На узкой насыпной косе, уходящей в залив и венчающейся красавцем-маяком, в семь утра было лишь два-три любителя бега трусцой (в одном из которых Егоров опознал Пьера Ришара) да Сергей Аркадьевич с Анри Пересом.

Они медленно шли по молу мимо разномастных и разношерстных катеров и лодок. Жирные чайки, только поутру хоть немножко бодрые, с криками атаковали рыбу. Дул ветер, и море пенилось, как кружевной край ночной сорочки…

Егоров аж вздрогнул, поймав себя на столь поэтическом образе.

Хватит мечтать, пора и о деле:

— Вот что, граф. По агентурным данным, одна из мусульманских группировок готовит у вас теракт.

— Когда? — вздрогнул Перес.

Это было совсем некстати. Через три дня фестиваль заканчивался, и Пересу были обещаны премия и отпуск. Анри с женой и детьми собирался посетить Нью-Йорк. По телевизору показывали, что там в Центральном парке поселили выведенную учеными двадцатиметровую обезьяну — абсолютно настоящую, по кличке Кинг-Конг и совершенно безвредную. Детишки всего мира хныкали, что хотят в Нью-Йорк. Вот Анри и решил сделать своим отпрыскам такой подарок.

Так что лучше бы террористы повременили, пока он улетит. Билеты уже заказаны. С другой стороны, если сейчас быстро раскрыть готовящийся теракт, можно рассчитывать на повышение по службе…

— В самое ближайшее время, — пояснил Егоров. — Подготовка идет полным ходом. Я вас почему позвал: через десять минут к Троицкому должны приехать их люди.

— Вы их знайте или вы их не знайте? — уточнил Перес.

— Я их не знай… Не знаю. Но, по информации, они привезут к нему взрывчатку.

— А Троицкий что, быть связан с международными террористами?

— По нашим сведениям, это так. Очень разумным решением, — польстил Егоров графу, — было рекомандировать Плахова и Рогова в Петербург: они там сразу все это и раскрыли.

Эта-то скорость работы оперов-воришек Анри и смущала. Откуда они там могли узнать в своем Петербурге о террористах с Лазурного берега?

— Но какой смысл Троицкому делать вместе с террористами? Мы знаем, что он игорный бизнес, что он бензиновый автозаправка… Но при чем терроризм?!

— А вы, граф, вспомните свои русские корни, — добродушно посоветовал Сергей Аркадьевич. — Для русского человека ведь нету пределов. Сама необъятность пространств формирует таким образом склад наших характеров. Если русский добр, то — вплоть до святости. Если он преступник, то он просто не может отказаться от любого доступного ему правонарушения. Так шельмеца и тянет…

Анри поморщился. Ничего такого особенно русского он в себе не чувствовал, к счастью. Старался всегда себя сдерживать. Иногда, конечно, позволял себе лишнего — ну вот как вчера с Сусанной. Шестой раз был явно лишним. И он утомился, и Сусанна в результате еле ноги могла переставлять. Это что — следствие безудержных русских корней?

— А ваши сведения верны?.. — продолжал все же сомневаться детектив Перес.

— Так сейчас увидим! Если взрывчатку получит, все подтвердится. Тогда доложите комиссару и принимайте меры… Вот отсюда обзор хороший. Гляньте в бинокль — как он там.

Перес навел окуляры на «Мрию». И тут же испуганно опустил бинокль. Ну, не испуганно, а от неожиданности — он сразу наткнулся на Троицкого, который точно так же смотрел в бинокль на Анри.

— Он на нас смотрит.

— Осторожный… — протянул Егоров.

Киллеры прогуливались по косе без волыны. «Матрешек, поди, полные карманы», — подумал Троицкий. Боковым зрением он заметил какое-то движение слева. К «Мрии» от берега шла весельная лодка. Троицкий достал пистолет и направил на лодку. Посудина знакомая. Память у Демьяныча была хорошая: лодку он узнал. В ней в самый первый день на яхту доставляли еду. Только вот поставщик за веслами был другой. Худой и бледный, похожий на насекомое палочника, француз. А тут страшный толстый араб в камуфляжном костюме и в зеленой, мусульманского цвета, бандане. С настолько неправдоподобно зверской рожей, что она уже казалась пародией. Или, опять же, рекламой.

Троицкий на секунду шагнул в каюту — и мгновенно появился с другим пистолетом: с глушителем. Шмальнул в воду: араба окатило задорным фонтаничком.

— Что за птица? — строго спросил Троицкий.

— Вах, что за птица, никакая не птица, клянусь Араратом, просто добрый человек! Не птица — человек, да!.. Заказали привезти на яхту мясо говядина пять кило, мясо баранина три кило, согласно заказу, рис четыре упаковки, согласно заказу, сахар две коробки, масло оливковое литр, масло растительное три литр, согласно заказу, масло…

— Заткнись, ара! — прикрикнул Троицкий. — Не птица… Как тебя зовут?

— Армен, клянусь… Клянусь солнцем, Армен! — клясться Араратом, что его зовут Армен, Вазген не решился. Кощунство бы получилось, да.

Хмыкнул про себя, вспомнив старый анекдот: «Богом клянусь! Детьми — нет, не скажу, но Богом клянусь!».

— В тот раз другой приезжал, — подозрительно глянул Троицкий, не опуская пистолета.

— Морис, да! — вскричал незнакомец. — Это был Морис, клянусь Араратом. Он заболел. Не скажу умер, нет, но — заболел!

— Хорош бакланить! — поморщился Троицкий. От воплей этого «хачика» у него загудела голова. — Давай выгружай… Что в большой коробке?

— Сахар, да! Хороший сахарный песок!

— Открой!..

Вазген послушно открыл коробку. Троицкий глянул:

— И во второй большой сахар?..

— Сахар, клянусь…

— А на хера мне столько сахара, не знаешь?

— Зачем?! Я не знаю зачем! Согласно заказу, да!

— Ладно-ладно, — Троицкому надоел навязчивый торгаш. — Тебе заплатили?

— Да, все великолепно, аккуратно заплатили! Повез бы Армен заказ, если бы ему не заплатили? Армен, конечно, старый дурак, но если бы ему не заплатили…

— Вали отсюда! — рыкнул Троицкий.

Лодка пошлепала к берегу.

Николай медленно причалил катер у основания мола. Хомяк и Лысяк, как его успел окрестить Серов, терли о чем-то где-то на середине косы, ближе к маяку.

— Детки в клетке, — усмехнулся Серов.

— Бегуны не помешают? — взволновался Дима.

— Пусть попробуют… Идем. Все готовы.

— Вперед, — кивнул Николай. — А я по воде.

Дима и Серов, лениво, но цепко оглядываясь во избежание неожиданностей, двинулись по косе к жертвам.

К жертвам, которые до сих пор считают себя охотниками…

— Ну вот вам и доказательства, — вздохнул Егоров, передавая бинокль Пересу. — Я, честно говоря, сам надеялся, что тревога оказалась ложной, но… Грузят как раз взрывчатку.

Анри посмотрел в бинокль как раз в тот момент, когда громила арабской внешности демонстрировал Троицкому содержимое большой, кубической формы коробки. Троицкий кивнул — громила (ну и рожа! — граф вновь чуть не отпрянул от окуляров) потащил коробку на яхту.

Сомнений никаких не оставалось.

Что же, хорошо, что все это выяснилось сейчас. Есть шанс захватить террористов до отпуска.

— Неужели с моря хотят? — задумчиво произнес Анри. — Нигде от них нет покоя…

— Ничего не боятся, — сокрушенно ответил Егоров. — Как у себя дома. Но сотрудничество правоохранительных органов цивилизованных стран — основа благополучия всех народов.

Анри кивнул. Молодцы русские, ничего не скажешь. Не только приглашения на фестиваль воровать способны.

— Надо срочно доложить комиссару, — решил детектив.

— Прямо сейчас, — согласился Егоров. — Как говорят у нас в главке, не стоит тянуть кота за хвост, особенно если он в черной комнате…

Егоров, стоявший к маяку боком, видел, как со стороны берега приближаются два клеврета Троицкого. И третий — крался на моторке по воде. Да уже не очень-то и крался. Ухмылялся нагло, блестел золотым зубом. Торжествовал победу. Предвкушал потеху. Аж слюна текла.

Рано радуешься…

Анри набирал номер на мобильнике и ничего не замечал.

За пять шагов от жертв Серов и Дима перешли на бег. Егоров отскочил к краю мола и прыгнул в воду. Погрузился тяжело, как будто бегемота с вертолета скинули. Волна поднялась — на метр с лишним.

Пересекнуть не успел — лежал на спине и нюхал хлороформ. Серов и Николай целились из пистолетов в волну.

Послышался шорох, вся компания резко обернулась. Это неунывающий актер Пьер Ришар завершал свою утреннюю оздоровительную пробежку. Приветливо помахал рукой: «О, рашен мафия! Салют!»

— Привет, — глупо ответил Дима.

В руке Ришар держал синий шарик. Засунул его себе в рот. Тут же достал: шарик был желтый.

— Юморист… Высокий блондин, туда же, — буркнул Серов и вновь развернулся к воде. Ткнул Диму под ребра: — Чего ждешь? Прыгай!..

— Куда? — не понял Дима. — Нету его! И пузырей нету!

— Ладно, грузим пока этого…

Лысяк оказался для своей комплекции довольно тяжелым. Пока переваливали его тело за борт катера, блаженно улыбался и пускал слюни.

— Ну что там?! — крикнул Серов.

— Не всплывает, — развел руками Дима.

— Где же он?

— Пес его знает. Утоп, наверно! Уже пять минут не всплывает!

— Черт!.. — нервно оглядываясь, чертыхнулся Серов. Пока на моле спокойно, но каждую минуту могли появиться посторонние. — Ждем еще?

— Ну чуть-чуть…

Подождали чуть-чуть. Потом еще два раза по чуть-чуть. Нет, столько люди под водой не дышат… Или еще подождать?

В начале косы Серов увидал характерную фигуру Тимофея Пастухова. Знатный путешественник двигался к маяку. А за ним уже маячили другие люди — еще бегун, какая-то дама с собачкой… Утро вступало в свои права.

— Все, давай, на катер! — решил Серов.

Дима залез на катер, Николай врубил мотор… Троицкий, наблюдавший сцену в бинокль, гневно сжал кулаки.

Ну, работнички…

Пастухов проводил катер взглядом. Заложив крутую дугу, тот причалил к «Мрии». Пастухов залез в свою будку и свесился за борт, где закрепил с вечера конец гибкого шланга. Постучал ладонью по борту.

Нет ответа.

Еще раз постучал.

Ноль реакции.

— Сергей Аркадьевич, — позвал путешественник, — продолжая стучать по обшивке лодки. — Вылезайте! Они уехали. Нет никого… Сергей Аркадьевич!..

Тот не вылезал. Пастухов почесал переносицу, неспешно разделся (покоритель морей и снегов вообще не любил торопиться) и нырнул.

Вскоре он вынырнул, волоча на себе бессознательного Егорова. Приговаривая — «мать-перемать». Не хватало еще, чтобы на его лодке сдох перед беспрецедентным рекордным стартом питерский милиционер. Так и старт может не состояться.

Пастухов начал делать Егорову искусственное дыхание. Ничего, очнется… Однажды Пастухов собаку с того света вытащил искусственным дыханием. А тут что — человек всего лишь…

Как говорил ленинградский писатель Зощенко, «человек не блоха — ко всему привыкает».

Кристина увидела Абеля неподалеку от фестивального Дворца. Он был одет очень просто — в широкие штаны с большими накладными карманами, в футболку с серебряными иероглифами. Но почему вокруг нет толпы поклонниц, фотографов и репортеров?

Никто не узнает его в таком наряде?

Кристина подбежала к режиссеру, дернула за рукав:

— Абель! Я тебе сейчас все объясню…

Человек в футболке обернулся… Другой человек. Похожий. Но моложе. Разрез глаз другой. Зуб выбит. Лоб низкий. И кольцо — что характерно — не в ноздре, а в носу.

Обознатушки.

— Чем могу служить, мадемуазель? — вежливо поинтересовался парень.

Кристина молча помотала головой и побрела на пляж.

Самое горькое: ведь никто и не поверит в Питере… Никому ведь даже и не расскажешь…

Переса на борт вытаскивали молча, не смея посмотреть в глаза Демьянычу. Тот тоже держал паузу. Поигрывал пистолетом, стрелял глазами — с одного придурка на другого.

Олухи царя небесного…

Первым не выдержал молчания Дима. Но не нашел ничего лучше, как спросить;

— Шеф, вы таблетки выпили? Я вам оставлял…

Троицкий взорвался:

— Ты у меня сейчас эти таблетки с палубы задницей по одной подбирать будешь, понял?! Вы что, кролики, в расход хотите? Так это быстро. Места много в воде. Вчера двоих упустили, сегодня из-под носу одного… Из рук ушел! Вы на кого работает, сучары? Может, вы на Кашалота работаете?..

Серов, который во вчерашнем проколе виноват вроде не был, взял нас себя смелость оправдаться:

— Демьяныч, строго-то не суди… Не думали, что он такой резвый. Сиганул — и все.

— Вам же, кретинам, говорили, что это «профи»! — зло крикнул Троицкий.

— Этот «профи» сейчас на дне рыб кормит, — осмелел Николай.

— Уверен? — тяжело посмотрел на него Троицкий.

— Ну не Ихтиандр же он, — поддержал подельника Серов. — По десять минут под водой сидеть.

Ихтиандром звали какого-то киногероя, который дышал жабрами. И он жил под водой, а без воды, наоборот, подыхал.

— А если Ихтиандр? — сощурился Троицкий. Никто ответить не рискнул.

— Если, я спрашиваю, Ихтиандр, тогда что? Тогда вы все трое у меня по очереди будете по десять минут под водой сидеть. И хоронить потом друг друга…

— Мы из этого все вытрясем, — Дима кивнул на бесчувственного Переса.

Хлороформ неплохо подействовал на графа: в отключке он блаженно улыбался.

— Если он знает!

— Что-то по-любому знает.

— Обыскали его? — пнул Переса Троицкий.

Николай быстро наклонился и выудил из карманов Лысяка бумажник, связку ключей и мобильный телефон. Передал Троицкому. Тот раскрыл бумажник, деньги, не пересчитывая, сунул Серову, достал полицейский жетон и удостоверение с фотографией.

— Анри Перес. Детектив, — прочел он. — И жетон как настоящий. Подготовился, сволочь!..

В сердцах Троицкий зашвырнул бумажник с жетоном за борт. Серов с сожалением проводил его взглядом. Пригодился бы жетон-то… Но говорить это шефу под горячую руку не стоило.

— Очухается скоро?.. — Троицкий снова пнул Переса.

— Часа через два, — виновато сказал Сергей. — Он в эту тряпку с хлороформом так всосался, что…

— Долго, — топнул ногой хозяин. — Попробуйте его откачать…

— Васька, Егорова ранили! — воскликнул Плахов, наведя на пляж подзорную трубу.

Рогов бросился к окуляру. В трубу было хорошо видно, как на пляже медики выгрузили из пастуховской лодки тело Егорова, уложили его на носилки и потащили к машине с красным крестом.

— Бежим на берег, — крикнул Плахов и первым сорвался с места.

И тут же споткнулся, влетев на скорости в небольшой сугроб. Натурально — на горячем каннском асфальте таяла куча снега. А вон, подальше, еще одна.

Рогов тоже недоуменно остановился. Взял горсть снега в ладонь, приложил ко лбу. Холодный.

— Ладно, бежим! Потом разберемся…

— А сахара, ты мне объясни, зачем нам столько сахара?! — Троицкий метался по яхте, как раненый зверь, пиная стены и роняя предметы. Хорошую вазочку хрустальную разбил, например. Пустячок, а жалко.

— Какого сахара? — удивился Серов.

— Какого, бля, сахара?! — Троицкий с размаху пнул коробку. — Вот этого, мэйд ин Пакистан.

Коробка лопнула, из нее посыпался белый песок.

— Продукты сегодня привезли, и сахара зачем-то… как на оркестр! На хера нам столько?..

Серов удивленно воззрился на коробку.

— Демьяныч, я сахар не заказывал. Точно.

— Нет?!

— Нет… И вообще продуктов не заказывал.

— Так, — остановился Троицкий. Оглядел подозрительно всех подчиненных. Вновь перевел взгляд на порошок. — А что же это такое? Как понимать?..

— Кокаин, — предположил Николай.

— Два пуда кокаина! — ухмыльнулся Троицкий. — На всем их сраном побережье столько не наберется… Ну, на — понюхай на всякий случай.

Николай присел, зашмыгал носом.

— Не, не он — не вставляет… Гексоген, может?

Троицкий покрыл пространство четырехэтажным матом.

— За борт, быстро!.. Быстро!!

Сомнительные коробки полетели в воду. А следом за ними — «мясо говядина пять кило, мясо баранина три кило, рис четыре упаковки, масло оливковое литр, масло растительное три литр…».

Раскинувшийся на палубе Лысяк вдруг громко захрапел.

— Угробили шланг, мать-перемать! — чуть не плакал безутешный Пастухов. — Я как знал: угробим!.. И что? Угробили!

Великий путешественник смотрел на ненаглядную гофрированную трубу, как, очевидно, смотрят на собственную отрезанную руку.

— Чего с ним случилось-то? — спросил Плахов.

— Что случилось, что случилось!.. — взвился Пастухов. — О стрингер перетерся, наверное. Теперь бегай, новый ищи. Прикручивай потом! Испытывай потом!

— Да я не про шланг! С Егоровым что?

— Да что случится с вашим Егоровым? Воды наглотался, сознание потерял… Все о'кей с ним будет. В клинику увезли. В госпиталь «Святого Петра». Тут недалеко. Хороший госпиталь. Через час на ноги поставят. А вот кто мне за шланг заплатит, а?..

Плахов засопел и полез в карман.

— Ладно-ладно, — испугался Тимофей. — Есть деньги, не волнуйся! Спонсорье в этот раз прогнулось — как березка… Я ж так, из принципа, мать-перемать. Вы вот рыбы обещали подогнать эксклюзивной. Для испытаний агрегата.

— Будет тебе рыба, — пообещал Рогов. — А ты уверен, что с Егоровым нормалек? Нам сейчас в клинику соваться не с руки…

Тимофей искренне не понимал, чего париться, если человек утоп всего на десять минут. Он сам однажды в Саргассовом море утоп на целые сутки. Ничего — откачали. Месяц, правда, под капельницей валялся в клинике. Но тоже беда не большая: спонсоры все оплачивали…

— А вот еще был случай, — впал в лирические воспоминания Пастухов. — Был у меня как-то один навороченный такой проектец. Пешком, значит, зимой через тайгу от Иркутска на Наймакура. И где-то, значит, посередине пути встречаю я, значит, медведя, мать-перемать…

Игорь с Василием путешественника не слушали. Телефон полиции — немыслимо! — был занят. Вряд ли такое случается во Франции часто. юА вот случилось — в самый роковой момент.

Дима никогда не кололся. Серов тем более. Николай по молодости, только переехав в Питер, с полгода торчал, но науку точно находить вену и по ходу дела знал слабо, доверяясь корешам, а со временем и совсем забыл.

Короче, долго торговались, кто будет вводить в вену плененному Лысяку двойную дозу «оттягивающих» витаминов. В конце концов согласился Дима. Когда раствор пошел в кровь, Лысяк задергался, как под электрошоком.

— Не загнется? — опасливо дернулся в такт жертве Серов.

— Не загнется, — Дима хлопнул Анри по плечу. — Мужик молодой… почти.

И начал охаживать Переса увесистыми пощечинами:

— Эй, придурок! Просыпайся!.. Рота, подъем!

Лысяк медленно открыл один глаз. Левый. Закрыл.

Так же медленно открыл правый. Услышав грозный вопрос Димы «ты кто такой?», Перес неестественно захохотал. Как от щекотки.

— Чего это с ним? — забеспокоился Серов. — Крыша не съехала?

Он беспокойно покосился на дверь, за которой продолжал бушевать Троицкий. Не раздолбал бы яхту…

— Я ей съеду! — фыркнул Дима. — Щас успокою, не ссать! Я говорю, кто ты такой?!

На сей раз Дима закатил гостю совсем уж увесистую пощечину. Тот продолжал хохотать.

— Мсье, я не понимаю… Не смешить меня…

— Вот, гад, — русский забыл! Ничего, щас вспомнишь! — возмутился Николай.

Он отстранил Диму, шагнул к Лысяку, стянул галстук на его шее… Серов и Дима предостерегающе подняли руки: удушишь, дескать, сейчас.

Но с Лысяком ничего не случилось. Он корчился от боли, но из состояния веселья не выходил.

— Хи-хи-хи. Что вы делаете? — заливался Лысяк. — Мне же больно. Хи-хи-хи.

— Ну до чего нация тупорылая! — изумился Дима. — Вся им это… ля-ля-фа… се-ля-ви… Его душат, козлину, а он рыгочет.

Он снова принялся мучить киллера:

— Удавлю, сволочь! Говори, кто Демьяныча заказал?! Где матрешки заряженные?!

— Отпустите, мне больно…

Это были первые слова, которые Перес произнес по-русски. И без нервического хохота.

— То-то же! — Николай удовлетворенно отпустил галстук. — Уф! Вспотел аж. Скотина французская…

Серов наклонился к Пересу, заглянул в неестественно блестящие глаза:

— Отлично. Очухался, недоносок. Кто ты?

— Я — граф! — валяясь в изнеможении в кресле, Перес, тем не менее, ухитрился пафосно вздернуть подбородок.

— Граф? — недоверчиво хмыкнул Серов. — Погоняло, что ли? Ты из каких вообще?.. Под кем работаешь? Сосульку знаешь?..

— Граф Анри Перес… — заявил граф Анри Перес. И вновь расхохотался: — Моя бабушка была есть фрейлина императрицы. Я дворянин, я требую уважения меня!

— Ты переборщил, похоже, — с укором сказал Серов Николаю.

Если этот спрыгнул с катушек, Демьяныч не простит. Кого-то со злости уложит на месте. Придется сдавать Белое Сердце.

— Представляйте, императрица так любит петь… — воодушевленно болтал Лысяк, — так любит, так любит… Сопрано, хи-хи-хи. А бабушка у нее солистка… Калинка-малинка-малинка-моя-моя-ягода-калинка-твоя-не-моя…

— Твоя — не моя, тьфу! — плюнул Серов. — Слышь, Димон, вколи ему еще че-нибудь, чтоб замолк.

Дима набрал в шприц слабый раствор успокоительного.

— Господа, я с детства боюсь уколов… — заверещал Перес.

«Я уколов не боюсь, если надо — уколюсь», — всплыли в голове Егорова детские стишки. А потом другие: что-то про белую палату и крашеную дверь.

Дверь, правда, тоже была белая. И у сестры и доктора — белые халаты. И еще у сестры — большой красивый шприц.

— Как вы себя чувствуете?

Вопроса врача Егоров не понял. Стал бешено озираться:

— Где я? Мне нужно позвонить…

— Все ясно: русский турист. Напился и поплыл. Как обычно. На всякий случай свяжись с консульством, — велел врач сестре.

Знай Егоров язык и статистику, он мог возмутиться предвзятым отношением к русским туристам. Среди «напившихся и поплывших» за последний год не было зафиксировано ни одного русского. Финны были, немцы были, и вот сейчас, на фестивале, дважды был Тарантино. А русские не плавали.

— Хорошо, — кивнула сестра.

— Мне надо позвонить в полицию! Быстрее! Дайте телефон! Французский полицейский в лапах русской мафии! — нервничал Сергей Аркадьевич.

— Говорит, что он из русской мафии, — перевел врач. — Это они все так говорят, чтобы врачей запугать. Ему надо успокоиться.

— Может, укол сделать? — предложила сестра.

— Пожалуй. Русским это никогда не повредит.

Теряя сознание, Сергей Аркадьевич в ужасе думал о несчастном агенте Анри Пересе, который, конечно, мужик вредный, но, в общем, неплохой. А теперь страшный Троицкий пытает его раскаленным паяльником, вгоняет ему под ногти колючие иглы и…

За секунду до полной отключки Егоров успокоился. Нет, не лекарство подействовало. Просто именно в этот момент Плахов дозвонился до полиции.

Сработала тайная ментальная связь, соединяющая людей, подчас чуждых друг другу, но связанных общим важным — и, главное, хорошим — делом…

Перес сидел в кресле и плавно раскачивался из стороны в сторону, как какой-нибудь суфийский монах. Будто внутри у него звучала мистическая музыка. На вопросы он реагировал, но все как-то невпопад.

— Кто Демьяныча Хомяку заказал? — зло рычал Серов, схватив Переса за переносицу средним и указательным пальцем. — Витя-Кашалот?!

Сам Троицкий в версию про Кашалота не верил, но Серов ненавидел Витю пуще других врагов Демьяныча и был бы рад, если бы Кашалоту заслали «ответку».

— Да, у меня в детстве был хомяк… — Лысяк расплылся в заторможенной улыбке. — Белый, маленький, а ел много.

Николай влепил Лысяку легкий подзатыльник, чтобы тот «не кривлялся».

— Может, его на якорь и в воду?

— И окажется, что он тоже Ихтиандр, — мрачно пошутил Серов. — Банда киллеров-ихтиандров.

— А кашалота у меня не было-о-о, — мечтательно тянул Перес, не обратив внимания на подзатыльник. — Он бы в ванну не поместился.

Амплитуда и скорость раскачиваний вдруг резко увеличились, и Лысяк запел:

— Он бы-ы в ванну не по-о-мести-ился-я…

В каюте появился Троицкий. Тяжело посмотрел на распластанного в кресле клиента.

— Поет, значит?.. Дайте-ка я с ним потолкую. У меня после этого прованского корня прилив сил.

— Что, с вечера прет? — удивился Николай. — Или вы уже сегодня…

— Какое сегодня… Вчерашний еще тащит. Словно двадцать лет скинул… — Троицкий взял Лысяка за гладкий подбородок. — Кто, сволочь, гексоген привез? Кто этот Армен? Где его найти?

— А я вас знаю… — губы Переса расплылись в улыбке. — Вы Троицкий. Известный русский бандит.

— Что?! — поперхнулся Троицкий.

«Известный русский бандит» — круто!.. Стоило огород городить: церкви строить, фильм продюсировать…

— Ага, узнал, — обрадовался Николай. — Говорю же, прикидывается.

Очередной подзатыльник Лысяку отвесил Серов:

— Давай про Хомяка вспоминай!

— А хомяк сдох… — хихикнул Анри.

— Ну ладно, сучара, — резюмировал Троицкий, закатывая рукава рубашки, — я тебя за язык не тянул…

Дима ждал результатов допроса на палубе. Кто-то должен был следить за обстановкой в заливе. Диме тоже очень хотелось принять участие. Он бы этому Лысяку — раз так правой снизу в челюсть, а с другой стороны тут — бац ладонью по уху, а потом бы еще раз — бац в челюсть…

Долго они что-то возятся, а результата нет.

Рекламный дирижабль над заливом сегодня выглядел скромно и гордо: ослепительно белым. Без малейшего текста и флажков. Плавал среди облаков таким же клубящимся облаком, только волнующе правильной формы.

Нынче ожидали премьеру фильма «Снег», про который не было известно ничего, кроме названия.

У берега взревела сирена, и катер с синей мигалкой и надписью «Полиция» появился на глади залива. Дима схватил бинокль: копов на катере — как семян в огурце. И направление он выбрал ровно на яхту «Мрия»…

Дима рванул в каюту, где Троицкий только-только собрался сделать Лысяку по-настоящему больно:

— Демьяныч, там менты французские. На катере! Сто пудов — к нам. Толпа целая…

— Черт… — плюнул Троицкий. Как глупо-то все. — Эй, спрячьте этого.

Он оглядел себя в зеркале, поправил ворот рубашки и по-хозяйски шагнул на палубу. Полицейские уже поднимались по трапу. Троицкий сделал сигнал Диме, который бросился было навстречу гостям, чтобы тот не вмешивался. Встретил их с решительным спокойным лицом:

— Господа, что, вашу мать, происходит?! Это частная собственность! Я — Михаил Троицкий, официальный гость фестиваля! У вас могут быть проблемы.

Комиссар сдержался и сухо ответил:

— Господин Троицкий, это у вас могут быть проблемы. Вы подозреваетесь в захвате офицера полиции. — Он повернулся к подчиненным: — Осмотрите яхту.

На лбу Троицкого выступили капли пота. Логические цепочки еще не замкнулись в его умной голове, но в общих чертах он уже понял, что произошло.

Значит, правда полицейский.

Надо было не прятать, а утопить. Как бы доказали, что его отсюда сбросили? Эх…

Рулон брезента, в который завернули Лысяка, нашли через две минуты. Увидев своего коллегу спеленутым и с кляпом во рту, полицейские мрачно повернулись к стоявшим рядом Диме и Николаю.

— А это… — натянуто улыбнулся Николай. — Это шкипер наш. Перебрал немножко… Сами понимаете.

Продолжая улыбаться, он щелкнул себя по горлу, подмигнул полицейским и добавил на ломаном русском:

— Водка-селиодка!

Две увесистых затрещины Николай с Димой получили одновременно. Французы взметнули руки синхронно, словно в танцевальном кружке.

Когда его грузили в катер, Троицкий для порядку шумел:

— Беспредел!.. Я — Троицкий! Гость фестиваля! Гражданин России. Меня хотели убить! Вы за это ответите!..

И сам чувствовал, как неубедительно звучат его угрозы. Стало стыдно. Умолк. Смотрел, как уменьшается в размере покачивающаяся на волнах «Мрия». Когда он теперь увидит в следующий раз свою красавицу-яхту?..

На парус села чайка. Бессмысленно повертела клювом. Чайке наплевать, что станет с яхтой. Затони она сейчас, чайка равнодушно проводит ее в пучину и полетит дальше…

На окраине Канн Плахов набрел на небольшой рыночек, где торговала семенами пожилая арабка. Покупателей, впрочем, не было, и арабка громко тараторила по-своему с более молодой соплеменницей.

Укутанные в черные платки, обе они были похожи на больших нахохленных птиц.

Плахов попытался обратиться по-английски — арабки не поняли и знаками предложили самому порыться в лотке. Игорь присел на корточки, стал перебирать пакетики. С одной стороны, удобно: на каждом пакетике нарисовано то, что в результате из семян вырастет. Наглядная картинка. С другой стороны, поди пойми без опыта, что именно нарисовано. Как выглядит та же валериана, которую нашел в основе питерского бальзама Жора Любимов? Или корень петрушки?.. Кому-то, может быть, и известно, но Игорю — точно нет.

Одно растение показалось, впрочем, знакомым. Кажется, это был хрен. Что ж, это был не самый плохой вариант.

— Хрен? — зачем-то спросил Плахов у арабки, понимая, что она его не поймет.

Та рассеянно кивнула, не прерывая разговора.

Плахов взял пару пакетиков, а мобильный телефон Троицкого аккуратно засунул в глубь лотка.

Операция завершена — больше спецсвязь не понадобится.

Больше всего снега было разложено на площади в старом городе. И фонтан был задрапирован в белоснежную ткань. «Деда Мороза не хватает, — подумал Игорь. — Что же, надо найти Рогова, порадовать семенами…» Подумав, Плахов оторвал от пакетиков этикетку с изображением хрена.

Подтверждая свою мысль, что Канны — большая деревня, Рогов на пару с Вазгеном тотчас появился из дверей парфюмерного магазина.

В руке он держал флакончик духов. Еще раз открыл, понюхал. Обеспокоенно повернулся к Вазгену:

— А это точно Франция? — Заметил Плахова: — Глянь, духи дорогие жене купил, думаю — а не подстава?

— Вах, зачем подстава, да! — возмутился Вазген. — Честь фирмы, лицо города, центральная площадь, клянусь Араратом! Если бы во французских магазинах можно было продавать поддельные армянские духи, ты думаешь, Вазген их не продавал бы, нет? Он бы продавал их, да! Вазген не дурак, он все узнавал, но во французском магазине запрещено продавать поддельные армянские духи!

— Здесь не Апрашка, Вась, — напомнил Плахов.

— Как же, не Апрашка… А где Егорову фальшивый билет впарили?

— Ну, — неопределенно протянул Плахов. — Билет-то с рук, а здесь магазин!

— И что он, в полиции сейчас, ваш герой Егоров, нет? — поинтересовался Вазген.

— Пока да, — кивнул Рогов. — Разбираются там…

— Сложный комбинация вы развернули, клянусь Араратом! Если бы в мое время в Ростове милиция могла делать такую комбинацию, я не стоял бы тут перед вами в этом земном раю и не помог бы вам в вашей комбинации, да!

— Лишь бы сахар успел растаять… — вздохнул Рогов.

Кристину снег среди лета не удивил. Мысли ее были далеко — подумаешь, снег!

Увидев сугробец, Кристина слепила в ладони снежок. Подумала, как скоротечна жизнь человеческая. Вчера была весна, все цвело и пело, потом лето благоухало запахами и искрилось красками, а тут раз — и все, выпадает снег, наступают последние холода и пора уступать дорогу молодым.

Кристина как-то успокоилась. Настроилась на философский меланхолический лад.

Размахнулась как следует и запустила снежок по высокой траектории в толпу у фестивального Дворца.

— Подлинный диалог культур все равно невозможен, — объяснял телеведущий Шалашов розовощекому киноведу Коле, который почтительно внимал мэтру. — Русский кинематографист не поймет французского, русский милиционер — французского полицейского… Даже домохозяйки друг друга не поймут. Слишком велика разница воспитания, менталитета, образа жизни… Любой диалог — это всегда всего лишь два диалога. Ты задаешь вопрос, а получаешь…

Кристинин снежок приземлился тотчас на макушку интеллигентного телеведущего.

На допрос еще и Хомяк заявился. Вот где довелось встретиться лицом к лицу. Не утоп, подлец. Или все-таки Ихтиандр, или у него, у Троицкого, подручные — мешки с дерьмом. Растеряли квалификацию, греясь в Португалии.

Хозяин кабинета, толстый комиссар, ничего не говорил, слушал с непроницаемым лицом, вертел в руке матрешку.

Троицкий еще не терял надежды что-то объяснить:

— Да мы не знали, что вы полицейские! — возбужденно обращался он к Егорову и Пересу. — Не знали! Это ошибка! Клянусь!.. Нам сказали, вы киллеры!

— Это я-то киллер?! — нахмурился Егоров.

— Да-да. По кличке Хомяк.

— Хомяк?! — Егоров сделал вид, что оскорблен. Черт побери, даже жалко, что этот спектакль заканчивается. Хотя ладно, хватит. И так чуть не потонул сегодня. Пусть заканчивается.

— Хомяк! — шумел Троицкий. — Ученик Солоника и этого… Сосульки.

Егоров поперхнулся. Про Сосульку он здесь услышать не ожидал.

— Кто сказал? — спросил Анри.

— Менты! — воскликнул Троицкий. — Пардон, милиционеры из Питера. Плахов и этот, как его… Лосев… Лосиная фамилия… Рогов!

— Врете, Троицкий! Они уже три дня как дома, — злорадно усмехнулся Егоров. Он обязательно запомнит про «лосиную» фамилию Рогов. Мужикам в главке должно понравиться.

— Значит, кто-то по их документам, — замялся Троицкий. — Фотки, короче, на ксивах были такие же, как на рожах. Накапали, что меня заказали. А вы — исполнитель. Вы же сами по телефону мое убийство обсуждали!.. И встречу около маяка назначили. И винтовка снайперская была… И матрешки…

Комиссар поставил матрешку на стол, ничего не сказал, строго глянул на Троицкого.

— Что за бред? — оскорбился Егоров. — Мы, Троицкий, около маяка за вашими контактами с террористами наблюдали. А вы нас заметили и схватили. Не так, скажете?.. Мне-то повезло, а вот детективу Пересу…

— С какими еще террористами? — изумился Троицкий. Похоже, дело приобретало еще более нелепый оборот.

— Который взрывчатку привез. Араб в зеленом платке, — напомнил Анри.

— Да это гексоген был!!.. — начал Михаил Демьянович и осекся. Похоже, ловушка.

— Ага, так. Значит, быть гексоген? — зафиксировал Перес. — Все слышали?

— Это меня хотели взорвать! — Троицкий попытался вскочить, но дюжий охранник положил ему на плечо тяжелую руку.

— И где он? Гексоген ваш? — наседал Анри.

— В море выбросил, — буркнул Троицкий. Как-то очень ловко его обложили.

— Правильно. Полицию увидели — и выбросили, — резюмировал Егоров.

— Да вы что?! — вновь взвился Троицкий. — При чем тут полиция? Меня, — тыкал он пальцем себе в грудь, — меня хотели взорвать…

Егоров вздохнул и отвернулся как от надоедливой мухи.

— Он говорит, в ящике был гексоген, — сообщил Анри комиссару.

Тот, наконец, открыл рот — впервые за весь разговор:

— Это хорошо, что он признался. Скажите, что пустой ящик мы нашли. Рядом с яхтой плавал. На нем надпись «Сделано в Пакистане».

— Ящик мы нашли, — перевел Анри Троицкому. — На нем есть маркировка «Сделано в Пакистане».

— Этого не может быть… — простонал Троицкий, имея в виду не надпись на ящике, а весь абсурд ситуации.

— А что здесь удивительного? — откровенно издевательски улыбнулся Сергей Аркадьевич. Мысли его текли уже в ином русле. Может, теперь премию дадут в Питере? Или внеочередное звание? А, может, орден? Менее полезная вещь, но все же… А Ваське с Игорьком — по медальке.

Троицкий схватился за голову:

— Подставили… Как пацана… Поймите: меня просто подставили.

Егорову это было говорить не обязательно. Он и так был в курсе:

— Понимаю, чего уж не понять… Только не пытайтесь выкрутиться.

— Эй, — вдруг вспомнил Троицкий. — Я же им свой мобильник дал. Ментам. Они ждут моего звонка. Прошу вас, позвоните.

— Хорошо, — легко согласился Анри. — Наше следствие есть объективное.

Потянулся к телефону, стоящему на столе комиссара: можно, дескать? Комиссар кивнул.

Троицкий продиктовал номер. Перес включил громкую связь. Некоторое время не отвечали — видимо, старая торговка-арабка изумленно искала источник звука среди пакетиков с корнями хрена и сельдерея. Наконец раздался гортанный женский голос.

— Кто это?.. — спросил Анри.

Торговка разразилась отборной бранью. Хорошо, что никто из присутствующих не знал арабского языка. Иначе они бы услышали, что неверным собакам, которые подкладывают свои адские машинки в чужие семена, придется плохо. Причем очень и очень скоро, А если они думают, что…

Анри отрубил связь и с укоризной глянул на задержанного:

— Совсем заврались. И врете-то как-то глупо. Теперь вы за все ответите. И за уколы тоже…

— По всей строгости французского закона! — с видимым удовольствием добавил Егоров.

— Клянусь, я думал вы киллеры, — метался Троицкий. Его цепкий ум словно судорогой свело. Он понимал, что крепко попался, но до последнего не хотел в это верить. — Меня обманули!

— А как же мой полицейский жетон? — напомнил Анри. — Вы же его видели?

— Не видел, — быстро и радостно соврал Троицкий.

— Но ваши парни признались, что вы его выбросили.

— Его аквалангисты нашли, — уличил Егоров.

— Я думал, он фальшивый…

— Так не видели или думали, что фальшивый? — окончательно прижал Троицкого к стенке Анри, И повернулся к комиссару: — Все врет!

— Не волнуйтесь, Анри, — важно сказал комиссар. — Скажите, что уже есть ордер на его арест. В Париже возмущены случившимся.

— Вы арестованы, — сообщил Перес.

— Как? Не понимаю… — совсем растерялся Троицкий. — Я требую консула!.. Слышите?! Консула! Я хочу сдаться российским властям.

Лучше дома сидеть за убийство, чем во Франции за похищение полицейского и терроризм. Дома вообще сидеть лучше…

— Теперь уже не получится, — сухо сообщил Анри.

Лицо Михаила Демьяновича вытянулось.

— Это вам не кино… — важно закончил Егоров.

Камушек, запущенный Игорем, прыгнул по глади залива раз пять или шесть.

— Ловко у тебя получается, — позавидовал Рогов, у которого камешка хватало максимум на два «блинчика».

— А я когда в Кронштадтском райотделе служил, — пояснил Плахов, — у нас норматив такой был. По камушкам. Наряду со стрельбой.

— Надо же! — Рогов было поверил, но взглянул на Игоря и сообразил, что тот его разыгрывает: — Ага, заливай…

Толпа на набережной была такая же пестрая и шумная, но что-то неуловимо изменилось. Чувствовалось, что веселье идет на спад. Завтра — закрытие фестиваля.

— «Но все когда-нибудь кончается…» — с легкой грустью процитировал Рогов. — Слышь, Игорь, может, того… устриц с бургундским? А то обидно — были во Франции и не поели.

— А, может, лучше лягушек?

— Или лягушек… Деньги-то от Троицкого остались. И подарки, кстати, давай всем купим.

Плахов достал из кармана пакетики с семенами.

— Я для тебя уже купил, Держи.

— Что это? — Вася сунул нос в пакетик.

— Семена. Прованского корня. Еле достал.

— Жора же сказал, что это чепуха, — удивился Рогов. — Нет такого корня!..

— Но Федор Ильич-то об этом не знает, — пожал плечами Плахов. — Главное, сам знаешь, вера. Пускай выращивает.

— А на самом деле что тут?

— Я ж говорю — прованский корень…

— Ладно, пусть будет корень. Так что — устриц?

— Или лягушек?

— Или того и другого? И можно без хлеба.

— Ну давай уж хотя бы с красным вином… Все-таки Франция!

Из управления полиции Егорова провожали торжественно. Вся дежурная бригада выстроилась прощаться. Разве что цветов не вручили.

— Мы должны работать, мон колонель, рука об руку! — с пафосом говорил довольный комиссар. — Только так мы победим терроризм!

Перес переводил. Егоров морщил лоб и согласно кивал. Ему очень нравилось, что его назвали «колонелем», то бишь полковником. Хотя бы здесь, во Франции, сбылась его заветная мечта.

— Рука об руку — самое то в нашем деле! — сказал Егоров в ответном спиче. — Будут нужны мои показания в суде — вызывайте, не стесняйтесь. Подскочу с удовольствием.

— Не исключено, что понадобятся, — задумался комиссар. — Будем иметь вас в виду. Когда вы улетаете?

— Завтра… — помрачнел Егоров.

Уезжать не хотелось. Может, пока на месте, еще какое расследование быстренько замутить?..

Комиссар кивнул. Больше сказать-спросить ему было нечего. И так много сегодня языком болтал.

— Спасибо, Сергей Аркадьевич, — протянул руку Анри. — Если б не вы…

И жестом изобразил нечто, похожее на взрывающийся фестивальный Дворец.

Да, это была бы история — Тарантино, Пьер Ришар и Сергей Шалашов под одним завалом… И иранец этот с ними.

— Что вы, Анри, мы ж братья по оружию! — бодро отозвался старший группы. — Должны помогать.

— Если честно, я бывал другого мнения о русских, — признался, чуть покраснев, граф.

— Так приезжайте, еще не такого увидите, — пригласил Егоров. — У нас в Питере, знаете…

Сергей Аркадьевич задумался, чем бы таким удивить:

— Мосты всю ночь сводятся-разводятся. Чпок-чпок, чпок-чпок. И ночи белые.

— Я читал, конечно… Постараюсь вырваться.

— У вас есть какие-нибудь просьбы? — поинтересовался на прощание комиссар.

— Мне бы во Дворец попасть, — смутился Егоров. — На фестиваль. Мечта детства.

Комиссар улыбнулся. Это он мог. Приятно порадовать коллегу:

— Что ж, мечты должны сбываться.

Увидав своего обидчика на фестивальной лестнице, Абель Шмабель удивился, но, как и обещал на пресс-конференции, ничего не сказал и не сделал.

А Сергей Аркадьевич ничего вокруг не замечал. Слепили софиты. Он шел, воздымая руки, и, казалось, все Канны в эти мгновения аплодируют ему одному. Как все-таки жаль, что рядом с ним сейчас нет Кристины…

Сан Саныч с Шишкиным смотрели телевизор в кабинете генерала. Молча. Переводили взгляды с экрана друг на друга и опять на экран.

Егоров все не уходил с лестницы, все медлил у заветной двери, все отвешивал поклоны невидимой публике.

— Иди уже, Сергей Аркадьевич! — не выдержал генерал. — Кино начинается…