Annotation

В пятый том серии «Золотая библиотека детектива» вошли два романа Э. Уоллеса («Четверо благочестивых» и «По обе стороны закона») и рассказы Э. А. По («Золотой жук», «Лигейя», «Стук сердца», «Уильям Уильсон»).

Эдгар Уоллес, Эдгар Аллан По

Предисловие

Эдгар Уоллес

Четверо благочестивых

Пролог. Ремесло Тери

Глава I. Статья

Глава II. В палате общин

Глава III. Вознаграждение в тысячу фунтов

Глава IV. Приготовления

Глава V. Чрезвычайное происшествие в «Мегафоне»

Глава VI. В тревожном ожидании

Глава VII. Посыльный «Четверых»

Глава VIII. Записная книжка

Глава IX. Алчность Билли

Глава X. Три смерти

Глава XI. Газетная вырезка

Глава XII. Заключение

По обе стороны закона

Глава 1. Ребус

Глава 2. Счастливые странники

Глава 3. Похититель

Глава 4. Третье совпадение

Глава 5. Загадка Слейна

Глава 6. Чек с пометкой

Глава 7. Дочь мистера Левингру

Глава 8. Толкач акций

Глава 9. Человек, который пел в церкви

Глава 10. Бразильянка

Глава 11. Видения машинистки

Глава 12. Загадка мистера Дрейка

Глава 13. Англичанин Коннор

Эдгар Аллан По

Золотой жук

Лигейя

Стук сердца

Уильям Уильсон

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

Эдгар Уоллес, Эдгар Аллан По
Четверо благочестивых. Золотой жук (сборник)

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2010, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2010

Предисловие

Авторы, чьи произведения составляют пятый том «Золотой библиотеки детектива», являются представителями двух достаточно контрастных направлений развития этого литературного жанра: так называемого сенсационного и так называемого интеллектуального детектива.

* * *

Эдгар Уоллес, один из основоположников первого, сенсационного, направления, – признанный мастер лихо закрученной интриги, неутомимый сочинитель коллизий, до предела насыщенных стремительным действием, которое способно приобретать самостоятельную ценность. При этом зачастую игнорируются критерии морального, идеологического характера, а иногда и соображения формальной логики. Безусловный приоритет отдается увлекательности, с ее атмосферой погонь, перестрелок, ошеломляющих разоблачений, потайных ходов, экзотических притонов и прочих аксессуаров, составляющих «джентльменский набор» писателя такого направления.

Данный творческий метод характеризуется известным упрощенчеством, в системе которого отсутствуют тщательно разработанные характеры, динамика их развития и психологическая правда взаимоотношений, когда персонажи наделены лишь определенными фиксированными качествами, как это присуще сказке или компьютерной игре.

Агата Кристи, как-то упоминая в одном из своих романов потайной коридор, заметила не без сарказма: «Это несколько напоминает Эдгара Уоллеса, но коридор в самом деле существует».

Литературный критик Маргарет Лейн охарактеризовала особенности творчества Уоллеса таким образом: «Его идеал – волнение, свободное от тревоги, напряжение без страха, обезболенное насилие и лишенный отталкивающих аспектов ужас».

Нечто напоминающее водевиль.

Или сказку.

Хотя бы потому, к примеру, что задача, которую поставили перед собой герои романа «Четверо благочестивых», практически невыполнима для простого смертного. Решив радикально повлиять на внутреннюю политику государства (что уже само по себе экзотично для детектива, по крайней мере, того периода), герои романа заранее сообщают, в какой день и час они ликвидируют свою высокопоставленную жертву и, несмотря на беспрецедентные меры защиты, напрочь исключающие саму вероятность покушения, убийство все же происходит.

Герои романа действуют как классические преступники, но вместе с тем преступники позитивные, вызывающие мощную волну читательских симпатий.

Уоллес таким образом развивает некую линию «преступник – герой», возникшую на рубеже веков. Первооткрывателем ее принято считать английского писателя Гранта Алена, создавшего образ полковника Клэя, светского льва и очаровательного мошенника. Э. У. Хорнанг, шурин Конан Дойла, написал в 1899 г. детектив «Раффлс, взломщик-любитель», где безмерно обаятельный главный герой имеет все основания скрываться от полиции. Марсель Ален и Пьер Сувестр преподнесли миру легендарного, абсолютно непобедимого Фантомаса. И, конечно же, Морис Леблан, придумавший Арсена Люпена, джентльмена-взломщика, повелителя воров, фрачного красавца, небрежно поигрывающего дорогой тростью…

Столь же элегантны, смелы и неотразимы Гонзалес, Манфред и Пуаккар – герои Уоллеса. Открыв вполне респектабельное детективное агентство (роман «По обе стороны закона»), эти люди под его прикрытием исполняют функции слуг Немезиды, богини справедливости и возмездия, так что там, где бессильно, предубеждено или подкупно официальное правосудие, их тайный трибунал неизменно воздает должное злодеям, избежавшим справедливой кары. Воздает оперативно и абсолютно неотвратимо, что не может не греть души читателей, мечтающих, как все нормальные люди, о справедливости во вселенском понимании этого слова, когда каждому гарантированно воздается свое…

Вот почему, весьма вероятно, именно эти сенсационные детективы Уоллеса в свое время пользовались наибольшей популярностью.

* * *

Эдгар Аллан По, основоположник детективного жанра как такового и интеллектуального детектива в частности, представлен в этом томе «Золотой библиотеки…» несколькими признанными шедеврами, среди которых особое место занимает «Золотой жук». Здесь нет, как в других детективных историях, кровавых преступлений и захватывающего процесса их раскрытия, но есть сыщик и есть клад, обнаруженный им в результате сугубо интеллектуальных усилий, что придает особую остроту этой в общем-то тривиальной по своему сюжету истории.

Между прочим, благодаря именно «Золотому жуку» тема кладоискательства стала чрезвычайно популярной в американской литературе второй половины XIX века.

В произведениях Эдгара По неизменно присутствует тайна, однако она далеко не всегда носит выраженный криминальный характер. Зачастую это вовсе не тайна чего-то содеянного, а тайна человеческой души, ее подспудных страстей, ее темных закоулков, где терпеливо ждут своего часа психологические установки, о которых не принято говорить вслух.

Такова тайна героя произведения «Стук сердца», таковы тайны обитателей странного дома, описанного в новелле «Удивительная система», такова тайна Уильяма Уильсона, вступившего на путь беспощадной борьбы со своим alter ego, которое отчаянно пыталось помешать его нравственному падению и осмелилось назвать Зло своим именем.

Несколько особое место занимает «Лигейя» – новелла, где нашел свое художественное отображение образ Вирджинии, жены писателя, раннюю смерть которой он предугадал со всеми сопутствующими этой трагедии деталями как реалистического, так и мистического характера. Эти детали в причудливом сочетании своем образуют редкое по своей эстетической ценности явление, о котором в свое время восторженно отозвался Федор Достоевский, отметив, в частности, «особенность, какой мы не встречали ни у кого: это сила подробностей».

Благодаря именно этой силе фантазия Эдгара По воспринимается как вполне достоверный срез действительности, с ее Любовью, Ненавистью, иссохшими пустынями желаний и бушующими океанами страстей, раздирающих столь ранимую и непредсказуемую человеческую Душу.

В. Гитин, исполнительный вице-президент Ассоциации детективного и исторического романа

Эдгар Уоллес

Четверо благочестивых

Пролог. Ремесло Тери

Если вы покинете Пласа де Мина, пройдете по тесной улочке, где с десяти до четырех лениво покачивается большой флаг консульства Соединенных Штатов, пересечете площадь, на которую выходит фасадом Отель де Франс, зайдете за угол собора Богоматери и выйдете на чистую неширокую улицу, главную улицу Кадикса, то непременно увидите Кафе Наций.

В пять часов в широком с колоннами зале людей обычно не много, и маленькие круглые столики, загораживающие тротуар перед дверью кафе, как правило, пустуют.

Поздним летом (в год, когда страну охватил голод) четверо мужчин сидели за одним из столиков и разговаривали о делах.

Одного из них звали Леон Гонзалес, второго Пуаккар, третьим был славный Джордж Манфред, а четвертым – некто Тери, он же Симон. Из этого квартета только имя Тери известно тому, кто изучает современную историю. В полицейском архиве хранится его досье. Он там так и зарегистрирован: «Тери (он же Симон)».

Если вам любопытно, и если у вас имеется разрешение, вы можете также полюбоваться его фотографиями, на которых он изображен в восемнадцати различных позициях: с руками, скрещенными на широкой груди, лицо анфас, с трехдневной щетиной, в профиль, с… Но стоит ли перечислять все восемнадцать?

Кроме того, хранятся там и фотографии его ушей (надо сказать, довольно уродливых, похожих на уши летучей мыши), а также длинный и полный рассказ о его жизни.

Синьор Паоло Мантегацца, директор Национального Антропологического музея во Флоренции, оказал Тери честь, включив его в свою прекрасную книгу (упоминание о нем вы найдете в главе «Интеллектуальная значимость лица»); поэтому я и говорю, что любому, кто изучает криминологию или физиогномику, имя Тери должно быть знакомо.

Этот человек сидел за маленьким столиком и чувствовал себя явно неуверенно: пощипывал свои жирные щеки, приглаживал лохматые брови, водил пальцами по белому шраму на небритом подбородке, короче говоря, делал все, что обычно делают простые люди, неожиданно оказавшись в обществе «важных лиц». Ибо и голубоглазый с беспокойными руками Гонзалес, и мрачный, неприветливый и недоверчивый Пуаккар, и Джордж Манфред с полуседой бородой и моноклем в глазу были менее известны в уголовном мире, но каждый из них, в чем вы скоро убедитесь, был великим человеком.

Манфред отложил последний номер «Геральдо ди Мадрид», вытащил монокль, протер его безукоризненно чистым носовым платком и усмехнулся.

– Смешные эти русские, – заметил он.

Пуаккар нахмурился и потянулся за газетой.

– Кто… на этот раз?

– Губернатор одной из южных провинций.

– Убит?

Усы Манфреда презрительно натопорщились.

– Пф! Да разве можно убить нужного человека бомбой? Да-да, знаю, бывало… Но это до того неуклюжий, варварский способ… Это все равно что подрывать городскую стену, надеясь, что она рухнет и раздавит среди остальных и вашего врага.

Пуаккар, как обычно, не торопясь и вдумчиво прочитал телеграмму.

– Князь получил серьезные раны, а несостоявшийся убийца потерял руку, – процитировал он и неодобрительно скривил губы. Не знающие покоя руки Гонзалеса нервно сжались в кулаки и тут же разжались – у Леона это было явным признаком беспокойства.

– Я вижу, нашего друга, – улыбнувшись, Манфред кивнул в сторону Гонзалеса, – нашего друга мучает совесть, и…

– Всего-то один раз! – поспешно прервал его Леон. – И не по моей воле. Вы же это прекрасно знаете, Манфред, и вы Пуаккар, – Тери он не упомянул. – И вообще, я был против этого, помните? – Похоже, он хотел как можно скорее оправдаться в неком проступке. – Ведь ничего серьезного-то не было! Да и жил я в Мадриде, – торопливо продолжил он. – А тут ко мне являются эти люди, несколько рабочих с какого-то завода в Барселоне, и начинают рассказывать, что задумали. Я как услышал, что они разбираются в простейших законах химии, так у меня от ужаса глаза на лоб полезли. Ну я и расписал им все ингредиенты, пропорции и стал умолять – да-да, чуть ли не на коленях – использовать какой-нибудь другой метод. «Дети мои, – говорил я, – вы играете с тем, чего даже химики касаться боятся. Если ваш хозяин завода действительно плохой человек, конечно же, уничтожьте его, застрелите, дождитесь, когда он разомлевший будет выходить из ресторана, и суньте ему петицию… сначала правой… потом левой… Вот так! – Леон покачал кулаками и нанес пару ударов снизу вверх по воображаемому угнетателю. – Но они и слушать меня не стали.

Манфред потрогал стакан с кремовой жидкостью, который стоял перед ним, и, лукаво блеснув серыми глазами, кивнул.

– Помню… Погибло несколько человек, а на суде главным свидетелем и консультантом по взрывчатке выступал тот, для кого предназначалась бомба.

Тери покашлял, привлекая к себе внимание, и остальные трое с интересом посмотрели на него. В голосе Тери прорезывались нотки обиды.

– Я, конечно, не такой важный человек, как вы, сеньоры. Но вот я слушаю вас и половины из того, о чем вы говорите, не могу в толк взять… Вы говорите о правительствах, о королях, о законах, о причинах. Если кто-то делает плохо мне, я сношу ему череп… – Поколебавшись, он продолжил: – Не знаю, как это сказать… Но я имею в виду, что… Вы вот убиваете людей, не испытывая к ним ненависти, тех людей, которые лично вам ничего плохого не сделали. Не по мне это, и… – Он запнулся, словно собираясь с мыслями, потом сосредоточенно посмотрел на дорогу, покачал головой и погрузился в молчание.

Остальные некоторое время смотрели на него, потом переглянулись, и все трое улыбнулись. Манфред извлек из кармана увесистый портсигар, достал из него мятую сигарету, развернул ее, снова ловко свернул в аккуратную трубочку и зажег спичку о подошву ботинка.

– Привычный… вам… способ… дорогой Тери, – произнес он, закуривая, – довольно глуп. Вы убиваете ради выгоды, мы убиваем ради справедливости, и это отличает нас от остальных профессиональных убийц. Когда мы видим, что злой человек несправедливо притесняет других, когда видим, что творится зло против Господа Бога, – Тери перекрестился, – и человека, и знаем, что по человеческим законам творец зла может избежать кары… Тогда караем мы.

– Вот что я вам скажу, – заговорил молчаливый Пуаккар. – Когда-то жила одна девушка, молодая и красивая, вон там… – он уверенно махнул рукой на север. – И был один священник, который… Священник, понимаете… А родители закрыли на это глаза, потому что такое часто происходит… Но девушка после того не чувствовала ничего, кроме стыда и отвращения. Она отказалась прийти к нему снова, и он поймал ее и запер в каком-то доме… Через время она ему надоела, и он ее выпустил. Тогда-то я ее и нашел. Она для меня ничего не значила, но я сказал себе: «Закон не сможет наказать этого человека так, как он того заслуживает». И вот однажды ночью, надвинув шляпу на лоб, я наведался к этому священнику и сказал, что на дороге умирает человек. Он не захотел со мной ехать, но я добавил, что умирающий – известный богач. Тогда он сел на лошадь, которую я привел для него, и мы прискакали в маленький домик на горе… Когда мы зашли, я запер дверь, он обернулся… Ему было не выбраться, и он это знал. «Что вы собираетесь делать?» – спросил он, задыхаясь от страха. «Я собираюсь убить вас, сеньор», – ответил я, и он мне поверил. Я напомнил ему про девушку… Когда я двинулся к нему, он закричал, но это было бессмысленно. «Позвольте мне повидаться со священником», – взмолился он, и я протянул ему… зеркало.

Пуаккар замолчал, чтобы отпить кофе.

– На следующий день его нашли мертвым на дороге. И никаких следов, которые могли бы указать на то, как он умер, – просто добавил он.

– А как он умер? – подался вперед Тери, но Пуаккар лишь мрачно усмехнулся и промолчал.

Тери подозрительно насупил брови и обвел взглядом своих соседей.

– Есть правительство, а есть люди, о которых правительство никогда не слышало. Помните Гарсиа, Мануэля Гарсиа, предводителя карлистов?[1] Он сейчас в Англии (это единственная страна, где он может чувствовать себя в безопасности), и оттуда руководит движением здесь, великим движением. Вы понимаете, о чем я?

Тери кивнул.

– В этом году, как и в прошлом, в стране голод. Люди умирают у дверей церкви, умирают от голода прямо на улицах. Ведь все видели, как на смену одному продажному правительству приходило другое, все видели, как миллионы перетекали из государственной казны в карманы политиков. В этом году что-то обязательно должно случиться, старому режиму придется уйти. Правительство знает об этом, оно знает, откуда исходит опасность, и понимает, что спастись можно только в случае, если Гарсиа попадет к ним в руки до того, как будет закончена подготовка к восстанию. Но Гарсиа сейчас в безопасности и ему бы ничего не угрожало, если бы не один член английского правительства, который собирается вынести на рассмотрение и провести некий законопроект. Если это случится, Гарсиа – конец. Мы хотим помешать этому законопроекту стать законом, и вы должны нам в этом помочь. Поэтому мы и позвали вас.

Тери был явно удивлен.

– Но чем я могу помочь? – неуверенно спросил он.

Манфред достал из кармана лист бумаги и протянул его Тери.

– Это, насколько я понимаю, – не торопясь произнес он, – точная копия вашей характеристики, которая имеется в полиции. – Тери кивнул. Манфред протянул руку и указал пальцем на слово в середине страницы. – Это то, чем вы занимаетесь?

– Да, – озадаченно ответил Тери.

– И вы в самом деле в этом смыслите? – очень заинтересованно спросил Манфред, а остальные двое напряженно подались вперед в ожидании ответа.

– Я знаю это дело досконально, – не без гордости произнес Тери. – И если бы не… одна шибка, я мог бы зарабатывать большие деньги.

Манфред облегченно вздохнул и кивнул своим товарищам.

– В таком случае, – оживленно сказал он, – английского министра можно считать покойником.

Глава I. Статья

Четырнадцатого августа 19… года в самой серьезной лондонской газете в нижней части одной из внутренних страниц сообщалось, что министр иностранных дел чрезвычайно озабочен: ему стали приходить многочисленные письма с угрозами, и он готов выплатить пятьдесят фунтов любому, кто предоставит какую-либо информацию, которая поможет выявить или арестовать лицо или лиц… и так далее. Немногочисленные читатели самой серьезной газеты с присущей всем истинным «атенеумцам»[2] тяжеловесностью суждений удивились, что министр иностранных дел вообще может быть чем-то озабочен, более того, что он стал афишировать свою озабоченность и особенно, что он посчитал, будто предложение вознаграждения сможет положить конец его озабоченности.

Редакторы разделов новостей менее серьезных, но более популярных газет, листая сухие страницы «Нэшнл джорнэл» и натыкаясь на эту статью, заметно оживлялись.

– Ну-ка, ну-ка! Интересно, – воскликнул Смайлс из «Комет», вырезал заметку огромными ножницами, приклеил ее на лист бумаги и приписал сверху заголовок: «Кто пишет сэру Филиппу?» Однако, подумав – «Комет» представляла оппозицию, – добавил к заметке маленькую статью, в которой с юмором высказал предположение, что письма поступают от думающих избирателей, начинающих испытывать раздражение от вялости и нерешительности нынешнего правительства.

Редактор раздела новостей «Ивнинг уорлд» (неторопливый седовласый джентльмен) дважды прочитал заметку, аккуратно ее вырезал, перечитал снова и, положив под пресс-папье, очень скоро о ней забыл.

Редактор раздела новостей «Мегафона», газеты очень распространенной, ознакомившись с заметкой, вырезал ее, вызвал к себе одного из самых расторопных репортеров и дал ему несколько кратких и четких указаний:

– Езжайте на Портленд-плейс[3], попытайтесь встретиться с сэром Филиппом Рамоном и разузнайте, что это за история с письмами: почему ему угрожают, чем ему угрожают, если удастся, хорошо бы заполучить копию одного из писем. Не получится встретиться с Рамоном – прижмите его секретаря.

И репортер послушно отправился выполнять задание.

Вернулся он через час в том загадочно-возбужденном состоянии, которое характерно для репортера, раздобывшего «сенсацию». Редактор новостей, как и положено, доложил о добытых сведениях главному редактору, и сей небожитель постановил: «Неплохо, очень неплохо!» – что в его устах было высшей похвалой.

Чем именно был так уж «неплох» рассказ репортера, можно узнать из появившейся в «Мегафоне» на следующий день статьи:

«МИНИСТР В ОПАСНОСТИ!

МИНИСТРУ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ УГРОЖАЮТ РАСПРАВОЙ!

“ЧЕТВЕРО БЛАГОЧЕСТИВЫХ”

ПОПЫТКА ПОМЕШАТЬ ВВЕДЕНИЮ НОВОГО ЗАКОНА ОБ ЭКСТРАДИЦИИ!

СЕНСАЦИОННЫЕ ОТКРОВЕНИЯ!

Немалое волнение было вызвано публикацией во вчерашнем разделе новостей “Нэшнл джорнэл” статьи следующего содержания:

“В течение последних нескольких недель министр иностранных дел, сэр Филипп Рамон, получил ряд писем угрожающего содержания, судя по всему, исходящих из одного источника и написанных одним человеком. Характер данных посланий не позволяет Его Величества государственному секретарю иностранных дел[4] оставить их без внимания, посему он предлагает вознаграждение в размере пятидесяти фунтов (£50) любому лицу или лицам – кроме самого корреспондента, – предоставившим такие сведения, которые сделают возможным задержание и арест автора анонимных писем”.

Подобное объявление показалось нам настолько необычным, учитывая, что анонимные и угрожающие письма обычно ежедневно поступают в почтовые ящики каждого чиновника и дипломата, и “Мегафон” решила незамедлительно выяснить, что стоит за странным предложением министра.

Представитель газеты отправился в резиденцию сэра Филиппа Рамона, который любезно согласился на разговор.

– Это действительно весьма необычный шаг, – сказал министр иностранных дел, отвечая на вопрос журналиста, – но он был предпринят с полного одобрения моих коллег по кабинету. У нас есть основания предполагать, что это не пустые угрозы. Могу добавить, что это дело вот уже несколько недель находится в руках полиции. Вот одно из этих писем, – с этими словами сэр Филипп вынул из портфеля листок иностранной почтовой бумаги и позволил нашему представителю сделать копию.

Письмо не было датировано, написано хорошим английским языком, несмотря на то что витиеватый, похожий на женский почерк выдавал представителя латинской расы.

Приведем его полностью:

“Ваше Превосходительство!

Законопроект, который Вы собираетесь провести, несправедлив. Его цель – сделать так, чтобы стало возможным выдавать в руки коррумпированного и мстительного правительства людей, которые в Англии нашли убежище от преследования деспотов и тиранов. Нам известно, что в Англии общественное мнение о Вашем законопроекте разделилось, и что теперь исключительно от Вашей настойчивости зависит судьба законопроекта.

Посему мы вынуждены предупредить Вас, что в случае, если ваше правительство не отклонит законопроект, возникнет необходимость устранить Вас, и не только Вас, но и каждого, кто попытается ввести эту несправедливую меру.

(Подписано) Четверо благочестивых”.

– Законопроект, о котором идет речь, – продолжил сэр Филипп, – это, разумеется, законопроект об экстрадиции (политических) преступников, который, если бы не противостояние оппозиции, мог быть принят еще на предыдущей сессии.

В ходе беседы сэр Филипп пояснил, что появление этого законопроекта обусловлено обострением борьбы вокруг вопроса о престолонаследии в Испании.

– Крайне важно не допустить, чтобы ни Англия, ни любое другое государство не стало пристанищем пропагандистов, которые, пользуясь безопасностью в тех или иных странах, готовы разжечь огонь раздора в Европе. Одновременно с данной мерой подобные законопроекты готовятся правительствами всех европейских стран. Фактически они все уже существуют и должны были вступить в силу одновременно с нашим, если бы нам удалось добиться своего на прошлой сессии.

– Почему вы придаете такую важность этим письмам? – спросил представитель “Мегафона”.

– Потому что нас уверяют и наша, и континентальная полиция, что авторы этих посланий убеждены в своей правоте и смертельно опасны. “Четверо благочестивых”, как они называют себя, известны едва ли не в каждой стране мира. Нам бы всем очень хотелось узнать, кто эти люди. Они считают, будто существующая система правосудия неполноценна, и взялись собственноручно править закон. Это те люди, которые убили генерала Треловича, лидера сербских цареубийц, это они на площади Согласия в Париже повесили Конрада, поставщика французской армии, когда вокруг находились десятки полицейских. Они застрелили в собственном кабинете Ермона Ле Блуа, поэта и философа, за то, что он своими взглядами развращал молодежь.

Затем министр передал нашему журналисту список всех злодеяний, совершенных этой удивительной четверкой.

Наши читатели, несомненно, не забыли подробности каждого из убийств, но необходимо напомнить, что ранее эти преступления между собой не связывались (так тщательно правоохранительные органы различных государств скрывали тайну “Четверых”), и что до сегодняшнего дня не публиковалось ничего, что сделало бы достоянием общественности сам факт существования этой преступной группы.

У “Мегафона” имеется полный список шестнадцати убийств, которые являются делом рук этих четверых.

– Два года назад, после того как был застрелен Ле Блуа, благодаря какому-то проколу в их почти идеальной схеме, некий детектив сумел опознать в человеке, выходящем из дома Ле Блуа на авеню Клебер одного из четверки. Три дня за ним наблюдали в надежде на то, что удастся схватить всех четверых. В конце концов он заметил, что за ним следят, и попытался скрыться. Его преследовали от самого Парижа, пока не окружили в одном кафе в Бордо. Прежде чем он был убит, преступник застрелил местного сержанта и еще двух полицейских. Его сфотографировали, и снимок ходил по всей Европе, но кем был этот человек, чем занимался и даже национальность его по сей день остается загадкой.

– Но четверка по-прежнему существует?

Сэр Филипп лишь пожал плечами.

– Они либо нашли замену, либо работают в неполном составе, – сказал он.

В довершение министр иностранных дел добавил:

– Я делаю это публичное заявление, чтобы люди узнали об опасности, грозящей не только мне, но любому общественному деятелю, который поступает вопреки желаниям этой злой силы. Вторая причина, заставившая меня пойти на этот шаг: я хочу, чтобы люди, зная правду, помогли тем, кто стоит на службе закона и порядка в нашей стране, да и в других странах, чтобы их бдительность смогла предотвратить дальнейшие преступления.

Последующее обращение за дополнительными сведениями в Скотленд-Ярд не принесло ничего нового, нам удалось лишь выяснить, что Департамент уголовного розыска поддерживает связь с начальниками полицейских служб на континенте.

Далее мы приводим полный список убийств, совершенных “Четверкой благочестивых”, снабдив их теми подробностями, которые удалось собрать полиции в каждом отдельном случае. Выражаем признательность Министерству иностранных дел за разрешение воспроизвести этот список.

Лондон, 7 октября 1899 г.

Томас Катлер, владелец швейной мастерской, найден мертвым. Умер при подозрительных обстоятельствах. Коронерское жюри[5] вынесло вердикт: “Умышленное убийство, совершенное неизвестным лицом либо группой неизвестных лиц”.

Установленная полицией причина убийства: Катлер (настоящая фамилия – Бентвич) был довольно состоятельным человеком и отличался крайне жестоким отношением к своим работникам. Трижды задерживался за нарушение фабричного законодательства. По предположению полиции, мотивом убийства могли стать и другие обстоятельства, более интимного характера, связанные с тем, как он обращался с работавшими на него женщинами.

Льеж, 28 февраля 1900 г.

Жак Эллерман, префект. Застрелен по дороге домой из оперы. Эллерман был известным распутником. После его смерти, во время следственных действий, было установлено, что он присвоил почти четверть миллиона франков из государственных фондов.

Сиэтл (Кентукки), октябрь 1900 г.

Судья Андерсон. Обнаружен в своей комнате задушенным. Андерсон трижды привлекался к суду по обвинению в убийстве. Он был вожаком группировки Андерсонов, участвовавшей в кровной вражде с семейством Хара. Он собственноручно убил семерых представителей клана Хара, ему трижды предъявляли обвинение, и трижды суд признавал его невиновным. Примечательный факт: в последний раз, когда его обвиняли в жестоком убийстве редактора “Сиэтл стар” и оправдали, он на глазах у всех присутствующих пожал руки подкупленным присяжным и поздравил их с успешным окончанием дела.

Нью-Йорк, 30 октября 1900 г.

Патрик Уэлч, известный взяточник и расхититель государственных средств. Бывший городской казначей, вдохновитель создания печально известного синдиката предприятий, занимающихся благоустройством дорог, деятельность которого была разоблачена “Нью-Йорк джорнал”. Уэлч был найден повешенным в небольшой роще на Лонг-Айленде. Поначалу предполагалось, что это самоубийство.

Париж, 4 марта 1901 г.

Мадам Деспар. Удушена. Этот случай тоже долгое время считался самоубийством, пока в руки французской полиции не попала определенная информация. О мадам Деспар нельзя сказать ничего положительного. Она была знаменитым “торговцем душ”.

Париж, 4 марта 1902 (ровно год спустя).

Месье Габриель Ланфин, министр связи. Найден застреленным в своем бруме[6] в Булонском лесу. По подозрению в убийстве был арестован, но вскоре отпущен его кучер. Он клялся, что не слышал ни выстрела, ни крика хозяина. В тот день шел дождь и прохожих в лесу было мало».

(Далее перечислены десять остальных случаев, подобных упомянутым выше, в том числе убийства Треловича и Ле Блуа)

Несомненно, это была превосходная статья.

Главный редактор перечитал ее у себя в кабинете и произнес:

– Весьма неплохо!

Репортер (которого звали Смит) остался очень доволен тем, как преподнесены добытые им сведения.

Министр прочитал ее дома в кровати за чашкой утреннего чая и, нахмурившись, задумался, не наговорил ли он лишнего.

Глава французской полиции прочитал ее перевод в «Ле Тан» (статья была переслана туда по телеграфу) и принялся в последних выражениях костить болтливого англичанина, который расстроил все его планы.

В Мадриде в Кафе Наций, на площади Солнца, Манфред с циничной усмешкой на устах и язвительными интонациями в голосе прочитал отрывки из нее трем слушателям. Двое весело рассмеялись, а третий низко склонил голову, и глаза его наполнились смертельным страхом.

Глава II. В палате общин

Кто-то (может, это был мистер Гладстон?[7]) заметил, что нет существа более опасного, более свирепого и более ужасного, чем обезумевшая овца. В то же время нам известно, что нет человека более опрометчивого, более несдержанного на язык и более gauche[8], чем дипломат, который по той или иной причине, что называется, сходит с рельсов.

В жизни того, кто приучает себя следить за своей речью в государственных советах разных стран, кого специально обучают, как осторожно ходить по полю, изрытому волчьими ямами дружественных сил и не угодить в ловушку, случаются моменты, когда практика и правила поведения, выработанные годами, вылетают из головы, и он начинает себя вести, как обычный человек. Почему такое происходит, невдомек обычным людям, но то психологически подкованное меньшинство, которое способно в общих чертах объяснять умственные процессы, происходящие в головах их сородичей, несомненно, имеет весьма разумное и вполне убедительное объяснение для подобного рода сбоев.

Сэр Филипп Рамон был натурой своеобразной.

Я сомневаюсь, что существует сила, способная остановить его после того, как он принимал какое-либо решение. Это был человек с сильным характером, волевым квадратным подбородком, большим ртом и глазами того голубого оттенка, который встречается у особенно безжалостных преступников и самых известных генералов. И все же сэр Филипп Рамон боялся (боялся так, как мало кто мог представить) последствий той задачи, которую он перед собой поставил.

Есть тысячи людей, которых можно назвать героями в физическом плане и трусами в плане моральном, людей, которые смеются в лицо смерти… и живут в постоянном страхе попасть в неловкое положение. Суды присяжных ежедневно разбирают дела из жизни… и о смерти таких людей.

У министра иностранных дел все было наоборот. Обычный человек, не колеблясь, назвал бы министра жалким трусом, потому что он ужасно боялся боли и смерти.

– Если это так вас беспокоит, – добродушно произнес премьер (разговор этот происходил во время заседания кабинета министров спустя два дня после памятной публикации в «Мегафоне»), – почему бы вам не отказаться от этого законопроекта? В конце концов, есть ведь дела и поважнее, которые палате тоже нужно успеть рассмотреть. Сессия уже подходит к концу.

Сидящие за столом согласно зашептались.

– Конечно, есть все причины отказаться. Нам еще избиение младенцев предстоит: законопроект Брайтевейта о безработных нужно проводить, а что на это скажет страна – одному Господу Богу известно.

– Нет! – министр иностранных дел грохнул кулаком по столу. – Я пройду через это, чего бы мне это ни стоило. Мы подведем кортесы, мы подведем Францию, мы подведем все страны Союза. Я дал слово, что законопроект будет проведен… И мы должны это сделать, будь тут хоть тысяча «Благочестивых», хоть тысяча угроз.

Премьер пожал плечами.

– Простите, Рамон, – произнес Болтон, заместитель генерального прокурора, – но меня не покидает ощущение, что вы поступили довольно неразумно, предоставив прессе такие подробности. Да, я знаю, мы все согласились с тем, что вы вправе сами решать, как быть с этим делом, но мне все-таки кажется, что вам не стоило быть столь уж… как бы это сказать… откровенным.

– Я не собираюсь обсуждать свое благоразумие, сэр Джордж, – чеканным голосом ответил Рамон.

Позже, прогуливаясь по дворцовому двору с моложавым канцлером казначейства, господин юрист короны, которого задел столь резкий ответ министра иностранных дел, ни с того ни с сего произнес:

– Старый осел!

И моложавый страж британских финансов понимающе улыбнулся.

– По правде говоря, – сказал он, – Рамон до смерти напуган. Во всех клубах только и разговоров, что про этих «Благочестивых». В «Карлтоне»[9] за обедом один знакомый рассказал мне, что угроза в самом деле нешуточная… И, знаете, ему можно верить: он только что вернулся из Южной Америки и видел там, на что способны эти люди.

– И что это было?

– Президент одной из этих жалких мелких республик… Месяцев восемь назад, в списке про него сказано… Они повесили его… Ничего более дикого я в своей жизни не слышал! Представьте, они посреди ночи вытащили его из постели, сунули в рот кляп, глаза завязали, потом доставили в государственную тюрьму, получили разрешение войти и повесили на виселице… И исчезли!

Господин заместитель генерального прокурора видел определенные трудности, которые не могли не возникнуть при проведении подобной акции, и хотел о чем-то еще спросить своего спутника, но тут их нагнал заместитель госсекретаря и увлек канцлера для какого-то разговора.

– Чушь! – раздраженно пробормотал юрист короны.

Когда брум министра иностранных дел проезжал через толпу, собравшуюся у парламента, раздались аплодисменты и приветственные крики, однако настроение министра от этого не поднялось ни на йоту, поскольку тяги к славе он никогда не испытывал. Что-то подсказывало ему, что слава эта была следствием того риска, на который он пошел, и это удручало и раздражало его. По правде говоря, он был бы намного больше рад слышать насмешки людей, не верящих в существование этой загадочной четверки. По крайней мере, это принесло бы ему хоть какое-то душевное спокойствие.

Дело в том, что, хоть слава или безвестность не входили в число его приоритетов, он тем не менее свято верил в грубые инстинкты толпы. В вестибюле палаты его окружили взволнованные однопартийцы. Кто-то шутил, кто-то беспокойно расспрашивал, но всех интересовали последние новости… И все немного побаивались острого на язык министра.

– Послушайте, сэр Филипп, – обратился к нему дородный и нагловатый депутат от Западного Брондсбери. – Что это за история с угрожающими письмами? Вы же не собираетесь обращать на них внимание, верно? Да я сам каждый день получаю по два-три таких.

Министр торопливо стал пробираться через толпу, но его схватили за руку. Это был депутат Тестер.

– Послушайте… – участливо начал он.

– Убирайтесь к дьяволу, – отрубил министр иностранных дел и быстро скрылся в своем кабинете.

– Ну и характер! – развел руками уважаемый депутат. – Сущий дьявол! По-моему, старик Рамон в панике. Эта идея с привлечением внимания к письмам с угрозами!.. Я вот сам…

Собравшиеся в депутатской курилке живо обсуждали «Четверых благочестивых», не высказывая, впрочем, ничего нового.

– Смех да и только! – категорически произнес один. – Четыре каких-то мифических человека собираются, видите ли, противостоять всей мощи и организованным структурам самой высокоразвитой нации в мире.

– После Германии, – глубокомысленно вставил его коллега по фамилии Скотт.

– О, умоляю, только не впутывайте сюда Германию, – раздраженно ответил первый. – Скотт, можем мы хоть о чем-нибудь поговорить, не вспоминая о превосходстве государственных институтов Германии?

– Это невозможно! – оживился Скотт, садясь на своего конька. – Не забывайте, что в Германии только в стали и железе производительность на одного занятого работника возросла на 43 процента, а ее транспортные…

– По-вашему, Рамон отзовет законопроект? – спросил старейший член партии, депутат от Восточного Олдгейта[10], отмахиваясь от потока статистических данных.

– Рамон? Нет, только не он. Он скорее умрет…

– Положение очень необычное, – заметил Восточный Олдгейт и три города, один лондонский пригород и один провинциальный поселок городского типа согласно закивали, подтверждая: «Да, крайне необычное».

– В старые времена, когда Баскоу был еще молодым депутатом, – Восточный Олдгейт кивнул на согбенного, убеленного сединами депутата с белоснежной бородой, с трудом ковылявшего к свободному креслу, – в старые времена…

– А я думал, старик Баскоу сегодня не придет! – неуместно заметил тут кто-то из невнимательных слушателей.

– В старые времена, – продолжил депутат от Восточного Олдгейта, – еще до заварухи с фениями…[11]

– Кстати, о высокоразвитости, – снова взялся за свое увлекшийся Скотт. – Райнбакен в прошлом месяце сказал в нижней палате: «Германия достигла той точки, где…»

– Будь я на месте Рамона, – веско произнес Восточный Олдгейт, – я бы точно знал, как мне поступить. Я бы пошел прямиком в полицию и сказал: «Послушайте…»

Но тут раздался оглушительный долгий звонок, и депутаты поспешили к двери.

Когда вопрос с девятым дополнением к постановлению о медуэйских портовых сборах был успешно разрешен, и слова «или же в дальнейшем считать принятым» подкрепились убедительным перевесом в двадцать четыре голоса, палата общин вернулась к прерванной дискуссии.

– Я всегда говорил и буду это повторять, – провозгласило одно важное лицо, – что министр член кабинета, если он истинный государственный деятель, не имеет права думать о себе.

– Правильно! – выкрикнул кто-то и зааплодировал.

– О себе, – повторил выступающий. – Долг перед государством должен для него быть превыше любых… э-э-э… остальных соображений. Помните, что я сказал на днях Баррингтону, когда мы обсуждали бюджет? Я сказал: «Истинный и благородный джентльмен не позволяет, не может себе позволить игнорировать настойчивое и почти единодушное волеизъявление большинства избирателей. Поступки министра короны в первую очередь должны быть подчинены здравым, обдуманным суждениям большинства избирателей, чьи высшие чувства… – нет – … чутье которых…» Нет, не так… Словом, я очень понятно выразил, в чем должен заключаться долг министра, – сбивчиво подытожил государственный муж.

– А теперь позвольте мне… – начал было Восточный Олдгейт, но тут к нему подошел лакей с подносом в руках, на котором лежал зеленовато-серый конверт. – Кто-то из господ обронил? – поинтересовался депутат и, взяв с подноса конверт, полез в карман за очками. – «Членам палаты общин», – прочитал он и посмотрел поверх пенсне на собравшихся.

– Прошение какой-нибудь компании о регистрации. По-видимому, это их проспект, – предположил тучный депутат от Западного Брондсбери. – Мне такие сотнями приходят. Буквально на днях…

– Слишком тонкое для проспекта, – возразил Восточный Олдгейт, взвешивая письмо в руке.

– Значит, реклама какого-нибудь лекарства, – настаивал упрямый представитель Брондсбери. – Я каждое утро такие получаю. «Берегите силы» и прочая ерунда в таком же духе. На прошлой неделе один тип прислал мне…

– Откройте, – предложил кто-то, и депутат повиновался. Прочитав несколько строк, он побагровел.

– Будь я проклят! – оторопело пробормотал он и прочитал вслух:

«Граждане!

Правительство собирается принять законопроект, отдающий в руки злейшего из современных правительств людей, патриотов, которым суждено стать спасителями своих стран. Мы уведомили министра, отвечающего за внедрение данного законопроекта (название его вам известно), что в случае, если законопроект не будет отозван, мы убьем его.

Мы идем на эту крайнюю меру неохотно, поскольку знаем, что в остальном министр – честный и мужественный человек, и лишь желание избежать исполнения нашего обещания подтолкнуло нас обратиться к членам прародительницы парламентов[12] с просьбой направить все силы на то, чтобы законопроект был отозван.

Будь мы обычными убийцами или грубыми анархистами, нам бы ничего не стоило обрушить безжалостный кулак мщения на членов этого собрания. Чтобы у вас не осталось сомнения, что угрозы наши – не пустой звук, соизвольте заглянуть под стол, стоящий рядом с нишей в этой комнате. Там вы обнаружите машину, мощности которой хватит, чтобы сровнять с землей большую часть этого здания.

(Подписано) Четверо благочестивых.

P.S. Мы не вставили в машину ни детонатора, ни взрывателя, поэтому она безопасна».

Пока зачитывалось послание, лица слушателей бледнели.

Письмо было написано очень убедительным тоном, поэтому все взгляды депутатов невольно устремились в сторону стола у ниши.

Да, там что-то было, нечто черное, квадратное. Законодатели в страхе отпрянули. Какое-то время они стояли, зачарованно глядя на непонятный предмет, а потом беспорядочной толпой ринулись к двери.

– Что это, розыгрыш? – взволнованно спросил премьер-министр срочно вызванного из Скотленд-Ярда эксперта, но тот покачал головой.

– Все точно так, как написано в письме, – строго по-деловому подтвердил он. – Вплоть до отсутствия запалов.

– И это действительно…

– Могло разрушить здание, сэр, – последовал ответ.

Премьер озабоченно прошелся по личному кабинету. Он остановился и посмотрел в окно, выходящее на террасу. Сейчас она была запружена возбужденными политиками, которые оживленно жестикулировали и, видимо, говорили все разом.

– Все это очень серьезно… Очень серьезно… – пробормотал он, а потом произнес вслух: – Сказано уже так много, что можно и продолжить. Сообщите о сегодняшнем происшествии газетам все, что они захотят узнать… Дайте им текст письма.

Он нажал кнопку звонка, и в кабинет бесшумно вошел секретарь.

– Напишите комиссару, пусть назначит вознаграждение в тысячу фунтов за арест человека, который подбросил эту штуку, и объявит о помиловании и вознаграждении любому его сообщнику за информацию.

Секретарь вышел, эксперт из Скотленд-Ярда остался.

– Ваши люди выяснили, как эта машина сюда попала?

– Нет, сэр, всех дежуривших полицейских сменили и допросили. Никто из них не видел, чтобы кто-то неизвестный входил или выходил из здания.

Премьер задумчиво поджал губы.

– Благодарю вас, – просто сказал он, и эксперт ушел.

На террасе в центре всеобщего внимания были Восточный Олдгейт и речистый депутат.

– Я, кажется, совсем рядом с ней стоял, – дрожащим от волнения голосом говорил последний. – Честное слово, как подумаю об этом, так у меня поджилки трясутся. Помните, Меллин? Я как раз говорил о долге министра…

– Я спросил у лакея, – рассказывал депутат от Олдгейта группе внимательно прислушивающихся коллег, окруживших его со всех сторон, – когда он принес письмо: «Где вы его нашли?» Он говорит: «На полу, сэр». Я решил, что это реклама какого-то лекарства и даже открывать не собирался, но кто-то…

– Это был я, – не без гордости вставил плотный джентльмен из Брондсбери. – Вы помните, я сказал…

– Да-да, конечно, – милостиво согласился Восточный Олдгейт и продолжил: – Я открыл конверт и прочитал несколько первых строчек. «Господи помилуй!» – говорю…

– Вы сказали: «Будь я проклят», – уточнил Брондсбери.

– Не важно, в общем, что-то вроде этого, – признал Восточный Олдгейт. – Я прочитал и… Я думаю, вы поймете меня, джентльмены, я даже, так сказать, не сразу осознал важность этого письма. Ну а потом…

Три зарезервированных места в мюзик-холле «Стар», что на Оксфорд-стрит, были заняты одно за другим. Ровно в половине восьмого пришел неброско одетый Манфред, в восемь прибыл явно преуспевающий джентльмен средних лет, это был Пуаккар, в восемь тридцать явился Гонзалес. Попросив на безукоризненном английском программу, он уселся посередине.

Когда партер и галереи уже вовсю распевали хриплыми голосами патриотическую песню, Манфред с улыбкой повернулся к Леону и сказал:

– Видел в вечерних газетах.

Леон быстро кивнул.

– Чуть не сорвалось, – тихо произнес он. – Когда я вошел, кто-то сказал: «А я думал, Баскоу сегодня не придет», и один из них чуть было не заговорил со мной.

Глава III. Вознаграждение в тысячу фунтов

Сказать, что Англия (как повторила не одна передовица) была потрясена чрезвычайным происшествием в палате общин, не будет прегрешением перед истиной.

Первая молва о существовании «Четырех благочестивых» была воспринята с понятным недоверием и даже насмешкой, особенно теми газетами, которые получали последние новости задним числом. Лишь «Мегафон» поняла и придала правильное значение тому, насколько истинной была опасность, нависшая над министром, ответственным за проведение злополучного законопроекта. Теперь же и самые недоверчивые не могли не обратить внимания на ту силу, которая столь загадочным образом проникла прямо в сердце самого охраняемого учреждения Британии. В стране, похоже, не осталось такой газеты, которая не пересказала бы истории о подброшенной бомбе, весть о последней дерзкой выходке «Четверки» пронеслась по британским островам от края до края.

Каждый день появлялись все новые и новые истории (большей частью вымышленные) о тех, на ком лежала ответственность за последнюю сенсацию. Где бы ни встречались люди, разговаривали они об одном: о странном квартете, в чьей власти оказались жизни «сильных мира сего».

Еще никогда со времен восстания фениев общество не пребывало в подобном напряженном ожидании, как на протяжении двух дней, последовавших за появлением в палате общин «бомбы-пустышки», как удачно описала ее одна из газет.

Возможно, напряжение это было в точности таким же, поскольку, по всеобщему убеждению, которое выросло из содержания обнародованных писем, «Четверка» грозила расправой одному определенному человеку.

Первое указание на их намерения вызвало широчайший интерес. Однако то, что угроза исходила из маленького городка во Франции – а это, в свою очередь, делало опасность не столь близкой – саму угрозу до определенной степени лишало зловещей неотвратимости. Так считали малосведущие в географии люди, которые не осознавали, что Дакс[13] находится не дальше от Лондона, чем Абердин.

Но теперь таинственная опасность переместилась в саму столицу. Как же так, думали лондонцы, бросая тревожные косые взгляды по сторонам, любой человек на улице может оказаться одним из «Четверки», он может стоять рядом со мной, а я о том и не догадываюсь!

Такие мрачные черно-белые листки с воззванием к народу, навевая уныние, смотрели с голых стен и с каждой полицейской доски объявлений:

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ 1000 ФУНТОВ

18 августа примерно в 4 часа 30 минут пополудни в курительную комнату депутатов неизвестным лицом или лицами была подброшена адская машина. Есть основания предполагать, что лицо или лица, подложившие вышеуказанную машину, являются участниками организованной преступной группы, известной как «Четверо благочестивых», которые разыскиваются по обвинению в предумышленных убийствах, совершенных в Лондоне, Париже, Нью-Йорке, Новом Орлеане, Сиэтле (США), Барселоне, Томске, Белграде, Христиании, Кейптауне и Каракасе.

Вышеозначенное вознаграждение будет выплачено правительством Его Величества любому лицу или лицам, предоставившим сведения, которые приведут к поимке любого или всех, кто называет себя «Четверо благочестивых» и является участником вышеуказанной банды.

Любому участнику банды также гарантируется помилование и денежное вознаграждение за сведения подобного рода, в случае если лицо, предоставившее подобную информацию, не было причастно к совершению указанных ниже убийств.

(Подписано) Райдэй Монтгомери, Его Величества министр внутренних дел.

Дж. Б. Кэлфорт, комиссар столичной полиции

(далее приводился список шестнадцати преступлений, приписываемых «Четверке»)

Боже, храни короля».

Дни напролет у досок с объявлением толпились люди, не веря своим глазам, всматриваясь в головокружительную цифру.

Это объявление отличалось от привычных лондонцам, поскольку в нем не было ни описания разыскиваемых, ни фотографий, по которым их можно было бы опознать, ни шаблонного «был одет в темно-синий шерстяной костюм, матерчатое кепи и клетчатый галстук», на основании чего бдительный горожанин мог бы присматриваться к прохожим.

Разыскать нужно было четырех человек, которых никто никогда не видел! Что это, как не погоня за призраками, блуждание в потемках в надежде увидеть неясную тень?

Суперинтендант сыскной полиции Фалмут, человек очень прямой (однажды он отличился тем, что в весьма бесцеремонной форме, но очень доходчиво объяснил одной особе королевской крови, что не имеет глаз на затылке), прямо высказал комиссару столичной полиции, что он думает об этом деле.

– Невозможно поймать человека, если ты понятия не имеешь, кого или что нужно искать. Кто знает, может, это женщины. Они могут быть китайцами или неграми, высокими или низкими, они могут… Да что тут говорить, если мы даже не знаем, кто они по национальности! Они ведь чуть ли не в каждой стране мира накуролесили. Французами они быть не могут, потому что совершили убийство в Париже, янки тоже: судья Андерсон – их рук дело.

– Почерк? – комиссар приподнял пачку писем, которые держал в руке.

– Латинский, но это может быть подделка. А если и не подделка? Нет никакой разницы между почерком француза, испанца, португальца, итальянца, южноамериканца или креола… И, как я уже сказал, почерк можно подделать, и, скорее всего, так оно и есть.

– Что вы уже предприняли? – поинтересовался глава столичной полиции.

– Сгребли всех подозрительных из тех, кого знаем. Перетрясли Маленькую Италию, Блумсбери прошерстили, прошлись по Сохо и по всем колониям. Вчера вечером устроили облаву в Нанхэде, там живет много армян, но…

Сыщик вздохнул, всем своим видом выражая отчаяние.

– С таким же успехом, – продолжил он, – можно найти их в какой-нибудь дорогой гостинице, если, конечно, они настолько глупы, что будут держаться вместе. Да только можно не сомневаться, они сидят каждый в своей норе и встречаются раз-два в день в самом неожиданном месте.

Он замолчал и побарабанил пальцами по большому письменному столу, за которым они сидели.

– Мы привлекли и Де Курвиля, – добавил Фалмут. – Он потерся среди соховских, и, что важнее, повидался со своим человечком, который с ними якшается… Это не их люди, я ручаюсь… По крайней мере, он ручается, и я ему верю…

Его начальник досадливо покачал головой.

– На Даунинг-стрит[14] заваривается серьезная каша, – сказал он. – Никто не знает, чего ожидать.

Мистер Фалмут встал и, вздохнув, поправил фуражку.

– Нас ждут веселые деньки… Хотя я так не думаю, – парадоксально изрек он.

– А что думают люди? – спросил комиссар.

– Вы газеты видели?

По тому, как он пожал плечами, было видно, насколько невысокого мнения был комиссар столичной полиции об английской прессе.

– Газеты! Кто, скажите на милость, обращает хоть какое-то внимание на то, что пишут в газетах? – с раздражением произнес он.

– Я например, – спокойно ответил сыщик. – В газетах чаще всего пишут то, что хотят увидеть люди. Мне кажется, что идея ведения газеты в общих чертах к тому и сводится, чтобы человек, прочитав ее, сказал: «Хорошо сказано… Это как раз то, о чем я толкую».

– Ну, а на улицах… Вы знаете, что люди говорят?

Фалмут кивнул.

– Только сегодня вечером я в парке разговаривал с одним человеком. Вполне приличного вида господин, я бы даже сказал, интеллигент. «Что вы думаете об этом деле с “Четверкой благочестивых”?» – спросил я его. «Странное дело, – ответил он. – А вы как думаете, есть в этом что-то?» И это все, что говорят об этом люди, – поморщившись, подытожил офицер полиции.

Если в Скотленд-Ярде царило уныние, то Флит-стрит[15] пребывала в радостном возбуждении. Была получена великолепная новость, новость, которой могли быть отданы развороты газет, новость, о которой могли трубить передовицы, новость, которую можно было помещать на плакатах, представлять в виде иллюстраций и диаграмм или освещать статистическими выкладками.

«Дело рук мафии?» – шумно вопрошала «Комет» и далее всеми силами доказывала, что именно так.

«Ивнинг уорлд», чья редакторская мысль любовно сохранила воспоминания о шестидесятых годах, тихо предполагала вендетту и приводила в пример «Корсиканских братьев».

«Мегафон», похоже, утратила интерес ко всему, кроме «Четырех благочестивых», и забивала целые страницы рассказами об их жутких злодеяниях. Из старых запыленных подборок газета эксгумировала подробности всех убийств, совершенных как в Старом Свете, так и в Америке, напечатала фотографии и обстоятельные жизнеописания всех жертв, тем самым – вовсе не собираясь оправдывать «Четверку» – честно и непредвзято показав, какого сорта людьми они были.

К шквалу писем, обрушившемуся на редакцию, «Мегафон» отнесся очень осторожно, поскольку газета, имеющая клеймо «желтой», как правило, проявляет больше осмотрительности, чем ее более серьезные конкуренты. В газетном мире мало кто обращает внимание на скучную ложь, но интересное преувеличение может вызвать бурю негодования со стороны обделенного воображением соперника.

А количество писем о «Четверых благочестивых» тем временем росло с каждым днем, ибо вдруг, словно по волшебству, каждый внештатный корреспондент, каждый грамотный джентльмен, зарабатывающий пером, каждый, кто умел писать, неожиданно открыл, что всю жизнь был близко знаком с «Четверкой».

«Когда я жил в Италии, – писал автор “Заходите снова” (издательство “Hackworth Press”, 6 шиллингов; состояние почти идеальное – фаррингдонская книжная лавка, 2 пенса), – помню, мне рассказали одну историю об этих палачах…»

Или:

«Если место, где скрываются “Четверо злодеев” находится в Лондоне, то это может быть только в “Сухой бухте”, – писал другой джентльмен, который в северо-восточном углу своего манускрипта указал фамилию: Коллинс. – “Сухая бухта” во времена правления Карла II была известна как…»

– Кто такой Коллинс? – спросил издатель «Мегафона» у утомленного редактора.

– Наш бывший построчник, – устало пояснил помощник, показав тем самым, что даже передовые силы журналистики не прочь вернуться на проторенную дорожку. – Раньше он занимался полицейскими судами, пожарами, расследованиями и так далее, но сейчас ударился в литературу и пишет сразу две книги: «Живописными уголками старого Лондона» и «Знаменитые могилы Хорнси».

Во всех рабочих кабинетах в редакции творилось одно и то же. Каждая телеграмма, каждый листок бумаги, которые попадали на стол помощника редактора, содержали в себе отпечаток трагедии, нависшей над страной. Даже судебные протоколы отражали интерес к «Четверке». В одном описывалось разбирательство дела о ночной драке, устроенной подвыпившим юношей.

«Мой мальчик всегда был добрым и честным, – в слезах говорила его мать на суде. – Все эти ужасные рассказы о четырех иностранцах! Это они его таким сделали».

Суд счел это смягчающим обстоятельством.

И лишь сам сэр Филипп Рамон, человек, наиболее всего заинтересованный в развитии ситуации, хранил молчание.

Он отказался разговаривать с журналистами, отказался обсуждать возможность убийства даже с премьером, а на письма от восхищенных его мужеством соотечественников, которые приходили изо всех уголков страны, ответил объявлением в «Морнинг пост», где просил своих корреспондентов не слать ему открытки, поскольку они все равно отправляются в мусорную корзину.

Подумывал он и о том, чтобы в той же газете заявить о своем намерении провести законопроект через парламент, какую бы цену ему ни пришлось за это заплатить. Единственное, что его удержало, это опасение, что такой шаг посчитают слишком театральным.

Лишь с Фалмутом, на плечи которого как-то сама собой легла забота об обеспечении его безопасности, министр иностранных дел был необычайно любезен и однажды приоткрыл этому проницательному офицеру свою душу, душу человека, который живет в постоянном страхе за жизнь.

– Как вы полагаете, суперинтендант, опасность действительно существует? – повторял он по нескольку раз в день, и офицер, ревностный защитник непогрешимых полицейских сил, успокаивал его очень убедительно.

«Ведь зачем, – задавал он сам себе вопрос, – пугать человека, который и так уже напуган до смерти? Если ничего не случится, он увидит, что я был прав, ну а если… если… в этом случае он все равно не сможет назвать меня лжецом».

Сэр Филипп вообще был очень интересен детективу, который тоже раз или два не сумел сдержать в себе это чувство. Как-то министр, человек очень проницательный, перехватив полный любопытства взгляд офицера, спросил его напрямик:

– Вам интересно знать, почему я, зная об опасности, до сих пор не отказался от законопроекта? Что ж, вы, наверное, удивитесь, но я не чувствую опасности и даже не могу ее себе представить. Я никогда в жизни не думал о физической боли и ни разу не испытывал ее, даже несмотря на то, что у меня слабое сердце. Я просто не могу осмыслить и понять, что представляет собой смерть и что она несет: страдание или спокойствие. Я не согласен с Эпиктетом[16] в том, что страх смерти якобы является следствием нелепого представления, будто мы знаем, что нас ждет по ту сторону, хотя на самом деле нет никаких оснований предполагать, что там нас ждет положение худшее, чем нынешнее. Я не боюсь умереть… Я боюсь умирать.

– Совершенно верно, сэр, – пробормотал сыщик, который хоть и относился с большим участием к переживаниям министра, но из вышесказанного не понял ни слова. Что поделать, он был не из тех людей, кто может по достоинству оценить меткое определение.

– Но, – продолжил политик (разговор происходил в его рабочем кабинете на Портленд-плейс), – хоть я и не могу представить себе процесс умирания, я очень хорошо представляю и даже знаю по опыту, к чему приводит утрата доверия на международном уровне, и у меня нет желания портить будущее из-за боязни того, что может в конце концов оказаться какой-нибудь ерундой.

И данное суждение прекрасно иллюстрирует, что нынешняя оппозиция с готовностью назвала бы «мучительными метаниями достопочтенного джентльмена».

А суперинтендант Фалмут, с лица которого не сходило очень внимательное выражение, в душе позевывал и думал, где он мог слышать имя Эпиктет.

– Я принял все меры предосторожности, сэр, – вставил детектив, когда излияния на какое-то время прекратились. – Я надеюсь, вы не против, если несколько моих ребят побудут рядом с вами недельку-другую? Если позволите, два-три офицера будут находиться в доме, когда вы бываете здесь, и, разумеется, в министерстве будет дежурить отряд.

Сэр Филипп возражать не стал и позже, когда они вместе ехали в Вестминстер в закрытом бруме, понял, почему перед ними и по бокам постоянно держатся несколько велосипедистов, и почему на дворцовый двор сразу следом за их брумом въехало еще два экипажа.

В положенное время, перед почти пустым залом заседаний в палате общин сэр Филипп поднялся со своего места и заявил, что он наметил следующее чтение законопроекта об экстрадиции (политических преступников) на вторник через десять дней.

В тот же вечер Манфред встретился с Гонзалесом в саду возле северной башни[17] и повел разговор о том, как сказочно красиво у Хрустального дворца[18] при ночном освещении.

Гвардейский оркестр играл увертюру из «Тангейзера», и со временем речь у друзей зашла о музыке.

А потом:

– Что Тери? – спросил Манфред.

– Сегодня Пуаккар с ним возится. Достопримечательности показывает. – Оба мужчины рассмеялись. – А вы? – поинтересовался Гонзалес.

– А у меня был интересный день. В Грин-парке[19] я повстречался с одним милым наивным сыщиком, и он спросил меня, что я думаю о нас самих!

Гонзалес прокомментировал какой-то пассаж в соль миноре, и Манфред закивал в такт музыке.

– У нас все готово? – спокойно спросил Леон.

Манфред все еще кивал и негромко насвистывал мелодию. С заключительным аккордом оркестра он замолчал и принялся аплодировать музыкантам вместе с остальными слушателями.

– Я выбрал место, – сказал он, хлопая в ладоши. – Нам лучше вместе туда пойти.

– Все уже там?

Манфред посмотрел на товарища, и глаза его блеснули особенно ярко.

– Почти все.

Оркестр грянул национальный гимн. Мужчины встали и обнажили головы.

Толпа, окружавшая эстраду, рассеялась во мраке, Манфред и Гонзалес тоже собрались уходить.

Тысячи маленьких огоньков, мерцая, освещали окрестности, и в воздухе стоял сильный запах газа.

– На этот раз воспользуемся другим способом? – не заявил, скорее, спросил Гонзалес.

– Однозначно. Другим, – решительно ответил Манфред.

Глава IV. Приготовления

Когда в «Ньюспейпер препрайетор» появилось объявление, гласящее, что «Продается старое надежное цинко-граверное дело с превосходным новым оборудованием и запасом химических реактивов», все, кто ориентируется в печатном мире, сразу же сказали: это мастерская Этерингтона.

Для человека постороннего цинко-граверная мастерская – это постоянное жужжание пил, свинцовая стружка, шумные листы металла и большие яркие дуговые лампы.

Для посвященных цинко-граверная мастерская – это место, где произведения искусства воспроизводятся фотографическим способом на цинковых пластинах, которые впоследствии используются для печатных целей.

Люди, действительно хорошо осведомленные, знают, что мастерская Этерингтона – это худшая из цинко-граверных мастерских, в которой производятся самые низкокачественные картины да еще по цене выше средней.

Предприятие Этерингтона (по распоряжению властей) продавалось вот уже третий месяц. Но, отчасти из-за того, что оно находилось не на Флит-стрит (а на Карнаби-стрит), отчасти из-за ужасного состояния оборудования (что говорит о том, что даже официальные ликвидаторы бессовестно лгут, подавая рекламу о продаже), до сих пор не поступило ни одного предложения о покупке.

Манфред, съездив на Кэри-стрит в суд по делам о несостоятельности, из разговора с конкурсным управляющим[20], ведущим это дело, узнал, что мастерскую можно либо взять в аренду, либо выкупить, что в любом из вариантов заинтересованное лицо сразу вступает в право пользования, что на верхних этажах там располагаются жилые помещения, которые служили пристанищем для нескольких поколений смотрителей здания, и что для гарантии достаточно будет лишь указать банк покупателя.

– Странный тип, – сказал управляющий на собрании кредиторов. – Он думает, что заработает состояние, продавая фотогравюры Мурильо по бросовым ценам тем, кто ничего не смыслит в искусстве. Он сказал мне, что собирается организовать для этого небольшую компанию, и как только это случится, он полностью выкупит предприятие.

И действительно, в тот же день Томас Браун, торговец; Артур В. Найт, джентльмен; Джеймс Селкерк, художник; Эндрю Коэн, финансовый агент, и Джеймс Лич, художник, прислали регистратору акционерных обществ прошение о создании компании с ограниченной ответственностью для ведения фотогравюрного дела, для чего каждое из вышеперечисленных лиц подписалось на акции предприятия в объеме, указанном напротив каждого из имен.

(Кстати сказать, Манфред был очень неплохим художником).

И за пять дней до второго чтения законопроекта об экстрадиции компания вступила в право собственности нового предприятия для подготовки к ведению дела.

– Много лет назад, впервые приехав в Лондон, – сказал Манфред, – я узнал, что самый простой способ скрыть свою личность – это сделаться врагом нации. К словам «ограниченная ответственность» здесь питают огромное уважение, ну а такое важное занятие, как руководство компанией, здесь вызывает подозрение в той же мере, в какой привлекает внимание, но и вызывает не меньше подозрений.

Гонзалес отпечатал небольшой аккуратный проспект о том, что «Синдикат художественной репродукции» начинает работу первого октября, еще одно небольшое объявление о том, что «работники не требуются», и краткое дополнение, гласившее, что все заинтересованные лица будут приниматься исключительно по предварительной записи и все письма следует адресовать управляющему.

Здание, где размещался синдикат, имело совершенно не привлекательный вид. Это был обычный дом с плоским фасадом и глубоким подвальным помещением, со старым оборудованием, оставленным обанкротившимся гравером. На первом этаже располагались конторы, забитые ветхой мебелью и старыми бумагами.

Здесь были полки со старыми печатными пластинами, полки с покрывшимися пылью счетами, полки, заваленные всем тем мусором, который скапливается на рабочем месте клерка, получающего оклад с опозданием.

Второй этаж занимал цех, на третьем находился склад, а на четвертом, самом интересном этаже, были установлены огромные фотографические камеры и мощные дуговые лампы, столь необходимые для дела.

На этом же этаже в глубине здания были расположены три комнатушки, в которых некогда проживал смотритель.

В одной из них, спустя два дня после вступления во владение зданием, собрались четверо из Кадикса.

Осень в этом году наступила рано. На улице хлестал холодный дождь, но огонь, горящий в камине, выполненном в георгианском стиле, наполнял скромное помещение теплом и уютом.

Это была единственная комната, которую очистили от мусора. В нее снесли всю лучшую мебель в доме, и сейчас на покрытом чернильными пятнами письменном столе, занимавшем всю середину комнаты, стояли остатки весьма недурного, если не сказать роскошного обеда.

Гонзалес читал маленькую книжицу в красной обложке, а на его носу красовались очки в золотой оправе. Пуаккар что-то рисовал, примостившись на углу стола, а Манфред курил длинную тонкую сигару и изучал список цен химической фабрики. И лишь Тери (или, как кое-кто предпочитал называть его, Симон) не занимался ничем, сидел с угрюмым видом у камина и глядел на беспокойные маленькие языки пламени.

Разговор шел вяло, обрываясь часто и надолго, как это бывает, если голова каждого занята своими мыслями. На этот раз внимание к себе привлек Тери, когда, неожиданно резко отвернувшись от огня, спросил:

– Сколько еще меня здесь будут держать?

Пуаккар, оторвав глаза от своего рисунка, заметил:

– Сегодня он уже третий раз об этом спрашивает.

– Говорите по-испански! – отчаянно вскричал Тери. – Мне уже надоело слышать этот новый язык. Я его не понимаю, и вас я не понимаю.

– Вам придется дождаться, когда все будет закончено, – отчеканил Манфред на звучном андалузском наречии.

Тери зарычал и повернулся к камину.

– Я устал так жить, – буркнул он. – Я хочу сам ходить по городу, без сопровождения… Я хочу домой в Херес, где я жил свободным человеком… Я уже жалею, что уехал оттуда.

– Я тоже, – спокойно произнес Манфред. – Хотя не очень… Надеюсь, ради вашего же блага, что не пожалею об этом сильнее.

– Кто вы такие? – после секундного замешательства взорвался Тери. – Чем занимаетесь? Почему вам так хочется убивать? Вы что, анархисты? Что вы на этом заработаете? Я хочу знать!

Ни Пуаккара, ни Гонзалеса, ни Манфреда не огорчила резкость их пленника. Чисто выбритое, остроскулое лицо Гонзалеса поморщилось от удовольствия, он прищурил холодные голубые глаза.

– Превосходно! Идеально! – пробормотал он, ощупывая взглядом лицо Тери. – Острый нос, небольшой лоб и… articulorum se ipsos torquentium sonus; gemitus, mugitusque et parum explanatis…[21]

Физиономист мог бы продолжить данное Сенекой описание человека в гневе, но тут Тери вскочил и окинул всех троих сердитым взором.

– Кто вы такие? – медленно произнес он. – Почем мне знать, что вы делаете это не за деньги? Я хочу знать, почему вы держите меня, как преступника, почему не разрешаете читать газет, почему запрещаете самому выходить на улицу и разговаривать с теми, кто знает мой язык? Вы сами не из Испании, ни вы, ни вы… Ваш испанский… да, но вы не из той страны, которую знаю я. Вы хотите, чтобы я убил… но не говорите как…

Манфред встал и положил ему на плечо руку.

– Сеньор, – ласково произнес он, заглядывая ему в глаза, – прошу вас, умерьте пыл. Я еще раз заверяю вас, что мы не убиваем ради выгоды. У каждого из этих двух господ, которых вы видите перед собой, состояние превышает шесть миллионов песет, я еще богаче. Мы убиваем и будем продолжать убивать, потому что все мы пострадали из-за несправедливости, от которой закон не смог защитить нас. Если… если… – на какое-то время он замолчал, продолжая смотреть на испанца серыми глазами, потом продолжил: – Если мы убьем вас, это будет первый случай подобного рода.

Издав свирепый рык, Тери вскочил и прижался спиной к стене. Смертельно побледнев, он, словно загнанный волк, переводил взгляд с одного на другого.

– Меня… Убить меня! – задыхаясь, просипел он.

Никто из троих не пошевелился, только Манфред опустил протянутую руку.

– Да, вас, – сказал он, кивнув. – Для нас это будет нечто новое, поскольку до сих пор мы убивали только во имя справедливости… А убить вас было бы несправедливо.

Пуаккар смотрел на Тери с жалостью.

– Именно поэтому мы и выбрали вас, – пояснил он. – Дело в том, что мы не можем полностью исключить из наших планов предательства, вот мы и подумали, что лучше уж это будете вы.

– Поймите, – мягко продолжил Манфред, – ни один волос не упадет с вашей головы, если вы будете верны нам. К тому же вы получите награду, которая даст вам возможность жить в… Вспомните девушку из Хереса.

Безразлично пожав плечами, Тери снова сел, но руки его дрожали, когда он сунул в рот сигарету и чиркнул спичкой.

– Мы вам предоставим больше свободы… Вы будете выходить на улицу каждый день. Через несколько дней мы все вернемся в Испанию. В Гранаде в тюрьме вас называли молчуном… Мы надеемся, что вы таким и останетесь.

После этого для испанца разговор продолжился на тарабарском языке, поскольку остальные перешли на английский.

– С ним хлопот очень немного, – сказал Гонзалес. – Теперь он одет как англичанин, так что внимания к себе не привлекает. Ему не нравится каждый день бриться, но это необходимо, и, к счастью, у него светлые волосы. Больше всего его злит, что я не разрешаю ему разговаривать на улице.

Манфред заговорил о деле.

– Я пошлю Рамону еще два предупреждения, и нужно, чтобы одно из них он нашел прямо у себя дома. Он мужественный человек.

– А что Гарсиа? – полюбопытствовал Пуаккар.

Манфред рассмеялся.

– Я видел его в воскресенье вечером… Милый старичок, пылкий и прирожденный оратор. Я сидел в глубине небольшого зала и слушал его речь (на французском) в защиту прав человека. Это был Жан Жак Руссо, Мирабо, просвещенный Брайт, а аудитория в основном состояла из юнцов-кокни, которые пришли туда, чтобы потом рассказывать знакомым, что побывали в храме анархизма.

Пуаккар нервно побарабанил пальцами по столу.

– Скажите, Джордж, почему такие вещи никогда не обходятся без банальности?

Манфред рассмеялся.

– Помните Андерсона? Когда мы заткнули ему рот кляпом, привязали к стулу и сказали, почему он должен умереть… Когда в полутемной комнате не было ничего, кроме умоляющих глаз приговоренного, мерцающего приглушенного света лампы и вас с Леоном и несчастной Клариссой в масках. Вы стояли молча, а я читал смертный приговор… Помните, как в эту минуту в комнату из кухни снизу донесся запах жареного лука?

– А вспомните цареубийцу, – подхватил Леон.

Пуаккар кивнул.

– Вы имеете в виду корсет? – уточнил он, и остальные двое засмеялись.

– От жизненной прозы невозможно отделаться, – вздохнул Манфред. – Бедный Гарсиа, от которого зависят судьбы наций, и любопытные девицы из окрестных лавок; трагедия и запах лука; выпад рапиры и китовый ус корсета… Они неразделимы.

Все это время Тери курил сигарету за сигаретой и смотрел на огонь, подперев голову руками.

– Возвращаюсь к нашему делу, – сказал Гонзалес. – Я полагаю, больше мы ничего не можем сделать до… того самого дня?

– Ничего.

– А после?

– Наши художественные репродукции.

– А после? – повторил Пуаккар.

– Есть дело в Голландии, а именно, Херман ван дер Биль, но там ничего сложного. Предупреждать его надобности нет.

Пуаккар посерьезнел.

– Я рад, что вы заговорили о ван дер Биле, за него давно уже надо было взяться… Через Хук ван Холланд или через Флиссинген?[22]

– Если будет время, через Хук, конечно.

– А Тери?

– Я о нем позабочусь, – легкомысленно произнес Гонзалес. – Мы с ним поедем по суше, в Херес… Там, где девушка, – улыбнувшись, добавил он.

Объект их разговора докурил десятую сигарету и, тяжело вздохнув, выпрямился.

– Забыл вам сказать, – продолжал Леон. – Сегодня, когда мы выходили на прогулку, Тери очень заинтересовался объявлениями, которые висят на каждом углу. Ему очень хотелось знать, почему их читает так много людей. Пришлось ему солгать… А я терпеть не могу ложь, – Гонзалес говорил совершенно искренне. – Я наплел ему что-то о скачках или о лотерее, и он, кажется, поверил.

Тери понял, что говорят о нем, несмотря на то что его имя произносилось на английский манер, и стал прислушиваться.

– Мы оставим вас развлекать нашего друга, – встав, произнес Манфред. – Нам с Пуаккаром нужно провести несколько экспериментов.

Двое вышли из комнаты, прошли по узкому коридору и задержались у небольшой двери в самом конце. Большая дверь с правой стороны, закрытая на задвижку и висячий замок, вела в студию. Вытащив из кармана небольшой ключ, Манфред отпер дверь, вошел и щелкнул выключателем, озарив комнату тусклым светом запыленной электрической лампочки. Было заметно, что здесь недавно пытались навести порядок. С двух полок был убран мусор, и теперь на них стояли ряды маленьких ярких бутылочек, с номером на каждой. На зеленом сукне грубого стола в беспорядке громоздились всевозможные мензурки, пробирки, конденсаторы, химические весы и две странного вида стеклянные машины, похожие на газогенераторы.

Пуаккар придвинул к столу стул и осторожно поднял металлическую чашку, которая стояла в миске с водой. Манфред, смотревший через его плечо, сказал что-то насчет густоты жидкости, наполовину заполнявшей этот сосуд, и Пуаккар слегка кивнул, будто услышав комплимент.

– Да, – произнес он довольным голосом, – полный успех, формула оказалась абсолютно правильной. Скоро она нам пригодится.

Он поставил чашку обратно в миску, потом сунул руку под стол и достал из ведра пригоршню ледяной крошки, которую аккуратно высыпал вокруг резервуара.

– Я называю это multum in parvo[23] взрывчатки, – сказал он, снял с полки пузырек, согнутым мизинцем открыл пробку и капнул пару капель беловатой жидкости в металлическую чашку. – Это нейтрализует элементы, – сказал Пуаккар и вздохнул с облегчением. – Я человек не нервный, но только сейчас за последние два дня почувствовал себя спокойно.

– Запах просто жуткий, – пожаловался Манфред, закрывая платком нос.

Над чашкой поднялся легкий дымок.

– А я на такие мелочи никогда не обращаю внимания, – сказал Пуаккар, опуская тонкий стеклянный стержень в смесь. Потом он вытащил стержень и посмотрел, как с его конца стекают красноватые капли. – Прекрасно, – промолвил он.

– И теперь это не взорвется? – спросил Манфред.

– Теперь это не опаснее чашки шоколада.

Пуаккар вытер стеклянный стержень тряпочкой, поставил пузырек на место и повернулся к товарищу.

– Что теперь? – спросил он.

Манфред ничего не ответил. Он отпер старый сейф, стоявший в углу комнаты, извлек из него полированную деревянную шкатулку, открыл и показал Пуаккару ее содержимое.

– Если Тери действительно так хорош, как он говорит, вот то, что приведет сэра Филиппа Рамона к смерти, – сказал он. – На эту приманку он непременно клюнет.

– Весьма изобретательно, – коротко прокомментировал Пуаккар и добавил: – А Тери осознает, какой шум поднялся?

Прежде чем ответить, Манфред закрыл шкатулку и вернул ее в сейф.

– Понимает ли Тери, что он – четвертый из «Благочестивых»? – уточнил он и, подумав, сказал: – Думаю, что нет. Тысяча фунтов – это примерно тридцать три тысячи песет, к тому же обещано помилование… Но девушка в Хересе…

У Смита, репортера, появилась блестящая идея, и он поспешил поделиться ею со своим начальником.

– Неплохо, – похвалил его редактор, что означало: идея действительно стоящая. – Совсем неплохо.

– Мне просто пришло в голову, – скромно сказал довольный репортер, – что кто-то из четверки может быть иностранцем и не понимать ни слова по-английски.

– Верно, – согласился редактор. – Спасибо за предложение. Сегодня же этим займусь.

Итогом этого разговора было то, что на следующее утро «Мегафон» появилась с полицейским объявлением на французском, итальянском, немецком и… испанском.

Глава V. Чрезвычайное происшествие в «Мегафоне»

Возвращаясь с обеда, редактор «Мегафона» встретил на лестнице издателя. Мысли моложавого на вид издателя были заняты новым проектом (а редакция «Мегафона» это место, где каждый день рождаются новые проекты), но он отвлекся и поинтересовался «Четырьмя благочестивыми».

– Шумиха продолжается, – ответил ему редактор. – Люди только и говорят, что о предстоящем обсуждении законопроекта, а власти делают все возможное, чтобы защитить Рамона от покушения.

– А общее настроение?

Редактор пожал плечами.

– Несмотря на бомбу, никто не верит, что действительно что-нибудь произойдет.

На мгновение издатель задумался, а потом спросил:

– А вы что думаете?

Редактор рассмеялся.

– Я думаю, что угроза не будет исполнена. Во-первых, это будет не так-то просто сделать. Если бы «Четверка» заранее не предупредила Рамона, у них бы могло что-нибудь получиться, но теперь…

– Поживем – увидим, – сказал издатель и направился домой.

Поднимаясь по лестнице, редактор задумался, сколько еще «Четверка» будет снабжать его первосортным сенсационным материалом. Ему очень захотелось, чтобы они все же попытались привести в исполнение свою угрозу, пусть даже потерпят неудачу, а в том, что так и будет, он ни секунды не сомневался.

В его кабинете было темно, дверь заперта. Он порылся в кармане, нашел ключ, повернул его в замке, открыл дверь и вошел.

«Хотел бы я знать…» – подумал он, протягивая руку и нажимая кнопку включения света. И в эту секунду что-то ослепительно сверкнуло, на миг вспыхнуло пламя, и кабинет снова погрузился в темноту.

Удивившись, он вышел в коридор и потребовал переносную лампу.

– И вызовите электрика, – рявкнул он. – Опять эта чертова пробка сгорела!

Когда принесли лампу и вошли в кабинет, выяснилось, что вся комната заполнена ядовитым дымом, и электрик первым заметил, что все лампочки выкручены из патронов и аккуратно сложены на столе. От одного пустого патрона тонкий вьющийся проводок вел к маленькой черной коробочке, из которой и валил густой дым.

– Откройте окна, – приказал редактор и, когда принесли ведро с водой, осторожно опустил в него странную коробочку.

И лишь после этого редактор у себя на рабочем столе обнаружил письмо – зеленовато-серый конверт. Он поднял его, повернул и распечатал, обратив внимание, что клей еще был влажным.

«Уважаемый сэр!

Включив сегодня вечером свет, Вы, возможно, решили, что стали жертвой одного из тех “чрезвычайных происшествий”, о которых Вы так любите писать в своей газете. Мы должны извиниться перед Вами за те доставленные неудобства. Причиной Вашего замешательства стало отключение лампы в кабинете и замена ее на нехитрое устройство, содержащее порошок магния. Уверяем Вас, что точно так же просто было присоединить заряд нитроглицерина, что сделало бы Вас собственным палачом. Мы устроили это для того, чтобы продемонстрировать серьезность своего намерения привести в исполнение наше обещание относительно законопроекта об экстрадиции. Нет такой силы, которая смогла бы защитить сэра Филиппа Рамона от уничтожения, и мы просим Вас, как человека, руководящего огромной силой, добавить свой вес на чашу весов справедливости и призвать правительство отказаться от необоснованной меры, что спасет не только жизни множества тех безобидных людей, которые нашли приют в Вашей стране, но и жизнь министра, чьим единственным недостатком для нас является его излишнее усердие, направленное на недостойное дело.

(Подписано) Четверо благочестивых».

– Вот так так! – пробормотал редактор и, вытирая лоб, посмотрел на мокрую коробочку, спокойно плавающую в ведре с водой.

– Что-то стряслось, сэр? – простодушно поинтересовался электрик.

– Ничего, – услышал он резкий ответ. – Заканчивайте работу. Вставьте на место лампочки и уходите.

Электрик, любопытство которого разыгралось не на шутку, тоже посмотрел на плавающую коробочку с обрывком провода.

– Интересная штучка, сэр, – сказал он. – Если бы вы спросили меня…

– Я не собираюсь вас ни о чем спрашивать. Заканчивайте работу, – перебил его великий журналист.

– Прошу прощения, сэр, – сник умелец.

Через полчаса редактор «Мегафона» уже обсуждал ситуацию с Уэлби.

Уэлби, самый известный в Лондоне редактор-международник, широко улыбался, не скрывая удивления.

– Я всегда знал, что эти ребята настроены серьезно, – жизнерадостно сообщил он, – и более того, я почти уверен, что обещание свое они сдержат. Когда я был в Генуе, – львиную долю попадавшей к нему информации Уэлби получал из первых рук, – когда я был в Генуе… Или это было в Софии?.. Там я встречался с человеком, который рассказал мне о деле Треловича. Ну, вы помните, это один из тех, кто убил сербского короля. Так вот, однажды вечером он пошел в театр… и ночью его нашли мертвым на площади с рапирой в сердце. У этой истории есть две очень интересных особенности. – Международник принялся загибать пальцы. – Во-первых, генерал был известным фехтовальщиком и имеются доказательства того, что он был не казнен, а убит на дуэли. Во-вторых, на нем был корсет (сейчас многие офицеры вслед за немцами взяли моду носить такие), и один из его противников, узнав это, вероятно в ходе поединка, заставил генерала снять его. В общем, когда его нашли, корсет лежал рядом.

– И уже тогда было известно, что это дело рук «Четверки»? – спросил редактор.

Уэлби отрицательно покачал головой.

– Даже я тогда еще о них не слышал, – с сожалением сказал он и спросил: – А вы что-нибудь уже предприняли?

– Я поговорил со швейцарами и посыльными, со всеми, кто тогда был на работе, но как проник в здание и ушел из него наш загадочный друг (я не думаю, что их было несколько), остается загадкой. Нет, это в самом деле что-то невероятное. Знаете, Уэлби, у меня появилось какое-то необъяснимое чувство… Клей на конверте был еще влажный, это значит, что письмо написали и запечатали на месте, должно быть, за несколько секунд до моего возвращения.

– А окна не были открыты?

– Нет, все три были закрыты и заперты. Через них в кабинет попасть было невозможно.

Прибывший на место происшествия для сбора информации сыщик подтвердил это мнение.

– Человек, написавший письмо, покинул комнату не более чем за минуту до того, как вы туда вошли, – заключил он и принялся изучать письмо.

Будучи молодым и энергичным человеком, детектив провел тщательнейший осмотр помещения. Он перевернул ковры, простучал стены, обыскал шкафы и потратил еще немало времени и сил на то, чтобы измерить все складной линейкой.

– У нас многие ребята посмеиваются над детективными рассказами, – пояснил он редактору, в изумлении наблюдавшему за его действиями. – А я вот перечитал всего Габорио и Конан Дойла и верю в важность мелких деталей. Скажите, тут не было сигарного пепла или чего-нибудь в этом роде? – с надеждой в голосе спросил он.

– Боюсь, что нет, – мрачно ответил редактор.

– Жаль, – сказал сыщик, и, завернув «адскую машину» с торчащими из нее проводами в бумагу, откланялся.

Через какое-то время редактор поведал Уэлби, что почитатель Шерлока Холмса целых полчаса ползал с лупой по полу в его кабинете.

– Он нашел полсоверена, которые я потерял несколько недель назад. Хоть какая-то польза…

В тот вечер о том, что на самом деле произошло в кабинете редактора, узнали только Уэлби и издатель. И все же по отделу помощников редактора прокатился слух, что в «святая святых» что-то произошло.

– Слышали, шеф сжег пробки у себя в кабинете и испугался смертельно, – сказал обозреватель портовых новостей.

– Да ну? – удивился специалист по погоде, отрываясь от своих таблиц. – А знаете, со мной недавно такая же история приключилась: захожу я вчера…

Прежде чем сыщик ушел, редактор предупредил его:

– О том, что случилось, знаете только вы и я, – сказал он, – так что, если об этом станут говорить, я буду знать, что информация просочилась из Скотленд-Ярда.

– Можете не сомневаться, от нас никто ничего не узнает, – ответил детектив. – У нас и так неприятностей хватает.

– Вот и хорошо, – кивнул редактор, и слова эти почему-то прозвучали как угроза.

Итак, Уэлби и редактор держали происшествие в секрете до тех пор, пока до отправки следующего номера в печать оставалось не больше получаса.

Человеку малосведущему это может показаться невероятным, но большинство тех, кто заведует выпуском газет, по своему опыту знают, что новости имеют печальную особенность распространяться еще до того, как газета сходит с печатных станков.

Нечестный наборщик (а даже среди наборщиков попадаются нечестные люди), бывает, перепишет на бумажечку особо важную или срочную новость, а потом выбрасывает ее через условленное окно, за которым терпеливо дежурит неприметный человечек, он тут же подхватывает ее и мчится в редакцию конкурирующей газеты, где продает дороже золота. Такое бывает.

Но в редакции «Мегафона» шум начался в половине двенадцатого, поскольку только в это позднее время помощники редактора узнали о «чрезвычайном происшествии».

Новость была действительно сенсационной, и «Мегафон» отвел половину первой страницы на заголовки типа: «Снова “Четверо благочестивых”», «Чрезвычайное происшествие в редакции “Мегафона”», «Дьявольская изобретательность», «Очередное письмо с угрозами», «“Четверо” обещают исполнить свое намерение», «Удивительный документ», «Спасет ли полиция сэра Филиппа Рамона?»

– Прекрасная статья, – довольно проворчал редактор, читая корректурный оттиск.

Собираясь уходить, он у самой двери столкнулся с Уэлби и остановился, чтобы поговорить с ним.

– Неплохо, – выдал свою оценку многоопытный Уэлби. – Я думаю, что… Слушаю вас.

Последние слова были обращены к посыльному, который появился у двери в сопровождении какого-то незнакомого мужчины.

– Этот джентльмен хочет с кем-то поговорить, сэр… Он немного взволнован, и я подумал, может, что-то важное. Он иностранец, я ничего не могу понять из того, что он говорит, поэтому и привел к вам, мистер Уэлби.

– Что вам угодно? – спросил у незнакомца редактор по-французски.

Мужчина покрутил головой и произнес что-то на непонятном наречии.

– А, испанский! – воскликнул Уэлби и заговорил на этом языке: – Что вы хотели?

– Это редакция этой газеты? – мужчина достал из кармана грязный экземпляр «Мегафона».

– Да.

– Могу я поговорить с редактором?

Редактор посмотрел на него с подозрением.

– Я редактор, – сказал он.

Мужчина быстро оглянулся, потом чуть подался вперед и не очень уверенно произнес:

– Я – один из «Четырех благочестивых».

Уэлби сделал шаг вперед и внимательно осмотрел испанца.

– Как вас зовут? – быстро спросил он.

– Мигель Тери, я из Хереса, – ответил мужчина.

В половине одиннадцатого движущийся в западном направлении кеб, на котором Пуаккар и Манфред возвращались с концерта, пересек Хановер-сквер и свернул на Оксфорд-стрит.

– Вы просите отвести вас к редактору, – пояснял Манфред, – вас ведут наверх к кабинетам, там вы кому-нибудь объясняете, с чем пожаловали, перед вами извиняются и говорят, что ничем вам помочь не могут, они очень вежливы, но не настолько, чтобы провести вас до выхода на улицу, поэтому, блуждая в поисках выхода, вы подходите к кабинету редактора и, зная, что его нет на месте, проскальзываете внутрь, делаете там все что нужно, выходите, закрываете за собой дверь, если никого нет рядом, или делаете вид, что прощаетесь с кем-то внутри, если вас кто-то видит, и вуаля!

Пуаккар откусил кончик сигары.

– Запечатать конверт нужно клеем, который медленно сохнет, это прибавит таинственности, – спокойно сказал он.

Манфред засмеялся.

– Свежезапечатанный конверт для английского сыщика – слишком сильное искушение.

Бойко продвигающийся по Оксфорд-стрит кеб свернул на Эджвер-роуд, когда Манфред приоткрыл окошко.

– Мы выйдем здесь, – крикнул он извозчику, и тот остановил экипаж у тротуара.

– Я думал, вы говорили, вам в Пембридж-гарденс, – сказал кебмен, принимая у Манфреда деньги.

– Я так и говорил, – кивнул Манфред. – Всего доброго.

Они постояли, разговаривая, пока кеб не скрылся из вида, после чего развернулись и пошли в обратном направлении к Марбл-Арч[24], вышли на Парк-лейн, прошли по этому пристанищу «сильных мира сего» и свернули на Пиккадилли. Недалеко от площади они зашли в ресторан с длинной стойкой и множеством небольших альковов, в которых люди сидели за круглыми мраморными столиками, пили, курили и разговаривали. В одном из них в одиночестве сидел и курил длинную сигарету Гонзалес. На его чисто выбритом и обычно подвижном лице застыло сосредоточенное и задумчивое выражение.

Никто из мужчин, увидев его, не выказал ни малейших признаков удивления… Хотя сердце у Манфреда ёкнуло, а на бледных щеках Пуаккара проступил румянец.

Они сели за столик, когда подошел официант, сделали заказ. После того как он удалился, Манфред тихо произнес:

– Где Тери?

Леон едва заметно вздрогнул.

– Тери сбежал, – спокойным голосом ответил он.

Минуту все молчали, потом Леон продолжил:

– Сегодня утром, собираясь уходить, вы дали ему пачку газет?

Манфред кивнул.

– Это были английские газеты, – сказал он. – Тери по-английски не понимает ни слова. Но в них были фотографии… Я дал их ему, чтоб ему было не скучно.

– И среди прочих там был «Мегафон»?

– Да, – припомнил Манфред.

– Там было объявление о награде… и помиловании… на испанском.

Взгляд Манфреда устремился в пустоту.

– Да, я помню, – медленно проговорил он. – Я потом ее просматривал.

– Умный ход, – одобрительно кивнул Пуаккар.

– Я заметил, что он был очень взволнован, но решил, что это из-за того, что мы вчера рассказали ему, как собираемся устранить Рамона и какая роль в этом отведена ему.

Леон сменил тему, когда у стола появился официант с заказанными закусками.

– Как можно было, – продолжил он тем же голосом, – лошадь, на которую сделаны такие ставки, не привезти в Англию хотя бы за месяц?

– Это неслыханно! Утверждать, что фаворит большой гонки будет снят с забега и из-за чего? Из-за каких-то трудностей с пересечением Канала…[25] Возмутительно! – негодующе добавил Манфред.

Официант ушел.

– Днем мы вышли на прогулку, – продолжил Леон, – и пошли по Риджент-стрит. Он каждые несколько секунд останавливался и заглядывал в витрины магазинов, потом неожиданно… мы смотрели на витрину фотомастерской… он исчез. На улице были сотни людей… Но Тери я не видел… С тех пор я его не могу найти.

Леон сделал глоток из бокала и посмотрел на часы.

Остальные двое сидели молча и неподвижно, но внимательный наблюдатель мог заметить, что и у Манфреда, и у Пуаккара руки потянулись к верхним пуговицам их плащей.

– Возможно, все не так плохо, – улыбнулся Гонзалес.

– Всю вину я беру на себя, – заговорил Манфред, но Пуаккар жестом остановил его.

– Если кто-то в чем-то виноват, то только не я, – со смешком произнес он. – Нет, Джордж, теперь уже поздно говорить о вине. Мы недооценили хитрость нашего друга, предприимчивость английских газет и… и…

– Девушку в Хересе, – закончил Леон.

Пять минут прошли в тишине, каждый напряженно пытался понять, что теперь делать.

– Вы мне сказали, что будете здесь к одиннадцати, – наконец произнес Леон, – поэтому я приготовил автомобиль, он тут недалеко. В Бернем-он-Крауче у нас есть дизельный катер… К утру вы уже можете быть во Франции.

Манфред внимательно посмотрел на него.

– А вы что намерены делать? – спросил он.

– Я останусь и закончу дело, – ответил Леон.

– Я тоже остаюсь, – негромко, но решительно сказал Пуаккар.

Манфред подозвал официанта.

– У вас есть последние вечерние газеты?

Официант ответил, что поищет и вскоре вернулся с двумя.

Манфред внимательно просмотрел их и отбросил в сторону.

– Ничего, – произнес он. – Если Тери направился в полицию, нам нужно затаиться и придумать другой способ завершить начатое. Или же мы можем нанести удар сейчас. В конце концов, Тери рассказал все что нужно, вот только…

– По отношению к Рамону это будет нечестно, – тоном, исключающим такую возможность, закончил предложение Пуаккар. – У него еще есть два дня, и он должен получить еще одно, последнее предупреждение.

– А потом нам нужно будет найти Тери, – сказал Манфред и встал. За ним встали и остальные.

– Если Тери направился не в полицию… Куда он мог пойти?

Интонация, с которой Леон задал этот вопрос, предполагала ответ.

– В редакцию газеты, опубликовавшей объявление на испанском, – ответил Манфред, и трое мужчин почувствовали, что это правильный ответ.

– Ваш автомобиль все же пригодится, – сказал Манфред, и они направились к выходу.

В кабинете редактора «Мегафона» Тери разговаривал с двумя журналистами.

– Тери? – переспросил Уэлби. – Не слышал такого имени. Вы откуда? Адрес свой можете назвать?

– Я из Андалузии, из Хереса, работал на виноградниках Сиено.

– Я не об этом, – оборвал его Уэлби. – Откуда вы пришли сюда… Из какой части Лондона?

Тери в отчаянии всплеснул руками.

– Откуда мне знать? Здесь столько домов, улиц, людей… И все это Лондон, Лондон, а я должен был убить человека, министра, за то, что он сделал какой-то неправильный закон… Они не рассказывали мне.

– Они? Кто они? – жадно спросил редактор.

– Остальные трое.

– Как их зовут? Имена?

Тери подозрительно посмотрел на собеседников.

– Обещали награду, – угрюмо произнес он, – и помилование. Я хочу получить их до того, как расскажу…

Редактор подошел к своему столу.

– Если вы – один из «Четырех», вы получите свою награду… И часть прямо сейчас. – Он нажал кнопку, и в дверях появился посыльный. – Сходите в наборный цех, скажите печатнику, чтобы до моего распоряжения не отпускал своих людей.

Внизу, в подвале, печатные машины уже громыхали вовсю, извергая первые номера утренних новостей.

– Итак, – редактор повернулся к Тери, который неуверенно переминался с ноги на ногу, пока отдавались указания. – Теперь расскажите мне все, что вам известно.

Тери не ответил, он смотрел на пол, себе под ноги.

– Награда и помилование, – упрямо пробормотал он.

– Да что вы канитель тянете? – нетерпеливо воскликнул Уэлби. – Получите вы и свою награду, и помилование. Расскажите, кто эти «Четверо благочестивых»? Кто остальные трое? Где их найти?

– Здесь, – произнес ясный отчетливый голос позади него.

Он повернулся и увидел незнакомца, который, войдя в кабинет, прикрыл за собой дверь и остановился, осматривая троих. Мужчина был во фраке, лицо его скрывала большая, ото лба до самого подбородка, маска. В опущенной руке его был зажат револьвер.

– Я – один из них. Остальные двое ждут у здания.

– Как вы сюда попали?.. Что вам нужно? – вскричал редактор и потянулся к ящику стола.

– Уберите руку! – тонкий ствол револьвера резко поднялся. – Как я сюда попал, вам расскажет ваш швейцар, когда придет в сознание. А пришел я сюда потому, что хочу спасти свою жизнь… По-моему, вполне разумное желание. Если Тери заговорит, меня можно считать покойником, поэтому я собираюсь помешать ему. Против вас, джентльмены, я ничего не имею, но, если вы попытаетесь встать у меня на пути, я убью вас, – просто сказал он. Все это время он говорил по-английски, Тери же, с округлившимися от страха глазами, раздувая ноздри, прижимался спиной к стене и часто дышал.

– Ты, – сказал человек в маске на испанском, повернувшись к охваченному ужасом доносчику, – хотел предать товарищей… ты хотел помешать великому делу, поэтому будет справедливо, если ты умрешь.

Он поднял руку и нацелил револьвер в грудь Тери. Тери повалился на колени, судорожно пытаясь произнести слова молитвы, но из его горла вылетали только отдельные звуки и обрывки фраз.

– Господи Боже, нет! – закричал редактор и бросился вперед.

Револьвер повернулся в его сторону.

– Сэр, – тихо, почти шепотом, твердо произнес незнакомец, – ради Бога, не заставляйте меня убивать вас.

– Я не позволю вам совершить хладнокровное убийство! – бледнея от гнева, яростно вскричал редактор и ринулся вперед, но Уэлби удержал его.

– Это бессмысленно, – прошипел он. – Разве вы не видите? Мы уже ничего не можем сделать.

– Можете, – произнес замаскированный и опустил револьвер.

Прежде чем редактор успел что-то произнести в ответ, в дверь постучали.

– Скажите, что заняты, – револьвер снова нацелился на Тери, который, скрючившись, лежал бесформенной грудой у стены и всхлипывал.

– Уходите, – выкрикнул редактор. – Я занят.

– Печатники ждут, сэр, – сообщил из-за двери посыльный.

– Итак, – спросил редактор, когда шаги посыльного стихли. – Что мы можем сделать?

– Вы можете спасти этому человеку жизнь.

– Как?

– Дайте слово чести, что позволите нам с ним уйти, не станете поднимать тревоги и не покинете этой комнаты в течение четверти часа.

Редактор заколебался.

– Откуда мне знать, что вы не убьете его, когда окажетесь в безопасности?

Мужчина с револьвером усмехнулся.

– А откуда мне знать, что вы не поднимете тревогу, как только я выйду из комнаты?

– Я мог бы дать слово, сэр, и этого было бы достаточно, – сдержанно произнес редактор.

– А я мог бы дать свое, – был спокойный ответ. – И, поверьте, мое слово еще ни разу не было нарушено.

В голове редактора происходила нешуточная борьба. В его руках находилась величайшая история века, еще минута – и он бы выжал из Тери тайну «Четверки».

Даже сейчас смелый бросок мог бы решить все… К тому же внизу ждут печатники… Но перед ним с револьвером в руке стоял решительный, готовый на все человек, и редактор сдался.

– Я соглашаюсь, но против своей воли, – сказал он. – Хочу предупредить: для вас арест и наказание неизбежны.

– К сожалению, – человек в маске слегка поклонился, – я не могу с вами согласиться… Кроме смерти нет ничего неизбежного. Пошли, Тери, – перешел он на испанский. – Слово кабальеро, я вас не трону.

Тери помедлил секунду, а потом, повесив голову и глядя в пол, шагнул вперед.

Человек в маске на дюйм приоткрыл дверь, прислушался, и в этот миг в голову редактора пришла мысль, возможно, самая удачная за всю его жизнь.

– Послушайте, – быстро проговорил он, снова превращаясь в журналиста, – вы не согласитесь, когда вернетесь домой, написать для нас статью? Никаких тайн можете не выдавать… Просто расскажите, что вами движет, опишите свой raison d’étre[26].

– Сэр, – ответил незнакомец в маске, и в голосе его послышались восхищенные нотки, – я чувствую в вас настоящего художника. Статья будет доставлена вам завтра.

После этого дверь открылась, и двое мужчин вышли в темный коридор.

Глава VI. В тревожном ожидании

На следующий день кроваво-красные плакаты, осипшие уличные мальчишки-продавцы газет, аршинные заголовки и столбцы жирного шрифта на газетных страницах возвестили миру, насколько близка была «Четверка» к провалу. Пассажиры поездов, вчитываясь в лежащие на коленях газеты, рассуждали о том, как бы они поступили на месте редактора «Мегафона». Люди перестали говорить о войнах и о голоде, о засухе и об уличных происшествиях, о парламенте, об обычных убийствах, о германском кайзере, чтобы сосредоточиться на главной новости дня. Приведут ли «Четверо благочестивых» в исполнение свое обещание? Другими словами: убьют ли завтра министра иностранных дел?

Остальные темы были позабыты. Всех занимало лишь убийство, о котором объявили месяц назад и которое должно состояться завтра.

Неудивительно, что вся лондонская пресса отвела бóльшую часть своих страниц появлению и столь скорому исчезновению Тери.

«…Трудно понять, – сокрушалась “Телеграф”, – почему, держа злодеев в руках, журналисты одной скандальной дешевой газеты позволили им уйти и продолжать строить козни против нашего выдающегося государственного деятеля, чья беспримерная… Мы говорим “если”, поскольку, к сожалению, в наши дни дешевой журналистики к любому рассказу, появляющемуся на страницах падких до сенсаций бульварных листков, нужно относиться с известной долей недоверия. Итак, повторимся, если эти головорезы действительно прошлым вечером побывали в редакции…»

В полдень Скотленд-Ярд распространил спешно напечатанное объявление:

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ 1000 ФУНТОВ

По подозрению в причастности к преступной группе, известной под названием «Четверо благочестивых», разыскивается Мигель Тери, он же Симон, он же Ле Чико, родом из Хереса, Испания. По-английски не говорит. Рост 5 футов 8 дюймов. Глаза карие, волосы черные, носит тонкие черные усы, лицо широкое. Телосложение плотное. Особые приметы: белый шрам на подбородке и старый ножевой шрам на теле.

Указанное выше вознаграждение будет выплачено любому, кто предоставит сведения, которые дадут возможность установить, что упомянутый Тери действительно является участником банды, известной как «Четверо благочестивых», и поспособствует его задержанию.

Из этого можно заключить, что информация, предоставленная редактором и его помощником в полицию ночью, привела к тому, что была задействована прямая телеграфная линия Англия – Испания, в Мадриде подняты с постели важные лица, и извлечено на свет божий личное дело Тери, на основании которого составлена его биография, тут же переправленная в Лондон энергичному главе столичной полиции.

Сэр Филипп Рамон, сидевший за письменным столом у себя в кабинете на Портленд-плейс, никак не мог сосредоточиться на лежащем перед ним письме.

Это было письмо управляющему его огромным поместьем Бранфелл, где он жил до того, как занял видный пост и переехал в столицу.

Ни жены, ни детей у сэра Филиппа не было. «…Если каким-то образом этим людям удастся добиться своего, знайте, что я оставил свои указания относительно Вас и всех, кто преданно служил мне», – писал он, из чего хорошо просматривалось общее настроение письма.

В течение последних нескольких недель отношение сэра Филиппа к возможным последствиям его поступка претерпели значительное изменение.

Раздражающая постоянная слежка, с одной стороны, необходимая для его же безопасности, с другой – не дающая успокоиться, привела к тому, что у него появилось острое чувство негодования, которое поглотило даже страх. Разум его заполонило одно непреклонное желание: довести до конца начатое дело, утереть нос этим «Четырем благочестивым» и показать, насколько министр иностранных дел выше и благороднее любых проходимцев. «Абсурдно, – отмечал он в статье, озаглавленной “Личность и ее отношение к общественному долгу”, опубликованной через несколько месяцев в “Куотерли ревью”, – и чудовищно предполагать, что мелочная критика со стороны совершенно некомпетентных источников может как-то повлиять на видение членом правительства законодательного поля, охватывающего интересы миллионов людей, вверенных его заботам. Он – всего лишь исполнитель, прекрасно настроенный инструмент, который придает материальную форму желаниям и воле тех, кто не только ожидает от него внедрения способов улучшения своего благосостояния или усовершенствования ограничений международных торговых отношений, но и надеется на защиту своих интересов, не связанных непосредственно с финансовыми делами… В подобных обстоятельствах министр, осознающий меру своей ответственности, перестает быть человеком и становится бесчувственным автоматом».

У сэра Филиппа Рамона было очень мало друзей, вероятно, из-за отсутствия качеств, привлекающих окружающих. Прямолинейный, сознательный, сильный, он был из тех хладнокровных и циничных людей, которых сделала таковыми жизнь, лишенная любви. Он не знал, что такое душевные порывы и ни у кого не вызывал их. Поняв, что то или иное действие несет меньше вреда, чем какое-либо иное, он совершал его. Посчитав, что та или иная мера может принести немедленную или отдаленную пользу, он доводил ее до победного конца. О сэре Филиппе можно сказать, что у него не было амбиций… – одни лишь цели. Он внушал страх всему кабинету министров, которым руководил, ибо ему было неведомо заветное слово «компромисс». Его мнение относительно чего-либо коллеги обязаны были безоговорочно разделять.

Четыре раза за короткую историю его пребывания у власти в газетах появлялись сенсационные заголовки о предполагаемом уходе одного из министров кабинета, и каждый раз им оказывался тот, чьи убеждения шли вразрез со взглядами министра иностранных дел. И в мелочах, как и в серьезных делах, он всегда добивался своего.

Он наотрез отказывался переселяться в свою официальную резиденцию, поэтому дом № 44 по улице Даунинг-стрит был превращен в нечто среднее между рабочим кабинетом и местом для официальных приемов. Жил он на Портленд-плейс и оттуда каждое утро отправлялся на работу, проезжая мимо здания Королевской конной гвардии, когда часы на нем заканчивали бить десять.

Отдельная телефонная линия была проведена между личным кабинетом министра на Портленд-плейс и его официальной резиденцией, и это была единственная ниточка, связывающая сэра Филиппа со зданием на Даунинг-стрит, занять которое мечтали все первые лица его партии.

Однако сейчас, с приближением рокового дня, полиция все настойчивее требовала от него переезда на Даунинг-стрит.

Здесь, говорили они, защитить его будет намного проще. Сорок четвертый дом был им хорошо знаком, подъезды к нему легко охранять, и, что самое главное, если бы он туда перебрался, отпала бы надобность в переезде от Портленд-плейс до Министерства иностранных дел, наиболее опасной части ежедневных передвижений министра.

Но убедить сэра Филиппа пойти даже на этот шаг оказалось очень непросто. Лишь после того как ему сказали, что, если он согласится, наблюдение за ним станет для него незаметнее, он уступил.

– Вам не нравится, что всюду за порогом мои люди, – прямо сказал ему суперинтендант Фалмут. – Вы жаловались, застав недавно в ванной одного из моих парней. Вы не хотите, чтобы с вами ездил офицер в штатском… Так вот, сэр Филипп, я вам обещаю, что на Даунинг-стрит ничего этого не будет. – И это стало решающим аргументом.

Перед самым отъездом на новое место, он сидел над письмом своему управляющему, пока детектив дожидался его за дверью.

Стоящий рядом телефон зажужжал (сэр Филипп ненавидел резкие звонки), и несколько взволнованный голос его личного секретаря поинтересовался, как скоро его ждать.

– На Даунинг-стрит дежурят шестьдесят человек, – энергично доложил молодой и рьяный секретарь. – Сегодня и завтра мы…

Сэр Филипп слушал подробный отчет о приготовлениях к его приезду с все нарастающим раздражением.

– Странно еще, что вы не додумались запереть меня в сейф, – рявкнул он и в сердцах бросил трубку.

В дверь постучали, и в комнату просунулась голова Фалмута.

– Не хочу вас торопить сэр, – сказал он, – но…

В общем, вышло так, что министр иностранных дел отправился на Даунинг-стрит в прескверном расположении духа.

Он не привык к тому, чтобы его подгоняли, чтобы о нем заботились или указывали, что делать. Раздражение его усугубилось, когда он увидел ставших уже привычными велосипедистов, едущих рядом с его каретой, стоящих на каждом шагу полицейских в штатском, старательно изображающих обычных прохожих, якобы бесцельно слоняющихся по улице. А когда он приехал на Даунинг-стрит и понял, что проезд туда закрыт для всех, кроме него, да еще увидел огромную толпу туристов, собравшихся поприветствовать его появление, сэр Филипп почувствовал то, чего не чувствовал еще никогда в жизни, – унижение.

Секретарь дожидался в его рабочем кабинете с черновиком речи, с которой ему предстояло выступить завтра по поводу второго чтения законопроекта.

– Мы не сомневаемся, что придется столкнуться с сильной оппозицией, – доложил секретарь, – но Мейнленд обязал всех своих депутатов присутствовать на заседании, так что мы ожидаем перевес самое меньшее в тридцать шесть голосов.

Рамон просмотрел текст и почувствовал облегчение.

Эти записи вернули ему старое ощущение безопасности и уверенности. В конце концов, он ведь великий государственный министр. Все эти угрозы – сущая ерунда. И только полицию надо винить в том, что поднялась вся эта шумиха… Полицию и, разумеется, прессу… Да-да, правильно, именно прессу… Мало им «сенсаций» – раздули из мухи слона!

Когда он повернулся к секретарю, на лице его играла почти жизнерадостная улыбка.

– Ну хорошо, а что слышно о моих неизвестных друзьях?.. Как там эти мерзавцы называют себя… «Четверо благочестивых», кажется?

Министр говорил не искренне, он прекрасно помнил их название, оно преследовало его и днем и ночью.

Секретарь несколько смутился, до сих пор он никогда не разговаривал с шефом о «Благочестивых», это считалось чем-то вроде запретной темы.

– Они… Собственно, ничего нового… Ничего такого, о чем бы вы еще не читали, – запинаясь, произнес он. – Мы выяснили, кто такой этот Тери, но трех его подельников пока найти не можем.

Министр надул губы.

– Я должен отречься до завтра, такой срок они мне дали, – сказал он.

– Вы получили новое послание?

– Да, но ничего особенного, – беспечно произнес сэр Филипп.

– А в противном случае?

Сэр Филипп нахмурился.

– Они сдержат обещание, – коротко произнес он, поскольку от этого «в противном случае» у него почему-то похолодело на сердце.

В комнате на верхнем этаже мастерской на Карнаби-стрит подавленный, едва живой от страха Тери молча сидел перед тремя мужчинами.

– Я хочу, чтобы вы поняли, – произнес Манфред, – мы не хотим причинять вам зла за то, что вы совершили. Я думаю, и сеньор Пуаккар думает, что сеньор Гонзалес поступил совершенно правильно, сохранив вам жизнь и вернув сюда.

Тери не выдержал полунасмешливого взгляда говорившего и опустил глаза.

– Завтра вечером вы сделаете то, что обещали… если необходимость в этом не отпадет. После этого вы поедете… – он замолчал.

– Куда? – неожиданно взорвался Тери. – Куда, во имя всех святых? Я назвал им свое имя, они знают, кто я… Они сообщат в полицию… Куда мне податься?

Он вскочил, сверкая глазами, обвел взглядом троих мужчин. Кулаки его были сжаты, все тело тряслось от неудержимого гнева.

– Вы сами себя выдали, – спокойно напомнил Манфред, – и это ваше наказание. Но мы найдем вам место, новую Испанию, под другим небом… И девушка из Хереса будет ждать вас там.

Тери с подозрением посмотрел на своих мучителей. Они смеются над ним?

Но на их лицах не было улыбок. Только Гонзалес пытливо смотрел на него.

– Вы обещаете? – хрипло спросил Тери. – Клянетесь, что, когда…

– Я обещаю… Если вы хотите, я даю слово, – сказал Манфред. – А теперь, – голос его изменился, – вы знаете, чего мы от вас ждем? Понимаете, что должны будете сделать? – Тери кивнул. – Все должно пройти гладко. Вы, я, Пуаккар и Гонзалес – мы убьем этого неблагочестивого человека так, как никто и не подозревает. Эта казнь ужаснет человечество. Это будет быстрая смерть, верная смерть, смерть, которая вползет к нему незаметно, которая невидимкой пройдет мимо его охранников. Такого еще не делал никто… Такого… – Манфред внезапно замолчал. Щеки его пылали, глаза горели. Он заметил устремленные на него взгляды товарищей: Пуаккар смотрел бесстрастно и загадочно, как сфинкс, Леон – вдумчиво и с интересом. Огня в глазах Манфреда поубавилось. – Простите, – смиренно сказал он, поднимая руку извиняющимся жестом. – Я увлекся и на миг забыл, ради чего мы все это затеяли.

– Вас можно понять, – рассудительно произнес Пуаккар, а Леон дружески положил ладонь на руку Манфреда.

Наступила неловкая пауза, а потом Манфред рассмеялся.

– За работу! – воскликнул он и первым направился в импровизированную лабораторию.

Тери энергично сбросил пиджак. В лаборатории он почувствовал себя в своей стихии. Из запуганного пленника он превратился в руководителя, раздавал указания, поучал, командовал. Люди, перед которыми он всего несколько минут назад стоял, содрогаясь от страха, теперь послушно бегали из студии в лабораторию, с этажа на этаж.

Работы было много. Многое нужно было проверить, просчитать, ряд вычислений предварительно сделать на бумаге, потому что для убийства сэра Филиппа Рамона «Четверка» решила использовать все передовые достижения современной науки.

– Нужно проверить, что вокруг происходит, – неожиданно сказал Манфред и направился в студию, откуда вернулся со стремянкой. Установив ее в темном коридоре, он проворно поднялся и открыл люк, ведущий на плоскую крышу здания. Подтянувшись, он выбрался наружу, прополз к краю крыши и осторожно выглянул из-за невысокого парапета.

Вокруг в радиусе полумили были сплошные неровные крыши. За пределами этого круга сквозь туман и дым серыми тенями вырисовывался угрюмый Лондон. Внизу проходила оживленная улица. Манфред окинул беглым взглядом и их крышу, затем через полевой бинокль долго и внимательно смотрел на юг. Покончив с осмотром, он пополз обратно к люку, открыл его, опустил в черную пустоту ноги и стал осторожно съезжать вниз, пока не почувствовал верхнюю ступеньку стремянки. Затем быстро закрыл люк и спрыгнул на пол.

– Ну как? – с оттенком торжества в голосе спросил Тери.

– Я вижу, вы поставили метку, – сказал Манфред.

– Так будет лучше… Раз уж нам предстоит работать в темноте, – пояснил Тери.

– Ну а что наверху? Удалось увидеть? – поинтересовался Пуаккар.

Манфред кивнул.

– Очень неотчетливо… Здание парламента кое-как различить можно, Даунинг-стрит – сплошное нагромождение крыш.

Тери снова взялся за работу, захватившую все его внимание. Каким бы ни было его ремесло, работал он ответственно. Он чувствовал, что должен показать этим людям все, на что способен. В последние дни ему пришлось не раз убеждаться в их превосходстве, и теперь в нем разгорелось желание доказать, что и он чего-то стоит, что он тоже – личность, ему захотелось добиться благодарности людей, которые заставили его почувствовать свою незначительность.

Манфред и остальные в сторонке молча наблюдали за ним. Леон, озадаченно хмуря брови, не сводил глаз с лица работающего Тери. Объяснялось это тем, что Леону Гонзалесу, ученому и физиономисту (его перевод «Theologi Physiognomia Humana»[27] Леквеция на сегодняшний день считается лучшим), казалось невероятным видеть, что в одном человеке могут уживаться преступник и старательный работник.

Через какое-то время Тери завершил работу.

– Ну вот, все готово, – с удовлетворенной усмешкой объявил он. Дайте мне вашего министра, позвольте мне с ним поговорить, и через минуту он отдаст Богу душу.

Лицо его, и без того малоприятное, теперь выглядело демоническим. Он был похож на огромного испанского быка, почувствовавшего запах крови.

Тем более странным казалось спокойствие остальных. Ни один мускул не дрогнул на их лицах. В глазах – ни торжества, ни сожаления… Лишь необъяснимое нечто, которое появляется на непреклонном лике судьи, когда он зачитывает суровый приговор. Тери увидел эти взгляды и весь похолодел.

Он выставил вперед руки, как будто защищаясь.

– Хватит! Прекратите! – вскрикнул он. – Не смотрите так, ради всего святого… Не надо, не надо! – трясущимися руками он закрыл лицо.

– Как не смотреть, Тери? – вполголоса спросил Леон.

Тери помотал головой.

– Не знаю… Как судья в Гранаде, когда… Когда он объявляет: «Да свершится правосудие!»

– Если мы смотрим так, – сухо произнес Манфред, – это потому, что мы и есть судьи. И не только судьи, но и исполнители приговора.

– Я думал, вам моя работа понравится, – проныл Тери.

– Вы прекрасно справились, – ровным голосом сказал Манфред.

– Bueno, bueno![28] – эхом повторили остальные.

– Будем молиться, чтобы нам повезло, – торжественно произнес Манфред, и Тери удивленно уставился на этого странного человека.

Днем суперинтендант Фалмут доложил комиссару столичной полиции, что все готово для защиты министра.

– В сорок четвертом доме на Даунинг-стрит полно наших людей, – сказал он. – Почти в каждой комнате дежурит кто-то из моих молодцов. На крыше – четверо лучших людей, посты расставлены в подвале и на кухне.

– Слуг проверили? – спросил комиссар.

– Сэр Филипп привез своих людей из деревни, но сейчас в доме нет ни одного человека, начиная с его личного секретаря и заканчивая швейцаром, чью биографию я бы не знал как свою собственную.

– Все-таки душа у меня не на месте, – озабоченно вздохнул комиссар. – Только бы завтрашний день пережить… Каковы были ваши последние распоряжении?

– После прибытия сэра Филиппа я ничего не менял, сэр. Завтра до половины девятого он будет оставаться в доме, в девять он должен быть в парламенте, чтобы начать чтение законопроекта. Возвращается в одиннадцать.

– Я приказал перекрыть движение по набережной с без четверти девять до девяти пятнадцати. То же самое в одиннадцать, – сказал глава полиции. – От Даунинг-стрит до здания парламента поедут четыре экипажа, сэр Филипп будет следовать сразу за ними в автомобиле.

Неожиданно в дверь постучали (разговор этот происходил в кабинете комиссара), и вошел офицер. В руке он держал карточку, которую и положил на стол.

– «Сеньор Хосе де Сильва», – прочитал комиссар. – Глава испанской полиции, – пояснил он суперинтенданту. – Проведите его.

Сеньор де Сильва, поджарый невысокий мужчина с острым носом и бородой, приветствовал англичан с преувеличенной вежливостью, свойственной испанским официальным лицам.

– Простите, что заставил вас совершить такую дальнюю поездку, – сказал комиссар после того, как пожал гостю руку и представил ему Фалмута, – но мы подумали, что вы сможете помочь нам разыскать Тери.

– К счастью, я как раз был в Париже, – ответил испанец. – Да, я знаю Тери… Знаю ли я о «Четверке»? – плечи его поднялись до самых ушей. – А кто может сказать, что знает о них хоть что-нибудь? Я знаю, что они существуют – в Малаге было одно дело… Но Тери – мелкий преступник. Я был поражен, узнав, что он присоединился к банде.

– Кстати, – сказал комиссар, взяв со стола полицейский отчет и бегло просмотрев его, – ваши люди забыли указать… Хотя это, пожалуй, не так уж важно… Кто Тери по профессии?

Испанский полицейский задумчиво насупил брови.

– По профессии, по профессии… Дайте подумать… – какое-то время он силился вспомнить. – Нет, не помню. Хотя, по-моему, это что-то связанное с резиной. В первый раз его арестовали за кражу резины. Но, если вы хотите знать точно…

Глава лондонской полиции рассмеялся и легкомысленно махнул рукой.

– Нет-нет, для нас это совершенно не имеет значения.

Глава VII. Посыльный «Четверых»

Обреченному министру нужно было передать еще одно послание. В последнем полученном им письме были такие слова: «Вы получите еще одно предупреждение, и, чтобы мы были уверены, что оно не затерялось, наше следующее и последнее обращение будет вручено Вам в руки одним из нас».

Это обещание внушило полиции больше надежды, чем все предыдущие события этой драмы. Они почему-то питали какое-то странное доверие к загадочной «Четверке». Было понятно, что это не обычные преступники, и слов на ветер не бросают. Если бы это было не так, то и таких тщательнейших приготовлений, направленных на обеспечение безопасности сэра Филиппа, никто бы не предпринимал. Честность «Четверки» была их главным и самым страшным отличительным свойством.

В данном случае появилась слабая надежда на то, что эти люди, которые вознамерились бросить вызов закону, в кураже переоценили свои силы. Письмо, в котором содержалось это обещание, было тем самым письмом, о котором сэр Филипп столь беспечно упомянул в разговоре с секретарем. Пришло оно по почте, и в нем была указана дата, а также место и время отправления: Белэм[29], 12 часов 15 минут.

– Вопрос в том, – в некоторой растерянности говорил суперинтендант Фалмут, – стоит ли окружить вас полностью, чтобы эти люди не смогли исполнить свою угрозу, или же будет лучше немного ослабить бдительность и заманить в ловушку одного из этих «Четырех».

Слова эти были адресованы сэру Филиппу Рамону, который, уронив голову на руки, сидел у себя в кабинете в огромном мягком кресле.

– Приманку из меня хотите сделать? – резко спросил он.

– Не совсем так, сэр. Хотим дать этим людям шанс…

– Я все прекрасно понимаю, – в голосе министра послышалось раздражение.

Детектив продолжил:

– Мы уже выяснили, как адская машина попала в парламент. В тот день, когда это произошло, видели, как в здание парламента входил мистер Баскоу, старик, депутат от Северного Торрингтона.

– И что? – удивился сэр Филипп.

– На самом деле в тот день мистера Баскоу и близко у здания парламента не было, – спокойно пояснил сыщик. – Мы могли об этом и не узнать – его имя не значилось в списках голосовавших. Но мы до сих пор работаем над этим делом, и всего пару дней назад случайно все выяснилось.

Сэр Филипп вскочил и стал нервно ходить по кабинету.

– Отсюда следует, что они прекрасно осведомлены о жизни в Англии, – твердо сказал он.

– Да, очевидно, и в этом кроется главная опасность.

– Но, – нахмурился политик, – вы говорили, что нам нечего бояться… Что никакой опасности нет.

– Сэр, опасность заключается в том, – тихо заговорил детектив, напряженно всматриваясь в министра, – что люди, способные так изменять свою внешность, не могут быть обычными преступниками. Я не знаю, что за игру они затеяли, но играют они мастерски. Один из них, как видно, настоящий дока в подобных вещах, и именно его я боюсь… сегодня.

У сэра Филиппа нервно дернулась голова.

– Я уже устал от всего этого! Устал… – он с силой хлопнул по краю стола открытой ладонью. – Сыщики, маски, убийцы! Это все уже превратилось в мелодраму!

– Нужно потерпеть еще день или два, – как можно убедительнее произнес офицер. «Четверо благочестивых» действовали на нервы не только министру иностранных дел. – К тому же мы еще не решили окончательно, что будем делать сегодня вечером, – добавил он.

– Поступайте как хотите, – бросил сэр Филипп и поинтересовался: – Мне сегодня разрешат ехать в парламент?

– Нет, это в наши планы не входит, – ответил детектив.

Сэр Филипп на секунду задумался.

– Насколько я понимаю, все ваши действия держатся в тайне?

– Секретность абсолютная.

– Кто о них знает?

– Вы, комиссар столичной полиции, ваш секретарь и я.

– И больше никто?

– Ни один человек. С этой стороны опасность не угрожает. Если ваша безопасность зависит от секретности ваших перемещений, бояться нечего.

– Вы свои планы где-нибудь записываете? – спросил Филипп.

– Нет, сэр, мы ничего не записываем. Все приготовления обсуждаются устно. Даже премьер-министру о них ничего не известно.

Сэр Филипп облегченно вздохнул.

– Это хорошо, – заметил он, когда сыщик поднялся, собираясь уходить.

– Мне еще нужно встретиться с комиссаром. Это займет не больше получаса, а тем временем я советую вам не выходить из комнаты, – сказал он.

Сэр Филипп вышел вместе с ним в приемную, где сидел Гамильтон, его секретарь.

– В последние день-два, – сказал Фалмут, когда один из его людей подошел к нему и стал помогать надеть плащ, – меня не покидает неприятное чувство, можно сказать, чутье подсказывает, что за мной постоянно наблюдают. Поэтому я решил передвигаться исключительно на автомобиле: за ним не уследить так, чтобы не привлечь к себе внимания. – Он сунул руку в глубокий карман и достал большие защитные очки. Надевая их, сыщик несколько смущенно усмехнулся. – Это моя единственная маскировка. И я могу сказать, сэр Филипп, – добавил он с сожалением в голосе, – что впервые за двадцать пять лет службы чувствую себя в дурацком положении.

Когда Фалмут ушел, министр иностранных дел вернулся в свой кабинет и сел за письменный стол.

Он ненавидел оставаться один, это пугало его. То, что в доме находилось еще два десятка полицейских, не помогало побороть нахлынувшее чувство одиночества. Страх перед «Четверкой» не покидал его, и это до такой степени истощило нервы бедного министра, что теперь даже малейший шум раздражал его. Он взял лежавшую рядом с чернильницей ручку, покрутил ее, думая о чем-то своем, стал механически водить ею по промокательной бумаге и разозлился, увидев, что нарисовал несколько четверок.

А стоил ли законопроект всего этого? Стоит ли ради него идти на такой риск? Нужна ли кому-нибудь такая жертва? Эти вопросы он снова и снова задавал себе, пока вдруг не подумал: какая жертва? Какой риск?

– Еще ничего не произошло, я уже думаю о самом худшем, – пробормотал он, отшвырнул ручку, и повернулся к столу боком. – Совсем не обязательно, что они сдержат свое слово… Да что тут говорить, невозможно же, чтобы они…

Тут в дверь постучали.

– Суперинтендант? – удивился министр иностранных дел, когда стучавший вошел. – Уже вернулись? Так скоро?

Детектив, энергично смахивая носовым платком пыль с усов, вынул из кармана официального вида голубой конверт.

– Лучше оставлю это у вас, – негромко, чтобы не было слышно за дверью, сказал он. – Только я вышел за порог, как подумал: «Ведь всякое может случиться, мало ли что».

Министр принял конверт.

– Что это? – спросил он.

– Если бы кто-нибудь случайно увидел, что я ношу этот документ с собой, для меня это была бы настоящая катастрофа, – сказал сыщик и развернулся, собираясь уходить.

– И что мне с этим делать?

– Я буду вам очень признателен, если вы до моего возвращения подержите его у себя в столе. – И детектив вышел в приемную. Закрыв за собой дверь, он кивнул вытянувшемуся полицейскому в штатском, охранявшему дверь, и спустился к ожидавшему его авто.

Сэр Филипп, озадаченно хмуря брови, посмотрел на конверт. Рядом с пометкой «Секретно» на нем было написано: «Отдел А, Департамент уголовного розыска, Скотленд-Ярд».

«Должно быть, какое-нибудь секретное донесение», – подумал сэр Филипп, и тут же в голове у него возникла неприятная мысль, что внутри этого конверта может находиться подробное описание мер, предпринимаемых полицией для обеспечения его безопасности. Если бы министр знал, как недалек он был от истины!

Положив конверт в ящик стола, он придвинул к себе несколько листов бумаги.

Это был текст законопроекта, ради которого он пренебрег опасностью и пошел на такой риск.

Сам документ не был длинным. Состоял он из всего нескольких статей, цели, кратко описанные в вводной части, были обозначены четко и в понятной форме. В том, что завтра законопроект будет принят, можно не сомневаться. Кворум был обеспечен. Люди съехались в город; партийные организаторы позаботились о том, чтобы все члены партий присутствовали на завтрашнем голосовании; мольбы и угрозы помогли возродить стремительно слабеющую силу нынешней администрации, превратив ее в единый мощный кулак; и даже те отдельные представители обеих партий, на кого не подействовали призывы организаторов, спешили в столицу, чтобы присутствовать при том, что, возможно, войдет в историю или… закончится трагедией.

Заучивая текст, сэр Филипп механически выстраивал в мыслях линию атаки – произойдет трагедия или нет, но законопроект затрагивал интересы слишком многих людей в парламенте, и без яростного сопротивления дело не обойдется. Министр иностранных дел был мастером красноречия, искусным спорщиком и блестящим изобретателем метких и хлестких фраз. Дебатов ему можно было не бояться. Если только… Его сердце снова сжалось при мысли о «Четырех благочестивых». И дело даже не в том, что они угрожали его жизни – он давно уже заставил себя не задумываться об этом – ему не давала покоя сама мысль, что в расчеты теперь приходится включать новый фактор, новую и страшную силу, которую не переспорить и от которой не отделаться ядовитой остротой, силу, которую не обманешь и на которую парламентские методы не действуют. О том, чтобы пойти на уступки, он не думал. Мысль о примирении с врагом никогда не приходила ему в голову.

«Я пройду через это! – не раз вскрикивал он, оставаясь наедине с самим собой. – Я справлюсь!» И теперь, когда час испытаний приближался, жгучее желание сразиться с этой новой неизведанной мировой силой сделалось как никогда сильным.

Министр сидел за столом, подперев голову руками, когда заурчал стоявший рядом с ним телефон. Он снял трубку и услышал голос своего управляющего, напоминающего ему, что он хотел дать указания насчет своего дома на Портленд-плейс.

Сэр Филипп не хотел подвергать опасности своих слуг, поэтому его дом дня на два-три, пока весь этот ужас не уляжется, должен был опустеть. Если «Четверо» действительно намерены воплотить в жизнь свой замысел, они не станут рисковать, и если в планы их входило взорвать его бомбой, они, чтобы действовать наверняка, могут взорвать оба дома (и на Даунинг-стрит, и на Портленд-плейс) одновременно.

Как только он закончил разговор и положил трубку, раздался стук в дверь и вошел суперинтендант Фалмут. Детектив с некоторым беспокойством посмотрел на министра.

– Никто не заходил, сэр? – спросил он.

Сэр Филипп улыбнулся.

– Если вы хотите этим сказать, не доставили ли «Четверо» свой ультиматум, могу вас успокоить – никто из них сюда не являлся.

Лицо сыщика просветлело.

– Славу Богу! – с великим облегчением воскликнул он. – Я, признаться, извелся весь. Все думал, что-нибудь случится как раз тогда, когда меня не будет рядом. Но у меня есть для вас новость, сэр.

– Да?

– Да, сэр. Комиссар получил из Америки длинную каблограмму[30]. У них там произошло два убийства, поэтому агентство Пинкертона выделило специального человека для сбора информации. Несколько лет он собирал разрозненные факты и улики, фиксировал все, что попадало ему под руку. И вот его послание.

Сыщик достал из кармана сложенный лист бумаги, развернул его, положил на стол и стал читать:

«Пинкертон, Чикаго. Комиссару столичной полиции, Скотленд-Ярд, Лондон.

Предупредите Рамона, что «Четверо» никогда не нарушают обещания. Если они угрожали убить определенным способом в определенное время, они будут пунктуальны. Тому у нас есть доказательства. После смерти Андерсона за окном его комнаты была найдена небольшая записная книжка, явно потерянная одним из них. Она была почти пуста, лишь три страницы исписаны убористым почерком. Эта запись была озаглавлена “Шесть методов казни”. На книжке стояла пометка “С” (третья буква английского алфавита). Предупредите Рамона, что ему не стоит делать следующего: пить кофе в каком бы то ни было виде; вскрывать письма или пакеты; пользоваться мылом, которое не было изготовлено под присмотром надежного агента; пребывать в помещении, которое не находится под круглосуточным надзором офицера полиции. Обыщите его спальню, убедитесь, что нет возможности провести в нее ядовитый газ. В помощь высылаем двух человек на “Лукании”[31]».

Детектив замолчал. Он знал, что это предложение не было в каблограмме последним. За ними шел зловещий постскриптум: «Но боимся, что они прибудут слишком поздно».

– И что вы думаете? – спросил государственный муж.

– Что нужно прислушаться к советам Пинкертона, – ответил детектив. – Американцы не станут говорить зря. Их предупреждение основывается на фактах, поэтому я и посчитал это послание таким важным.

Тут снова раздался громкий стук в дверь, и, не дожидаясь приглашения, в кабинет ворвался личный секретарь министра. Он размахивал газетой.

– Вы только взгляните! – с порога закричал он. – Вот, почитайте! «Четверка» признает неудачу…

– Что?! – воскликнул детектив и выхватил у него газету.

– Что это значит? – резко спросил сэр Филипп.

– Только то, сэр, что эти мерзавцы, кажется, опубликовали статью о своем «предназначении».

– Что это за газета?

– «Мегафон». Когда они забирали Тери, ее редактор попросил человека в маске написать о себе статью, и они это сделали! Вот она, тут они признают свою неудачу и… и…

Фалмут, уже успевший просмотреть статью, оборвал бессвязную речь возбужденного секретаря.

– «Во что верят “Четверо благочестивых”», – прочитал он. – И где же тут признание в неудаче?

– Посередине колонки, я отметил абзац… Вот! – и молодой человек ткнул в страницу дрожащим пальцем.

– Мы не допускаем случайностей, – стал читать детектив, – если случится хоть один сбой, если хоть что-то из того, что мы обещали, пойдет не так, мы признаем неудачу. Мы настолько уверены в том, что цель нашего существования – претворение в жизнь великого замысла, мы настолько убеждены, что являемся необходимыми инструментами в руках божественного провидения, что не смеем ради великой цели идти на неоправданный риск. Поэтому крайне важно, чтобы исполнению каждой казни предшествовали определенные заранее оговоренные действия, которые должны быть выполнены полностью и в точном соответствии с планом. Например, мы считаем необходимым доставить последнее предупреждение сэру Филиппу Рамону и, чтобы сделать предупреждение это более внушительным, доставить его должен кто-то из нас лично. Мы сделали все, чтобы этот пункт нашего плана был приведен в исполнение. Однако наши требования к самим себе настолько велики, что, если предупреждение это не будет передано сэру Филиппу в руки в соответствии с данным обещанием сегодня до восьми часов вечера, все наши приготовления окажутся напрасными, и нам придется отказаться от запланированной казни.

Детектив замолчал, каждая черточка его лица выражала разочарование.

– Увидев ваше возбуждение, сэр, я решил, что вы нашли что-то новое. Все это я уже читал. Копия статьи была прислана в Скотленд-Ярд, как только ее получили.

Секретарь взволнованно ударил кулаком по столу.

– Разве вы не видите? – запальчиво выкрикнул он. – Разве не видите, что больше нет надобности защищать сэра Филиппа, что его можно больше не использовать как приманку, что мы вообще можем вздохнуть спокойно, если считаем этих людей… Посмотрите на часы…

Детектив быстрым движением вынул из кармана часы, посмотрел на циферблат и присвистнул.

– Черт возьми, половина девятого! – изумленно пробормотал он, и все трое на какое-то время замерли, осмысливая важность этого открытия.

Тишину нарушил сэр Филипп.

– А если это уловка, чтобы усыпить нашу бдительность, – дрожь в голосе выдала охватившее его волнение.

– Не думаю, – медленно произнес детектив. – Я даже уверен, что это не так, и ослаблять охрану не стану… Но я верю в благородство этих людей… Не знаю, почему я так говорю, ведь я имею дело с преступниками последние двадцать пять лет и никогда не верил даже лучшим из них. Но почему-то я не могу не верить этим людям. Если у них не вышло доставить вам свое послание, больше они нас не побеспокоят.

Рамон напряженной походкой прошелся по кабинету.

– Хотел бы и я в это верить, – пробормотал он. – Мне бы вашу уверенность!

Стук в дверь.

– Срочная телеграмма для сэра Филиппа, – доложил седой служитель.

Министр протянул руку, но детектив опередил его.

– Вспомните предупреждение Пинкертона, сэр, – сказал он и вскрыл коричневый конверт.

«Только что получили телеграмму, отправленную с Чаринг-Кросс[32] в 7:52. Начинается словами: “Последнее предупреждение министру иностранных дел доставлено”. Подписано: “Четверо благочестивых”. Это правда? Редактор “Мегафона”».

– Что это значит? – в полном недоумении произнес Фалмут, прочитав телеграмму.

– Это значит, дорогой мистер Фалмут, – сердито воскликнул сэр Филипп, – что ваша благородная «Четверка» – не более чем группка лжецов и хвастунов, да к тому же еще и убийц. И еще, я надеюсь, это означает, что вы наконец оставите свою смехотворную веру в их честность.

Детектив не ответил, но по лицу его прошла тень, он задумчиво прикусил губу.

– После того как я ушел, сюда никто не входил? – спросил он.

– Никто.

– И вы не видели никого кроме вашего секретаря и меня?

– Совершенно верно. Ни одна живая душа не разговаривала со мной и не приближалась на дюжину ярдов, – категорически ответил Рамон.

Фалмут сокрушенно покачал головой.

– Что ж… я… как же так… – пробормотал он и двинулся к двери.

Тут сэр Филипп вспомнил о доверенном ему конверте.

– Не забудьте свой драгоценный документ, – сказал он, выдвигая ящик, и бросил конверт на стол.

Детектив удивленно обернулся.

– Что это? – спросил он, глядя на конверт.

– Вы, надо полагать, слишком ошеломлены тем, что ваша оценка моих преследователей оказалась завышенной? – сказал сэр Филипп и подчеркнуто сухо добавил: – Я буду просить комиссара прислать мне другого офицера, который лучше разбирается в преступниках и который не верит, как малое дитя, в благородство хладнокровных убийц.

– Сэр, вы можете поступать так, как посчитаете нужным, – ничуть не смутился Фалмут. – Я лишь вздохну спокойнее, сложив с себя эти обязанности. А что касается моей пригодности к данной работе, то, поверьте, у меня нет более строгого судьи, чем я сам. Но меня больше интересует, что вы имели в виду, говоря, что у вас находятся какие-то мои документы.

Министр иностранных дел пристально посмотрел на невозмутимое лицо офицера полиции.

– Я имею в виду тот конверт, сэр, – резко сказал он, – который вы перед отъездом, вернувшись, оставили у меня.

Детектив от удивления на какое-то время лишился дара речи.

– Я не воз-вра-щал-ся, – наконец произнес он напряженным голосом. – Я не оставлял вам никаких бумаг. – Он взял со стола конверт, надорвал край. Внутри оказался еще один конверт. Увидев серо-зеленый уголок, сыщик воскликнул:

– Это послание от «Четверки»!

Министр, бледнея, попятился.

– А доставил его… – пролепетал он.

– Один из «Четверых благочестивых», – безжалостно закончил Фалмут. – Они выполнили свое обещание.

Он быстро шагнул за дверь в приемную, жестом подозвал к себе переодетого в штатское офицера, дежурившего у внешней двери.

– Вы помните, как я выходил? – спросил он.

– Да, сэр… Оба раза.

– Оба раза, значит, да? – едко произнес Фалмут. – И как же я выглядел во второй раз?

Его подчиненный часто заморгал, удивленный подобным вопросом.

– Как обычно, сэр, – неуверенно произнес он.

– Во что я был одет?

Констебль заколебался.

– В длинный пыльник.

– И на мне были защитные очки, надо полагать?

– Да, сэр.

– Я так и думал, – прорычал Фалмут, раздувая ноздри, и бросился по мраморной лестнице вниз в вестибюль. Там дежурили четыре офицера, которые при его появлении вытянулись и отдали ему честь.

– Вы видели, как я выходил? – спросил он сержанта, главного из четырех.

– Да, сэр, оба раза, – ответил офицер.

– Черт бы побрал эти ваши «оба раза»! – заскрежетал зубами Фалмут. – Через сколько я вернулся, когда ушел в первый раз?

– Через пять минут, сэр, – ошеломленно ответил офицер.

«Дали себе время подготовиться», – подумал Фалмут, а вслух сказал:

– Я приехал на автомобиле?

– Да, сэр.

– Ага! – надежда затрепетала в груди детектива. – А вы не заметили номера? – спросил он, и сердце его замерло в ожидании ответа.

– Заметил.

Детектив едва сдержался, чтобы не обнять невозмутимого офицера.

– Прекрасно… Какой был номер?

– А17164.

Фалмут торопливо записал номер в блокнот.

– Джексон, – позвал он, и один из переодетых офицеров сделал шаг вперед и отсалютовал. – Срочно отправляйтесь в Скотленд-Ярд и узнайте, на кого зарегистрирован этот номер. Когда выясните, найдите владельца, пусть расскажет, где был и чем занимался в это время. Если возникнет необходимость, возьмите его под стражу.

После этого Фалмут вернулся в кабинет сэра Филиппа. Министр все так же взволнованно расхаживал по комнате. Секретарь нервно барабанил пальцами по столу, письмо оставалось нераспечатанным.

– Как я и думал, – стал объяснять Фалмут, – человек, которого вы видели, был один из «Четверки», ряженный под меня. Время он подобрал исключительно точно. Даже моих людей сумел провести! Им удалось найти автомобиль точно такой же конструкции и цвета, как у меня. Дождавшись подходящего времени, они приехали на Даунинг-стрит через несколько минут после того, как уехал я. У нас есть последний шанс поймать голубчика: по счастью, дежурный сержант заметил номер автомобиля, и, возможно, нам удастся по нему вычислить… Что вам?

В двери появился служитель.

– Вас хочет видеть детектив Джексон, сэр.

Фалмуту пришлось снова спуститься в вестибюль.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Джексон, отдав честь, – но не могла ли с этим номером произойти какая-нибудь ошибка?

– А в чем дело? – напряженно спросил детектив.

– Видите ли, – сказал офицер, – номер А17164 зарегистрирован на вас.

Глава VIII. Записная книжка

Последнее предупреждение было изложено кратко и по существу:

«Мы даем Вам срок до завтрашнего вечера, чтобы пересмотреть свою позицию в отношении законопроекта об экстрадиции. Если к шести часам в газетах не появится сообщения о том, что Вы отозвали данный законопроект, у нас не останется другого выбора, кроме как исполнить данное нами обещание. Вы умрете в восемь часов вечера. К Вашему сведению прилагаем краткий перечень секретных мер, подготовленных полицией для обеспечения Вашей безопасности завтра.

(Подписано) Четверо благочестивых».

Сэр Филипп прочитал послание, не дрогнув. Просмотрел он и второй листок, на котором необычным иностранным почерком были перечислены подробности завтрашней операции, которые полиция в целях безопасности не решилась зафиксировать в письменном виде.

– Где-то происходит утечка информации, – сказал он, и двое встревоженных стражей увидели, что лицо человека, которого они были призваны защитить, посерело и поникло.

– Только четыре человека знали эти подробности, – тихо сказал детектив, – и я даю голову на отсечение, что ни комиссар, ни я не имеем к этому отношения.

– Я тоже! – в сильном волнении воскликнул секретарь.

Сэр Филипп, пожав плечами, устало рассмеялся.

– Какая разница?.. Они все знают, – сказал он. – Каким чудом они разведали тайну, я не знаю да и знать не хочу. Вопрос в том, могу ли я рассчитывать на защиту завтра в восемь вечера?

Фалмут стиснул зубы.

– Завтра вы либо выйдете отсюда живым, либо им придется убить двоих! – И глаза мужчины сверкнули так, что стало понятно: иному не бывать.

Весть о том, что видный политик получил еще одно послание, разнеслась по столице к десяти часам вечера. Об этом говорили в клубах и театрах, в антрактах люди с серьезными лицами обсуждали нависшую над Рамоном опасность. Палата общин кипела и бурлила от волнения. В надежде увидеть министра иностранных дел здесь собрались почти все члены парламента. Но после перерыва на обед выяснилось, что сэр Филипп сегодня вечером не имеет намерения показываться.

– Могу ли я спросить достопочтенного премьер-министра, входит ли в планы правительства Его Величества продолжать рассмотрение законопроекта об экстрадиции политических преступников, – спросил депутат от Западного Дептфорда, – и не находит ли целесообразным министр иностранных дел, в свете чрезвычайных обстоятельств, вызванных этим законопроектом, отложить внедрение этой меры?

Депутаты зашумели, послышались выкрики: «Правильно!», «Ответьте!», и премьер министр медленно встал, с некоторым удивлением глядя на спрашивавшего.

– Мне не известны обстоятельства, заставившие бы моего уважаемого друга, который, к сожалению, сегодня отсутствует, отказаться от его намерения вынести завтра на второе чтение данный законопроект, – заявил он и сел.

– Что это он так улыбался? – тихо спросил депутат от Западного Дептфорда у своего соседа.

– Волнуется просто, – со знанием дела ответил тот. – Чертовски волнуется. Сегодня я разговаривал с одним знакомым из кабинета, и он рассказал мне, что старик совершенно не понимает, что теперь делать. «Уж поверьте, – сказал он, – из-за этого дела о “Четверке благочестивых” премьер просто места себе не находит», – и многоуважаемый депутат замолчал, давая возможность собеседнику в полной мере оценить степень его осведомленности.

– Я попытался убедить Рамона отказаться от законопроекта, – тем временем продолжал премьер, – но он остался непреклонен. А страшнее всего то, что он, похоже, не сомневается в серьезности намерений этих людей.

– Это чудовищно! – возмутился министр колоний. – Просто непостижимо, как подобное может происходить. Это же подрывает все устои человечества, сводит на нет все достижения цивилизации!

– Все это, я бы сказал, достаточно романтично, – ответил флегматичный премьер, – да и позиция этих «Четырех» вполне логична. Подумайте, какая огромная сила – добрая ли, злая ли – часто бывает сосредоточена в руках одного человека: капиталист, контролирующий мировые рынки; перекупщик, придерживающий хлопок или пшеницу в то время, как мельницы простаивают без дела, а люди голодают; тираны, деспоты, держащие в своих руках судьбы целых народов… А теперь подумайте о четверых людях, никому не известных, которые как призраки скитаются по свету, выносят приговор и казнят капиталиста, перекупщика, тирана… Борются со злом, неподвластным закону. Мы, те из нас, кто больше склонен к идеалистическому мировоззрению, считаем: Бог им судья. Эти люди присвоили себе божественное право вершить высший суд. Если нам удастся их поймать, смерть этих людей не будет романтичной, они расстанутся с жизнью самым обычным способом в небольшом здании в Пентонвилле[33], и мир так никогда и не узнает, каких великих художников потерял.

– Но как же Рамон?

Премьер улыбнулся.

– Тут, я думаю, эти люди переоценили свои силы. Если бы они хотели сначала нанести удар, а потом объявить, какие преследуют цели, я почти не сомневаюсь, что Рамон был бы уже мертв. Но они заранее предупредили нас о своих планах и повторяли предупреждение многократно, всякий раз открывая свои карты. Мне ничего не известно о мерах, которые предпринимает полиция, но я совершенно уверен, что завтра подобраться к Рамону ближе чем на дюжину ярдов, будет сложнее, нежели какому-нибудь сибирскому каторжнику попасть на обед к царю.

– И Рамон не собирается отзывать законопроект? – поинтересовался министр колоний.

Премьер покачал головой:

– Однозначно, нет.

Тут в переднем ряду поднялся один из представителей оппозиции с предложением внести поправку в дополнение к последнему обсуждавшемуся законопроекту, на чем разговор о «Четверке» закончился.

Когда не осталось сомнений, что Рамон не приедет, зал заседаний стал быстро пустеть. Члены парламента собирались в курительной и кулуарах, чтобы обсудить дело, которое их занимало больше всего.

Рядом с Вестминстерским дворцом собралась огромная толпа лондонцев, надеющихся хоть вполглаза увидеть человека, чье имя было у всех на устах. Уличные торговцы продавали его портреты, у грязноватого, растрепанного вида людишек, торгующих дешевыми книжонками, описание «истинной» жизни и приключений «Четверых благочестивых» шло нарасхват, а бродячие певцы, включая в свой репертуар сочиненные на скорую руку куплеты, превозносили бесстрашие государственного деятеля, не побоявшегося угроз «трусливых иностранцев» и «смертельно опасных анархистов». В этих виршах сэра Филиппа хвалили главным образом за его стремление не позволить чужеземцам отбивать кусок хлеба у честных трудяг.

Все это изрядно забавляло Манфреда, который с Пуаккаром ехал по набережной Виктории. Немного не доехав до Вестминстера, они отпустили кеб и пошли пешком к Уайтхоллу.

– По-моему, эти строки о «смертельно опасном чужеземном анархисте», который хочет лишить куска хлеба местных бездельников, особенно удачны, – посмеиваясь, заметил Манфред. Оба мужчины были во фраках, а в петлице Пуаккара красовалась шелковая ленточка ордена Почетного легиона. – Сомневаюсь, что Лондон так лихорадило со времен… Чего?

Недобрая усмешка Пуаккара не укрылась от взгляда его товарища, и Манфред тоже улыбнулся.

– Чего же?

– Этот же вопрос я задал метрдотелю, – медленно, как бы нехотя произнес Пуаккар. – Он сравнил нынешнее возбуждение с жуткими ист-эндскими убийствами.

Манфред остановился и в ужасе посмотрел на спутника.

– Боже правый! – сдавленным голосом воскликнул он. – Мне никогда не приходило в голову, что нас могут сравнивать с ним![34]

Они двинулись дальше.

– Это неизменная часть неискоренимой пошлости, – невозмутимо продолжил Пуаккар. – Даже Де Квинси[35] ничему не научил англичан. Здесь у бога справедливости есть только один пророк, и живет он в казенном доме в Ланкашире. Это ученик и ревностный последователь незабвенного Марвуда[36], чью систему он значительно развил и улучшил.

Они пересекли ту часть улицы Уайтхолл, от которой отходит Скотленд-Ярд. Им навстречу медленно шел сутуловатый человек, низко склонив голову и засунув руки в глубокие карманы старого засаленного плаща. Покосившись на них, он тут же отвел взгляд, остановился и вжал голову в плечи. Подождав, пока они пройдут мимо, он повернулся и шаркающей походкой последовал за ними. Толпа людей и казавшийся бесконечным поток транспорта на углу Кокспер-стрит заставили Манфреда и Пуаккара на время остановиться у перехода на другую сторону улицы. В толпе им пришлось немного потолкаться, поскольку сзади напирали все новые люди, но наконец они перешли дорогу и направились в сторону Сент-Мартинз-лейн.

Сравнение, приведенное Пуаккаром, все еще не давало покоя Манфреду.

– Но ведь сегодня вечером в театре Его Величества, – говорил он, – люди будут рукоплескать Бруту, когда он произнесет слова: «Иль Цезарь пал не ради правосудья?»[37]. А разве найдется хоть один серьезный историк или просто образованный человек, который, спроси его: «Если бы Бонапарта убили сразу же после того, как он вернулся из Египта, было бы это благом для всего человечества?», не ответил бы: «Да»? Но мы… Разве мы – убийцы?

– Памятник убийце Наполеона они бы не поставили, – спокойно заметил Пуаккар. – Ведь не увековечили же они память Фельтона, который отправил на тот свет развратника и гуляку Бекингема, министра Карла I. Наши заслуги оценят будущие поколения, – улыбнулся он. – А что касается меня, то я уколов совести пока не ощущаю.

Он выбросил окурок сигары, полез во внутренний карман, чтобы достать следующую, но, вытащив пустую руку, свистом подозвал проезжавший мимо кеб.

– В чем дело? – спросил Манфред, недоуменно глядя на товарища. – Вы же говорили, что хотите пройтись пешком.

Тем не менее он сел в кеб с Пуаккаром, который велел кебмену мчаться к станции «Бейкер-стрит».

Кеб уже грохотал по Шафтсбери-авеню, когда Пуаккар наконец объяснил, что случилось.

– Меня обокрали, – вполголоса сказал он. – Пропали часы, но не это главное. Пропала моя записная книжка с записями для Тери… А это уже серьезно.

– Если пропали часы, может, это обычный карманник поработал? – предположил Манфред.

Пуаккар лихорадочно осматривал карманы.

– Все остальное на месте, – сказал он. – Может, это действительно, как вы говорите, обычный карманник. Если это так, он оставит часы, а записную книжку выбросит в ближайшую канаву. Но ведь это мог быть и полицейский агент.

– Там было что-нибудь, что могло бы указать на вас? – взволнованно спросил Манфред.

– Нет, – не задумываясь ответил Пуаккар, – но в полиции не дураки работают, они разберутся в вычислениях и догадаются, что мы задумали. Записи могут, конечно, не попасть к ним в руки, но, если это случится и вор может опознать нас, нам конец. Кеб остановился у станции подземки, и мужчины высадились.

– Я еду в восточную часть, – сказал Пуаккар. – Встретимся завтра утром. К этому времени я уже буду знать, попала записная книжка в Скотленд-Ярд или нет. До встречи.

Не сказав больше ни слова, мужчины разошлись.

Если бы Билли Маркс в тот вечер не хватил лишнего, он бы вполне удовлетворился своим уловом за день. Но, пойдя на поводу у ложного жидкого советчика, столь многих людей сбивающего с пути истинного, он решил, что грешно не воспользоваться шансом, который посылают ему боги. Всеобщее возбуждение, вызванное угрозами «Четверых благочестивых», привело в Вестминстер жителей всех лондонских предместий, и Билли с радостью обнаружил, что центр города заполонили сотни терпеливых простофиль, дожидающихся транспорта в Стретэм, Камберуэлл, Клапам и Гринвич.

Так как ночь только начиналась, Билли решил поработать на трамвайной остановке. Он вытащил кошелек у толстой пожилой леди в черном, неплохие часы марки «Уотербери» у джентльмена в цилиндре, маленькое зеркальце из изящной дамской сумочки. Закончить работу он решил исследованием кармана высокомерного вида молодой женщины. И не прогадал: кошелек и кружевной платочек стали достойным вознаграждением за его старания, и он уже хотел скромно удалиться, как вдруг у самого уха услышал тихий шепот:

– Привет, Билли!

Он узнал голос, и настроение его тут же упало.

– Здравствуйте, мистер Говард, – воскликнул он, фальшиво улыбаясь. – Как поживаете, сэр? Вот уж неожиданная встреча!

– Куда направляешься, Билли? – приветливо поинтересовался мистер Говард, крепко взяв Билли за руку.

– Никуда. Домой, – пожал плечами Билли, сама добродетель.

– Считай, что ты уже дома, – сказал мистер Говард, оттаскивая вяло упирающегося Билли от толпы. – Ах, дом, милый дом. – Он подозвал еще одного молодого человека, с которым, судя по всему, был знаком. – Садитесь в этот трамвай, Портер, и проверьте, не потерял ли кто-нибудь чего-то из своих вещей. Если такие найдутся, ведите их к нам.

Молодой человек отправился выполнять поручение.

– Ну, а теперь, – сказал мистер Говард, все еще крепко сжимая руку Билли, – рассказывай, как дела.

– Послушайте, мистер Говард, – искренне возмутился Билли. – Что это за игры? Куда вы меня ведете?

– Игра все та же, – досадливо вздохнул мистер Говард. – Все та же старая игра, Билл, и я веду тебя как обычно в то место, где тебе будет хорошо.

– На этот раз вы ошиблись, начальник, – взвился Билл, и что-то негромко звякнуло.

– Я подниму, Билли, – сказал мистер Говард, быстро нагнулся и поднял с земли кошелек, незаметно выброшенный вором.

В полицейском участке дежурный сержант сделал вид, что страшно рад появлению Билли, а тюремщик, который усадил Билли на скамейку за стальной решеткой, предварительно обыскав его карманы, приветствовал его, точно старого друга.

– Золотые часы, половина цепочки, деньги, три кошелька, два платка и записная книжка в красной кожаной обложке, – доложил тюремщик.

Сержант одобрительно покивал.

– Неплохой улов для одного дня, Вильям, – сказал он.

– Что мне на этот раз светит? – упавшим голосом поинтересовался заключенный, и мистер Говард, переодетый в штатское полицейский, не переставая составлять акт изъятия, предположил девять месяцев.

– Да вы что! – ужаснулся мистер Билли Маркс.

– Понимаешь, Билли, – сказал сержант, – ведь ты жулик и бродяга, жалкий воришка. На этот раз ты попался с поличным, и тебя будут судить… В восьмую его.

Последние слова адресовались тюремщику, потащившему к камерам Билли, отчаянно сопротивляющегося и во все горло протестующего против произвола полиции, которая только то и может, что хватать ни за что ни про что бедных простых людей, когда вокруг безнаказанно разгуливают кровожадные убийцы вроде «Четверых благочестивых».

– На что только идут налоги, которые мы вам платим? – продолжал негодовать Билли уже из-за решетки камеры.

– Уж кто бы говорил, Билли, – сказал тюремщик, закрывая камеру на двойной замок.

Вскоре в участок в сопровождении констебля Портера прибыли трое владельцев предметов, обнаруженных в карманах вора. Когда они опознали свои вещи и удалились, сержант сказал:

– Итак, остались только часы и записная книжка. Карманные золотые часы с круглым стеклышком на крышке, номер 05029020. Записная книжка, внутри ни писем, ни карточек, ни адреса. Исписаны только три страницы. Интересно, что это значит? – сержант передал книжку Говарду. На странице, которая озадачила сержанта, был список улиц. Напротив каждого названия стоял какой-то непонятный значок.

– Похоже на дневник игрока в «зайца и собак»[38], – заметил мистер Говард. – А что на остальных страницах? – Они перевернули страницу и увидели дальше сплошные цифры.

– Хм, – несколько разочарованно произнес сержант и перевернул еще одну страницу. Содержание следующей страницы можно было прочитать, хотя было видно, что писали второпях, будто под диктовку.

– Тот, кто это писал, наверное, на поезд опаздывал, – пошутил мистер Говард, указывая на обилие сокращений:

«Выедет с Д.С. только чтобы в пар-мт. Поедет в п. в авто (4 пустых брм. впереди), 8:30. Приб. в 2. 600 пол. вдоль нбржн, 80 чел внутри Д.С. Один в каж. комн., три в каж. корид., шесть в подв., шесть на крш. Все двер. откр., чтоб видели др. У кажд. ревлв. К Р. допуск. только Ф. и Г. В пар-те на галер. – спец. аген-ы. Жур-сты только провер. 200 спец. аг. в корид. При необх. – доп. батальон охраны».

Полицейский прочитал все это очень медленно и внимательно.

– Белиберда какая-то, – развел руками сержант.

А далее последовал тот миг, который принес констеблю Говарду скорое продвижение по службе.

– Вы позволите мне взять ее на десять минут? – взволнованно попросил он. Удивившись, сержант протянул ему записную книжку.

– По-моему, я могу найти ее владельца, – сказал Говард, дрожащими руками принимая книжку. Нахлобучив шляпу, он пулей вылетел на улицу.

Не останавливаясь, он добежал до дороги, остановил кеб и, запрыгивая в него, крикнул кебмену:

– Уайтхолл, и вперед стрелой!

Через несколько минут он уже разговаривал с дежурным офицером у въезда на Даунинг-стрит.

– Констебль Говард, 956 Л., резерв, – представился он. – У меня очень срочное дело к суперинтенданту Фалмуту.

Усталый и осунувшийся Фалмут выслушал рассказ полицейского.

– И мне кажется, – задыхаясь от волнения, закончил Говард, – это имеет отношение к вашему делу, сэр. Д.С. – это Даунинг-стрит, а…

Фалмут выхватил у него из рук записную книжку и, прочитав несколько слов, ликующе вскрикнул:

– Это же наши секретные инструкции! – и, схватив констебля за руку, потащил его в вестибюль. Мой автомобиль здесь? – спросил он у дежуривших офицеров. Кто-то из них свистнул, и к двери подкатил автомобиль. – Садитесь, Говард, – сказал детектив, и они выехали на Уайтхолл.

– Кто вор? – спросил Фалмут.

– Билли Маркс, сэр, – ответил Говард. – Вы его вряд ли знаете, но в Ламбете это известная фигура.

– Как же, как же, – возразил Фалмут, – знаю я этого Билли очень даже хорошо… Посмотрим, что он нам расскажет.

Автомобиль подъехал к полицейскому участку, и мужчины выпрыгнули.

Сержант, узнав знаменитого Фалмута, вскочил и отдал честь.

– Мне нужен заключенный Маркс, – коротко сказал Фалмут.

Задремавшего Билли тут же разбудили, и он, моргая спросонья, вошел в комнату.

– Послушай, Билли, – сказал детектив, – мне нужно переброситься с тобой парой слов.

– О, да это же сам мистер Фалмут! – изумился Билли, и глаза его взволнованно забегали. – Я в хокстонском деле не участвовал, честное слово.

– Успокойся, Билли, ты мне не нужен. Если ты честно ответишь на мои вопросы – с тебя снимут вот это обвинение, вдобавок еще и награду получишь.

Билли это показалось подозрительным.

– Я не собираюсь никого сдавать, – если вы это имеете в виду, – угрюмо буркнул он.

– Нет же, – нетерпеливо отмахнулся детектив, и, подняв записную книжку, сказал: – Я хочу знать, где ты нашел вот это?

Билли усмехнулся.

– Вот именно. Нашел. На тротуаре валялась.

– Правду говори! – рявкнул Фалмут.

Билли втянул голову в плечи и неохотно признался:

– Ну, цапнул.

– У кого?

– Я имени у него не спрашивал, – ответил дерзкий воришка.

Детектив глубоко вздохнул.

– Скажи, Билли, – тихо сказал он, – ты слышал про «Четверых благочестивых»?

Билли кивнул, удивленно подняв брови.

– Так вот, – значительно произнес сыщик, – человек, которому принадлежит эта записная книжка, один из них.

– Да ну?! – изумился Билли.

– За его поимку обещана награда – тысяча фунтов. Если ты его опишешь и это поможет его арестовать, деньги твои.

Маркс остолбенел.

– Тысяча фунтов… Тысяча? – словно в бреду пробормотал он. – А я же мог его так просто поймать…

– Ну же, Билли, – торопил его детектив, – ты еще можешь успеть его поймать… Расскажи, как он выглядел.

Билли задумчиво насупился.

– Ну, как джентльмен, – сказал он, пытаясь унять разбушевавшееся воображение и вспомнить лицо своей жертвы. – Жилетка белая, белая рубашка, туфли лакированные…

– Лицо, Билли… Лицо! – наседал детектив.

– Лицо? – возмущенно вскричал Билли. – Откуда мне знать, какое у него лицо? Я не смотрю человеку в лицо, когда тяну у него часы!

Глава IX. Алчность Билли

– Идиот! Дурак набитый! Черти бы тебя забрали со всеми потрохами! – бушевал детектив, тряся Билли за воротник, как крысу. – Ты что, хочешь сказать, что стоял рядом с одним из «Четверых» и даже не удосужился посмотреть на его лицо?

Билли с трудом вырвался.

– Оставьте меня в покое! – огрызнулся он. – Что вы привязались? Откуда мне было знать, что это один из них? Да откуда вы сами знаете, кто это был? – добавил он, и по лицу его пробежала хитрая гримаса. Изворотливый разум Билли заработал на полную силу. В неожиданном заявлении детектива он почувствовал возможность извлечь выгоду из своего положения, о котором он всего несколько минут назад горько сожалел.

– Ну, успел я взглянуть на них краем глаза, – сказал он. – Они…

– На них? Они? – встрепенулся детектив. – Сколько их было?

Билли сделал вид, что обозлился.

– Нисколько.

– Билли, – задушевно произнес Фалмут, – поверь, это очень важно. Если ты что-то знаешь, ты должен нам рассказать!

– Чего-чего? – протянул заключенный. – Ничего я не должен. Закон я не хуже вашего знаю… Вы не можете заставить человека говорить, если он не хочет. Не можете…

Детектив дал остальным офицерам знак оставить их одних и, когда они ушли, вполголоса произнес:

– На прошлой неделе освободился Гарри Мосс.

Щеки Билли загорелись, он потупил глаза.

– Не знаю я никакого Гарри Мосса, – упрямо пробормотал он.

– На прошлой неделе освободился Гарри Мосс, – многозначительно повторил сыщик, – после трех лет, которые отсидел за разбой… После трех лет и десяти ударов плетью.

– Ничего об этом не знаю, – гнул свое Маркс.

– Ему удалось улизнуть, и полиция не знала, где его искать, – хладнокровно продолжал Фалмут. – Они могли бы и по сей день его разыскивать, если бы… если бы, благодаря «полученной информации», его не вытащили прямо из кровати у него дома на Леман-стрит.

Билли облизнул пересохшие губы, но ничего не сказал.

– Гарри очень бы хотел узнать, кого ему надо поблагодарить за эти три года… и десять плетей. У людей, по чьей спине прошлась кошка[39], хорошая память, Билли.

– Так нечестно, мистер Фалмут, – не выдержал Билли. – Я… я тогда совсем на мели был, а с этим Гарри Моссом мы и не друзья даже… А полиции нужно было знать…

– Полиции и сейчас нужно знать, – перебил его Фалмут.

Какое-то время Билли Маркс молчал.

– Я расскажу вам все что знаю, – наконец произнес он и прочистил горло, но детектив остановил его.

– Не здесь, – сказал он и повернулся к дежурному офицеру. – Сержант, вы можете отпустить этого человека под залог? Я буду поручителем.

Ситуация выходила довольно курьезная, Билли это почувствовал и слегка улыбнулся. К нему возвращалась его былая уверенность.

– Надо же! В первый раз за меня платит полицейский, – пошутил он.

Автомобиль доставил сыщика и его подопечного в Скотленд-Ярд. В личном кабинете суперинтенданта Фалмута Билли приготовился рассказывать.

– Прежде чем ты начнешь, – сказал офицер, – хочу предупредить: говори кратко, дорога каждая минута.

И Билли приступил к рассказу. Несмотря на предупреждение, не обошлось без лишних слов, которые детектив вынужден был терпеливо выслушать.

Наконец карманник дошел до главного.

– Их было двое, один высокий такой парень, второй пониже. Я услышал, как один сказал второму: «Дорогой Джордж». Это маленький так сказал, тот, у которого я часы стяпал и записную книжку эту. А в ней что-то было? – неожиданно спросил Билли.

– Продолжай, – приказал детектив.

– Ну, – вернулся к рассказу Билли, – прошел я за ними до конца улицы. Там они остановились у перехода на Чаринг-Кросс-роуд, тут-то я часы и подцепил. Ну, вы понимаете?

– Во сколько это было?

– В пол-одиннадцатого… Может, в одиннадцать.

– И лиц их ты не видел?

Вор уверенно покрутил головой.

– Провалиться мне на этом месте, мистер Фалмут, не видел! – убежденно воскликнул он.

Детектив вздохнул и встал.

– Боюсь, ты мне мало чем поможешь, Билли, – с сожалением произнес он. – Ты не заметил, были у них усы, бороды?

Билли мрачно покачал головой.

– Я бы мог вам наговорить с три короба, – откровенно сказал он, – мне придумать что-нибудь – раз плюнуть, но я с вами честно играю.

Детектив понял, что человек говорит искренне и кивнул.

– Ты сделал все что мог, Билли, – сказал он и добавил: – Знаешь, что я собираюсь сделать? Ты – единственный человек в мире, кто видел кого-то из «Четверых благочестивых»… и остался после этого в живых. Хоть ты и не запомнил его лица, возможно, встретив этого человека на улице, ты сумел бы его опознать… Может быть, походка у него какая-то особенная, может, привычка как-то руки по-особенному складывать, чего ты сейчас не можешь вспомнить, но, увидев снова, узнал бы. В общем, я беру на себя ответственность и освобождаю тебя из-под стражи до послезавтра. Я хочу, чтобы ты нашел того человека, которого обокрал. Вот тебе соверен, ступай домой и поспи немного. Завтра встанешь как можно раньше и сразу отправляйся в западную часть. – Сыщик подошел к письменному столу и написал на визитной карточке пару строчек. – Возьми это. Если увидишь этого господина или того, кто был с ним, иди за ним. Покажешь первому встречному полицейскому эту карточку, укажешь ему нужного человека – и домой вернешься на тысячу футов богаче, чем выходил. – Билли взял карточку. – Если захочешь встретиться со мной, здесь ты в любое время найдешь кого-нибудь, кто скажет, где меня найти. Ступай.

Билли вышел на улицу. Голова его шла кругом, в кармашке жилета лежала заветная карточка.

Утро рокового дня, которому суждено было стать свидетелем великих событий, разлилось по Лондону солнечной, ясной свежестью. Манфред вопреки обыкновению провел ночь в мастерской и теперь наблюдал за рассветом с плоской крыши здания на Карнаби-стрит. Когда рассвет озарил его мужественное лицо ярким безжалостным сиянием, оказалось, что оно осунулось, щеки впали, а складки прорезались сильнее. Утренний свет как будто добавил седых волосков в его ухоженную бороду. Выглядел Манфред уставшим и подавленным. Это было настолько непривычно, что Гонзалес, который через люк поднялся на крышу перед самым восходом, встревожился настолько, насколько позволяла его флегматичная натура. Он прикоснулся к плечу друга, и Манфред вздрогнул.

– Что-то случилось? – мягко спросил Леон.

Улыбка и покачивание головы Манфреда его не успокоили.

– Вы думаете о Пуаккаре и воре?

– Да, – кивнул Манфред и спросил: – Скажите, Леон, какое-нибудь из наших предыдущих дел вызывало у вас такие же чувства, как это?

Говорили они очень тихо, почти шепотом. Гонзалес устремил вдаль задумчивый взгляд.

– Да, – признался он. – Однажды… Та женщина в Варшаве. Помните, как просто все казалось сначала, и как потом обстоятельства стали накладываться на обстоятельства, пока… Пока я не начал чувствовать то, что чувствую сейчас. Что наше дело может провалиться.

– Нет, нет, нет! – убежденно воскликнул Манфред. – Мы не должны говорить о провале, Леон. И даже думать!

Он отполз к люку и спустился в коридор. Гонзалес последовал за ним.

– Тери? – спросил он.

– Спит.

Они подошли к студии, и Манфред уже взялся за дверную ручку, когда внизу на лестнице послышались шаги.

– Кто там? – крикнул Манфред и, услышав условный свист, бросился вниз.

– Пуаккар! – взволнованно вскричал он.

Да, это был Пуаккар, небритый, грязный и уставший.

– Ну? – Восклицание Манфреда своей туповатой прямотой могло даже сойти за грубость.

– Поднимемся наверх, – коротко ответил Пуаккар.

Трое мужчин пошли наверх по пыльной лестнице, и ни одно слово не слетело с их уст, пока они не вошли в маленькую гостиную.

Первым заговорил Пуаккар:

– Сами звезды ополчились против нас, – сказал он, рухнув на единственное во всей комнате удобное кресло и швырнув в угол шляпу. – Человека, укравшего мою записную книжку, арестовала полиция. Это известный преступник, из карманников, и, как это ни печально, именно вчера вечером за ним следили. Записную книжку нашли у него. Все бы ничего, да один необычно сообразительный полицейский догадался связать записи с нами. После того как мы расстались, я вернулся домой, переоделся и отправился на Даунинг-стрит. Там я смешался с толпой зевак у охраняемого въезда. Я знал, что Фалмут там, и догадывался, что, если что-то обнаружится, об этом немедленно сообщат на Даунинг-стрит. Я почему-то надеялся, что меня обокрал обычный вор, и нам что-то грозило бы, только если его случайно арестуют. Пока я ждал, к въезду подлетел кеб и из него выпрыгнул взволнованный человек, без сомнения, полицейский. Только я успел остановить хэнсом[40], как Фалмут и тот человек выехали с Даунинг-стрит на автомобиле. Я поехал за ними, стараясь не отстать и давать указания кебмену так, чтобы не вызвать подозрений. Они, понятно, скоро оторвались, но их цель была очевидна. Я вышел из кеба на углу той улицы, на которой расположен полицейский участок, дальше пошел пешком и, как и ожидал, увидел автомобиль у входа.

Мне даже удалось заглянуть внутрь… Я боялся, что допрос может проходить в камере, но, благодаря какому-то поразительному везению, они решили разговаривать в комнате, где составляются протоколы. Я увидел и Фалмута, и полицейского, и задержанного. У этого было злое лицо, вытянутая нижняя челюсть и бегающие глаза… Нет-нет, Леон, не задавайте своих физиогномических вопросов, я рассматривал его лишь для того, чтобы запомнить.

Тут я увидел, что сыщик злится, а арестованный с довольно наглым видом что-то ему отвечает, и понял: вор говорил, что не может описать меня.

– Уф! – вздох облегчения Манфреда прервал рассказ Пуаккара.

– Однако я хотел в этом удостовериться, – продолжил последний, – поэтому отправился обратно, туда, откуда пришел, но неожиданно услышал за собой шум колес автомобиля, и он проехал мимо меня, причем в нем снова был пассажир. Я, конечно, догадался, что они повезли вора в Скотленд-Ярд.

Пришлось мне свернуть с дороги: я захотел узнать, для чего он им понадобился. Заняв удобную позицию, с которой было видно начало улицы, я стал ждать. Через какое-то время этот человек вышел один. Шел он походкой легкой и бодрой, но я успел рассмотреть его лицо, со смешанным выражением недоумения и радости. Он свернул на набережную, и я пошел за ним.

– Полиция тоже могла за ним следить, – заметил Гонзалес.

– Я об этом подумал, – согласился Пуаккар. – Прежде чем начать действовать, я очень внимательно осмотрелся. Полиция явно предоставила ему полную свободу. Дойдя до лестницы в «Темпл»[41], он остановился и нерешительно покрутил головой, будто не зная, куда двинуться дальше. Тут я с ним поравнялся, прошел чуть дальше, потом остановился, повернулся и стал хлопать себя по карманам. «У вас спичек не найдется?» – спросил его я. Он весьма дружелюбно достал коробок и протянул мне. Я взял его, чиркнул спичкой и закурил сигару, держа спичку так, чтобы он мог различить мое лицо.

– Мудрый ход, – рассудительно заметил Манфред.

– Его лицо тоже осветилось, и я краем глаза увидел, что он очень внимательно меня рассматривает. Но, судя по его виду, меня он не узнал, поэтому я начал разговор. Какое-то время мы постояли на месте, потом вдвоем направились к Блэкфрайарзу, перешли через мост, болтая о том о сём, о бедняках, о погоде, о газетах. На другой стороне моста есть кафе. Еще до того, как мы до него дошли, я придумал, что делать дальше. Я предложил ему выпить со мной кофе и, когда перед нами поставили чашки, выложил на стол соверен. Официант покачал головой, сказав, что у него не будет сдачи. «Может быть, у вашего друга найдутся деньги помельче?» – спросил он.

И вот тогда тщеславие этого мелкого карманника позволило мне узнать то, что я хотел. Он с безразличным видом достал из кармана… соверен. «Это все, что у меня есть», – с важным видом протянул он. Тогда я нашел несколько медяков – мне нужно было быстро соображать. Он что-то рассказал полиции. Что-то такое, за что ему заплатили. Что это могло быть? Описать нас он не мог, потому что, если бы он запомнил нас тогда, он бы и сейчас меня узнал, или сразу, когда я зажигал спичку, или сейчас, в прекрасно освещенном кафе. А потом мне стало страшно. Что, если он узнал меня, а теперь с воровской хитростью просто тянет время, пока не появится кто-нибудь, кто смог бы помочь меня задержать?

Пуаккар на миг замолчал, достал из кармана маленький пузырек и осторожно поставил его на стол.

– Никогда еще он не был так близок к смерти, как в ту минуту, – ровным голосом произнес он. – Но постепенно мое подозрение развеялось. Прогуливаясь, мы с ним прошли мимо трех полицейских… Если у него на уме было нечто подобное, он бы это уже сделал.

Он выпил свой кофе и сказал: «Ну, мне пора». – «Пожалуй, мне тоже пора, – сказал я. – Завтра у меня напряженный день». Он покосился на меня и с усмешкой произнес: «У меня тоже завтра полно работы. Не знаю только, справлюсь ли».

Мы вышли из кафе и остановились у фонаря на углу.

Я понимал, что у меня есть лишь несколько секунд, чтобы получить нужные мне сведения. Так что я набрался смелости и заговорил напрямик. «А как вам “Четверо благочестивых”?» – спросил я, когда он уже отвернулся, собираясь уходить. Он быстро повернулся: «А что?» Я незаметно, слово за слово, подвел разговор к тому, знает ли он, кто такие эти «Четверо». Разговаривал он очень охотно, ему было интересно знать, что думаю я, но больше всего его интересовало обещанное вознаграждение. В общем, он увлекся разговором, а потом неожиданно чуть подался вперед, постучал меня грязным пальцем по груди и начал высказывать предположения: «А что если бы кто-нибудь…» и так далее.

Тут Пуаккар рассмеялся, но смех его закончился сонным зевком.

– Вы знаете, как это бывает, – сказал он, – и знаете, насколько наивны невежды, когда хотят скрыть свое истинное лицо, вдаваясь в подобные «предположения». Вот и вся история. Он – Маркс его фамилия – думал, что память что-то подскажет ему, если он случайно встретит кого-то из нас. В расчете на это его и отпустили… Он сказал, что завтра собирается обыскать весь Лондон.

– Работы на целый день! – рассмеялся Манфред.

– Это точно, – серьезно согласился Пуаккар. – Но послушайте, что было дальше. Мы расстались, я направился в западном направлении, уверенный, что нам ничего не грозит. Зашел на рынок «Ковент-Гарден», ведь это одно из тех мест в Лондоне, где человек, гуляющий по улице в четыре часа утра, не вызывает подозрений. Прошелся по рынку, поглядывая на торговцев и покупателей, а потом резко развернулся и столкнулся лицом к лицу с Марксом! Он испуганно улыбнулся и кивнул.

Не дожидаясь моих вопросов, он начал объяснять, как там оказался.

Я спокойно выслушал его и снова пригласил на кофе. Сначала он колебался, но потом согласился. Когда кофе принесли, он придвинул свою чашку поближе к себе и как можно дальше от меня. Тут уж мне стало окончательно ясно, что мистер Маркс все же раскусил меня, что я недооценил его ум, и что все это время он лишь делал вид, что не узнает меня. Ему удалось заставить меня в это поверить.

– Но почему?.. – произнес Манфред.

– Я задаю себе тот же вопрос, – сказал Пуаккар. – Почему он не арестовал меня? – он повернулся к Леону, который до сих пор слушал молча. – Скажите, Леон, почему?

– Объяснение очень простое, – спокойно ответил Гонзалес. – Почему Тери не предал нас? Алчность – вторая мощнейшая сила цивилизации. Он сомневался насчет вознаграждения. Возможно, испугался, что полиция его обманывает… Большинство преступников не доверяет полицейским. Может быть, ему нужны были свидетели. – Леон подошел к стене, на которой висел его плащ, с задумчивым выражением надел его и застегнул на все пуговицы. Потом погладил себя по гладковыбритому подбородку и положил в карман стоявший на столе пузырек.

– Я надеюсь, вы оторвались от него? – спросил он.

Пуаккар кивнул.

– Где он живет?

– Ред-Кросс-стрит, 700. Это в Боро[42]… Обычные меблированные комнаты.

Леон взял со стола карандаш и набросал на краю газеты голову.

– Похож? – спросил он.

Пуаккар внимательно изучил портрет.

– Да, – удивленно произнес он. – Вы что, видели его?

– Нет, – ответил он, – но у такого человека должна быть такая голова.

На пороге он задержался.

– Я считаю, это необходимо, – это было произнесено с вопросительной интонацией и адресовано, скорее, Манфреду, который стоял со скрещенными на груди руками, уткнувшись взглядом в пол.

Вместо ответа Манфред выставил вперед кулак. Увидев опущенный вниз большой палец, Леон вышел из комнаты.

Билли Маркс недоумевал. Жертве удалось выскользнуть из его рук с помощью простейшего приема. Когда Пуаккар, остановившись у начищенных до сияния дверей лучшей в Лондоне гостиницы, к которой они подошли вместе, сказал, что вернется через минуту и исчез внутри, Билли растерялся. К такому повороту дела он оказался не готов. Он не упускал из виду подозреваемого от самой Блэкфрайарз. Он почти не сомневался, что это тот самый человек, которого он обокрал. Он мог, если бы захотел, потребовать у первого же встреченного констебля, чтобы его арестовали, но воровская подозрительность, страх того, что его могут попросить поделиться наградой с тем, кто поможет ему, удерживали его. Кроме того, думал Билли, может оказаться, что это и не тот человек, который ему нужен. И все же…

Пуаккар был химиком, человеком, который находит радость в ядовитых кислотах, зловонных смесях, который дистиллирует, фильтрует, карбонизирует, окисляет и подвергает всевозможной обработке в стеклянных сосудах растительные, животные и минеральные продукты природы.

Билли выходил из Скотленд-Ярда думая о том, что ему нужно искать человека с обесцвеченной рукой. Этой, самой важной, приметой Билли не поделился с полицией лишь потому, что боялся обмана.

Билли не хотел думать, что это жадность остановила его, когда он лицом к лицу повстречался с тем, кого разыскивал. Но это было так. Им двигал простой расчет. Если один «благочестивый» стоил тысячу фунтов, сколько дадут за четверых? Билли был вором с деловой жилкой и не позволял себе расточительства. К тому же он не был одним из тех закоснелых, отставших от жизни болванов, которые занимаются только одним делом и «не меняют масти». Он с одинаковой готовностью мог вытащить часы, обчистить кассу в магазине или подсунуть фальшивый флорин. В своей профессии он был мотыльком, перепархивавшим с одного цветка беззакония к другому, и не гнушался выступать в роли того самого «информированного источника», упоминавшегося в полицейских отчетах рядом со словами «полученные сведения».

Поэтому, когда Пуаккар исчез в роскошных порталах «Королевской гостиницы» на Нортумберленд-авеню, у Билли засосало под ложечкой от беспокойства. Он понял, что его добыча улизнула, и теперь он не может последовать за ней, не открыв карты, что, скорее всего, он оттуда не выйдет. Он посмотрел по сторонам, полицейских видно не было. В вестибюле гостиницы он видел портье в жилете, натиравшего медные ручки. Час все еще был ранний, на улицах ни души, поэтому Билли после недолгого колебания решился на шаг, на который никогда не пошел бы при иных обстоятельствах.

Он толкнул дверь и вошел в гостиницу. Портье повернулся и смерил его подозрительным взглядом.

– Что вам угодно? – спросил он, с некоторой гадливостью разглядывая его поношенный плащ.

– Послушай, дружище… – начал Билли самым вкрадчивым тоном, на который был способен.

Но он не успел договорить – крепкая правая рука портье ухватилась за его воротник, и он вылетел на улицу.

– Проваливай отсюда, – услышал он за спиной суровый голос.

Однако этот отпор стал именно тем, что пробудило в Марксе чувство самоуверенности.

Отряхнувшись и оправившись, он достал из кармана карточку Фалмута и с полным достоинства видом вернулся в вестибюль гостиницы.

– Я – офицер полиции, – уверенно повторил он слова, которые ему приходилось так часто слышать, – так что не советую вам распускать руки, если не хотите неприятностей, молодой человек!

Портье взял карточку и внимательнейшим образом осмотрел.

– Что вам угодно? – снова спросил он уже более миролюбиво. Портье хотел добавить «сэр», но слово это застряло у него в горле. «Если это действительно полицейский, он очень хорошо замаскировался», – подумалось ему.

– Мне нужен джентльмен, который вошел сюда до меня, – сказал Билли.

Портье почесал лоб.

– Он в каком номере остановился? – спросил он.

– Это неважно, – бросил Билли. – В гостинице есть черный ход? Любой выход, через который отсюда можно уйти? Я имею в виду, кроме главного входа?

– Полдюжины, – ответил портье.

Билли застонал.

– Покажите какой-нибудь, – сказал он, и портье повел его за собой.

Один из выходов вел на небольшой глухой закоулок. Обнаружившийся там мусорщик сообщил Билли то, чего он больше всего боялся: пять минут назад человек, соответствующий описанию, вышел из гостиницы, свернул в сторону Стрэнда, на глазах у мусорщика остановил кеб и уехал.

В смешанных чувствах, кляня себя за глупость и досадуя, что лишился верных тысячи фунтов, Билли плелся по пустынной набережной Виктории. Глубоко засунув руки в карманы плаща, он снова и снова вспоминал события этой ночи и свои ошибки, не переставая проклинать себя за свою нерасторопность. Прошло не меньше часа после того, как он упустил Пуаккара, когда вдруг ему пришло в голову, что еще не все потеряно. Ведь теперь он может описать этого человека, он смотрел ему прямо в лицо и запомнил все его черты. Не густо, конечно, но хоть что-то. Более того, если он сообщит его приметы, и этого субчика арестуют, ему все равно причитается награда… Или хотя бы какая-то часть. Идти к Фалмуту и рассказывать, что он провел с одним из «Четверки» всю ночь и не сделал ничего, чтобы его задержать, Билли побоялся. К тому же Фалмут все равно ему не поверит. Оно и понятно. Он бы на его месте тоже не поверил в такое везение.

И тут впервые Билли почувствовал неладное. Как случилось, что он вот так вдруг повстречался именно с тем, кого искал? Что если (эта мысль не на шутку испугала Маркса), что если человек, которого он обворовал, узнал его и намеренно выследил, чтобы убрать свидетеля?

Узкий лоб вора покрылся холодным потом. Ведь эти люди – кровожадные, жестокие, безжалостные убийцы! Что если…

Тут он отвлекся от страшных мыслей, поскольку заметил человека, переходившего улицу перед ним. С некоторым подозрением он осмотрел незнакомца. Это был молодой человек, гладко выбритый, с острыми чертами лица и беспокойными голубыми глазами. Впрочем, когда он подошел ближе, Маркс понял, что первое впечатление было ложным: мужчина был не таким уж молодым. «Ему должно быть под сорок», – подумал Маркс. Приблизившись, прохожий внимательно посмотрел на Билли и сделал знак остановиться, поскольку Билли собирался пройти мимо.

– Вы мистер Маркс? – официальным голосом осведомился незнакомец.

– Да, сэр, – ответил вор.

– Вы встречались с мистером Фалмутом?

– Со вчерашней ночи – нет, – удивленно произнес Маркс.

– В таком случае вы должны немедленно пройти к нему.

– А где он?

– В Кенсингтонском полицейском участке… Задержан человек, и он хочет, чтобы вы его опознали.

Сердце Билли упало.

– А я получу что-нибудь? – спросил он. – Ну, если узнаю его?

Незнакомец кивнул, и Билли снова воспрянул духом.

– Вам необходимо проследовать за мной, – приказал человек. – Мистер Фалмут не хочет, чтобы нас видели вместе. Возьмите билет первого класса до «Кенсингтона» и садитесь в соседний со мной вагон… Идемте.

Он развернулся и перешел через дорогу, направляясь в сторону станции «Чаринг-Кросс». Билли пошел за ним, держась на некотором расстоянии.

На станции незнакомец расхаживал по платформе, не подавая виду, что знакóм с ним. Подъехал поезд, и в толпе рабочих, хлынувшей из вагона на перрон, Маркс едва не потерял из виду своего проводника. Тот вошел в пустой вагон первого класса, а Билли, следуя указаниям, вошел в соседний вагон, где оказался единственным пассажиром.

Между «Чаринг-Кросс» и «Вестминстер-маркс» он успел обдумать свое положение. Между «Вестминстер-маркс» и «Сент-Джеймс-парк» он придумал, что скажет детективу, между «Парком» и «Викторией» решил, как его убедить, что и ему полагается часть награды. Когда поезд въехал в туннель между «Викторией» и «Слоун-сквер», Билли почувствовал сквозняк, повернул голову и увидел на подножке раскачивающегося вагона давешнего незнакомца, который держался за ручку приоткрытой двери.

Маркс удивился.

– Закройте окно, – приказал человек, и Билли, загипнотизированный повелительной интонацией его голоса, повиновался. В ту же секунду он услышал звук разбивающегося стекла.

С сердитым возгласом он повернулся.

– Эй, что за игры? – прорычал он.

Незнакомец, не проронив ни слова, скрылся за дверью, мягко прикрыв ее за собой.

– Что за игры? – уже не так громко повторил Маркс, посмотрел вниз и увидел у себя под ногами разбитый пузырек и рядом сверкающий соверен. Какое-то время он тупо смотрел на них, потом, как раз перед тем, как поезд въехал на станцию «Виктория», наклонился, чтобы поднять монету…

Глава X. Три смерти

Когда на станции «Кенсингтон» поезд остановился, один из пассажиров не спеша прошел по перрону, нашел свой вагон, открыл дверь и тут же отшатнулся, закашлявшись. К нему тут же подбежали носильщик и взволнованный станционный служитель. Когда они широко открыли дверь вагона, густой, тошнотворный запах миндаля распространился по станции.

Пока станционный инспектор разбирался что к чему, у вагона собралась небольшая толпа возбужденных пассажиров, которые вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть, что происходит внутри. Вскоре явились врач с носилками и полицейский с улицы.

Вместе они вынесли из вагона тело мертвого человека и положили его на платформу.

– В вагоне нашли что-нибудь? – спросил полицейский.

– Соверен и разбитый пузырек, – ответили ему.

Полицейский заглянул в карманы мертвеца.

– Сомневаюсь, что у него при себе имеются какие-нибудь документы, – со знанием дела произнес он. – Что это? Билет в первый класс… Думаю, скорее всего, самоубийство… О, тут и карточка имеется…

Он взял карточку, повернул, и лицо его изменилось. Раздав кое-какие торопливые указания, полицейский бросился к ближайшему телеграфу.

На Даунинг-стрит суперинтендант Фалмут, который позволил себе несколько часов сна, проснулся с неспокойным сердцем и тягостным ощущением, что, несмотря на все принятые меры, этот день закончится катастрофой. Не успел он одеться, как объявили, что прибыл комиссар.

– Я получил ваш рапорт, Фалмут, – сказал глава полиции. – Вы поступили совершенно правильно, освободив Маркса… Утром от него не было новостей?

– Нет.

– Гм, – задумчиво произнес комиссар. – Я тут подумал… – Он не закончил предложения. – А вам не приходило в голову, что «Четверо» могут догадаться об опасности?

Детектив удивленно поднял брови.

– Разумеется, приходило, сэр.

– А о том, что они могут в таком случае предпринять, вы задумывались?

– Н-нет… Разве что попытаются покинуть страну.

– А что, если пока этот Маркс ищет их, они сами захотят найти его?

– Билл – умный парень, – в голосе детектива послышалась тревога.

– Они тоже, – кивнул комиссар. – Я вам советую: найдите Маркса и приставьте к нему двух своих лучших людей.

– Это надо сделать немедленно, – согласился Фалмут и добавил: – Боюсь, об этом надо было подумать сразу же.

– Я собираюсь встретиться с сэром Филиппом, – сменил тему комиссар и с неуверенной улыбкой добавил: – Придется его немного попугать.

– Что вы имеете в виду?

– Мы хотим, чтобы он отказался от своей затеи. Вы утренние газеты читали?

– Нет, сэр.

– Все в один голос твердят, что такой законопроект должен быть снят… Что он не стоит такого риска, и что мнения в стране по этому поводу разделились. Но на самом деле они просто боятся последствий, и, честное слово, у меня тоже душа не на месте.

Он поднялся по лестнице, и на площадке его на время задержал один из дежурных офицеров.

Эту систему приняли после происшествия с ряженым «детективом». Теперь министр иностранных дел постоянно находился на осадном положении. Охранявшие его полицейские не доверяли никому. Был введен пароль и приняты все возможные меры, чтобы избежать повторения прошлой ошибки.

Комиссар уже собрался постучать в дверь министра, но вдруг почувствовал, что его поднятую руку перехватили. Он недоуменно повернулся и увидел Фалмута с перекошенным мертвенно-бледным лицом.

– Они прикончили Билли, – прошептал детектив. – Его только что нашли в вагоне метро на «Кенсингтоне».

Комиссар присвистнул.

– Как это было сделано? – спросил он.

– Испарения синильной кислоты. Работают по науке, – в отчаянии произнес Фалмут и упавшим голосом добавил: – Прошу вас, сэр, убедите его снять этот чертов законопроект. – Он кивнул на дверь сэра Филиппа. – Нам его не спасти. Я сердцем чувствую, он обречен.

– Не говорите глупостей! – строго сказал комиссар. – Вы слишком взволнованы. Вам надо было больше спать, Фалмут. Вот уж не ожидал услышать от вас такое… Мы обязаны его спасти.

Он отошел от двери и подозвал к себе одного из офицеров, наблюдавших за лестничной площадкой.

– Сержант, передайте инспектору Коллинсу, пусть срочно собирает резервы. Я сегодня вокруг Рамона такой заслон поставлю, – продолжил он, обращаясь уже к Фалмуту, – мышь не проскочит!

И через час Лондон стал свидетелем такого, чего еще не ни разу не видел за всю свою историю. Из каждого района столицы в центр стали съезжаться небольшие армии полицейских. Они прибывали поездами, трамваями, моторными омнибусами, всеми передвижными средствами и видами транспорта, которые можно было реквизировать или изъять. Реки стражей порядка текли с железнодорожных станций, заполняя улицы, пока ошеломленный Лондон не притих, увидев всю мощь силы, охраняющей его покой.

Весь район Уайтхолл вскоре был забит полицейскими от края до края, Сент-Джеймсский парк почернел от людей в форме. Одновременно с этим улицы Уайтхолл, Чарлз-стрит, Бердкейдж-уок и восточная сторона Малла были перекрыты для транспорта плотными фалангами конных полицейских, Сент-Джордж-стрит находилась в руках властей, на крыше каждого здания дежурили стражи порядка. Тщательнейшие обыски были проверены в каждом доме, в каждой комнате, из окон которых открывался хоть малейший вид на резиденцию министра иностранных дел. Лондон как будто оказался на военном положении. И в самом деле, двум гвардейским полкам было приказано весь день находиться в состоянии полной боеготовности. В кабинете сэра Филиппа комиссар и Фалмут делали последние попытки переубедить упрямого политика, чья жизнь подверглась опасности.

– Говорю же вам, сэр, – наседал комиссар, – мы сделали все возможное, но мне по-прежнему страшно. Эти люди пугают меня, как что-то сверхъестественное. Меня не покидает ужасное ощущение, что, несмотря на все предосторожности, мы что-то упустили из виду, оставили незащищенным какой-нибудь переулок, который эти дьяволы используют в своих гнусных целях. Смерть этого Маркса лишила меня покоя… Эти «Четверо» не только вездесущи, но и всесильны. Умоляю вас, сэр, ради всего святого, подумайте еще раз, прежде чем окончательно отвергнуть их условия. Ну неужто этот законопроект так необходим, а? – Он выдержал паузу. – Стоит ли из-за него умирать?

Прямота вопроса заставила сэра Филиппа вздрогнуть. Ответил он не сразу, и когда заговорил, в его тихом голосе послышались стальные нотки.

– От своих намерений я не откажусь, – медленно и размеренно произнес он. – Не откажусь ни при каких условиях. Я уже зашел слишком далеко, – продолжил он, жестом останавливая Фалмута, попытавшегося что-то возразить. – Я забыл о страхе, я даже перестал возмущаться. Теперь для меня это вопрос принципа. Прав ли я, когда предлагаю ввести закон, который очистит нашу страну от колоний преступников, причем образованных преступников, которые, сами оставаясь неприкасаемыми для закона, толкают других людей на жестокие преступления и склоняют к предательству? Если прав я, то «Четверо благочестивых» неправы. А может быть, они правы? Может быть, подобная мера несправедлива и ее следует считать проявлением тирании? Варварством, вклинивающимся в самое сердце передовой мысли двадцатого столетия? Анахронизмом? Если эти люди правы, значит, ошибаюсь я. Все сводится к этому, я должен понять, что нужно считать добром, а что злом, и чью точку зрения принимать… И я принимаю свою.

Он посмотрел с холодной, непоколебимой уверенностью на притихших офицеров.

– Я благодарен вам за те меры, которые вы предпринимаете ради моей безопасности, – спокойно добавил он. – Я вел себя глупо, когда противился им.

– Предприняты еще не все меры, – сказал комиссар. – Между шестью и половиной девятого вечера вы должны будете оставаться в вашем рабочем кабинете и ни при каких обстоятельствах не открывать дверь, если к вам кто-то придет… Даже если это буду я или мистер Фалмут. Все это время дверь должна быть заперта. – Поколебавшись, он добавил: – Если вы хотите, чтобы кто-то из нас остался с вами…

– Нет-нет, – поспешил ответить министр, – после вчерашнего маскарада я предпочел бы остаться один.

Глава полиции кивнул.

– Эта комната полностью защищена от любого вторжения анархистов, – сказал он, махнув рукой в сторону. – Ночью мы провели здесь полную проверку, прощупали все: пол, стены, потолок, к ставням приделали стальные щитки.

Он обвел помещение взглядом человека, которому здесь знакома каждая мелочь. Неожиданно для себя он увидел нечто новое – на столе стояла фарфоровая ваза с розами.

– Этого здесь не было, – произнес он, наклоняясь и вдыхая аромат прекрасных цветов.

– Да, – беспечно ответил Рамон. – Мне их сегодня утром прислали из моего дома в Херефорде.

Комиссар оторвал один листик и помял его пальцами.

– Для настоящих цветов выглядят уж слишком естественно, – парадоксально заметил он.

Нюхая розы, он почувствовал, что они что-то ему напоминают. Но что?..

Спускаясь по величественной мраморной лестнице (на каждой второй ступеньке здесь стоял полицейский), он поделился своими мыслями с Фалмутом.

– Нельзя винить старика за его упрямство. Знаете, сегодня я даже начал уважать его намного больше, чем раньше. И все же… – голос его посерьезнел. – Боюсь я… Ох, боюсь…

Фалмут промолчал.

– В записной книжке ничего нет, – продолжил комиссар, – кроме маршрута, которым пришлось бы сэру Филиппу добираться до Даунинг-стрит, 44, если б он захотел попасть туда по задворкам. Если их план строится только на этом, то все это настолько просто, что вызывает тревогу. За этим невинным с виду перечнем улиц чувствуется такой острый, мощный разум, что у меня не остается сомнений: истинный, скрытый смысл этого списка от нас ускользнул.

Он вышел на улицу и стал пробираться сквозь толпу полицейских. Исключительный характер предпринятых полицией мер естественно привел к тому, что публика лишилась источников информации о том, что происходит на Даунинг-стрит. Репортерам доступ к министру и его ближайшему окружению был заказан, поэтому им приходилось довольствоваться скудной информацией, которой весьма неохотно делился Скотленд-Ярд. Правда, их собственные догадки и теории были многочисленны и порой выливались в самые причудливые формы.

«Мегафон», газета, считавшая себя напрямую связанной с «Четверкой благочестивых», делала все невозможное, чтобы разузнать последние новости о продвижении дела. С приходом рокового дня всеобщее возбуждение достигло невероятных масштабов. Каждая выходившая вечерняя газета раскупалась, как только поступала в продажу. Почти ничего, что могло бы удовлетворить вкусы падкой на сенсации публики, в них не было, но газеты хотя бы делились тем малым, что было в их распоряжении. Фотографии сорок четвертого дома на Даунинг-стрит, портреты министра, планы улиц вокруг Министерства иностранных дел с диаграммами, отображающими масштабы мер, предпринимаемых полицией, выделялись на фоне колонок, в десятый раз повторяющих «биографии» «Четверых», составленные на основании того, что было известно об их преступлениях.

И когда напряжение достигло высшей точки, когда весь Лондон, вся Англия, весь цивилизованный мир говорили только об одном, известие о гибели Маркса произвело впечатление разорвавшейся бомбы.

Первое появившееся в прессе сообщение о смерти Маркса – которого считали то одним из сыщиков, занятых этим делом, то офицером заграничной полиции, а то и самим Фалмутом – было озаглавлено просто: «Самоубийство в вагоне», но очень скоро всплыло его истинное значение. В считанные минуты рассказы об этой трагедии, хоть и не слишком подробные, заполонили страницы газет. Все дело представлялось сплошной загадкой. Кто этот бедно одетый человек, какую роль играл он в этом деле, как встретил свою смерть? Такие вопросы захватили мир, и мало-помалу дотошные журналисты сумели выяснить истину. И в довершение всего началось великое пришествие полицейских в Уайтхолл. Стало очевидно, какое огромное значение придают власти происходящему.

«Весь Уайтхолл лежал передо мной как на ладони, – писал в “Мегафоне” Смит. – И надо сказать, что зрелища столь поразительного Лондон еще не видел. Перед моими глазами простиралось настоящее море черных шлемов, заполонившее широкую улицу от края до края. Полиция! Все вокруг было черно от полиции. Стражи порядка толпились в переулках, они наводнили парк. Нет, они не выстроились кордонами, они стояли сплошной массой, через которую невозможно пробиться».

Полицейское руководство решило исключить всякую случайность. Если бы они были уверены, что на хитрость достаточно ответить хитростью, что сноровке противника можно противопоставить свою сноровку, а уловкам – контруловки, они бы ограничились обычным кольцом вокруг защищаемого. Но они понимали, что их враг слишком искусен, что ставки в этой игре слишком высоки, чтобы полагаться на стратегию… Это был тот случай, который требовал применения грубой силы. Сейчас, когда с тех пор прошло уже столько времени, трудно себе представить весь тот ужас, который «Четверо благочестивых» внушили самой совершенной полицейской машине в мире, трудно осознать ту панику, которая охватила организацию, славящуюся своим здравомыслием и хладнокровием.

После того как стало известно о смерти Билли, толпа, заблокировавшая подъезды к Уайтхоллу, начала расти, и вскоре после двух часов по приказу комиссара Вестминстерский мост был закрыт для всех видов транспорта, грузового и пассажирского. Часть набережной Виктории от Вестминстера до моста Хангер-форд была полностью очищена от пешеходов, Нортумберленд-авеню перекрыта, и к трем часам вокруг официальной резиденции сэра Филиппа Рамона в радиусе пятисот ярдов не осталось ни одного уголка, где бы ни находился представитель закона. Членов парламента по дороге на работу сопровождали конные полицейские, и каждого из них толпа встречала приветственными криками. В течение всего дня десятки тысяч человек терпеливо ждали, не видя ничего, кроме возвышающихся над армией констеблей шпилей и башен прародительницы парламентов или голых стен зданий – на Трафальгарской площади, на Малл (на той ее части, где полиция разрешила находиться), на нижней части Виктория-стрит, в начале набережной Альберта. С каждым часом людей становилось все больше и больше. Лондон замер в ожидании, ждал спокойно, не обращая внимания на усталость, довольствуясь единственно осознанием того, что находится настолько близко к месту, где должна произойти трагедия, насколько это в человеческих силах. Случайный путник, прибыв в столицу, удивленный этим собранием, поинтересовался причиной происходящего. Мужчина, стоящий с краю толпы на набережной Виктории, указал через реку мундштуком своей трубки.

– Ждем, когда произойдет убийство, – просто пояснил он, будто говорил о чем-то совершенно обыденном.

Вокруг этих людских скоплений бойко бегали мальчишки-газетчики, и торговля у них шла вовсю. Розовые газетные листки плыли над головами, передаваемые из рук в руки. Каждые полчаса появлялось новое издание, новая версия, новое описание сцены, в которой они сами играли второстепенную, хоть и яркую роль. Расчистка набережной Темзы была достаточным поводом для одного экстренного выпуска; следующий сообщил о перекрытии Вестминстерского моста; арест глупого социалиста, которому вздумалось обратиться к общественности на Трафальгарской площади, стал достаточным поводом для очередного сообщения. Каждое мало-мальски значимое происшествие, случившееся в тот день, тщательно фиксировалось и жадно поглощалось публикой.

Весь день люди ждали, рассказывая и пересказывая друг другу историю «Четверки», строя догадки, вынося оценки. И, наблюдая за медленным движением стрелок на Биг-Бене[43], которые отсчитывали томительные минуты, об ожидаемой развязке они говорили так, как обсуждают театральную постановку зрители перед началом представления. «Два часа осталось», – говорили они, когда пробило шесть, и это короткое предложение или, скорее даже, тон приятного предвкушения, которым это произносилось, выражал настроение толпы – жестокой, бессердечной и безжалостной.

Гулко пробило семь, и нестройный гомон множества голосов стих. Лондон молча, затаив дыхание, наблюдал, как стрелка на огромном циферблате начала отсчет последнего часа.

Однако на Даунинг-стрит произошли лишь незначительные изменения, и только в начале восьмого сэр Филипп, открыв дверь своего кабинета, жестом поманил к себе комиссара и Фалмута. Они подошли и остановились от него в нескольких футах.

Министр был бледен, на лице его появились новые морщины, но рука, сжимавшая лист бумаги с отпечатанным текстом, была тверда, а на лице застыло бесстрастное выражение сфинкса.

– Я собираюсь запереть дверь, – голосом, лишенным эмоций, произнес он. – Наш план, надо полагать, не изменился?

– Да, сэр, – спокойно ответил комиссар.

Сэр Ричард хотел сказать что-то еще, но сдержался.

– Я всегда считал себя честным человеком, – наконец произнес он, как будто думая вслух. – Что бы ни случилось, я точно знаю, что поступаю правильно… Что это?

В коридоре послышался приглушенный рокот.

– Люди… Они приветствуют вас, – сказал Фалмут, который буквально только что выходил на улицу с инспекцией.

Министр пренебрежительно поморщил губы, в голосе его послышалась привычная язвительность.

– Они будут ужасно разочарованы, если ничего не случится, – усмехнулся он. – Люди! Упаси меня, Господи, от людей с их состраданием, их аплодисментами и жалостью.

Министр развернулся, толкнул дверь кабинета, медленно прикрыл ее за собой, и мужчины услышали щелчок замка, когда он повернул ключ.

Фалмут посмотрел на часы.

– Сорок минут, – коротко сообщил он.

В темноте стояли четверо.

– Уже почти пора, – прозвучал голос Манфреда. Тери, шаркая, сделал несколько шагов вперед, нагнулся и стал шарить рукой по полу.

– Надо спичку зажечь, – сказал он по-испански.

– Нет! – тут же воскликнул Пуаккар.

Гонзалес наклонился и быстро провел по полу нервными пальцами. Нащупав один провод, он взял его и вложил в ладонь Тери. Потом поднял руку и нашел второй. Тери умело скрутил их вместе.

– Еще не время? – спросил Тери, тяжела дыша от напряжения.

– Ждите.

Манфред не отводил взгляда от подсвеченного циферблата часов. Все молча замерли.

– Время, – наконец торжественно произнес Манфред, и Тери вытянул руку и…

Он вытянул руку, застонал и повалился на пол.

Трое услышали стон и не увидели, а скорее почувствовали, как покачнулась рядом с ними человеческая фигура и услышали глухой шум, с которым тело упало на пол.

– Что случилось? – прошептал Гонзалес.

Манфред опустился рядом с Тери и приложил руку к его рубашке.

– Тери в чем-то просчитался и поплатился за это, – тихо произнес он.

– Но Рамон…

– Посмотрим, посмотрим, – сказал Манфред, все еще держа руку на сердце лежащего.

Эти сорок минут были самыми долгими в жизни Фалмута. Он пытался скоротать время рассказами о приятном, например о некоторых своих знаменитых расследованиях, но тут же мысли его смешивались. Рассказ становился невразумительным, бессвязным, и сам он начинал страшно нервничать, едва не впадая в истерику. Вскоре прошел слух, что всем запрещается громко разговаривать, и воцарилась полная тишина, лишь изредка нарушаемая глухим шепотом.

Полицейские были в каждой комнате, в каждом коридоре, на крыше, в подвале, и каждый был при оружии. Фалмут осмотрелся. Он занял кабинет секретаря, предварительно отправив Гамильтона в парламент. Все двери были широко открыты и удерживались в таком состоянии клинышками, вставленными в щель, чтобы все полицейские отряды находились в поле зрения друг друга.

– Я даже не представляю, что может случиться, – в двадцатый раз прошептал он своему начальнику. – По-моему, совершенно невозможно, чтобы эти люди выполнили то, что пообещали… Абсолютно невозможно.

– Меня больше интересует, сдержат ли они свое второе обещание, – последовал ответ комиссара, – откажутся ли от своих попыток, если увидят, что потерпели неудачу. Одно можно сказать наверняка, – добавил он, – если Рамон выйдет из этой переделки живым, его чертов законопроект будет принят единогласно.

Он посмотрел на часы. Если быть точным, он держал часы в руке с тех пор, как сэр Филипп вошел в свой кабинет.

– Остается пять минут, – тревожно произнес он, тихо подошел к двери кабинета и прислушался. – Ничего не слышно, – сказал комиссар.

Пять последних минут тянулись ужасно медленно. Но наконец прошли и они.

– Время настало, – напряженным голосом прошептал Фалмут. – Нужно…

В этот миг раздался отдаленный удар Биг-Бена.

– Один! – прошептал он, и оба мужчины обратились в слух. – Два, – бормотал Фалмут, считая удары. – Три. Четыре. Пять… Что это? – быстро прошептал он. – Нет, показалось… Нет, точно что-то было. – Фалмут подскочил к двери и припал ухом к замочной скважине. – Что это? Что…

И тут из комнаты донесся отчаянный крик, вопль, словно кричали от боли, потом грохот, и снова стало тихо.

– Быстро… Все сюда! – заорал он бешеным голосом и навалился плечом на дверь.

Она не шелохнулась.

– Давайте разом!

Три крепких констебля с разбега бросились на дверь, и та с треском распахнулась.

Фалмут и комиссар вбежали в комнату.

– Боже правый! – в ужасе вскричал Фалмут.

На письменном столе в неестественной позе лежал министр иностранных дел.

Различные мелкие предметы, которые стояли на столе, были сброшены на пол, как будто в пылу борьбы. Комиссар подскочил к лежащему и приподнял его. Одного взгляда на его лицо оказалось достаточно.

– Мертв, – хрипло прошептал он.

Комиссар обвел взглядом комнату. Кроме полицейских и мертвеца здесь не было никого.

Глава XI. Газетная вырезка

«Сегодня зал суда снова был переполнен публикой, собравшейся для того, чтобы выслушать показания комиссара столичной полиции и сэра Френсиса Кэтлинга, знаменитого хирурга. Прежде чем заседание началось, коронер объявил, что получает огромное количество писем от самых разных людей со всевозможными версиями (среди которых встречаются и совершенно фантастические) относительно причин смерти сэра Филиппа Рамона.

– Полицейские власти просили меня передавать им все письма, – сказал коронер, – и заверили, что не оставят без внимания даже самые на первый взгляд невероятные.

Первым вызванным свидетелем был комиссар столичной полиции. Пересказав во всех подробностях события, предшествовавшие обнаружению тела покойного министра, он описал его кабинет. Большие книжные шкафы занимали две стены комнаты, третья, юго-западная, стена была прорезана тремя окнами, четвертая же была отведена под географические карты, подвешенные на подвижных роликах.

– Окна были закрыты?

– Да.

– И надежно защищены?

– Да, деревянными складными ставнями, обшитыми стальными пластинами.

– Не было ли на них каких-либо следов взлома?

– Никаких.

– Вы провели обыск в комнате?

– Да, самый тщательный.

Старшина присяжных:

– Обыск был проведен сразу?

– Да, как только убрали тело, из комнаты вынесли всю мебель, сняли ковры и обшивку со стен и потолка.

– И ничего не было найдено?

– Ничего.

– В комнате есть камин?

– Да.

– Есть ли вероятность того, что кто-либо мог проникнуть в помещение через него?

– Это исключено.

– Вы читали газеты?

– Да, некоторые.

– Вам не попадалось предположение, что покойный мог быть отравлен ядовитым газом?

– Попадалось.

– Это возможно?

– Не думаю.

Старшина присяжных:

– Вы не обнаружили никаких приспособлений, через которые в кабинет мог бы попасть такой газ?

Свидетель (неуверенно):

– Нет, разве что старая неработающая газовая труба над его письменным столом.

(Волнение в зале).

– Были ли какие-либо признаки присутствия подобного газа?

– Совершенно никаких.

– Ни запаха?

– Абсолютно никаких.

– Но существуют ядовитые газы, не имеющие запаха… Углекислый газ к примеру?

– Да, существуют.

Старшина присяжных:

– Вы проверили воздух в кабинете, не было ли газа?

– Нет, но я вошел в комнату до того, как газ успел бы рассеяться. Я бы его почувствовал.

– В комнате был заметен беспорядок?

– Кроме как на письменном столе, нигде беспорядка не было.

– Вы осмотрели те предметы, которые находились на столе?

– Да.

– Не могли подробно описать, как выглядел стол?

– Все тяжелые предметы, которые обычно ставят на стол (серебряные подсвечники, например), остались на своих местах. На полу лежали кое-какие бумаги, чернильница, ручка и (тут свидетель достал из кармана бумажник и извлек из него небольшой сухой черный предмет) еще разбитая ваза и высыпавшиеся из нее розы.

– В руках у трупа ничего не было?

– Было. Я нашел вот это.

Сыщик показал судьям высохший, сморщенный цветок розы, и весь переполненный зал застыл от ужаса.

– Это роза?

– Да.

Коронер полистал письменный отчет начальника полиции.

– А на самой руке вы не обнаружили ничего особенного?

– Да, там, где к ней прикасался цветок, было черное пятнышко.

(Сильное волнение в зале).

– Вы можете объяснить, что это за пятно?

– Нет.

Старшина присяжных:

– Что вы предприняли, когда это обнаружили?

– Приказал аккуратно поднять цветы и чистой промокательной бумагой собрать как можно больше разлитой воды. Все это отослали в главное управление на экспертизу.

– Что установила экспертиза, вам известно?

– Насколько мне известно, они не нашли ничего.

– А лепестки той розы, которую вы оставили у себя, были проверены?

– Да.

После этого комиссар подробно описал действия полиции в тот день. Было невозможно, категорически заявил он, чтобы кто-нибудь сумел войти в дом номер сорок четыре на Даунинг-стрит или выйти из него незамеченным. Сразу после убийства всем дежурившим полицейским была дана команда усилить бдительность. Большинство дежуривших, сказал свидетель, простояли на своих постах двадцать шесть часов без перерыва.

После этого было сделано самое громкое открытие за все время разбирательства. Произошло это совершенно неожиданно, с подачи коронера, который постоянно заглядывал в лежащий перед ним подписанный лично комиссаром письменный отчет.

– Вам знаком человек по имени Тери?

– Да.

– Он был одним из банды, которая называет себя «Четверо благочестивых»?

– Думаю, да.

– За его арест было назначено вознаграждение?

– Да.

– Его подозревали в причастности к подготовке убийства сэра Филиппа Рамона?

– Да.

– Его нашли?

– Да.

Когда прозвучал сей односложный ответ, по залу прокатился изумленный ропот.

– Когда его нашли?

– Сегодня утром.

– Где?

– На Ромнийских болотах.

– Он был мертв?

– Да.

(Громкий шум и движение в зале).

– На его теле были какие-нибудь необычные следы?

Все присутствующие затаили дыхание в ожидании ответа.

– Да. На правой ладони у него было пятно, похожее на то, что было на руке у сэра Филиппа Рамона!

При этих словах зал содрогнулся.

– У него в руке тоже нашли розу?

– Нет.

Старшина присяжных:

– Известно, как Тери оказался там, где его нашли?

– Нет.

Свидетель добавил, что при этом человеке не оказалось ни документов, удостоверяющих личность, ни каких-либо иных бумаг.

Следующим вызванным свидетелем был сэр Френсис Кэтлинг.

Он был приведен к присяге и получил разрешение давать показания с адвокатского места, где на столе разложил свои многочисленные записи и заметки, касающиеся дела. Полчаса он зачитывал технические результаты проведенного обследования тела. По его мнению, возможных причин смерти было три. Смерть могла быть естественной (слабое сердце покойного давало повод предположить это), смерть могла наступить в результате удушения или же ее мог вызвать сильный удар, который каким-то невероятным образом не оставил на теле никакого следа.

– Следов отравления не было?

– Никаких.

– Вы слышали показания предыдущего свидетеля?

– Да.

– И ту их часть, которая касалась черного пятна?

– Да.

– Вы исследовали это пятно?

– Да.

– И у вас появились какие-нибудь соображения относительно его природы?

– Да. Мне кажется, что такое пятно могла оставить кислота.

– Как карболовая кислота, например?

– Да, только никаких следов кислот, известных науке, я там не обнаружил.

– Руку Тери вы видели?

– Да.

– Его пятно было той же природы?

– Да, только больше и не такое ровное.

– На нем были какие-нибудь следы кислоты?

– Ни единого.

Старшина присяжных:

– Вы ознакомились с теми версиями, которые выдвигают пресса и люди?

– Да, я все их внимательно изучил.

– И вы среди них не нашли ничего, что могло бы подсказать, как погиб сэр Филипп?

– Нет.

– Что вы скажете по поводу отравления газом?

– Это невозможно. Газ сразу бы заметили.

– А если в комнату было подброшено какое-нибудь вещество, которое могло вызвать удушье и не оставить после себя следа?

– Таких ядов медицинская наука не знает.

– Вы видели розу, найденную в руке сэра Филиппа?

– Да.

– Как она, по-вашему, туда попала?

– Этого я не могу объяснить.

– Равно как и то, каким образом появилось пятно?

– Да.

Старшина присяжных:

– Какого-то определенного мнения относительно причины смерти у вас нет?

– Нет. Я могу только предположить три версии, о которых уже упоминал раньше.

– Вы верите в гипноз?

– Да, до определенной степени.

– Возможно ли, что после столь долгих разговоров о смерти некое внушение, последовавшее в определенное время, могло стать причиной смерти?

– Я не совсем понимаю вас.

– Возможно ли, что покойный стал жертвой гипнотического внушения?

– Нет, не думаю, что такое возможно.

Старшина присяжных:

– Вы упомянули о не оставившем следа ударе. Вам когда-либо приходилось сталкиваться с чем-либо подобным?

– Да. Дважды.

– И это были удары достаточно сильные, чтобы вызвать смерть?

– Да.

– И они не оставили ни кровоподтеков, ни иных следов?

– Да. В Японии я сталкивался со случаем, когда человек умер на месте от прикосновения к определенной точке у него на шее.

– Это что, обычная практика?

– Нет, очень необычная. Это настолько необычно, что вызвало настоящий переполох в медицинских кругах. Этот случай был описан в «Британском медицинском журнале» в 1896 году.

– И от того прикосновения не осталось ни ушибов, ни кровоподтеков?

– Ни единого, абсолютно никаких следов.

После этого знаменитый хирург зачитал длинную статью из «Британского медицинского журнала», в которой описывался тот случай.

– Вы хотите сказать, что это могло стать причиной смерти министра?

– Это возможно.

Старшина присяжных:

– И вы всерьез рассматриваете эту версию?

– Да.

После нескольких дополнительных вопросов технического характера допрос свидетеля завершился.

Когда знаменитый хирург покинул свидетельское место, в аудитории загудели, со всех сторон послышались разочарованные выкрики. Люди надеялись, что показания медицинского эксперта прольют свет на темные места, но смерть сэра Филиппа Рамона оставалась такой же загадочной.

Следующим вызвали для допроса суперинтенданта Фалмута.

Сыщик хоть и говорил ровным, лишенным интонаций голосом, было очевидно, что его гнетет сильнейшее волнение. Кажется, он очень горько переживал неудачу полиции, которая не смогла уберечь от смерти министра. Ни для кого уже не секрет, что после трагедии и он, и комиссар столичной полиции подали прошения об отставке, но по предписанию премьер-министра оба они были отклонены.

Мистер Фалмут во многом повторил показания комиссара, дополнив их рассказом о том, как он дежурил у двери в кабинет министра иностранных дел, когда произошла трагедия. Когда он подробно описывал события того вечера, в зале суда воцарилось гробовое молчание.

– Вы говорите, что услышали в кабинете какой-то шум?

– Да.

– Какого рода был этот шум?

– Ну, его не так-то просто описать… Неопределенный шум, как будто стул тащат по мягкой поверхности.

– А звук этот не напоминал звук скользящей двери или панели?

– Да, напомнил.

(Волнение в зале).

– Так вы описали этот звук в своем отчете.

– Да, верно.

– Вы обнаружили какие-нибудь скользящие панели?

– Нет.

– Может быть, скользящие двери?

– Нет.

– А возможно ли, чтобы посторонний человек спрятался в одном из книжных шкафов или бюро?

– Нет, они все были осмотрены.

– Хорошо. Что произошло потом?

– Я услышал щелчок, крик сэр Филиппа и попробовал выбить дверь.

Старшина присяжных:

– Она была заперта?

– Да.

– И сэр Филипп был один?

– Да. Это было его желание.

– После трагедии вы провели осмотр дома и прилегающих территорий?

– Да.

– Что-нибудь обнаружили?

– Ничего. Разве что сделал одно открытие, интересное само по себе, но не имеющее отношения к делу.

– Что же это?

– Два мертвых воробья на подоконнике.

– Их исследовали?

– Да, но хирург, который проводил их вскрытие, пришел к выводу, что они умерли от переохлаждения и упали туда с расположенного выше парапета.

– Следы какого-нибудь яда в этих птицах нашли?

– Нет, ничего подобного не обнаружили.

Тут снова был вызван сэр Френсис Кэтлинг. Он заявил, что тоже видел птиц, но следов яда в них не обнаружил.

– Если представить себе, что в кабинет пустили газ, о котором мы говорили раньше (смертельно ядовитый газ, способный быстро рассеиваться), могло ли какое-то мизерное его количество, просочившееся из комнаты, стать причиной смерти этих птиц?

– Да, если они сидели на подоконнике.

Старшина присяжных:

– Вы связываете смерть этих воробьев с трагедией?

– Нет, не связываю! – категорически произнес свидетель.

Далее продолжился допрос суперинтенданта Фалмута.

– Больше ничего необычного вы не заметили?

– Нет, больше ничего.

После этого коронер начал расспрашивать свидетеля о Марксе.

– Не было ли на теле Маркса обнаружено такого же пятна, как у сэра Филиппа и у Тери?

– Нет».

Когда рассмотрение дела закончилось, и люди, выходя из зала суда, собирались небольшими группками, чтобы обсудить самый необычный вердикт из всех, когда-либо вынесенных коронерским жюри («Смерть в результате неустановленных причин признать предумышленным убийством, совершенным неизвестным лицом или лицами»), сам коронер на пороге суда столкнулся с кем-то из своих знакомых.

– Карсон! – удивленно воскликнул он. – Здравствуйте, здравствуйте. И вы тут! А я думал, ваши банкроты не отпустят вас даже в такой день… Поразительное дело…

– Поразительное, – согласился его товарищ.

– Вы с самого начала присутствовали?

– Да, – ответил зритель.

– Вы обратили внимание, какой толковый старшина присяжных нам попался?

– Да. Думаю, из него вышел бы гораздо лучший адвокат, чем коммерсант.

– Так вы с ним знакомы?

– Да, – зевнул конкурсный управляющий. – Бедняга, думал Бога за бороду схватить. Учредил компанию, собирался штамповать фотогравюры и прочую ерунду… Избавил нас от мастерской Этерингтона… Теперь опять придется с ней возиться.

– Неужели он прогорел? – удивился коронер.

– Не то чтобы прогорел, просто решил все бросить. Говорит, здешний климат ему не подходит… Как там его зовут?

– Манфред, – напомнил коронер.

Глава XII. Заключение

В кабинете комиссара столичной полиции Фалмут сидел напротив своего начальника, положив на стол перед собой сцепленные руки. На блокноте с промокательной бумагой лежал узкий сероватый листок. Комиссар поднял его и снова прочитал то, что на нем было написано:

«К тому времени, когда Вы получите это письмо, мы – те, кто за неимением лучшего названия именуем себя “Четверо благочестивых” – уже разъедемся по Европе, и вряд ли Вам когда когда-либо удастся выследить нас. Мы заявляем, что выполнили то, за что взялись, но не подумайте, что это похвальба. Совершенно искренне, без тени лицемерия, мы также выражаем сожаление, что нам пришлось пойти на этот шаг.

Смерть сэра Филиппа Рамона можно считать случайной. Мы признаем это. Тери не справился со своей работой, за что и поплатился. Мы слишком сильно доверились его техническим познаниям. Возможно, продолжив поиски с должным усердием, вы сумеете раскрыть тайну смерти сэра Филиппа Рамона… Если подобное усердие принесет результаты, Вы убедитесь, что сказанное здесь – правда.

Прощайте».

– Это ничего не дает, – сказал комиссар.

– Поиски! – Фалмут безнадежно покачал головой. – Мы перерыли весь дом на Даунинг-стрит сверху донизу… Где еще искать?

– Среди бумаг сэра Филиппа не было ничего, что могло бы навести на след?

– Нам ничего такого не попалось.

Комиссар в задумчивости покусал кончик ручки.

– Его загородное имение осматривали?

Фалмут нахмурился.

– Не вижу в этом необходимости.

– А Портленд-плейс?

– Нет. В день убийства дом там был на замке.

Комиссар встал.

– Проверьте Портленд-плейс, – посоветовал он. – Сейчас там распоряжаются душеприказчики сэра Филиппа.

Детектив остановил хэнсом и через четверть часа уже стучался в большую тяжелую дверь городского особняка покойного министра иностранных дел. Открыл ему степенный мужчина, это был дворецкий сэра Филиппа, с которым Фалмут уже встречался раньше. Слуга приветствовал сыщика поклоном головы.

– Я хочу обыскать дом, Перкс, – сказал Фалмут. – Здесь ни к чему не прикасались?

Мужчина покачал головой.

– Нет, мистер Фалмут, – сказал он. – Все так, как оставил сэр Филипп. Господа из адвокатской конторы даже еще не провели опись.

Фалмут прошел через холодный коридор в уютную комнатку лакея.

– Думаю начать с кабинета, – сказал он.

– Боюсь, что это будет не так просто, сэр, – вежливо произнес Перкс.

– Почему? – насторожился Фалмут.

– Это единственная комната в доме, от которой у нас нет ключа. Сэр Филипп закрывал кабинет на особый замок, а ключ от него всегда носил при себе. Видите ли, он ведь был членом кабинета министров и просто очень аккуратным человеком, он чрезвычайно щепетильно относился к тому, кто заходит в его кабинет.

Фалмут задумался. В Скотленд-Ярде хранились многие из ключей сэра Филиппа. Он написал короткую записку своему начальнику и отправил в Скотленд-Ярд посыльного на кебе. В ожидании он решил не тратить зря время и поговорить с дворецким.

– А где были вы, Перкс, когда произошло убийство? – спросил он.

– В деревне. Сэр Филипп отослал всех своих слух, если помните.

– А дом?

– Дом стоял пустой… Совершенно пустой.

– Вы, когда вернулись, не заметили ничего необычного? Следы? Может, кто-нибудь хотел проникнуть внутрь?

– Нет, сэр. Ничего подобного я не заметил. Вору пробраться в этот дом почти невозможно. Здесь установлены сигнализационные провода, связанные напрямую с полицейским участком, а окна закрываются автоматически.

– То есть ни на двери, ни на окнах не было никаких подозрительных следов? Мысли о возможном взломе у вас не возникало?

Дворецкий убежденно покачал головой.

– Никаких. Я каждый день очень внимательно проверяю краску на дверях и ставнях, поэтому, если бы там что-то было, я бы обязательно заметил.

Через полчаса вернулся посыльный с полицейским. Сыщик в штатской одежде передал Фалмуту небольшую связку ключей.

Дворецкий провел их на второй этаж и указал на массивную дубовую дверь кабинета, с микроскопическим замком.

Фалмут долго подбирал ключ. Две первых попытки оказались неудачными, на третий раз замок, щелкнув, открылся, и дверь бесшумно поползла в сторону. Вошел он не сразу, потому что в комнате было совершенно темно.

– Простите, забыл, – сказал Перкс. – Ставни закрыты… Открыть?

– Да, пожалуйста, – сказал детектив.

Через несколько минут комната наполнилась светом.

Это было просто обставленное помещение, напоминающее то, в котором встретил смерть министр: застоявшийся запах старой кожи, книжные шкафы вдоль стен, посередине – большой письменный стол красного дерева с аккуратно сложенными стопками бумаг.

Первым делом Фалмут быстро и внимательно осмотрел стол. За прошедшие дни на нем скопился толстый слой пыли. Рядом, на отдельном столике, но так, чтобы можно было дотянуться не вставая с места, находился обычный настольный телефон.

– Телефон без звонка? – удивился Фалмут.

– Без звонка, – кивнул дворецкий. – Сэр Филипп не любил резкие звонки, его телефон жужжал.

Фалмут вспомнил.

– Да-да, конечно, я помню, – пробормотал он и вдруг удивленно воскликнул: – А что это?!

Он наклонился к телефону.

– Что случилось с аппаратом?

И было чему удивляться: стальной корпус телефона был искривлен и как бы слегка перекручен, снизу, под эбонитовой приемной трубкой, лежала горка черного порошка, а от гибкого шнура, который соединял его с внешним миром, не осталось ничего, кроме перекрученного обесцвеченного куска провода. Столик, на котором стоял аппарат, покрылся пузырями, словно побывал в огне.

Детектив глубоко вздохнул и повернулся к подчиненному.

– Срочно бегите в мастерскую Миллера на Риджент-стрит и попросите мистера Миллера – это электрик – немедленно прийти сюда.

Он все еще рассматривал телефон, когда явился электрик.

– Мистер Миллер, – медленно произнес он, – что произошло с этим телефоном?

Электрик надел пенсне и осмотрел остатки аппарата.

– Гм, – произнес он, – похоже, какой-то монтер проявил прямо-таки преступную небрежность.

– Монтер? Какой монтер? – потребовал объяснений Фалмут.

– Тот, который прокладывает телефонные провода. – Он снова осмотрел аппарат. – Вы разве не видите? – он указал на изуродованный аппарат.

– Я вижу, что телефон испорчен, но как это произошло?

Электрик нагнулся и поднял с пола обгоревший кусок провода.

– Произошло следующее, – сказал он. Кто-то подключил провод под высоким напряжением (возможно, провод электрического освещения) вот к этой телефонной линии. И если бы кто-нибудь в эту секунду поднял трубку… – неожиданно он замолчал и побледнел.

– Боже правый! – прошептал он. – Так значит, сэра Филиппа Рамона убили электрическим током!

Какое-то время никто не мог произнести ни слова. Потом Фалмут достал из кармана маленькую записную книжку, ту самую, которую украл Билли Маркс.

– Так вот оно что! – воскликнул он. – Выходит, это направление, в котором проложены провода… Но почему такое же не произошло с телефоном на Даунинг-стрит? Дрожащий электрик, бледный как мел, покачал головой.

– Я не знаю всех возможностей электричества, – пробормотал он. – Электрический ток… вся сила электрического тока могла уйти в одну сторону… Могло произойти короткое замыкание… Что угодно могло произойти.

– Постойте, – взволнованно воскликнул Фалмут, – а если бы человек, который замыкал провода, сам прикоснулся к проводу… Могло бы это дать такой результат?

– Могло…

– Тери не справился со своей работой, за что и поплатился, – медленно произнес Фалмут слова из последнего письма «Четверки». – Рамон получил легкий удар… Но достаточный, чтобы напугать его… У него было слабое сердце… Ожог на ладони, мертвые воробьи! Господи, все же ясно как день!

Усиленный полицейский отряд ворвался в здание на Карнаби-стрит, но не обнаружил там ничего, кроме недокуренной сигареты с названием лондонской табачной лавки и корешок билета до Нью-Йорка. Это был билет на лайнер «Лукания» на места первого класса для трех пассажиров.

Когда «Лукания» прибыла в Нью-Йорк, судно обыскали от носа до кормы, но никаких следов «Четверых благочестивых» обнаружено не было. Идея оставить этот «ключ» для полиции принадлежала Гонзалесу.

По обе стороны закона

Глава 1. Ребус

Однажды, пребывая в мрачном, задумчивом настроении, скорее констатируя, нежели порицая парадоксы нашего времени, кто-то из журналистов «Мегафона» заметил:

«Даже “Четверо благочестивых” стали уважаемым учреждением. Каких-то пятнадцать лет назад мы называли их “преступной группой”, за их поимку предлагалось вознаграждение… А сегодня достаточно свернуть на Керзон-стрит, чтобы увидеть серебряный треугольник, укрепленный на двери здания, в котором располагается их контора… Те, на кого раньше охотились, кого поносили, превратились в самое закрытое детективное агентство, куда нет доступа посторонним… Нам остается лишь надеяться, что их некогда весьма радикальные методы со временем были значительно пересмотрены».

Порой опасно наблюдать за наблюдателем.

– Что же так напугало мистера Льюиса Лезерсона? – спросил Манфред за завтраком, разбивая ложечкой яйцо. Свежий красновато-коричневый загар на его мужественном, чисто выбритом лице объяснялся тем, что совсем недавно он вернулся из солнечной снежной Швейцарии.

Напротив него сидел Леон Гонзалес, поглощенный «Таймс», а место в конце стола занимал широколицый и вечно угрюмый Раймон Пуаккар. Его качества и страсть к овощеводству здесь описывать смысла не имеет, поскольку до меня это уже неоднократно делали другие.

Он поднял глаза на Гонзалеса.

– Это тот джентльмен, который вот уже месяц наблюдает за нашим домом? – уточнил он.

Губы Леона дрогнули в усмешке, когда он аккуратно сложил газету.

– Да, тот самый джентльмен… Я сегодня утром с ним встречаюсь, – сказал он. – Между прочим, ищеек отозвали… Это были люди из детективного агентства Оттиса.

– Если он наблюдает за нами, значит, у него нечиста совесть, – значительно заметил Пуаккар. – Интересно будет узнать что к чему.

Мистер Льюис Лезерсон жил на Лоуэр-баркли-стрит, в огромном и очень дорогом доме. Лакей, открывший дверь Леону, был облачен в костюм, весьма уместный для исторических фильмов, но совершенно не вписывающийся в общую картину на вполне современной Лоуэр-баркли-стрит: темно-красная ливрея, бриджи до колен… Леон, преисполнившись благоговения, окинул слугу восхищенным взглядом.

– Мистер Лезерсон примет вас в библиотеке, – произнес слуга.

«Кажется, – подумал Леон, – он прекрасно понимает, до чего великолепно выглядит».

Дом был поистине роскошен: шикарная мебель, богатое убранство. Ступив на широкую лестницу, Леон заметил наверху красивую женщину, которая скользнула по площадке, бросив на него мимолетный взгляд и оставив после себя легкий шлейф аромата экзотических духов.

Комната, куда его провели, обилием дорогих безделушек и вычурностью обстановки вполне могла бы сойти за спальню.

Мистер Лезерсон встал из-за огромного ампирного письменного стола и протянул гостю ухоженную белую руку. Худощавый, лысоватый, с лицом, покрытым морщинами, он чем-то напоминал ученого.

– Мистер Гонзалес? – голос у него оказался высокий и не особенно приятный. – Не хотите ли присесть? Я получил ваш запрос… Очевидно, произошла какая-то ошибка.

Сам он опустился на то же место, с которого поднялся. Если напряжение он мог попытаться выдать за деловитость, то нервозность скрыть ему не удалось.

– Вас я, разумеется, знаю… Но с чего бы мне посылать своих людей следить за вашим домом? Зачем мне это?

Гонзалес не сводил с него пристального взгляда.

– Я пришел для того, чтобы это узнать, – произнес он. – Мне наверняка известно, что это именно вы следите за нами. Нам известно также агентство, в которое вы для этого обратились, знаем, сколько вы за это заплатили, какие инструкции дали. Единственный вопрос: зачем?

Мистер Лезерсон поёрзал на месте и неловко улыбнулся.

– Что ж… Наверное, и в самом деле было бы неразумно отрицать, что я нанял сыщиков. Видите ли, дело в том, что «Четверо благочестивых» – солидная организация… и… м-м… Я – богатый человек…

Не зная, как продолжить, он замолчал.

Разговор закончился так же нескладно: взаимными обещаниями с обеих сторон. Леон Гонзалес вернулся на Керзон-стрит в глубокой задумчивости.

– Он боится того, что к нам кто-то обратится, и нанял людей, чтобы те предотвратили это. Но кто этот «кто-то»?

Случилось так, что следующий день принес ответ на этот вопрос.

Был тоскливый апрельский вечер, серый и промозглый. Полицейский, стоящий на углу «Клариджез»[44], с подозрением поглядывал на женщину, которая медленно шла по Керзон-стрит, выискивая номера домов. Женщине было лет тридцать, поношенное, пропитавшееся влагой пальто скрывало худую фигуру. Лицо у нее было бледное, изможденное. «Когда-то была симпатичной, – подумал Леон Гонзалес, наблюдавший за ней из-за тюлевой занавески, закрывавшей все окно. – Трудяга. В мыслях одно: как сводить концы с концами».

У него было время хорошенько рассмотреть ее: она надолго остановилась на тротуаре, беспомощно глядя по сторонам.

«Так-так, одежда довольно жалкая… И это когда даже самые бедные могут позволить себе какой-нибудь шарфик или пару перчаток».

Манфред оторвался от легкого обеда и подошел к товарищу.

– Надо полагать, провинциалка, – задумчиво произнес Леон. – Явно заблудилась, похоже, впервые в Уэст-Энде[45]… Она идет к нам!

Женщина повернулась, посмотрела на номер их двери, и через секунду послышался звонок.

– Я ошибся… Она не заблудилась, просто набиралась мужества позвонить. И провалиться мне на этом месте, если она не béte noire[46] Лезерсона!

В коридоре раздались тяжелые шаги Пуаккара… С ролью дворецкого он справлялся лучше остальных. Через какое-то время он вошел и прикрыл за собой дверь.

– Вы удивитесь, – своим обычным серьезным тоном произнес он. Сообщать о чем-то неожиданном и загадочном многозначительным тоном было в духе Пуаккара.

– Насчет леди? Я отказываюсь удивляться! – воскликнул Леон. – Она просто что-то потеряла… Мужа, часы, что-нибудь. У нее вид «потерявшей»… Она излучает какую-то беспомощность. Эти симптомы ни с чем невозможно спутать!

– Пригласите ее, – сказал Манфред, и Пуаккар вышел.

Через мгновение в комнату вошла Маргарет Стэмфорд.

Так ее звали. Она приехала из Эджвера. Была вдовой. И задолго до того, как она закончила свой рассказ, предсказанное Пуаккаром удивление охватило слушателей, поскольку эта женщина в одежде, которой погнушалась бы и уборщица, разговаривала мягко и грамотно. Она явно была прекрасно образованна и говорила о вещах, которые могут быть знакомы только людям, привыкшим к жизни в полном достатке.

Она была вдовой человека, который – как они догадались – при жизни не относился к образцовым мужьям. Он был более чем богат, имел земли в Йоркшире и Сомерсете и страстно любил псовую охоту. На охоте он и погиб.

– У моего мужа было необычное воспитание, – рассказала она. – Родители его умерли, когда он был маленьким ребенком, и заботу о нем взял на себя его дядя. Это был уже не молодой человек, пьющий, грубый, ненавидел всякое вторжение в свою личную жизнь. Марк почти не видел посторонних людей, пока примерно за год до смерти дядя не привел в дом некоего молодого человека, чуть старше самого Марка, который должен был стать ему домашним учителем… Марк был совершенно не образован. Когда дядя умер, Марку исполнился двадцать один год, но он и после этого оставил своего воспитателя в качестве компаньона и секретаря.

– Это был мистер Льюис Лезерсон? – прямо спросил Леон, и женщина изумленно ахнула:

– Как вы узнали? Да, это его имя… Хоть мы и не были особенно счастливы с мужем, – продолжила она, – для меня его смерть стала настоящим ударом. Но почти такое же потрясение испытала я, когда было оглашено его завещание. Оказалось, что он отписал половину своего состояния Лезерсону, а половину – мне при условии, что деньги эти перейдут ко мне через пять лет после его смерти, если я не выйду замуж и буду безвыездно жить в доме в Харлоу. До тех пор мистеру Лезерсону предоставлялось право распоряжаться моей собственностью от моего имени. До сегодняшнего утра я жила в Харлоу.

– Мистер Лезерсон, конечно же, женат? – спросил Леон, всматриваясь в женщину яркими глазами.

– Да… Вы с ним знакомы?

Леон покачал головой.

– Я только знаю, что он женат и в жене своей души не чает.

Это ее изумило.

– Да, он женился перед самым убийством Марка. На очень красивой венгерке… Он сам наполовину венгр и действительно обожает ее. Я слышала, что она экстравагантна… Сама я видела ее лишь однажды.

– Что произошло в Харлоу? – этот вопрос задал до сих пор молчавший, но очень внимательно слушавший Пуаккар.

Губы женщины затрепетали.

– Это был настоящий кошмар, – ее голос дрогнул. – Этот дом – прекрасное тихое местечко… Но в действительности он находится не в самом Харлоу, а в нескольких милях от него и в стороне от дороги… Мои письма вскрывались, каждую ночь меня запирали в спальне. Это делала одна из двух женщин, присланных мистером Лезерсоном присматривать за мной. День и ночь во дворе дежурили мужчины.

– Он предполагал, что вы не совсем здоровы душевно? – спросил Манфред.

Она вздрогнула.

– Но вы же сами так не считаете? – быстро спросила она и, дождавшись, когда он покачал головой, добавила: – Слава Богу! Да, именно так мне и говорили. Мне не разрешалось читать газет, хотя мне привозили любые книги, которые я хотела. Однажды мне в руки случайно попал обрывок газеты, там была статья о том, как вы, джентльмены, раскрыли дело о махинации с банковскими счетами. Там же был и короткий рассказ о вашем прошлом. Я сохранила его, потому что в конце был указан ваш адрес. Побег из Харлоу казался невозможным: у меня не было денег, я даже не могла выйти со двора незамеченной. Но к нам два раза в неделю приходила одна женщина заниматься разной работой по дому, по-моему, она из деревни, мы подружились, и вчера она принесла мне эту одежду. Сегодня утром я переоделась, выбралась через окно своей спальни и прошла мимо охранников. А теперь о самом странном.

Она опустила руку в карман мокрого пальто и, достав небольшой сверток, начала его разворачивать.

– После того несчастья, которое случилось с моим мужем, его отвезли в сельскую больницу. Там он и умер на следующий день утром. Похоже, перед смертью он ненадолго пришел в себя, чего не заметили медсестры, поскольку верхняя часть его пододеяльника была вся покрыта маленькими рисунками. Он сделал их химическим карандашом, прикрепленным к листку с записями его температуры, который висел у него над головой… Наверное, он как-то дотянулся до него и сумел оторвать карандаш.

Она расстелила на столе кусок грязной ткани. На нем с левой стороны были нарисованы три бесформенных контура, под ними – машина и мотоцикл, посередине – четырехэтажный дом, справа от него – двадцать маленьких кружочков, линия, четыре коротких черты и цветок, а внизу некое подобие груши с длинным хвостиком.

– Бедный Марк, он любил рисовать простые фигурки. Посмотрите, так ведь рисуют только дети или люди, которые совершенно ничего не смыслят в искусстве.

– Как это попало к вам? – спросил Леон.

– Сиделка вырезала и передала мне.

Манфред нахмурился.

– Взрослый человек такое может нарисовать в бреду, – заметил он.

– Напротив, – невозмутимо произнес Леон. – Я совершенно ясно вижу смысл этих символов. Где зарегистрирован ваш брак?

– В Вестминстерском загсе.

Леон кивнул.

– Попытайтесь вспомнить, не происходило ли чего-нибудь необычного в день регистрации? Ваш супруг не разговаривал с глазу на глаз с регистратором?

Тут голубые глаза ее широко распахнулись.

– Да… Мистер Лезерсон и мой муж разговаривали в его кабинете.

Леон довольно хмыкнул, но тут же снова стал серьезным.

– Еще один вопрос. Кто написал завещание? Адвокат?

– Муж… Оно написано им от начала до конца. У него был очень красивый почерк, который невозможно спутать ни с чьим другим.

– В завещании вашего мужа упоминались еще какие-либо условия?

Она замялась, и те, кто смотрел на нее, заметили, что щеки ее на мгновение вспыхнули.

– Да… Это настолько унизительно, что я не стала об этом рассказывать. Там было сказано… и это было основное условие… чтобы я ни при каких обстоятельствах не подписывала наше брачное свидетельство. Для меня это было непостижимо… Я не верю, что он был женат раньше, но до меня у него была такая жизнь, что всякое можно подумать.

Леон улыбался. В такие минуты он был похож на ребенка, получившего прекрасную новую игрушку.

– Могу вас успокоить, – сказал он, изрядно удивив миссис Стэмфорд. – Ваш муж не был женат до вас.

– Вы можете раздобыть планы имений вашего мужа? – спросил Пуаккар, внимательно рассматривавший рисунки на ткани, и Леон снова улыбнулся.

– Этот человек знает все, Джордж! Пуаккар, mon vieux[47], вы великолепны! – воскликнул он и быстро повернулся к миссис Стэмфорд. – Сударыня, вам необходимы отдых, новая одежда и… защита. Первое и третье вы найдете в этом доме, если вы согласитесь стать нашей гостьей. А второе я предоставлю вам через час… вместе с временной горничной.

В некотором замешательстве она взглянула на Леона… и уже через пять минут несколько смущенный Пуаккар открывал перед ней дверь ее комнаты, а на Керзон-стрит с пухлым чемоданом в руке спешила горничная, знакомая Леона. Горничные были слабостью Леона, и по меньшей мере с сотней он был знаком лично.

Хоть время было уже достаточно позднее, он сделал несколько телефонных звонков, дозвонился даже до Стробери-хилл, где жил некий регистратор браков.

В одиннадцать часов вечера он позвонил в дверь роскошного дома на Лоуэр-баркли-стрит. На этот раз открыл другой лакей.

– Вы мистер Гонзалес? Мистер Лезерсон еще не вернулся из театра, но он позвонил и просил передать вам, чтобы вы подождали его в библиотеке.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил слугу Леон, хотя повода для благодарности не было, потому что в действительности это он сам позвонил сюда и выдал себя за Лезерсона.

Его провели в богато украшенный кабинет, где оставили в одиночестве. Не успел лакей выйти, как Леон оказался у ампирного рабочего стола и принялся торопливо перебирать бумаги. Но то, что его интересовало, он нашел на листе промокательной бумаги, который лежал чистой стороной вверх.

Это было письмо, адресованное фирме, продающей вино, с жалобой на какой-то недочет в накладной на партию шампанского. Бегло просмотрев письмо (оно не было дописано), он сунул его в карман.

Аккуратно и быстро он осмотрел ящики стола: два были заперты, однако средний оказался открытым. Его содержимое, похоже, заинтересовало Леона, и он едва успел закончить осмотр, когда услышал, что у дома остановилась машина. Выглянув в окно из-за занавески, он увидел выходящих мужчину и женщину. Хоть было достаточно темно, он сумел узнать лицо хозяина дома и, когда тот, бледный от гнева, ворвался в кабинет, уже скромно сидел на краешке кресла.

– Какого черта тут происходит? – с грохотом захлопнув за собой дверь, вскричал Лезерсон. – Да я вас арестую за этот наглый розыгрыш…

– Значит, вы догадались, что это я звонил… Недурно, – улыбнулся Леон Гонзалес.

Мужчина нервно сглотнул.

– Что вам нужно? Наверное, это касается той несчастной, которая сегодня сбежала из сумасшедшего дома… Я услышал об этом перед отъездом.

– И это говорит нам о том, что ваши люди дежурили и сегодня, – констатировал Леон. – Только они немного опоздали.

Лицо Лезерсона сделалось еще бледнее.

– Вы ее видели? – рявкнул он. – Представляю, что она вам обо мне наговорила…

Леон вынул из кармана обрывок грязной ткани и развернул его.

– Вам это знакомо? – спросил он. – Когда Марк Стэмфорд умер, это было на его пододеяльнике. Вы знали, что он нарисовал эти странные картинки.

Льюис Лезерсон не ответил.

– Сказать вам, что это? Это его настоящее завещание.

– Ложь! – хриплым голосом вскричал хозяин дома.

– Это его подлинное завещание, – твердо повторил Леон. – Эти три странных ромбовидных контура – грубые планы трех принадлежащих ему поместий. Дом – его особняк на южном берегу, а кружочки – это деньги.

Лезерсон изумленно разглядывал рисунок.

– Ни один суд не примет этой бессмыслицы, – наконец процедил он.

Леон белозубо улыбнулся.

– Так же, как обычных английских слов «all», «for», «Margaret» и в конце «Mark» («все», «для», «Маргариты», «Марк»)? Марк Стэмфорд был безграмотен, поэтому изобразил эти слова в виде предметов, названия которых напоминали ему звучание данных слов: шило («awl») – это «все» («all»), четверка («four») в виде четырех черточек – это «для» («for»), маргаритка («marguerite») – это «Маргарита», («Margaret»), и в конце подпись – собственное имя, Марк, в виде изображения следа ноги («mark»).

Огромным усилием воли Лезерсон сумел взять себя руки.

– Уважаемый, эта идея абсурдна… Он собственноручно написал свое завещание…

Леон, слушавший его, прищурив глаза и чуть опустив голову, не дал ему договорить.

– Он не умел писать! – напористо произнес Гонзалес. – Он мог рисовать картинки, но не смог бы написать и собственного имени. Если бы миссис Стэмфорд показали свидетельство о браке, она бы увидела, что вместо подписи он поставил крестик… Именно поэтому вы вставили в тот документ небольшой пункт насчет того, чтобы она не подписывала свидетельство, поэтому вы держали ее узницей в Харлоу – боялись, как бы она не провела собственное расследование.

И тут Лезерсон совершенно неожиданно метнулся к своему столу и рывком выдвинул один из ящиков. В следующий миг в руке его блеснул автоматический пистолет. Подбежав к двери, он распахнул ее и отчаянно закричал:

– Помогите… Убивают!

После этого развернулся к стоявшему неподвижно Гонзалесу, вскинул пистолет и нажал на спусковой крючок. Раздался щелчок, но выстрела не последовало. На лице Леона не дрогнула ни одна черта.

– Я вынул патроны из обоймы, – ледяным голосом произнес он. – Столь искусно разыгранная вами трагедия превратилась в фарс. Мне позвонить в полицию или вы сами?

Люди из Скотленд-Ярда задержали Льюиса Лезерсона в Дувре[48], когда он садился в лодку.

– С доказательством завещания могут возникнуть трудности, – заметил Манфред, читая описание этих событий в газете, – но я не сомневаюсь, присяжные позаботятся о том, чтобы наш друг Льюис оказался в том месте, которого заслуживает…

Когда на допрос был вызван Леон (при этом Пуаккар, сидевший в зале рядом с Манфредом, шепотом описывал ему все происходящее с точки зрения психологии, которой давно и основательно увлекался), он удостоил суд следующим объяснением:

– Ребус подсказал мне, что он не умел писать… Тот факт, что завещание не обязывало миссис Стэмфорд выйти замуж за Льюиса, указал на то, что этот человек женат и любит свою жену. Остальное было до смешного просто.

Глава 2. Счастливые странники

Из трех мужчин, чья контора располагалась на Керзон-стрит, самым импозантным бесспорно был Джордж Манфред. И лицо, и манера держаться у него были поистине аристократическими. На улице среди обычных людей его невозможно было не заметить, и виной тому был не только его немалый рост, но и то трудно уловимое «нечто», отличающее человека истинно благородного происхождения.

– В толпе Джордж выглядит, как скаковая лошадь в табуне пони! – не скрывая восторга, заметил как-то Леон Гонзалес, что было недалеко от истины.

И все же именно Леон привлекал к себе обычных женщин… Да и не только обычных. Было непростительной ошибкой поручать ему дела, в которых участвовали женщины. И не потому, что он был таким уж волокитой, а потому, что всякий раз после этого неизменно находилась как минимум одна незамужняя девица, которая начинала забрасывать его письмами по десять страниц.

Самого Леона это немало удручало.

– Да я ей в отцы гожусь! – однажды, не выдержав, вскричал он. – Клянусь, я ей всего лишь «Доброе утро!» сказал, не более того! Если бы я взял ее за руку, да напел пару canto[49] в ее розовое ушко, я бы признал себя виновным. Но, Джордж, честное слово, я…

Джордж не смог ему ничего ответить, потому что его охватил неудержимый приступ хохота.

Однако наука покорять женские сердца была Леону отлично знакома. Однажды в Кордове он приударил за одной сеньоритой… И три ножевых шрама у него на правой стороне груди подтверждают, что старания его увенчались успехом. Что же касается тех двоих, напавших на него, они мертвы, поскольку это амурное приключение помогло вывести на чистую воду человека, которого разыскивала полиция Испании и Франции.

И вот одним свежим весенним утром Леон обратил особо пристальное внимание на темноглазую стройную леди удивительной красоты, которую встретил в Гайд-парке. Едва увидев ее медленно идущей по дорожке, он поднялся со скамейки. Это была элегантно одетая женщина лет тридцати, прекрасно сложенная, с безупречной кожей и темно-серыми, почти черными глазами. Встреча их не была случайной, ибо Леон уже не одну неделю наблюдал за ней.

– О, это ответ на молитвы, прекрасная госпожа! – воскликнул он, и сие необычное приветствие прозвучало тем более изысканно, что сказано было по-итальянски.

Не в силах сдержать улыбки, она бросила на него лишь один быстрый веселый взгляд из-под длинных ресниц и легким жестом позволила надеть шляпу, которую Леон держал в руке.

– Доброе утро, синьор Каррелли, – улыбаясь, она протянула ему маленькую ручку в перчатке. Одета женщина была не броско, но дорого. Из украшений – только жемчужная ниточка на белокожей шее. – Я встречаю вас повсюду, – сказала она. – В понедельник вы ужинали в «Карлтоне», до этого я видела вас в театре, вы сидели в ложе. И вчера днем мы встретились!

Леон улыбнулся, обнажив белоснежные зубы.

– Это так, несравненная госпожа, – промолвил он, – но вы не знаете о том, как я мечусь по всему Лондону в поисках кого-нибудь, кто мог бы представить меня вам. И вам неведомо то отчаяние, которое охватывает меня всякий раз, когда я следую за вами, услаждая взор вашей бесподобной красотой, как не догадываетесь вы и о тех бессонных ночах, которые…

Все это было произнесено с пылом, достойным влюбленного юноши, и надо сказать, что на лице женщины не отразилось неодобрения, когда она выслушивала сии речи.

– Прогуляйтесь со мной, – сказала она тоном королевы, дарующей высочайшую привилегию.

Вместе они сошли с аллеи, по которой гуляли толпы отдыхающих, и пошли через открытое пространство. Разговор шел о Риме, об охотничьем сезоне, о прогулках по Кампаньи и о дворе принцессы Лейпниц-Савальо… Леон всегда внимательно штудировал страницы светской хроники в итальянских газетах и запоминал все, что читал.

Наконец они вышли к месту, где росли деревья и стояли удобные садовые скамеечки. Леон заплатил внимательному смотрителю, и после того, как тот важно удалился, восторженно произнес:

– Какое наслаждение остаться наедине с богиней! Синьорина, поверьте, я говорю вам это…

– Лучше скажите мне кое-что другое, мистер Леон Гонзалес, – сказала женщина, на этот раз по-английски, стальным, холодным как лед голосом. – Почему вы следите за мной?

Если она рассчитывала прямотой вопроса привести его в замешательство, то только лишь по той причине, что плохо знала Леона.

– Потому что вы очень опасная женщина, госпожа Кошкина, – совершенно спокойно ответил он. – Тем более опасная, что Господь Бог наградил вас сладострастными губами и прекрасным телом. Сколько молодых и пылких работников иностранных посольств разглядели в вас эти качества?

На это она только рассмеялась, похоже, слова эти доставили ей удовольствие.

– Кажется, вы начитались не тех газет, – сказала она. – Нет, дорогой мистер Гонзалес, я остаюсь вне политики… Политики мне скучны. Мой бедный Иван борется в России с Экономической комиссией и живет там в постоянном страхе из-за своих широко известных либеральных взглядов. А я, как видите, в прекрасном капиталистическом Лондоне. Удивительно комфортный город! Поверьте, Ленинград – не место для благовоспитанной дамы!

Айсола Кошкина была Айсолой Капреветти до того, как вышла замуж за юного красавца – атташе российского посольства. Задатки революционера проявлялись в ней с самого рождения, и теперь эта особенность характера переросла в настоящий фанатизм.

Леон улыбнулся.

– Для благовоспитанной дамы есть места и похуже Ленинграда. Мне будет искренне жаль видеть вас шьющей робы в эйлсберийской колонии.

Она смерила его надменным взглядом.

– Это угроза, а угрозы мне скучны. В Италии мне угрожали… самыми жуткими вещами, если я хоть раз покажусь не с той стороны Симплона[50], хотя я – самое безобидное существо в мире. Вас, разумеется, наняло правительство. Для меня это большая честь! Позвольте узнать, правительство какой страны вы представляете?

Леон усмехнулся.

– После вашего последнего визита Италия практически закрыла свои границы, – сказал он. – Вы и ваши друзья доставляете всем массу хлопот. Ничего удивительного, что правительство не может остаться в стороне. Они там не хотят проснуться однажды утром и узнать, что оказались вовлечены в какой-нибудь скандал и что следы очередного политического убийства ведут… скажем, в Англию.

Женщина пожала прекрасными плечиками.

– Как драматично! И поэтому бедная Айсола Кошкина должна жить под постоянным надзором сыщиков и бывших убийц? Я надеюсь, вы и ваши драгоценные друзья исправились?

Улыбка на тонком лице Гонзалеса стала еще лучезарнее.

– Если нет, что бы, по-вашему, произошло, синьора? Сидел бы я здесь, вел бы этот чудесный разговор? Или, быть может, однажды утром где-нибудь у Лаймхаусских доков из Темзы выловили бы ваше холодное, скользкое, покрытое илом тело, которое лежало бы на берегу, пока коронер не вынес бы вердикт: «Обнаружена утонувшей»?

Он увидел, как кровь отхлынула от ее лица, как страх проступил в ее глазах.

– Вы бы лучше попытались запугать Ивана… – начала она.

– Я отправлю ему телеграмму, но не в Ленинград. Сейчас он живет в Берлине под фамилией Петерсон… На Мартин-Лютер-штрассе, 904. Как все было бы просто, если бы мы не исправились! В канаве находят труп, полицейский обыскивает его карманы в поисках карточки…

Побледнев как мел, она вскочила со скамейки.

– Мне неприятно разговаривать с вами, – произнесла она, повернулась и быстро пошла прочь. Леон не стал идти за ней.

Через два дня после этого разговора в дом на Керзон-стрит пришло письмо. «Благочестивые» получали множество писем. Среди них были и недовольные, немало встречалось и таких, из которых вообще трудно было понять, что нужно их авторам, но время от времени среди утренней почты можно было отыскать и довольно интересные. И, как оказалось, грязный помятый конверт, весь в отпечатках пальцев, стоил тех денег, которые вытребовал у них почтальон – письмо пришло без марки. На конверте был указан следующий адрес:

«Четверо благочестивых, Керзон-стрит, Мей Фэр.

Уэст-Энд, Лондон».

Послание было написано человеком малограмотным. В письме говорилось:

«Дорогой сэр!

Вы вроде как занимаетесь разными тайнами, так вот вам задача. Я был помощником котельщика в Холлингсесе но теперь я без работы. В одно из воскресений меня зафотографировала какая-то заграничная дама. Прямо поперед меня вышла с фотоаппаратом своим и щелкнула. В парке там полно ребят было, но она зафотаграфировала токо меня. Потом спрасила, как миня завут, где я живу и спрасила знаю ли я священника. Кагда я сказал, што знаю, записала имя преподобнова Дж. Кру. Потом сказала, что пришлет мне карточку, но токо не прислала а спрасила ни хачу ли я присоединится к щасливым странникам, штоб поехать в Швицарию, Рим и так далее и все забесплатно, к тому же мне оплатят все расходы и сверх таво еще приплатят 10 фунтов за время каторое патиряю, дадут мне кастюмы всякие и другую адежду. Так вот дорогой сэр, пригатовился я, она дала мне и десять фунтов и все астальное и даже билеты дала. Тока теперь дама эта гаварит, што мне в Девоншир надо ехать. Ни то штоб я против был. Но вот тут то дорогой сэр и есть загадка, патаму как я токошто встретил приятеля из Лидса и его тоже зафотографировали и он тоже присоединился к щасливым странникам и едет в Корнуолл, и та дама, што делала его фотографию, спрашивала у нево знает ли он священника и записала имя каторое он назвал. Так меня интиресует: это както с рилигией связано?

Искренне ваш, Т. Баргер».

Джордж Манфред прочитал безграмотное письмо и бросил его на стол перед Леоном Гонзалесом.

– Прочитайте-ка это, Леон, – сказал он.

Леон прочитал письмо и нахмурился.

– Счастливые странники… Что-то здесь не то.

Письмо перешло к Раймону, который изучил его с невозмутимым видом.

– Ну что, Раймон? – спросил Леон, в глазах которого загорелись огоньки.

– Думаю, да, – произнес Раймон, медленно кивнув.

– Может быть, посвятите меня в свою «тайну»? – поинтересовался Манфред.

Леон усмехнулся.

– Здесь нет никакой тайны, милый Джордж. Я хочу встретиться с этим Т. Баргером (не сомневаюсь, что его зовут Томас) и разузнать кое-какие подробности, например цвет его глаз и какие у него имеются рекомендации от министра иностранных дел.

– Сплошные тайны, – вздохнул Джордж Манфред и вернулся к кофе… Хотя это дело уже перестало быть для него тайной. Упоминание министра иностранных дел открыло ему глаза.

– Что касается дамы… – сказал Леон и покачал головой.

Его роскошный «бентли» произвел сенсацию на улице, на которой проживал Т. Баргер. Расположена она была недалеко от Ост-индского дока, сам Т. Баргер (которого, как ни странно, звали Теофил) оказался высоким смуглым брюнетом лет тридцати с тонкими черными усиками и тяжелыми черными бровями. Вне всякого сомнения, на нем был один из его новых «кастюмов», и он уже успел истратить если не все, то по крайней мере часть полученных десяти фунтов на то, чтобы подкрепить себя спиртным, ибо находился в приподнятом настроении и был склонен к доверительным беседам.

– Завтра уезжаю, – пробасил он. – В Торки…[51] За все заплачено. Путешествовать буду, что джентльмен… Первым классом. Вы один из этих «Благочестивых»?

Леон предложил пройти в дом.

– Я понятия не имею, – сказал мистер Баргер, – зачем она все это делает. Счастливый странник, вот кто теперь я. Та дамочка могла меня и за границу свозить… Эх, очень хотелось бы на горы посмотреть! Да только сказала она, что, если я по-ихнему, по-швейцарски, не говорю, мне туда не попасть. Ну да ладно. А что не так с Торки?

– А ваш знакомый, стало быть, едет в Корнуолл?

Мистер Баргер серьезно кивнул.

– А еще один парень – в Сомерсет. Я вообще с ним случайно встретился… – И он поведал историю о необычном совпадении, случившемся в одном вполне приличном заведении, куда мистер Баргер зашел промочить горло.

– Как его звали?

– Ригсон… Гарри Ригсон. Я сказал, как меня зовут, ну и он тоже назвался. Что? Как звали второго? Приятеля Гарри? (Я-то его Гарри зову, потому что мы ведь с ним вроде как друзья). Сейчас, дайте-ка подумать…

Леон дал ему подумать.

– Мистер… Еще смешная фамилия такая… Кок… Нет. Сок… Локли! Точно, Джо Локли!

Леон задал еще несколько вопросов, которые, казалось, не имели отношения к делу, но в действительности были с ним тесно связаны.

– Конечно, меня должна была принять комиссия, – рассказал общительный Теофил. – Мне Гарри рассказывал, эта дама зафотографировала и еще одного его приятеля, так тот не прошел.

– Понятно, – сказал Леон. – Во сколько вы отправляетесь в Девоншир?

– Завтра с утра… В семь. Рановато, да? Но дама та говорит, что счастливые странники должны быть ранними пташками. Гарри едет тем же поездом, но в другом вагоне…

На Керзон-стрит Леон вернулся полностью удовлетворенным. Единственный вопрос, на который у него еще не было точного ответа: была ли «ранней пташкой» сама Айсола?

– Не думаю, – сказал Раймон Пуаккар. – Вряд ли бы она пошла на такой риск. Тем более ей известно, что за ней следят.

В ту ночь Скотленд-Ярд напоминал растревоженный улей. Не сомкнул глаз и Леон Гонзалес. К счастью, выяснилось, что Айсола находилась под полицейским наблюдением, и Ярду было известно обо всех ее перемещениях по стране за последние несколько месяцев. К полуночи две тысячи служителей культа были разбужены местными полицейскими и получили определенные указания.

Вечером Айсола отправилась на ужин и танцы в сопровождении весьма привлекательного молодого человека, высокого и смуглого. Из всех ночных клубов она выбрала «L’Orient», самое дорогое и эксклюзивное место отдыха в городе. Когда она вошла в клуб, на нее устремилось множество взглядов. Кто-то восхитился ее изумительной фигурой в алом платье с золотистым палантином, кто-то принялся критиковать, но можно смело сказать одно: появление ее не осталось незамеченным. Цвета роскошного платья Айсолы подчеркивали прелесть ее лица, в каждом движении чувствовалась мягкая грациозность.

Уже были поданы десерты, когда она неожиданно положила на краешек стола два пальца.

– Кто? – не подав виду, спокойным голосом спросил ее спутник, увидев сигнал опасности.

– Мужчина, о котором я говорила… Он за столиком напротив.

Молодой человек бросил взгляд в указанном направлении.

– О, знаменитый Гонзалес! Да я этого слабака одним пальцем переломаю…

– Этот слабак переламывал гигантов, Эмилио, – перебила его женщина. – Вы слышали о Саккориве… Разве он не был гигантом? Этот человек убил его, застрелил в собственном кабинете, когда вокруг была целая армия революционных братьев… И сумел спастись!

Похоже, это впечатлило Эмилио.

– Он противник революции?

Его спутница покачала головой.

– Товарищ Саккориве был слишком глуп… Особенно в отношениях с женщинами. Все случилось из-за какой-то девушки, которую он взял к себе… а потом вышвырнул. Он смотрит в нашу сторону, я позову его.

Увидев, что его приглашают, Леон лениво поднялся и стал пробираться через толпу танцующих.

– Синьорина, я знаю, вы меня никогда не простите! – воскликнул он, сопроводив слова соответствующим жестом отчаяния. – Я снова за вами наблюдаю. Хотя я здесь исключительно ради того, чтобы развеять скуку.

– Мне тоже ужасно скучно, – мило улыбнулась она, но, вспомнив про своего спутника, добавила: – Это Хайр Хальц из Лейпцига.

Леон моргнул.

– Ваши друзья меняют национальности так же легко, как имена, – сказал он. – Я помню герра Хальца из Лейпцига, когда он еще был Эмилио Кассини из Турина!

Эмилио беспокойно передернул плечами, но Айсола лишь рассмеялась.

– Этот человек просто вездесущ! Потанцуйте со мной, синьор Гонзалес. Только дайте слово, что не убьете меня.

Они сделали два круга по танцевальной площадке, прежде чем Леон заговорил.

– Будь у меня ваше лицо, ваша фигура и ваша молодость, я бы думал о том, как весело проводить время, а не о политике, – сказал он.

– А будь у меня ваша мудрость и хитрость, я бы свергала тиранов, – возразила она, и голос ее от волнения дрогнул.

На этом разговор закончился. Выходя в вестибюль, Леон увидел девушку и ее сопровождающего. Шел сильный дождь, и машину Айсолы никак не могли найти.

– Могу ли я предложить подвезти вас, прекрасная госпожа? – с очаровательной улыбкой предложил Леон. – У меня довольно скромная машина, но она в вашем распоряжении.

Айсола не сразу ответила.

– Благодарю вас, – наконец решилась она.

Леон, сама вежливость, настоял на том, что займет место спиной к водителю. Машина не была его личной. Обычно он очень нервничал, когда за рулем был не он сам, а его вез водитель, но сегодня для него это не имело значения.

Они пересекли Трафальгарскую площадь.

– Водитель свернул не в ту сторону! – воскликнула Айсола и начала взволнованно оглядываться.

– Все правильно. К Скотленд-Ярду по этой дороге, – возразил Леон. – Мы зовем ее «Путь счастливого странника»… Держите руку подальше от кармана, Эмилио. Я убивал людей, провоцировавших меня в гораздо меньшей степени. Я держу вас под прицелом с той секунды, когда мы вышли из клуба.

Ранним утром в полицейские управления Фолкстона[52] и Дувра были направлены телеграммы:

«Задержать и арестовать Теофила Баргера, Джозефа Локли, Гарри Ригсона (далее перечислялись еще несколько имен), которые будут плыть на континент либо сегодня, либо завтра».

Относительно Айсолы давать инструкции не потребовалось. Никаких изобличающих улик она не оставила.

– Она залила чернилами весь свой блокнот, – вздохнул Леон. – Когда мы везли ее в Скотленд-Ярд, я понял, что никогда еще не видел менее счастливого странника.

Разбирая это дело во время обмена мнениями, которое по традиции проводилось каждое утро на Керзон-стрит, Манфред заявил, что склонен считать этот случай элементарным.

– Учтите, если начнете насмехаться над моим гением и дедуктивными способностями, я вам страшно отомщу, – с улыбкой сказал Леон. – Вот Раймон считает, что я поступил мудро… И я никому не позволю оспаривать его решение! И вообще, Джордж, что за старческое брюзжание?

– Нет-нет, само расследование проведено прекрасно, – поспешил успокоить улыбающегося друга Манфред.

– И план операции был чертовски хитрым, – настаивал Леон. – Совершенно в духе самой Айсолы. Ничего, когда-нибудь она сделает что-нибудь уж слишком оригинальное, и ее просто расстреляют. Но в этот раз она хотела подобрать семерых человек, внешне сходных с членами ее банды убийц. Найдя нужных людей, она оформила им паспорта… Для чего, разумеется, и спрашивала их о священнике – подпись священника на фотографии и бланке заявления заменяет подпись юриста. Паспорта семи несчастных ни в чем не повинных людей она передала своим друзьям, а самих счастливых странников отослали как можно дальше. Она намеревалась переправить свою банду в Италию – во всех паспортах стояла итальянская виза.

– Скажите, – поинтересовался Манфред, – а фальшивого Т. Баргера арестовали в Дувре?

Леон покачал головой.

– Человек, который должен был путешествовать с паспортом Т. Баргера, был неким Эмилио Кассини, я сразу заметил сходство между ними. Когда Айсола перестала сдерживаться и повела себя вызывающе, знаете, чем я успокоил ее? Сказал, что ее мужу, возможно, будет небезынтересно узнать кое-какие подробности ее дружбы с Эмилио… Я давно слежу за Айсолой и всякое видел…

Глава 3. Похититель

Случилось это через год после того, как лорд Гейдрю обратился за помощью к «Благочестивым», обитающим в доме со знаком треугольника на Керзон-стрит. Из-за его очень узкой головы после первой встречи с ним Пуаккар высказал предположение о врожденной предрасположенности лорда к злу. Во время их последней встречи предположение это переросло в глубокую уверенность, ибо его светлость наотрез отказался оплатить счет, предоставленный ему Пуаккаром, даже несмотря на то что Манфред и Гонзалес рисковали жизнью, разыскивая пропавший алмаз лорда Гейдрю.

Впрочем, троица не стала подавать на него в суд. Никто из них в деньгах не нуждался. Манфред был рад полученному опыту, Пуаккар был в восторге от того, что его предположение полностью подтвердилось, а Гонзалесу утешением стала голова клиента.

– Никогда еще не видел столь необычной теменной впадины и подобной деформации затылочной области! – восторгался он.

У всех «Благочестивых» был один удивительный дар – поразительная память на лица и необычное умение соотносить эти лица с имеющими сомнительную репутацию именами. Впрочем, чтобы запомнить голову его светлости не нужно было обладать каким-то особым даром.

Однажды весенним вечером Манфред сидел в своей маленькой комнате, выходящей окнами на Керзон-стрит, и пребывал в глубокой задумчивости, когда дверь открылась, и, прихрамывая, вошел Пуаккар, добровольно исполнявший в этом доме обязанности дворецкого. Он объявил, что прибыл лорд Гейдрю.

– Как, сам лорд Гейдрю из Галлат-тауэрз? – Манфред мог быть очень ироничным. – Неужто прибыл заплатить по счету?

– Один Господь о том ведает, – богобоязненно ответил Пуаккар. – Английские пэры вообще оплачивают свои счета? Хотя меня, честно говоря, сейчас гораздо больше интересует моя лодыжка, чем все пэры, вместе взятые… Не хочу связываться с этим лихачом Леоном, придется такси взять.

Манфред усмехнулся.

– Он наверняка будет раскаиваться. Это может быть интересно, – сказал он. – Я имею в виду его светлость. Проводите его.

Через какое-то время в комнату нервной походкой вошел лорд Гейдрю, щурясь на яркую лампу, стоявшую на столе Манфреда. Он явно был очень возбужден. Пухлые губы его дрожали, а моргал он быстро отнюдь не из-за яркого света. Его вытянутое, покрытое морщинами лицо судорожно подергивалось, он то и дело вскидывал руку и проводил пальцами по жиденьким тусклым рыжеватым волосам.

– Я надеюсь, мистер Манфред, вы не… гм…

Он сунул руку в карман, достал длинную бумажку и положил на стол. Взглянув на нее, Манфред удивился. Пуаккар, видимо, позабыв о том, что сейчас он не более чем дворецкий, с интересом наблюдал за своим другом. Да сейчас ему и не было смысла притворяться кем-то другим.

Лорд Гейдрю, бросив на него взгляд, снова посмотрел на Манфреда.

– Я надеялся, ваш друг… э-э-э…

– Мистера Гонзалеса сейчас нет. Он вернется поздно вечером, – сказал Манфред, недоумевая в душе.

И тут его светлость, издав стон, рухнул на кресло у стола и уронил голову на руки.

– Боже, Боже! – завыл он. – Какой ужас… Подумать страшно!

Манфред терпеливо ждал продолжения. Наконец старик поднял голову.

– Я должен рассказать вам все с самого начала, мистер Манфред, – сказал он. – Моя дочь, Анджела… Вы с ней не встречались?

Манфред покачал головой.

– Сегодня утром она вышла замуж. За мистера Ганзеймера, очень богатого австралийского банкира. Это приятнейший человек, – тут он покачал головой и вытер глаза носовым платком.

Манфред начал понимать что к чему.

– Мистер Ганзеймер намного старше моей дочери, – продолжил его светлость, – и я не утаю от вас тот факт, что Анджела возражала против этого брака. Вообще-то эта дурочка сошлась с юным Сидуортом… Хорошая семья, но без пенни в кармане… Продолжение их отношений было бы безумием.

Теперь уже Манфреду стало понятно все.

– Нам пришлось поторопиться с браком – оказалось, что Ганзеймеру нужно возвращаться в Австралию намного раньше, чем он рассчитывал. К счастью, дочь прислушалась к голосу разума и вняла моим просьбам. Сегодня утром они поженились и должны были отправиться на остров Уайт[53]. Выезжали трехчасовым поездом. Мы не пошли их провожать, и все, что мне известно, я знаю со слов моего зятя. Он рассказал, что на вокзале они шли к своему вагону, как вдруг он заметил, что Анджелы нет рядом с ним. Он посмотрел по сторонам, вернулся назад, но ее нигде не было. Подумав, что она ушла вперед, он дошел до вагона, но и там ее не оказалось. Тогда он вернулся, вышел за турникет, но без результата. Носильщик, который все это время ходил за ним с его багажом, сказал, что видел, как она остановилась поговорить с каким-то немолодым мужчиной, а потом они вместе пошли в сторону касс и растворились в толпе. Другой носильщик, дежуривший у стоянки рядом с вокзалом, видел, как они сели в машину и уехали.

Манфред, слушая этот рассказ, что-то записывал в блокнот, а Пуаккар не сводил с посетителя глаз.

– Носильщику, – продолжал тем временем его светлость, – который был на улице, показалось, будто моя дочь не очень хотела ехать и что ее чуть ли не силой втолкнули в машину. Когда машина эта проезжала мимо него, тот мужчина как раз опускал шторки на окнах, но носильщик клянется, будто успел рассмотреть, что моя дочь буквально боролась с ним.

– С незнакомцем? – уточнил Манфред.

Лорд Гейдрю кивнул.

– Мистер Манфред, – срывающимся голосом сказал он, – я не богат, и, возможно, было бы разумнее передать это дело в руки полиции. Но я питаю такое безграничное доверие к вашей мудрости и проницательности (думаю, этот чек послужит тому доказательством), что, несмотря на ваши непомерные расценки, я все же решил нанять вас. Она моя единственная дочь…

Тут его голос дрогнул, и он замолчал.

– Носильщик запомнил номер машины?

Лорд Гейдрю покачал головой.

– Нет. Вы, конечно, понимаете, я не хочу, чтобы эта история попала в газеты…

– Боюсь, вы опоздали, – сказал Манфред, вытащил из стоявшей рядом с ним корзины для бумаг газету и указал пальцем на короткую заметку в рубрике «В последнюю минуту».

«ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ ПОХИЩЕНИЕ НЕВЕСТЫ

Нам сообщили, что на вокзале Ватерлоо неизвестным похищена невеста, отправлявшаяся в свадебное путешествие. Скотленд-Ярду уже сообщили о происшествии».

– Носильщики – народ разговорчивый, – заметил Манфред, откидываясь на спинку кресла. – У полиции уже есть версии?

– Ни одной, – быстро произнес его светлость.

– Мистера Сидуорта допрашивали?

Лорд Гейдрю энергично покачал головой.

– Разумеется, это первое, что мне пришло в голову. Сидуорт, подумал я, убедил несчастную девочку…

– Он стар? – спросил Манфред, и в глазах его вспыхнули огоньки, значение которых понял только Пуаккар.

– Конечно же, нет! Я же вам сказал: он молод. Сейчас он живет у моих близких друзей в Ньюбери… По-моему, этот брак стал для него настоящим ударом. Как бы то ни было, мои друзья рассказывают, что он не выходит из дома и ни разу никому не звонил.

Манфред задумчиво погладил пальцем свой красивый нос.

– А что мистер Ганзеймер?

– В отчаянии. Никогда не видел, чтобы человек так убивался. Он от горя с ума сходит. Но, джентльмены, скажите, я могу надеяться?

Он взволнованно переводил взгляд с одного на другого, а увидев, что Манфред кивнул, просиял.

– Где остановился мистер Ганзеймер? – поинтересовался доселе молчавший Пуаккар.

– В гостинице «Гейборо».

– Еще вопрос: что он подарил невесте? – спросил Манфред.

Удивившись, посетитель ответил:

– Сто тысяч фунтов, – значительно произнес он. – У мистера Ганзеймера свои представления об институте брака. Кстати, его чек на эту сумму сейчас при мне.

– А что подарили невесте вы?

На лице лорда Гейдрю отразилось некоторое беспокойство.

– Вы на ложном пути. Наверняка Анджелу похитили не из-за денег. Шкатулку с ее бриллиантами нес Ганзеймер. У нее с собой не было ничего ценного, разве что несколько фунтов в ридикюле.

Манфред встал.

– Это все, что я хотел узнать, лорд Гейдрю. Могу вас уверить, не пройдет и суток, как ваша дочь вернется к вам.

Когда Пуаккар провел начавшего успокаиваться лорда до его машины и вернулся, Манфред уже читал колонку спортивных новостей в вечерней газете.

– Итак, что вы думаете?

– Любопытное дело. Прямо душа радуется! – Манфред отложил газету и с наслаждением потянулся. – Когда придет Леон, попросите его дождаться моего возвращения, если, конечно, у него нет каких-то срочных дел. – Тут за окном раздался скрип тормозов, и Манфред прислушался. – Вот, похоже, и он, легок на помине.

– Нет, Леон столько шума не производит, – покачал головой Пуаккар и отправился вниз, где у двери уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу очень возбужденный молодой человек.

Мистер Гарри Сидуорт был молодым человеком того склада, который особенно нравился Манфреду: подтянутый, со здоровым лицом, он был в полной мере наделен свойственной его возрасту непоследовательной импульсивностью.

– Вы мистер Манфред? – не успев зайти в комнату, заговорил он. – Я съездил домой к этому старому черту, и его секретарь посоветовал мне сюда наведаться, только, ради Бога, не говорите никому, что это он сказал!

– Вы, должно быть, мистер Сидуорт?

Юноша энергично кивнул. Беспокойное лицо, бешеный взгляд – он был слишком молод, чтобы не показать снедающее его волнение.

– Правда же, все это настолько ужасно, что… – начал он.

– Мистер Сидуорт, – мягко, но настойчиво осадил его Манфред, – вы приехали, чтобы спросить меня об Анджеле, и я могу сказать вам то же, что сказал лорду Гейдрю: я совершенно уверен, что скоро она вернется к вам живой и здоровой. Единственное, что я хотел бы у вас спросить, как давно она знакома со своим мужем?

Лицо молодого человека перекосилось.

– Ненавижу это слово, – прорычал он. – С Ганзеймером? Месяца три. Нет, он неплохой парень, я против него ничего не имею, кроме того что он увел у меня Анджелу. Старик Гейдрю решил, что это я ее выкрал, хотя я обо всем узнал, когда он сам позвонил людям, у которых я сейчас живу. Господи, первый раз со мной такое!

– А в последнее время вы с ней поддерживали связь? – спросил Манфред.

Сидуорт кивнул.

– Да. Только сегодня утром я получил от нее записку. – Голос его вмиг сделался печальным. – Она поблагодарила меня за свадебный подарок. Я подарил ей шкатулку для драгоценностей…

– Что? – вскинулся Манфред, и молодой человек от удивления даже замолчал.

– Шкатулку для драгоценностей, – наконец снова заговорил он. – Моя сестра купила себе такую с месяц назад, и Анджеле она так понравилась, что я специально для нее заказал такую же.

Манфред смотрел на молодого человека, но думал явно о чем-то своем.

– Сестра… – медленно проговорил он. – А где живет ваша сестра?

– Сестра? В Мейденхеде, – недоуменно ответил молодой человек.

Манфред взглянул на часы.

– Восемь, – сказал он. – Интересный вечерок намечается!

Едва часы пробили половину одиннадцатого, как в личном кабинете мистера Ганзеймера раздался телефонный звонок. Хозяин, который нервно расхаживал по комнате, тут же бросился к аппарату.

– Никого не хочу видеть, – послушав, произнес он. – Кто? – нахмурился Ганзеймер. – Хорошо, проведите.

Шел сильный дождь, поэтому Манфред, извинившись за мокрый плащ, стал ждать, пока ему предложат его снять, но, судя по всему, мистер Ганзеймер был слишком поглощен своими тяжкими думами, чтобы помнить еще и об обязанностях хозяина.

Это был высокий солидный мужчина, лицо его, с правильными чертами, за последние часы несколько осунулось. Рука, которой он поглаживал пепельно-серые усы, слегка дрожала.

– Гейдрю говорил, что собирается к вам обратиться… Как вы объясняете это загадочное происшествие, мистер Манфред?

– Решение у этой загадки очень простое, мистер Ганзеймер, – улыбнулся Манфред. – Искать его нужно в розовом алмазе.

– В чем? – изумленно переспросил австралиец.

– У вашей жены есть прекрасная алмазная брошь, – сказал Манфред. – Если меня точно информировали, третий камень от конца планки имеет заметный розоватый оттенок. Этот алмаз принадлежит, вернее, принадлежал радже Комитара, и на его верхней грани вырезано арабское слово, означающее «счастье».

Ганзеймер слушал его с открытым от удивления ртом.

– Какое это имеет отношение к ее исчезновению?

Манфред снова улыбнулся.

– Если такой алмаз действительно там есть, и если на нем имеется эта надпись, я могу разыскать вашу жену даже не за двадцать четыре, а за шесть часов.

Ганзеймер задумчиво пощупал подбородок.

– Это несложно проверить, – наконец сказал он. – Драгоценности моей жены находятся здесь в гостинице, в сейфе. Подождите, я сейчас принесу.

Через пять минут он вернулся с небольшой ярко-красной шкатулкой в руках. Поставив ее на стол, он открыл ее ключом, который достал из своего кармана. Подняв крышку, он извлек из шкатулки замшевую подушечку, под которой оказалась масса сверкающих драгоценностей.

– Тут такой броши нет, – порывшись в шкатулке, произнес Ганзеймер, после чего извлек из нее и стал осматривать то, что лежало на подбитом мягкой тканью дне ящичка.

Там было множество брошей и всевозможных заколок. Манфред указал на одну из них, ее тщательно осмотрели, но розового алмаза не обнаружили.

– И это все, на что вы способны как сыщик? – с нескрываемым недовольством произнес мистер Ганзеймер, закрывая шкатулку на ключ. – Я догадывался, что вся эта история слишком уж неверо…

Бах! Оконное стекло разлетелось вдребезги, и на ковер упал камень.

– Дьвол! Что это? – мистер Ганзеймер резко развернулся, потом поставил шкатулку на стол и бросился к окну. За окном проходил неширокий, но длинный балкон, который шел от одного края здания до другого.

– Наверное, кто-то с балкона бросил, – воскликнул Ганзеймер.

Звук разбитого стекла услышали и в коридоре. В номер вошли двое слуг и осмотрели повреждения, впрочем, даже не пытаясь дать какое-то объяснение этому странному происшествию.

Манфред дождался, пока растерянный жених отнес шкатулку обратно в сейф. Когда Ганзеймер вернулся, настроение у него было уже лучше.

– А я слышал о вас и ваших товарищах, – сказал он, – и знаю, что вы люди достаточно умные, иначе решил бы, что вся эта история с розовым алмазом вилами по воде писана. Может, поведаете мне, какое отношение имеет раджа не-помню-чего к исчезновению Анджелы?

Манфред задумчиво покусывал губу.

– Не хочу вас пугать, – медленно произнес он, – но вам не приходило в голову, что с вами может произойти то же самое?

И снова, уже второй раз за вечер, мистер Ганзеймер застыл от изумления.

– Что-то я вас не понимаю.

– Неудивительно, – пробормотал Манфред, протянул руку и, не сказав больше ни слова, вышел из номера, оставив его хозяина в полнейшей растерянности.

Вернувшись на Керзон-стрит, он застал там Гонзалеса, который сидел в одном мягком глубоком кресле, умостив вытянутые ноги на другом. Судя по всему, Пуаккар, вернувшийся домой раньше, уже рассказал ему о вечерних визитах, потому что Гонзалес был занят тем, что разглагольствовал о женщинах.

– Они своенравны, они непоследовательны, – с горечью говорил он. – Джордж, вы помните ту женщину в Кордове, жизнь которой мы спасли, когда на нее накинулся любовник, а потом сами едва унесли ноги, когда она в бешенстве схватилась за пистолет? Нет, определенно должен существовать закон, запрещающий женщинам иметь огнестрельное оружие. А это дело? Ведь завтра же газеты поведают душераздирающую историю о том, как невесту вырвали прямо из рук красавца жениха. Престарелые леди на Бейсуотер будут слезами обливаться, читая об этом и не подозревая ни о разбитом сердце мистера Гарри Сидуорта, ни о тех неудобствах, которые это странное и трагическое происшествие доставляет Джорджу Манфреду, Раймону Пуаккару и Леону Гонзалесу.

Манфред открыл сейф, стоящий в углу комнаты, и переложил в него что-то из своего кармана. Как обычно, Гонзалес вопросов не задавал, и никто из троицы и словом не обмолвился о розовом алмазе.

Утро следующего дня прошло без каких-либо особых событий, если не считать многословных комментариев Леона по поводу жесткости дивана в гостиной, на котором он провел ночь. Трое мужчин уже закончили обед и курили, попивая кофе, когда звонок в дверь заставил Пуаккара подняться и отправиться открывать.

– Гейдрю. С плохими новостями, – определил Джордж Манфред, когда раздались голоса.

И действительно это был лорд Гейдрю, буквально трясущийся от той вести, с которой он явился.

– Вы слышали новости? Ганзеймер исчез! Посыльный сегодня утром хотел зайти к нему в номер, но, когда на его стук никто не ответил, открыл дверь собственным ключом. Он увидел, что постель застелена… весь его багаж на месте, там, где и был, а на полу…

– Позвольте, я угадаю, – сказал Манфред и задумчиво приложил руку ко лбу. – Пустая шкатулка, разбитая вдребезги! Или, может…

Впрочем, по лицу лорда Гейдрю было видно, что первая догадка оказалась правильной.

– Как вы узнали? – поразился он. – В газетах же еще об этом не было… Господи, это ужасно!

Лорд был так взволнован, что не заметил, как Леон Гонзалес выскользнул из комнаты. Хватился он, только когда огляделся по сторонам в поисках единственного человека, которому он по каким-то загадочным причинам верил.

(«Гейдрю никогда не доверял ни вам, ни мне», – заметил впоследствии Джордж.)

– Мне совестно в этом признаваться, – улыбнулся Манфред, – но это в самом деле не более чем догадка. А шкатулка выглядела так, будто ее растоптали… И меня это не удивляет!

– Но… Но… – хотел что-то сказать ошарашенный аристократ, но тут дверь распахнулась, и он остолбенел.

В дверном проеме стояла улыбающаяся девушка, а уже в следующий миг она, счастливо смеясь, повисла у него на шее.

– Вот вам ваша Анджела, – совершенно спокойно произнес зашедший следом за ней Леон и добавил: – При всем уважении к присутствующим я ничуть не жалею, что сегодня буду спать в свой кровати. Джордж, этот диван нужно вернуть тем извергам, которые нам его продали.

Однако Джордж в эту секунду доставал из сейфа шкатулку, обтянутую красной кожей.

Прошло немало времени, прежде чем Гейдрю успокоился настолько, что смог выслушать рассказ.

– Мой друг Леон Гонзалес, – сказал Манфред, – обладает удивительной памятью на лица… Впрочем, как и мы все. Но Леон особенно одарен. Он дожидался у вокзала Ватерлоо Пуаккара, который ездил к нашему знакомому хирургу в Уинчестер с растяжением связок на ноге, чтобы отвезти его домой. Там он случайно увидел Ганзеймера с вашей дочерью и сразу же узнал его. Этот человек, так же известный как Лэнстри, Смит или Малыхин, промышляет двоеженством, и Леон довольно хорошо его знает. Задав пару вопросов носильщику, Леон узнал, нет, не личность вашей дочери, а то, что этот человек только сегодня женился. Тогда он подошел к Анджеле и сказал ей, будто ее очень хочет увидеть некий молодой человек, который дожидается у вокзала. Наверняка она решила, что этим загадочным молодым человеком был Гарри Сидуорт. Как бы то ни было, долго уговаривать ее не пришлось. Надо сказать, что, когда дружище Леон усадил ее в машину и увез, она довольно активно сопротивлялась.

– И любой, кому хоть раз приходилось вести машину, сдерживая при этом взбешенную и испуганную девушку, посочувствует мне, – вставил Леон.

– Когда они доехали до Керзон-стрит, Леон уже изложил мисс Анджеле Гейдрю все факты, имеющие отношение к этому делу, – продолжил Манфред. – Леон преследовал одну цель: задержать начало медового месяца до тех пор, пока он найдет кого-нибудь, кто опознал бы Ганзеймера. Девушка ничего не рассказывала о шкатулке с драгоценностями, но мы догадывались, что банковский чек на сто тысяч фунтов был выписан слишком поздно, чтобы идти с ним в банк сразу, и, когда выяснится, что он фальшивый, Ганзеймер будет уже за тридевять земель от Англии с той добычей, которую успел собрать. В данном случае это – фамильные драгоценности. Разумеется, проще всего было арестовать его вчера вечером. Когда накануне ваше сиятельство зашли к нам, Леон как раз был занят тем, что заканчивал расследование. Еще до его возвращения я узнал, где можно заказать дубликат шкатулки, после чего нанес с Пуаккаром визит нашему другу – двоеженцу. Пуаккар притаился на балконе и, когда услышал кодовое слово, бросил в окно камень, что дало мне возможность подменить шкатулку. Позже, надо полагать, мистер Ганзеймер открыл коробочку, увидел, что она пуста, понял, что игра проиграна, и сбежал.

– Но как вам удалось заставить его показать вам содержимое шкатулки? – спросил лорд Гейдрю.

Манфред загадочно улыбнулся. История с розовым алмазом была слишком примитивной, чтобы ее повторять.

Глава 4. Третье совпадение

Леон Гонзалес, как и многие знаменитые ученые, питал нездоровое пристрастие к коллекционированию совпадений. К тому же он искренне верил, что, если человек, утром выйдя из дому, увидит однорогую розовую корову, то в силу действия неких эзотерических законов в течение дня он обязательно столкнется с другой однорогой коровой розовой масти.

– Совпадения, дорогой Джордж, – сказал он, – это неизбежность, а не случайность.

Манфред пробормотал в ответ что-то невразумительное, поскольку был занят изучением досье некоего Вильяма Йейпа, о котором, возможно, когда-нибудь еще будет рассказано.

– Как вам, к примеру, такое совпадение. – Леона подобная реакция со стороны друга совершенно не смутила, поскольку разговор этот происходил после обеда, то есть в то время, когда он бывал наиболее добродушен и разговорчив. – Сегодня утром я поехал в Виндзор обкатать машину, и что, по-вашему, я увидел в Лэнгли? Джентльмена, сидящего прямо на улице у входа в трактир. Сей господин был совершенно пьян. Я решил, что это какой-нибудь сельский трудяга в своем лучшем выходном костюме, но внимание мое привлекло то, что на пальце у него красовалось кольцо с бриллиантом за пятьсот фунтов. Потом он рассказал мне, что ездил в Канаду и остановился в «Шато Фронтюс», это весьма недешевая гостиница, надо сказать.

Пуаккар заинтересовался.

– А совпадение?

– Если Джордж соизволит послушать… – Вздохнув, Манфред оторвался от документов. – Спасибо. Так вот, едва я начал расспрашивать подгулявшего землероба, как тут подкатывает «роллс», из которого выходит довольно импозантного вида джентльмен, и что бы вы думали? На мизинце у него тоже сверкает бриллиантовое кольцо.

– Сенсация! Напишите в газету, – произнес Джордж Манфред и снова уткнулся в досье.

– Если не дослушаете, я обижусь. Представьте себе, этот крестьянин, завидев его, вдруг вскакивает и, глядя на него ошалелыми глазами, бормочет: «Эмброуз». Верьте или нет, но лицо у него в прямом смысле стало белым как молоко. А этот Эмброуз крестьянина моего не заметил и скрылся в трактире. После этого трудяга неверными шагами поплелся восвояси, да так спешил, будто сам дьявол за ним по пятам шел… Знаете, просто удивительно, насколько голова трезвеет быстрее, чем ноги.

Я зашел в трактир и увидел Эмброуза за чашкой чая. Человек, который пьет чай в одиннадцать утра, долго жил либо в Южной Африке, либо в Австралии. В данном случае, как потом выяснилось, это была Южная Африка. В общем, это был владелец алмазного прииска, отставной военный и очень благовоспитанный человек, хоть и не слишком общительный. После того как он ушел, я отправился на поиски давешнего трудяги. Догнал я его как раз тогда, когда он входил, представьте себе, в роскошную виллу.

– И вы, как обычно, не думая о том, что для англичанина дом – понятие священное, вошли туда следом за ним.

Леон кивнул.

– Совершенно верно. Представьте себе, дорогой Джордж, загородную виллу, настолько забитую старой бесполезной мебелью, что там буквально не было места, чтобы сесть. Все пространство было загромождено какими-то атласными канапе, псевдокитайскими шкафчиками и прочим хламом. Жуткие картины маслом, настоящая мазня, но в тяжелых золоченых рамах. На страшных обоях – увеличенные фотографии. И среди всего этого две женщины в дорогих платьях, при бриллиантах, но совершенно простые, даже вульгарные, к тому же уродливые и грубые. Войдя в коридор следом за своим крестьянином, я услышал, как он сказал: «Его не убили. Он вернулся», на что одна из женщин воскликнула: «О Боже!», а вторая сказала: «Как же так, он должен быть убит, ведь он был в новогоднем списке!» Ну, а потом мне пришлось так усердно объяснять свое присутствие, что о дальнейшем выяснении обстоятельств не могло быть и речи.

Джордж Манфред, который к этому времени уже закрыл досье, прочно перевязал папку красной лентой и теперь слушал, откинувшись на спинку кресла, сказал:

– Вы, разумеется, запомнили номер машины Эмброуза?

Леон кивнул.

– И, вы говорите, на нем было бриллиантовое кольцо?

– Женское. На мизинце. Ничего особенного, такое колечко могла бы носить обычная девушка.

Пуаккар усмехнулся:

– Теперь нам остается сесть и дождаться третьего совпадения, ибо оно неизбежно.

Через несколько минут Леон уже шел по направлению к Флит-стрит, по единственной причине: любопытство его было поистине безграничным. Два часа он просидел в редакции одной газеты, где его прекрасно знали, изучал списки убитых и раненных на войне в новогодние дни за последние четыре года. Искал он упоминание о человеке по имени Эмброуз.

– Трое благочестивых, – жизнерадостно сказал комиссар столичной полиции, – сейчас считаются людьми настолько уважаемыми, что находятся под охраной полиции.

Необходимо учесть, что сказано это было сразу после обеда, когда даже комиссар столичной полиции становится чуточку добродушнее, особенно когда принимает гостей у себя дома в роскошном особняке в Белгрейвии[54]. Следует заметить, что вечером того дня одного из этой знаменитой организации видели рядом с домом полковника Йенфорда.

– Странные черти! Хотелось бы мне знать, чего ради им вздумалось следить за этим местом. Если бы я знал, что он там, я бы предложил ему войти.

Леди Ирэн Бельвинн взглянула на один из портретов, украшавших стены. Со стороны казалось, ей было не очень интересно слушать о трех благочестивых, и все же она внимательно прислушивалась и старалась запомнить каждое произнесенное полковником Йенфордом слово.

Прекрасная женщина, тридцати пяти лет, вдова члена кабинета министров, она могла рассчитывать на особое к себе отношение. Муж ее был мультимиллионером, и все свое состояние он оставил ей. Уверенное и спокойное лицо, кожа гладкая, как шелк, уверенная осанка свидетельствовали о том, что жила она размеренной, беззаботной жизнью…

– Я о них мало что знаю. Чем они занимаются? – спросила она негромким голосом. – Они сыщики? Кем они были раньше, мне, разумеется, известно.

Кому не известно, кем было это безжалостное трио в те дни, когда весь мир ополчился против них, когда за их угрозами следовала неминуемая смерть, когда каждый законопреступник, на которого они обратили внимание, дрожал от одного их имени.

– Сейчас они достаточно безопасны, – пояснил кто-то из присутствующих. – Сегодня их «штучки» не прошли бы, верно, Йенфорд?

Полковник не был в этом так уж уверен.

– Как странно, – пробормотала леди Ирэн. – А я о них и не подумала.

Она была настолько погружена в свои мысли, что не заметила, как произнесла это вслух.

– А почему вы должны были о них думать? – изумился Йенфорд.

Она вздрогнула и заговорила о другом.

Когда она в полночь вернулась домой в свою прекрасную квартиру на Пиккадилли, все слуги, кроме горничной, спали. Услышав, как в замке поворачивается ключ, служанка выбежала в холл, и леди Ирэн Бельвинн, увидев ее, поняла: что-то произошло.

– Она ждет с девяти часов, миледи, – тихо сказала девушка.

Ирэн кивнула.

– Где она?

– Я отвела ее в кабинет, сударыня.

Вручив плащ служанке, женщина прошла по широкому коридору и открыла дверь в библиотеку. Сидевшая на кожаном диване женщина, увидев блистательную хозяйку дома, неловко поднялась. У гостьи было вытянутое, не очень чистое лицо, рот с трогательно поникшими уголками и дешевое платье. Но из-под опущенных век смотрели хитрые, недобрые глаза, и, хоть говорила она робко, в голосе ее можно было уловить угрозу.

– Сегодня ему снова очень плохо, миледи, – сказала она. – Нам пришлось оставить все дела, чтобы удерживать его в постели. Он все порывался прийти сюда, потом, правда, говорил, что бредил. Врач считает, что нам нужно отправить его… – тут глаза ее на миг устремились на хозяйку и снова опустились, – в Южную Африку.

– В прошлый раз была Канада, – ровным голосом произнесла Ирэн. – Та поездка обошлась очень недешево, миссис Деннис.

Женщина пробормотала что-то неразборчивое и нервно потерла руки.

– Поверьте, меня все это ужасно волнует, я же ему тетя, но у меня нет пяти тысяч фунтов, чтобы отвезти его в Южную Африку…

Пять тысяч фунтов! Ирэн была ошеломлена подобным требованием. Поездка в Канаду обошлась ей в три тысячи, хотя изначально просили одну.

– Я хочу сама на него посмотреть, – полным решимости голосом неожиданно воскликнула она.

Гостья бросила на нее быстрый хитрый взгляд.

– Миледи, я не позволю вам приходить к нему одной. Я бы сказала, приходите с мужем, но знаю, что его уже нет. Не хочу я брать на себя ответственность. Поверьте, не хочу. Поэтому и не рассказываю вам, где мы живем, чтобы не вводить вас в искушение, миледи. Не знаю, чего ему хочется больше, видеть вас или перерезать вам горло!

Гримаса презрения исказила прекрасное лицо.

– Меня это не так уж сильно пугает, – спокойно произнесла Ирэн. – Вы хотите пять тысяч? Когда вы отплываете?

– В следующую субботу, миледи, – тут же отозвалась женщина. – И Джим говорит, что вы должны заплатить наличными.

– Хорошо, – кивнула Ирэн. – Только вы не приходите сюда, если я сама за вами не пошлю.

– Где мне забрать деньги, миледи?

– Здесь. Завтра в полдень. И, пожалуйста, приведите себя в порядок, когда будете идти ко мне в следующий раз.

Женщина усмехнулась.

– Куда уж мне, миледи! Нет у меня такого лица и таких платьев, как у вас, – в голосе ее послышалась насмешка. – Все, что я зарабатываю, до последнего пенни, уходит на бедного Джима. Жизнь ему хочу спасти! Хотя, если рассудить, он мог бы иметь миллионы.

Леди Ирэн подошла к двери, открыла ее и дождалась, пока горничная выпроводит неприятную посетительницу.

– Откройте окна и проветрите комнату, – приказала Ирэн, после чего поднялась к себе и, сев за туалетный столик, стала задумчиво разглядывать свое отражение в зеркале.

Через какое-то время она вдруг поднялась и быстро подошла к телефону. Но, подняв трубку, вспомнила, что не знает номера. Порывшись в справочнике, она нашла то, что искала. Контора сыскного агентства «Треугольник» располагалась на Керзон-стрит. «Но там все уже наверняка спят», – подумала она. Хотя, даже если бы члены этого удивительного союза не спали, будет ли им интересно слушать ее в столь поздний час?

Ей сразу же ответили. Сперва она услышала характерный дребезжащий звук поднимаемой трубки, потом отчетливый звук играющей гитары, и настороженный голос поинтересовался, кто говорит.

– Леди Ирэн Бельвинн, – представилась она. – Вы меня не знаете, но…

– Я прекрасно вас знаю, леди Ирэн, – она буквально почувствовала, что ее невидимый собеседник улыбнулся. – Сегодня вы обедали у полковника Йенфорда и вышли от него без двенадцати двенадцать. Своему шоферу вы велели ехать в сторону Гайд-парка…

Гитара умолкла, какой-то отдаленный голос произнес: «Послушайте, послушайте: Леон Шерлока Холмса из себя строит!» – И в трубке раздался отдаленный смех. Она не смогла сдержать улыбку.

– Вы хотите со мной встретиться? – Выходит, с ней разговаривал Леон Гонзалес.

– Да, вот только когда? – спросила она.

– Сейчас. Я приеду немедленно, если у вас серьезные неприятности… А мне кажется, что так и есть.

Леди Ирэн колебалась. Но решение было принято, поэтому она твердо произнесла:

– Прекрасно. Так вы приедете? Я жду вас.

Она до того разволновалась, что тут же повесила трубку, хотя он что-то сказал в ответ.

Ровно через пять минут служанка открыла дверь подтянутому симпатичному мужчине. Он был в темном костюме и так напоминал Ирэн одного знакомого судью канцлерского отделения, что она даже несколько удивилась. Ее приветствие было скованным: после телефонного разговора прошло слишком мало времени, и она еще не успела решить, что скажет ему и с чего лучше начать.

В библиотеке, где чуткий нос Ирэн Бельвинн все еще улавливал неприятный затхлый запах, оставленный ее поздней неопрятной посетительницей, мужчина выслушал ее признание с бесстрастным видом.

– Я была так молода… Это единственное, что меня оправдывает. А он был таким красивым, таким привлекательным молодым человеком. К тому же шофер – это ведь не слуга… Я имею в виду, с шофером можно быть близкими друзьями, не то что с… остальными слугами.

Он кивнул.

– Я не знаю, что на меня нашло. Называйте это глупостью, гадостью, как хотите, но, когда отец уволил его, я думала, что мое сердце не выдержит.

– Ваш отец знал? – деловито поинтересовался Гонзалес.

Она покачала головой.

– Нет. Отец был очень несдержанным человеком и прогнал Джима за какой-то другой проступок. На этом все кончилось. Я получила одно письмо и после не слышала о нем до того дня, пока года через два-три после свадьбы не пришло письмо от этой женщины. Она писала, что ее племянник болен туберкулезом и ей известно о том… что мы дружили.

Тут она увидела, что мужчина улыбнулся, и поначалу это ее задело.

– Пока что вы рассказали лишь то, о чем я и так догадывался, – сказал он, удивив ее еще больше.

– Догадывались? Но вы же не могли знать…

Он довольно бесцеремонно перебил ее:

– Ваш брак был счастливым, леди Ирэн? Простите за столь откровенный вопрос.

Она ответила не сразу.

– Да, я была всем довольна. Муж был почти на тридцать лет старше меня… А почему вы спрашиваете?

Леон снова улыбнулся.

– Я ужасно сентиментален. Поверьте, для того, кто считает себя ученым, это крайне необычное признание. Я обожаю любовные истории – и книжные, и те, что случаются в жизни. Этот Джим не был неприятным человеком?

– Нет, – она покачала головой и просто добавила: – Я любила его… И до сих пор люблю. Это самое ужасное. Вы не представляете, каково осознавать, как он лежит больной, а вокруг него вертится эта его жуткая тетушка…

– Домовладелица, – хладнокровно уточнил Леон. – У него нет родственников.

Вскочив, она изумленно уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Что вам известно?

Он повел рукой, и этот жест произвел удивительное, почти гипнотическое воздействие: женщина сразу успокоилась.

– Сегодня вечером я побывал в доме полковника Йенфорда. Я узнал, что вы были среди его гостей, и мне нужно было увидеть ваш рот. Прошу меня простить, если я изъясняюсь не совсем понятно, но я сужу о женщинах по форме их рта. Это самый верный способ. К слову, именно поэтому я знаю точное время, когда вы уехали.

Ирэн Бельвинн слушала его, сдвинув брови.

– Не понимаю, мистер Гонзалес, – заговорила она, – какое отношение имеет мой рот к этому делу?

Он медленно кивнул.

– Если бы у вас был рот определенной формы, я бы не заинтересовался вашей историей, но когда я вас увидел…

Она молча смотрела на него, ожидая продолжения, поэтому Гонзалес заговорил снова:

– Джеймса Эмброуза Клайна вы можете навестить в гостинице «Пиккадилли». Кольцо, которое вы ему подарили, он носит на мизинце, и ваша фотография – единственная в его номере.

Он потянулся и успокаивающе похлопал ее по руке, когда она, побелев как мел и дрожа всем телом, рухнула в кресло.

– Он очень богат, очень красив и… очень глуп, иначе давно бы наведался к вам.

Перед нарядной виллой в деревне Лэнгли остановился автомобиль, и из него вышла бедно одетая женщина. Дверь ей открыл коренастый мужчина. Вместе они прошли по заставленному мебелью коридору. На лице миссис Деннис играла довольная улыбка.

– Все в порядке, она согласилась, – сказала она, сбрасывая старое пальто.

Грубоватого вида мужчина с бриллиантовым кольцом повернулся к своей второй сестре.

– В Канаду плывем, как только получим деньги, – сказал он. – Надоело вечно дрожать от страха, как заяц. Хватит с меня и того, что я натерпелся во вторник. Почему ты так поздно, Мария?

– Шина лопнула на Грейт-уэст-роуд, – сказала она, потирая протянутые к камину руки. – Что ты так беспокоишься, Сол? Мы ведь не сделали ничего плохого. Мы же не угрожали ей. Вот это было бы преступлением. А так мы просто просим ее помочь бедному больному парню, что тут преступного?

Обсуждение этого вопроса затянулось на час, и прервал его стук в дверь. Посмотреть, «кого там принесло», отправился мужчина…

– Если не войду я, войдет полиция, – с приятной улыбкой на устах произнес Леон Гонзалес. – Завтра утром будет выписан ордер, и вас задержат по обвинению в заговоре с целью мошенничества.

Уже через несколько секунд он допрашивал дрожащих обитателей виллы…

На Керзон-стрит он вернулся на следующий день чуть свет, но Пуаккар и Джордж Манфред ждали его.

– Исключительно необычный случай, – просматривая свои записи, произнес Леон. – Наш Эмброуз, человек образованный, заводит роман с дочерью графа Карслейка. Он теряет работу… Из-за любви к девушке решает прекратить с ней общение. Записывается в армию и, перед тем как уехать из страны, пишет своей домовладелице, просит ее найти запечатанный конверт, в котором хранятся письма от Ирэн, и сжечь их. К тому времени, когда к ней попадают его распоряжения, приходит сообщение, что он убит. Миссис Деннис, любопытная, как всякая домохозяйка, вскрывает конверт и узнает достаточно, чтобы шантажировать эту несчастную девушку. Но Эмброуз не погиб… Его по ранению увольняют из армии, и он, приняв приглашение одного из сослуживцев родом из Южной Африки, отправляется на мыс Доброй Надежды, где зарабатывает состояние. Тем временем Деннисы богатели. Понадеявшись на то, что до Ирэн известие о смерти возлюбленного не дошло, они все обставили так, будто Джим (как они его называли) очень болен. Это вместе с угрозой рассказать обо всем ее мужу, позволило им выманить у нее почти двести тысяч фунтов.

– Как мы поступим с ними? – спросил Пуаккар.

Леон что-то вытащил из кармана. В руке его блеснуло бриллиантовое кольцо.

– Я взял это в качестве платы за совет, – сказал он.

Джордж улыбнулся.

– Что же вы им посоветовали, Леон?

– Убраться из страны, пока их не нашел Эмброуз, – ответил Леон.

Глава 5. Загадка Слейна

Убийство Бернарда Слейна было одной из тех загадок, которые приводят в восторг прессу и доставляют массу хлопот полиции. Мистер Слейн был богатым биржевым маклером, холостяком и считался вполне положительным человеком. Отобедав в клубе на Пэлл-Мэлл, он взял такси (его машина стояла в гараже на ремонте) и велел водителю ехать к Альберт-пэлэс-мэншнс, где он снимал апартаменты. Когда мистер Слейн приехал на место, портье многоэтажного жилого дома поднимался в лифте на шестой этаж.

Первый повод для подозрений возник, когда портье спустился вниз и увидел в фойе таксиста.

– Я только что привез сюда джентльмена, – сказал таксист, – мистера Слейна, который в пятом номере живет. У него мелких денег при себе не оказалось, и он сказал, что сходит к себе и принесет.

Это прозвучало вполне правдоподобно, потому что Слейн жил на втором этаже и неизменно пользовался лестницей. Портье и таксист поговорили еще пять минут, после чего портье решил сам сходить наверх и принести деньги за проезд.

Альберт-пэлэс-мэншнс отличается от остальных многоквартирных домов тем, что здесь на втором, самом дорогом этаже располагается лишь одна квартира, четырехкомнатная, которую и занимал Слейн.

Через верхнюю фрамугу двери пробивался свет, но это ни о чем не говорило, поскольку он горел весь вечер. Портье позвонил, подождал, потом позвонил еще раз, постучал, но ответа так и не последовало. Тогда он вернулся к водителю.

– Наверное, он заснул. Как он себя чувствовал? – спросил портье.

Он имел в виду, был ли маклер трезв. Дело в том, что Слейн пил и не раз возвращался домой в таком состоянии, что ночному портье приходилось вести его на второй этаж и укладывать в постель.

Водитель, фамилия которого была Рейнольдс, подтвердил, что его пассажир был слегка что называется навеселе, после чего портье снова попытался добиться из номера Слейна ответа, а когда и эта попытка не увенчалась успехом, заплатил таксисту из собственного кармана четыре шиллинга и шесть пенсов.

Портье не покидал своего рабочего места до утра и еще несколько раз поднимался и спускался на лифте, однако через открытую сетку шахты лифта все время держал в поле зрения дверь в седьмой номер. Это позволило ему в дальнейшем утверждать, что в ту ночь мистера Слейна он не видел и что покинуть здание незамеченным тот не мог.

В половине шестого утра полицейский, патрулирующий Грин-парк, увидел на садовой скамейке мужчину, застывшего в неестественной позе. Одет он был в смокинг и выглядел так подозрительно, что патрульный перешагнул через решетку и прошел по газону, отделяющему дорожку от скамейки, наполовину прикрытой кустом рододендрона. Приблизившись к сидящему, полицейский понял, что его страхи оправдались. Мужчина был мертв. Судя по следам на теле, его забили на смерть каким-то тупым предметом. Осмотр карманов позволил установить личность убитого – это был Бернард Слейн.

Рядом с этим местом в решетчатом заборе имелась калитка, ведущая на улицу Малл. Замок на ней был взломан. На место происшествия немедленно прибыл инспектор из Скотленд-Ярда. Был допрошен портье из Альберт-пэлэс-мэншнс, разыскали и таксиста Рейнольдса – в двенадцать часов он уже давал показания в Скотленд-Ярде, однако и он не смог пролить свет на эту загадку.

Рейнольдс был уважаемым человеком, в полицейской картотеке не значился, будучи вдовцом, проживал один в квартире над гаражом на Бейкер-стрит возле Дорсет-сквер.

– Очень необычное преступление, – произнес Леон Гонзалес, который сидел за обеденным столом, подперев голову обеими руками.

– Почему необычное? – спросил Джордж.

Леон как будто не услышал вопроса. Он продолжал читать, по привычке беззвучно шевеля губами, внимательно поглощая строчку за строчкой. Через какое-то время он откинулся на спинку стула и потер глаза.

– Необычным его делает гостиничный счет, найденный в кармане трупа, – сказал он.

Он отчеркнул ногтем параграф в газетной статье и подтолкнул ее Манфреду. Тот прочитал вслух:

– «В правом кармане убитого полиция обнаружила залитый кровью лист бумаги, который оказался счетом пятилетней давности за гостиничные услуги на 7500 франков, выписанным в остендском[55] отеле «Плаж» на имя мистера и миссис Уилбрем».

Манфред вернул газету Леону и спросил:

– Загадка в том, почему подвыпивший человек вышел из своей квартиры и вернулся в Грин-парк, хотя это достаточно далеко от Альберт-пэлэс-мэншнс?

Леон, задумчиво рассматривавший стенку напротив, медленно покачал головой, а потом по своему обыкновению начал издалека:

– Можно многое сказать о законе, запрещающем разглашать определенные подробности бракоразводных процессов, – сказал он. – Но я думаю, что, если дело дойдет до суда, обстоятельства визита мистера и миссис Уилбрем в «Плаж» вполне могут быть оглашены.

– Вы подозреваете убийство из мести?

Однако Леон лишь пожал плечами и сменил тему разговора. Джордж Манфред как-то сказал, что разум Леона ему напоминает идеальную картотеку, в которой вся хранящаяся информация разложена по полочкам в образцовом порядке и находится всегда под рукой, и что знакомство с ним он считает огромной удачей. И в самом деле, Леон почти никогда не обращался к своим толстым записным книжкам и архивам, которые собирал всю жизнь и которые пылились в специально отведенной для них маленькой комнате в доме на Керзон-стрит.

У знаменитой троицы был один прекрасный знакомый, инспектор Мэдоуз из Скотленд-Ярда, имевший привычку выкуривать трубку, даже несколько трубок всякий раз, когда наведывался к ним в гости. Зашел он к ним и в тот вечер и с готовностью принялся обсуждать загадку Слейна.

– Слейн был тот еще проходимец, – сказал он. – Судя по уликам, которые нашлись у него дома, этого человека, пожалуй, меньше всех в Лондоне можно было считать холостяком, если бы что-то около двух дюжин женщин заявили свои права! Кстати, мы отследили мистера и миссис Уилбрем. Естественно, Уилбрем – это сам Слейн. Установить личность леди оказалось не так-то просто. Думаю, это была одна из его временных подруг.

– Но единственная, на которой он хотел жениться, – вставил Гонзалес.

– Откуда вам это известно? – удивился сыщик.

Леон усмехнулся.

– Этот гостиничный счет был нужен для того, чтобы послать его в качестве доказательства их связи ее мужу. Мужу, который не хотел с ней расставаться либо потому, что слишком ее любил и готов был многое ей простить, либо потому, что был католиком и не мог с ней развестись. Но лучше скажите мне, – он подался вперед и заглянул детективу прямо в глаза, – когда такси остановилось у двери Альберт-пэлэс-мэншнс, Слейн сразу вышел из машины? Держу пари, что нет.

– Вы что, уже начали заниматься этим делом? – подозрительно спросил инспектор. – Нет, он какое-то время посидел в машине. Таксист, человек тактичный, подумал, что будет лучше дождаться, пока люди в вестибюле зайдут в лифт, его видно с улицы.

– Вот именно! Это было решение водителя или Слейна?

– Водителя, – ответил Мэдоуз. – Слейн уже почти спал, когда таксист вытащил его из машины.

– Еще вопрос: после того как портье довез тех людей до шестого этажа, он поехал вниз сразу?

Инспектор покачал головой.

– Нет, он на какое-то время задержался там: поговорил с жильцами. Он говорит, что услышал, как Слейн хлопнул дверью, и, кстати, только по этому определил, что в дом кто-то вошел.

Леон с довольной улыбкой откинулся на спинку стула.

– Что думаете, Раймон? – Он повернулся к угрюмому Пуаккару.

– А вы что думаете? – откликнулся тот.

Мэдоуз недоуменно посмотрел на Пуаккара, потом на Гонзалеса.

– Вы можете объяснить, почему Слейн снова вышел из дома?

– Он не выходил из дома, – одновременно произнесли двое.

Мэдоуз поймал чуть насмешливый взгляд Джорджа Манфреда.

– Они вас нарочно запутывают, Мэдоуз. Тем не менее это правда. Он действительно не выходил из дома. – Манфред встал и потянулся. – Я иду спать. И могу поставить пятьдесят фунтов, что Леон завтра найдет убийцу, хотя не стану утверждать, что он передаст его в руки Скотленд-Ярда.

Утром в восемь часов, когда Рейнольдс, водитель такси, с сигаретой в зубах оканчивал осмотр машины перед выездом, в гараж вошел Леон Гонзалес.

Рейнольдсу было около сорока, это был спокойный и приятный на вид мужчина с негромким голосом и располагающими манерами.

– Вы тоже сыщик? – грустно улыбаясь, спросил он. – Я ответил уже, по-моему, на все глупые вопросы, которые мне задавали.

– Это ваша машина? – Леон мотнул головой на сияющий автомобиль.

– Моя, – ответил водитель. – Извоз на такси не такая уж золотая жила, как кое-кто думает. А если уж случится вляпаться в такую историю, доход падает, считай, наполовину.

Леон коротко представился.

– Агентство «Треугольник». Как же, как же. Слыхал. Вы ведь те самые «Четверо благочестивых», верно? Господи, неужели Скотленд-Ярд на вас это дело переложил?

– Я занимаюсь этим делом ради удовольствия, – сказал Леон, отвечая улыбкой на улыбку. – У меня еще осталась парочка вопросов, и я подумал, что вы, возможно, не откажетесь рассказать мне кое-что такое, о чем полиции, похоже, не известно.

Поколебавшись, таксист предложил подняться в его комнату и пошел вверх по узким ступенькам.

Комната была на удивление хорошо обставлена. Леон заметил даже парочку старинных предметов мебели, которые наверняка стоили очень недешево. На раскладном столе посреди комнаты лежал портфель, рядом на полу стоял чемодан. Водитель, должно быть, заметил, что Леон рассматривает их, и поспешил объяснить:

– Это вещи моего клиента. Мне нужно отвезти их на вокзал.

С того места, где стоял Леон, были видны прилепленные к ним ярлыки, на которых значилось: «Тетли. Камеры хранения. До востребования», но он ничего не сказал, зато хозяина квартиры наблюдательность гостя явно обеспокоила, поскольку тон его сменился.

– Послушайте, мистер Гонзалез. Я – занятой человек, поэтому боюсь, что не смогу уделить вам много времени. О чем вы хотели меня спросить?

– В первую очередь меня интересует следующее: в тот день, когда вы подвозили Слейна к его дому, у вас было много работы?

– Довольно много, – ответил водитель. – Я уже сообщил полиции, куда в тот день ездил и сколько заработал, включая и поездку в больницу. Но я думаю, вы об этом знаете.

– О какой больнице идет речь?

Рейнольдс колебался.

– Я не хочу, чтобы вы подумали, будто я похваляюсь. Любой бы на моем месте так поступил. На Бейкер-стрит женщину сбил автобус. Я подобрал ее и отвез в больницу.

– Она сильно пострадала?

– Она умерла, – резко ответил он.

Леон посмотрел на него задумчиво. И снова глаза его обратились к чемодану.

– Благодарю вас, – сказал он. – Не могли бы вы заехать сегодня на Керзон-стрит в девять часов? Вот мой адрес. – Он достал из кармана визитную карточку.

– Зачем? – в голосе водителя послышался вызов.

– Я хочу задать вам пару вопросов, и, думаю, вы будете рады на них ответить, – пояснил Гонзалес.

Леон сел в автомобиль, припаркованный рядом с гаражом. Большая машина рванула с места в направлении Уолмер-стрит. В больнице, расположенной на этой улице, он услышал лишь то, что и ожидал услышать, после чего вернулся на Керзон-стрит и был молчалив и задумчив.

Вечером в девять часов приехал Рейнольдс, и примерно час они разговаривали, запершись в маленькой комнате на первом этаже. К счастью, в тот день Мэдоуз решил не заходить к ним. Лишь спустя неделю он появился с новостью, которая, похоже, удивила только его одного.

– Странная штука… Водитель, подвозивший Слейна, исчез. Продал свою машину и скрылся в неизвестном направлении. Хотя с самого начала никому и в голову не приходило его подозревать. На его причастность к убийству ничто не указывает, иначе я бы давно получил на него ордер.

Манфред вежливо согласился. Пуаккар явно думал о чем-то своем. Леон Гонзалес зевнул, откровенно давая понять, как надоели ему все эти загадки.

– Удивительно, – сказал Гонзалес, когда наконец прервал свое молчание, – что полиции даже не пришло в голову навести справки о жизни Слейна в Тетли. Он прожил там несколько лет в собственном большом доме. Они бы наверняка узнали и о молодом докторе Грейне, его красавице жене, которая сбежала от него. Она и Слейн исчезли из Тетли одновременно, Слейн был страстно влюблен в нее и готов был жениться. Но дело в том, что Слейн относился к тем людям, у которых страстная любовь продолжается месяца три, не больше, и если брак не заключался сразу, у бедной девушки почти не оставалось шансов стать его женой.

Доктор готов был принять обратно свою блудную жену, но она отказалась возвращаться и исчезла из его жизни. Он бросил практику, переехал в Лондон, вложил все свои сбережения в небольшой автопарк, разорился (что происходит со всеми владельцами автопарков, если их не поддерживает мощный капитал), и, когда перед ним встал вопрос возвращаться ли к медицинской практике и попытаться возродить то, что он потерял за все те годы, пока старался забыть жену, он предпочел заняться делом, показавшимся ему менее хлопотным: стал водителем такси. Я знаю еще одного человека, который, попав в подобную ситуацию, поступил точно так же, я как-нибудь расскажу вам о нем.

Свою жену он больше не видел, а вот со Слейном встречался довольно часто. Рейнольдс, или Грейн, как я буду называть его, сбрил усы и изменил внешность, поэтому Слейн не узнавал его. Для Грейна стало навязчивой идеей следить повсюду за своим врагом, узнавать, где он бывает, изучать его привычки. Среди прочего он узнал и о привычке Слейна, которая в конечном итоге привела его к смерти. Грейн выяснил, что Слейн по средам обедает в клубе «Реал» на Пэлл-Мэлл и в эти дни уходит оттуда в половине двенадцатого.

Впрочем, он никак не использовал эти сведения и не собирался этого делать до дня убийства. Он ехал куда-то в северо-западный район города по своим делам, когда на его глазах автобус сбил женщину. Он сам чуть не переехал распростертое на дороге тело. Остановившись, он выскочил из машины и, когда стал поднимать ее и взглянул на изможденное лицо, к своему ужасу узнал в ней жену. Он положил ее в свою машину и помчался полным ходом в ближайшую больницу. В приемной, где они дожидались хирурга, женщина в полубреду из последних сил поведала ему историю своего падения… Умерла она еще до того, как ее положили на операционный стол. Как определил хирург, перед смертью она не мучилась.

Все это было мне известно до того, как я приехал в больницу и узнал, что кто-то решил, что она должна быть погребена в Тетли, и распорядился провести торжественную церемонию перезахоронения. Мне все стало понятно, как только я увидел чемодан Грейна. Из больницы он вышел, обезумев от ярости. Был проливной дождь. Он сел в машину и поехал на Пэлл-Мэлл. Там ему повезло, потому что, как только он подъехал к клубу, оттуда вышел Слейн, которому нужно было на такси возвращаться домой.

Под предлогом, что у него лопнула шина, Грейн остановился на Малл, взломал замок одной из калиток, ведущих в парк, и, дождавшись, пока рядом никого не будет, затащил пьяного пассажира в сад и усадил на скамейку… Слейн мигом протрезвел, когда понял, кто перед ним стоит. Грейн клянется, что оставлял ему шанс остаться в живых, но Слейн наставил на него пистолет, и ему пришлось убить его, защищая собственную жизнь. Я не знаю, правда это или нет.

После того, что произошло в парке, он не потерял самообладания. Никем не замеченный, он сел в свою машину, подъехал к Альберт-пэлэс-мэншнс, дождался, пока лифт поднимется вверх, и зашел в здание. У Слейна он взял связку ключей и по дороге выбрал, какой из них может открыть дверь его номера. Вначале он собирался обыскать его апартаменты и найти все, что могло указывать на связь этого человека с его женой. Он даже успел открыть дверь, но вдруг услышал, как портье наверху пожелал кому-то спокойной ночи, зашел в лифт и поехал вниз. Пришлось ему дверь захлопнуть и спешно спуститься на первый этаж, где он и столкнулся с портье, выходящим из лифта.

– В полицию мы этого сообщать не будем, правда? – серьезно произнес Манфред.

Сидевший на противоположном конце стола Пуаккар разразился громким хохотом.

– История до того скла́дная, что полиция все равно в нее не поверит, – отдышавшись, сказал он.

Глава 6. Чек с пометкой

Человек, ворвавшийся в маленький дом на Керзон-стрит, был взбешен, его испепеляло желание выплеснуть накипевшую обиду на своего бывшего работодателя. Его настроение усугублялось и личной неприязнью, которую он питал к мистеру Дженсу, дворецкому.

– Мистер Сторн взял меня вторым лакеем, и поначалу это казалось мне хорошим местом, хотя я и не сошелся с остальными слугами. Но скажите, если человек случайно обронил какое-то одно слово на арабском и его за это вышвыривают на улицу, это справедливо? Скажите, справедливо?

– На арабском? – удивился Леон Гонзалес. – Вы говорите по-арабски?

Тенли, так звали уволенного лакея, ухмыльнулся.

– Знаю десяток слов: я служил в Египте после войны, ну и нахватался там. Я натирал в зале серебряный поднос и случайно сказал по-арабски: «Хорошо». И тут же услышал за спиной у себя голос мистера Сторна: «Убирайтесь вон!» Не успел я опомниться, как мне выплатили месячное жалование и выставили на улицу.

Гонзалес кивнул.

– Очень интересная история, – сказал он. – Но что привело вас к нам?

Сколько раз он задавал этот вопрос самым разным людям, которые приходили в дом под знаком треугольника со своими невзгодами!

– А то, что тут загадка имеется, – туманно ответил посетитель. Возможно, он уже немного успокоился и теперь чувствовал себя несколько неуютно. – Почему меня уволили за арабское слово? Что означает эта картинка в личном кабинете Сторна?.. Там изображено повешение.

Сидевший в кресле Леон удивленно выпрямился.

– Повешение? Любопытно!

– Это фотография. Вообще-то ее не видно, потому что она в потайной нише стоит, но однажды я вошел в его кабинет, когда он, видать, нишу эту забыл закрыть… Там изображены трое повешенных на чем-то вроде виселицы, и вокруг – целая толпа турок на них смотрит. Довольно необычно джентльмену такую фотографию в доме держать.

Леон какое-то время молчал.

– Я не знаю, чем вы могли его обидеть. И это в самом деле довольно странно. Но могу ли я помочь вам?

Выходило, что нет. Тенли, смущаясь и робея, ушел, а Леон рассказал о случившемся своим партнерам.

– Все, что я узнал о Сторне, это то, что он ужасно скуп, живет в доме на Парк-лейн с очень небольшим штатом слуг и платит им сущие гроши. Родом из Армении и свои деньги заработал на нефтяных месторождениях, которыми завладел при весьма сомнительных обстоятельствах. Что же касается трех повешенных, это, конечно же, отвратительно, но ведь бывает и хуже. В домах богачей я видел такие фотографии, от которых у вас, дорогой Пуаккар, волосы встали бы дыбом. Во всяком случае, в нездоровом интересе миллионера к турецким казням нет ничего сверхъестественного.

– Ну да, конечно, – сказал Манфред, – если бы я был армянином, у меня весь дом был бы увешан ими!

На том и закончилось дело о подозрительном миллионере, недоплачивающем своим слугам.

В начале апреля на глаза Леону попалась газетная заметка о том, что мистер Сторн отправился в Египет на короткий отдых.

С какой стороны ни посмотри, Фердинанд Сторн был человеком, с которым хочется свести знакомство. Он был очень богат; длинный прямой нос, смуглая кожа, темные глаза и волосы делали его привлекательным внешне; с теми людьми, с которыми он встречался в домашней обстановке (а таких было совсем немного), он мог с одинаковой легкостью обсуждать как искусство, так и финансы. Насколько было известно, врагов он не имел. Жил Сторн в Берсон-хаус на Парк-лейн; этот небольшой симпатичный особнячок он купил у его бывшего владельца, лорда Берсона, за сто пятьдесят тысяч фунтов. Большую часть времени он проводил либо там, либо в Фелфрай-парк, своем прекрасном загородном поместье в Суссексе. Конторы «Персидско-Восточного Нефтяного треста», возглавляемого Сторном, располагались в великолепном здании на Мургейт-стрит, где его обычно и можно было найти между десятью часами утра и тремя часами дня.

Этот трест, несмотря на свое название, был полностью подчинен одному человеку и занимался также банковскими делами. Большая часть акций принадлежала Сторну. Поговаривали, что он зарабатывал около четверти миллиона в год. Был холостяком, почти не имел друзей.

Спустя примерно месяц с того дня, когда Леон прочитал эту новость, большой автомобиль остановился у входа в «Дом с треугольником». Из него вышел плотный невысокий преуспевающего вида мужчина и позвонил в дверь. Леон видел этого человека впервые. Посетитель долго не решался заговорить о цели своего визита, запинался и мямлил, пока наконец Леон, теряя терпение, не спросил его напрямую, кто он, и что ему нужно.

– Хорошо, я скажу, мистер Гонзалес, – произнес толстяк. – Я – главный управляющий «Персидско-Восточного Нефтяного…»

– Компании Сторна? – воскликнул Леон с пробуждающимся интересом.

– Компании Сторна. Мне, наверное, нужно было обратиться в полицию со своими подозрениями, но один мой знакомый питает такое безграничное доверие к вам лично и к тому агентству, которое он называет «Трое благочестивых», что я решил сперва повидаться с вами.

– Дело касается мистера Сторна? – поинтересовался Леон.

Джентльмен, оказавшийся мистером Хьюбертом Греем, управляющим директором треста, кивнул.

– Видите ли, мистер Гонзалес, я оказался в весьма щекотливом положении. Мистер Сторн – человек очень непростой в обращении, и я лишусь работы, если выставлю его в дурном свете.

– Он ведь сейчас за границей, не так ли? – спросил Леон.

– За границей, – вздохнув, подтвердил посетитель. – И, надо сказать, страну он покинул совершенно неожиданно. Вернее, неожиданно для своих сотрудников. На тот день было назначено важное заседание членов правления, требующее его присутствия, но утром я получил от него письмо, в котором говорилось, что ему необходимо уехать в Египет по делу, касающемуся его чести. Он просил меня не связываться с ним и даже скрывать, что он покинул Лондон, но, к сожалению, один из моих клерков по глупости проговорился какому-то наведавшемуся к нам репортеру о том, что мистер Сторн уехал.

Через неделю после отъезда из гостиницы в Риме он прислал нам письмо, в которое был вложен чек на восемьдесят три тысячи фунтов с указанием оплатить его, когда к нам зайдет некий джентльмен, что и произошло на следующий день.

– Это был англичанин?

Мистер Грей покачал головой.

– Нет, какой-то иностранец. Очень темный. Мы выплатили ему указанные деньги. Через несколько дней от мистера Сторна пришло еще одно письмо, из «Отеля де Русси» в Риме. В письме говорилось, что еще один чек был направлен мистеру Краману, и его тоже надо обналичить. На этот раз чек был на сто семь тысяч фунтов и несколько шиллингов. Он дал нам определенные инструкции относительно того, как следует выплачивать деньги, и попросил телеграфировать ему в гостиницу в Александрии, как только чек будет обналичен. Все указания я выполнил в точности. Уже на следующий день мы получили письмо из «Медитеранео отеля» в Неаполе (я предоставлю вам копии всех этих писем) с указанием обналичить третий чек, но уже другому человеку, мистеру Реццио, который должен был зайти в контору. Этот чек был на сто двенадцать тысяч фунтов и практически исчерпал личный счет мистера Сторна, хотя, разумеется, в банке у него имеется достаточный резерв. Можно добавить, что мистер Сторн – довольно эксцентричный человек относительно крупных резервных депозитов. Очень незначительная часть его денег вложена в акции. Вот взгляните, – он достал из кармана бумажник и вынул из него чековый бланк. – Деньги по нему уже выплачены, но я принес его специально, чтобы показать вам.

Леон взял чек. Заполнен он был довольно необычным почерком. Внимательно осмотрев подпись, Леон спросил:

– Это не может быть подделкой?

– Исключено! – категорически произнес Грей. – Письмо тоже было написано его почерком. В чеке меня удивили странные значки на обороте.

Только подойдя к окну, Леон смог рассмотреть линию едва заметных значков по нижнему краю чека.

– Я могу оставить этот чек у себя на пару дней? – спросил Леон.

– Конечно. Как видите, он уже погашен, и деньги по нему выплачены.

Леон еще раз внимательно осмотрел документ. Выписан он был на бланке банка «Оттоман Оил», наверняка принадлежавшего самому Сторну.

– Что, по-вашему, могло произойти? – поинтересовался Леон.

– Не знаю, но я волнуюсь.

По тревожно сдвинутым бровям Грея можно было судить, насколько велико его волнение.

– Понятия не имею, почему, но мне все время кажется, что за всем этим кроется какой-то обман.

– Вы телеграфировали в Александрию?

Мистер Грей улыбнулся.

– Разумеется. И получил ответ. Мне вдруг пришло в голову, что в Египте у вас могут быть свои люди. Если это так, то вам не составит труда узнать, все ли там в порядке. Для меня главное – чтобы мистер Сторн не узнал, что я навожу справки. Я оплачу все расходы (в разумных пределах, конечно) и не сомневаюсь, что мистер Сторн согласится, что я поступил правильно.

После ухода посетителя Леон поговорил с Манфредом.

– Вполне возможно, что мы имеем дело с вымогательством, – предположил Джордж, – но вам сначала все равно придется проверить Сторна, чтобы во всем разобраться.

– Я тоже так думаю, – кивнул Гонзалес и уже через несколько минут вышел из дома.

Вернулся он за полночь с огромным количеством информации о мистере Сторне.

– Около двенадцати лет назад он работал оператором в «Турко телеграф компани». Сторн разговаривает на восьми восточных языках и в свое время был известным человеком в Стамбуле. Это о чем-то вам говорит, Джордж?

Манфред покачал головой.

– Пока нет, но я все еще жду, что вы меня чем-то поразите.

– Он сошелся с революционерами, кучкой мелких чиновников, которые заправляли там делами во времена Абдул-Хамида[56]. Не сомневаюсь, что своей концессией он обзавелся с помощью этих людей.

– Какой концессией? – спросил Манфред.

– Нефтеносные участки земли. Большие участки. Когда пришло к власти новое правительство, была организована концессия, хотя я подозреваю, что наш друг хорошо заплатил за право стать ее участником. Пять его партнеров оказались не столь удачливыми. Троих из них обвинили в измене и повесили.

– Фотография, – кивнул Манфред. – Что случилось с остальными двумя?

– Остальные двое были итальянцами. Им дали пожизненные сроки и отправили в тюрьму в Малой Азии. В Лондон Сторн уже прибыл единовластным владельцем концессии, которая к тому времени принесла ему три миллиона фунтов.

На следующее утро Леон вышел из дома рано, в десять позвонил в дверь Берсон-хаус.

Открывший ему дворецкий с квадратной челюстью смерил его подозрительным взглядом, но в остальном вел себя вполне почтительно.

– Мистер Сторн за границей и вернется через несколько недель, сэр.

– Могу я видеть секретаря мистера Сторна? – спросил Леон, сама любезность.

– У мистера Сторна в этом доме никогда не было секретаря. У него есть личный секретарь, но с ней вы можете поговорить в конторе «Персидско-Восточного Нефтяного Треста».

Леон достал из кармана визитную карточку.

– Моя фамилия Берсон, – сказал он. – Мой отец родился в этом доме. Когда я несколько месяцев назад был в Лондоне, я получил от мистера Сторна разрешение осмотреть дом.

На карточке были написаны несколько слов, и стояла подпись: «Фердинанд Сторн». Короткая записка гласила, что владельцу этой карточки позволено осмотреть дом в любое время, «когда меня нет в городе». У Леона ушел почти час на то, чтобы подделать это разрешение.

– Боюсь, я не могу впустить вас, сэр, – сказал дворецкий, загораживая дверной проем. – Мистер Сторн перед отъездом дал мне четкое указание не принимать посторонних.

– Какой сегодня день? – ни с того ни с сего спросил Леон.

– Четверг, сэр, – ответил дворецкий.

Леон кивнул.

– Сырный день, – сказал он.

Растерянность дворецкого продлилась не дольше доли секунды.

– Я не знаю, о чем вы говорите, сэр, – резко воскликнул он и захлопнул дверь перед носом посетителя.

Леон обошел дом кругом. Вместе с еще одним зданием он стоял на своеобразном островке, в стороне от других домов.

Покончив с осмотром, Леон в приподнятом настроении, если не сказать в восторге, отправился домой, где поговорил с Раймоном, который имел обширные связи в преступном мире. В Лондоне не было более-менее серьезного гангстера, с которым он не был бы знаком лично. Он мог запросто войти в пивную, где собирались квартирные воры и взломщики сейфов; он в любую минуту мог узнать, о чем судачат в тюрьмах; и, пожалуй, был лучше знаком с тайнами и жизнью изнанки лондонского общества, чем любой специалист Скотленд-Ярда. Его Леон и отправил с заданием собрать последние новости. В небольшом пабе в конце Ламбет-уок Пуаккар узнал об одном смуглокожем филантропе, который подыскал работу по меньшей мере трем бывшим заключенным.

Когда он вернулся, Леон сидел в одиночестве, изучая через мощную лупу странные отметины на обороте чека.

Прежде чем Пуаккар принялся излагать новости, Гонзалес открыл телефонный справочник.

– Грей наверняка уже не на работе, но вот, если не ошибаюсь, его домашний адрес, – сказал Леон, когда палец, которым он водил по странице, остановился. На звонок ответила служанка. Да, мистер Грей был дома. Через какое-то время в трубке раздался и голос самого управляющего директора. – Мистер Грей, кто распоряжался чеками, которые вы получили от Сторна? Я имею в виду, кто из ваших служащих?

– Бухгалтер, – послышалось в трубке.

– Кто принимал на работу бухгалтера? Вы?

Недолгая тишина.

– Нет. Мистер Сторн. Он работал в какой-то восточной телеграфной компании… Мистер Сторн познакомился с ним за границей.

– И где я могу найти бухгалтера? – тоном азартного охотника спросил Леон.

– Сейчас у него отпуск. Он уехал до того, как мы получили последний чек. Но я могу связаться с ним.

Леон довольно рассмеялся.

– Не стоит беспокоиться. Я знаю, что его не было в конторе, – сказал он и повесил трубку, оставив управляющего в полнейшем недоумении. – Итак, дорогой Пуаккар, что вы узнали?

Внимательно выслушав рассказ друга, он сказал:

– Едем на Парк-лейн. По дороге заглянем в Скотленд-Ярд. И захватите пистолет.

На часах было десять, когда дворецкий открыл дверь. Не успел он проронить и слова, как дюжий полицейский детектив выволок его на улицу.

Четверо офицеров в штатском следом за Леоном ворвались в холл. Нахального лакея арестовали, прежде чем он успел открыть рот. На самом верхнем этаже здания в небольшом помещении без окон, очевидно бывшем чулане, они нашли истощенного до крайней степени человека, в котором даже срочно вызванный управляющий директор с трудом узнал миллионера. Двое итальянцев, охранявшие узника и наблюдавшие за ним из соседней комнаты через отверстие, пробитое в стене, сопротивления не оказали.

Один из них, тот самый, который собрал в Берсон-хаус бывших заключенных, был разговорчив и откровенен.

– Этот человек предал нас, и нас бы тоже повесили, как Хатима Эффенди, Аль Шири и грека Маропулоса, но мы подкупили свидетелей, – рассказал он. – Мы были партнерами и вместе владели нефтяными месторождениями. Чтобы обокрасть нас он состряпал ложные доказательства того, что мы якобы готовим заговор против правительства. Мы с другом сбежали из тюрьмы и вернулись в Лондон. Я решил, что сделаю все, чтобы он вернул нам наши деньги, но знал, что обращаться в суд бесполезно.

– Дело и правда было очень простым, и мне действительно стыдно из-за того, что я не сразу понял значение символов на обороте чека, – вечером за ужином пояснял Леон. – Наш итальянский друг был одним из тех, кто участвовал в концессии. Несколько лет он жил в Лондоне, и, возможно, удастся доказать его связи с преступным миром. В любом случае он прекрасно знал характер Сторна, и ему было не сложно подобрать соответствующих людей, которые служили Сторну за такие деньги, на которые не согласился бы ни один англичанин. Большая часть года ушла на то, чтобы внедрить в дом нашего друга этих бывших заключенных. Вы помните, как лакей, который заходил к нам несколько месяцев назад, говорил, что его на работу принимал не дворецкий, а сам Сторн? При первой же возможности они бы избавились от него, но он сам неосторожно произнес арабское слово, и Сторн, боявшийся шпионов и ожидавший возвращения тех, кого он предал, сам выгнал его. В тот день, когда Сторн должен был уехать в Египет, его схватили двое итальянцев, заперли в чулане и заставили подписывать чеки и писать письма под их диктовку. Но потом он вспомнил, что его бухгалтер когда-то был телеграфистом, поэтому и написал на обороте чека послание азбукой Морзе, используя старые символы.

Он достал чек, положил его на стол и провел пальцем по карандашным черточкам:

«СОС ПЛННК ПРК ЛЙН».

– Другими словами: «Помогите! Меня держат пленником в доме на Парк-лейн». Но бухгалтер был в отпуске, поэтому послания не увидел.

Манфред взял со стола чек и внимательно осмотрел.

– Интересно, какой куш вам отвалит за свое спасение миллионер? – насмешливо спросил он.

Ответ на этот вопрос они получили через несколько дней, после судебного процесса в Олд-Бейли[57]. И имел он форму чека… на пять гиней[58].

– Вот это характер! – восхищенно пробормотал Леон.

Глава 7. Дочь мистера Левингру

Мистер Левингру вынул изо рта длинную сигару и скорбно покачал головой. Это был толстяк с бычьей шеей и тяжелыми щеками, и он не мог позволить себе пожертвовать хорошей сигарой.

– Это ужасно… Это бесчеловечно! Мне тошно от одной мысли об этом… Бедный Хосе!

Его спутник сочувственно вздохнул.

Дело в том, что Хосе пал. Низко и бесповоротно. Флегматичный судья еще до вынесения приговора сказал Хосе, что в глазах закона некоторые преступления считаются особенно гнусными. Например, женщины требуют к себе особого отношения, и наживаться на их слабостях считается настолько недостойным, что лишь очень долгий срок заключения для того, кто этим промышляет, может успокоить разгневанную Фемиду.

Хосе был отъявленным злодеем. Он содержал «Латиноамериканское артистическое агентство» и молоденьким симпатичным актрисам предлагал быстрые и выгодные ангажементы на южноамериканских сценах. Они уезжали, полные радостных надежд, и никогда не возвращались. Их родственникам приходили от них письма, написанные очень грамотно и правильным языком, в которых они сообщали, что у них все хорошо. Все они писали одно и то же, причем почти в одинаковых выражениях, как будто под диктовку. В действительности так и было.

И все-таки отряду полиции нравов удалось напасть на след Хосе. После этого некая миловидная девушка подала заявление на работу и была отправлена в Буэнос-Айрес. Ее сопровождали отец и брат (оба – сотрудники Скотленд-Ярда). Узнав там все, что им было нужно, они вернулись вместе с девушкой (которая сама была очень толковым сыщиком), за чем последовало задержание Хосе. В ходе разбирательства о нем стало известно такое, что сделало его заключение неминуемым.

Мистера Жюля Левингру никто не арестовывал, не вытаскивал из его прелестного маленького домика в Найтсбридже[59] и не бросал в холодную, мрачную тюремную камеру. Никто не арестовывал и Хайнриха Люсса, его партнера. Эти люди снабжали деньгами Хосе и еще множество таких же Хосе, но они были умнее их.

– Хосе был слишком беспечен, – досасывая сигару, вздохнул Жюль.

Хайнрих тоже вздохнул. Он был таким же тучным, как его компаньон, но казался даже толще его, потому что был ниже ростом.

Жюль обвел взглядом изящную кремово-золотую гостиную, и взгляд его остановился на фотографии в рамке, стоящей на каминной полке. Полное лицо его расплылось в улыбке, когда он, поднатужившись, поднялся с кресла, вразвалочку подошел к камину и взял в руки фотографию. На ней была изображена девушка удивительной красоты.

– Видите?

Хайнрих взял фотографию, восторженно заохал и добавил:

– Но куда портрету до оригинала!

Мистер Левингру согласился. Он еще не видел ни одной фотографии, которая в полной мере передавала бы нежную красоту его единственной дочери. Он был вдовцом, жена его умерла, когда Валери была еще совсем крошкой. Она и не догадывалась, сколько было разбито сердец, сколько исковеркано судеб ради того, чтобы она росла в той роскоши, которая ее окружала. Об этой стороне ее воспитания мистер Левингру никогда не задумывался. Он очень гордился тем, что был лишен всякой сентиментальности.

Он был одним из совладельцев двадцати трех кабаре и танцевальных залов, разбросанных по Аргентине и Бразилии, и получал огромные барыши с того, что считал совершенно легальным занятием.

Поставив на место фотографию, он вернулся в глубокое кресло.

– Жаль, что так вышло с Хосе, но эти люди приходят и уходят. Не знаю, справится ли наш новичок.

– Как его зовут? – спросил Хайнрих.

Жюль, натужно дыша, порылся в карманах, нашел письмо и развернул. Многочисленные кольца и перстни на его пухлых пальцах засверкали в свете хрустальной люстры.

– Леон Гонзалес.

– Herrgott![60] – Хайнрих чуть не подпрыгнул в кресле. Он сильно побледнел.

– Что это с вами, Хайнрих?

– Леон Гонзалес! – хрипло повторил его компаньон. – Вы думаете, он хочет занять место… Вы что, не знаете его?

Жюль покачал огромной головой.

– Откуда, черт подери, мне его знать? Он – испанец, и мне этого достаточно. Так ведь всегда и происходит, Хайнрих. Как только кто-то из наших людей садится в галошу и отправляется за решетку, тут же на его место приходит кто-то новый. Завтра у меня будет двадцать, тридцать, пятьдесят новых кандидатов… Не у меня лично, само собой, по обычному каналу.

Хайнрих, смотревший на него округлившимися глазами, от волнения заговорил на немецком, на том его диалекте, который чаще можно услышать в Польше.

– Позвольте взглянуть на письмо.

Он взял листок и стал внимательно читать.

– Он всего лишь просит о встрече.

– Вы когда-нибудь слышали о «Четверых благочестивых»?

Жюль нахмурился.

– Они ведь мертвы, кажется, да? Когда-то я что-то такое читал.

– Они живы, – твердым голосом произнес Хайнрих. – Английское правительство их простило, и сейчас их бюро находится на Керзон-стрит.

Тут он в общих чертах описал историю этого странного общества, годами наводившего ужас на злоумышленников, которым, благодаря их ловкости и коварству, удавалось оставаться недосягаемыми для закона, и чем больше Жюль Левингру узнавал, тем сильнее вытягивалось его лицо.

– Но ведь это абсурдно! – наконец пролепетал он. – Как эти люди могли узнать обо мне, о вас… К тому же они не посмеют.

Прежде чем Хайнрих успел ответить, в дверь негромко постучали и в комнату вошел лакей с подносом, на котором лежала визитная карточка. Жюль взял ее, приладил на нос очки, прочитал, на миг задумался и произнес:

– Проводите его сюда.

– Леон Гонзалес, – тихо, чуть ли не шепотом произнес Хайнрих, когда за слугой закрылась дверь. – Видите на уголке карточки маленький серебряный треугольник? Этот же знак стоит на двери их дома. Это он!

Жюль фыркнул.

– Зачем он, по-вашему, явился? Конечно же, предложить свои услуги! Думаю, сейчас мы в этом убедимся.

Щеголеватый седовласый Леон Гонзалес вошел в комнату. Тонкое аскетическое лицо его было напряжено, живые проницательные глаза – чуть-чуть прищурены. Леон был щедр на улыбки, поэтому улыбнулся и сейчас, окинув взглядом обоих мужчин.

– Вы! – он указал на Жюля.

Месье Левингру вздрогнул. В устремившемся на него пальце ему почудилось чуть ли не открытое обвинение.

– Вы хотели меня видеть? – спросил он, пытаясь восстановить улетучившуюся в один миг уверенность в себе.

– Да, – холодно ответил Леон. – К несчастью, я не видел вас раньше. Мой товарищ Манфред, о котором вы наверняка слышали, прекрасно знает вас в лицо, и мой дорогой друг Пуаккар знает вас настолько хорошо, что мог бы нарисовать ваш портрет… Что, кстати, и сделал, на скатерти вчера вечером, чем ужасно разозлил нашу бережливую экономку!

Однако Левингру не улыбнулся: в открытом взгляде этих улыбчивых глаз он чувствовал адский холод.

– Чем я обязан… – начал он.

– Я пришел к вам с исключительно дружественными намерениями. – Улыбка Леона сделалась еще лучезарнее, глаза его заблестели так, будто он еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. – О, простите меня за эту ложь, месье Левингру, поскольку это действительно ложь. Я пришел предупредить вас, что ваше маленькое порочное дельце необходимо прекратить. В противном случае вам придется очень и очень пожалеть. В полиции не знают о «Кафе Эспаньоль», и чем оно особенно привлекательно.

Он сунул руку в карман плаща и быстрым движением достал сложенный листок бумаги.

– Здесь список тридцати двух девушек, которые отправились в принадлежащие вам заведения за последний год, – сказал он, развернул листок, и, вложив его в руку Жюлю, добавил: – Ознакомьтесь. Копия у меня имеется. Возможно, вам будет интересно узнать, что список этот представляет собой результат шестимесячной работы.

Но Жюль не стал читать. Вместо этого он пожал плечами и протянул список обратно Леону, а когда тот не взял его, просто бросил листок на пол.

– Мне ничего не известно о том, что вы говорите, – сказал он. – Если у вас ко мне нет никакого дела, вам будет лучше уйти. До свидания.

– Друг мой, – голос Леона сделался чуточку тише, он как будто видел, что этот важный, облаченный в роскошные одежды человек в душе скрючился, точно мерзкая жаба, – вы пошлете своим управляющим телеграммы с приказом отпустить этих девушек, выплатить им полагающуюся компенсацию и отправить первым классом обратно в Лондон.

Левингру снова пожал плечами.

– Я на самом деле не понимаю, о чем вы толкуете, уважаемый. У меня такое впечатление, что вы наслушались каких-то сплетен или кто-то нарочно ввел вас в заблуждение. – Мистер Жюль Левингру медленно протянул руку и нажал вырезанную из слоновой кости кнопку звонка. – Мне кажется, вы сумасшедший, поэтому я спокойно отнесусь к вашим смехотворным обвинениям. Ну а теперь, дорогой мой, у нас больше нет на вас времени.

Однако Леон Гонзалес не шелохнулся.

– Я могу только предположить, что вы лишены воображения, месье Левингру, – тон его сделался более жестким. – Что вы не представляете себе те муки, то горе и страшное унижение, которым подвергаются наши сестры по вашей воле.

Раздался негромкий стук в дверь, и вошел лакей. Мистер Левингру кивнул в сторону посетителя.

– Проводите этого джентльмена.

Если он думал, что это вызовет вспышку возмущения, то был приятно разочарован. Леон, в уголках чувствительного рта которого все еще скрывалась насмешливая улыбка, перевел взгляд с одного мужчины на другого, потом молча повернулся и вышел из комнаты. Слуга закрыл за ним дверь.

– Вы слышали, вы слышали? – голос Хайнриха дрожал от волнения и страха, лицо его сделалось серо-белым, как грязный мел. – Herrgott! Вы не понимаете, Жюль! Я знаю, что это за люди. Один мой друг…

И он рассказал историю, которая впечатлила бы большинство людей, но Левингру лишь улыбнулся.

– Вы напуганы, бедный друг мой. По части разного рода шантажистов у меня опыта побольше вашего, уж будьте покойны. Пусть он сначала покажет, что может. Пусть сходит в полицию…

– Какая полиция! – чуть не взвыл Хайнрих. – Что за чушь вы несете? Я же говорю, им не нужны доказательства, они сами наказывают…

– Тихо! – прикрикнул Жюль, потому что услышал в коридоре приближающиеся шаги дочери.

Девушка пришла сказать, что собирается в театр, но запнулась на полуслове, когда увидела совершенно белое лицо Хайнриха.

– Папа, – с укором в голосе произнесла она, – ты что, ругался с дядей Хайнрихом?

Она наклонилась к сидящему в кресле отцу, поцеловала его в лоб и нежно потянула за ухо. Толстяк обхватил ее за плечи обеими руками и весело рассмеялся.

– Нет, мы не ругались, моя дорогая. Хайнрих просто испугался одной сделки. Вот ведь не скажешь по нему, что он может быть таким мальчишкой, верно?

Через минуту она уже стояла у камина и, глядя в зеркало, умелыми движениями красила губы помадой. На секунду она прервалась, чтобы рассказать отцу новость.

– Пап, я сегодня у леди Атери познакомилась с таким приятным человеком. Мистер Гордон. Ты такого знаешь?

– Я знаю много мистеров Гордонов, – улыбнулся Жюль, а потом с некоторой тревогой в голосе спросил: – Он не приставал к тебе, дорогая?

Это ее рассмешило.

– Что ты, он почти такого же возраста, как ты. Он прекрасный артист и очень веселый человек.

Жюль проводил ее до двери и стоял на пороге, наблюдая, как она сбежала по ступенькам и прошла по мощеной дорожке через маленький садик к калитке. Когда ее «роллс» скрылся из виду, счастливый отец вернулся в свою гостиную, чтобы продолжить разговор о «Четверке благочестивых».

Валери присоединилась к веселой группе молодых людей примерно ее возраста. В ложе, где они заняли места, яблоку негде было упасть, к тому же в зале было очень душно, здесь разрешалось курить. Она даже немного обрадовалась, когда служитель театра легонько постучал ее по плечу и сделал знак выйти.

– Вас спрашивает какой-то джентльмен, мисс.

– Меня? – удивилась она и прошла в вестибюль, где увидела статного мужчину средних лет во фраке.

– Мистер Гордон! – воскликнула она. – А я и не знала, что вы тоже здесь!

Мужчина был необычно серьезен.

– У меня очень неприятные новости, мисс Левингру, – сказал он, и девушка побледнела.

– Надеюсь, не об отце?

– В некотором роде. Я боюсь, что он попал в беду.

Она нахмурилась.

– В беду? Какую еще беду?

– Я не могу с вами разговаривать здесь. Вы могли бы поехать со мной в полицейский участок?

Она воззрилась на него, не веря своим ушам.

– В полицейский участок?

Гордон подозвал стоящего в стороне служителя.

– Принесите плащ мисс Левингру, – приказал он.

Через несколько минут они вместе вышли из театра и сели в ожидавшую их машину.

Часы пробили двенадцать, когда мистер Левингру с трудом поднялся с кресла и потянулся, разминая затекшие члены. Хайнрих ушел часа три назад. И как раз вовремя, чтобы успеть на последний поезд на континент, куда он сбежал, не запасшись даже носовым платком. Не подозревая о его дезертирстве, мистер Левингру уже собрался отправиться наверх в спальню, как вдруг дом сотрясли громогласные удары в дверь.

– Посмотрите, кто это, – зло проворчал он, повернувшись к лакею, и стал ждать.

Когда дверь отварилась, он увидел коренастую фигуру полицейского инспектора.

– Левингру? – спросил блюститель закона.

Мистер Левингру вышел вперед.

– Это я, – сказал он.

Инспектор прошел в холл.

– Прошу вас пройти со мной в полицейский участок. – Это было произнесено грубовато-официальным тоном, и Левингру впервые в жизни почувствовал холодные объятия ужаса.

– В полицейский участок? Но зачем?

– Это я вам объясню на месте.

– Безобразие! – опомнился толстяк. – Я сначала позвоню своим адвокатам.

– Вы не хотите идти тихо?

Прозвучало это настолько угрожающе, что Жюль сразу же сделался послушным, как овца.

– Хорошо, инспектор, я пойду с вами. Но я думаю, что вы делаете очень большую ошибку, и…

Его за локоть вывели из холла, провели по ступеням и усадили в стоящую у дома машину.

Это было обычное такси. Шторки на окнах были опущены, к тому же, когда мистер Левингру оказался в салоне, выяснилось, что он здесь не единственный пассажир. На сиденьях лицом к нему уже сидели двое мужчин. Полицейский же занял место рядом с ним.

Куда ехала машина, он не мог определить. Прошло пять минут, десять… Полицейский участок наверняка должен быть где-то ближе. Он задал вопрос.

– Могу вас успокоить, – произнес спокойный голос. – Вы едете не в участок.

– Тогда куда же меня везут?

– Увидите, – загадочно ответил голос.

Прошел почти час, прежде чем автомобиль остановился у темного дома, и властный «инспектор» коротко приказал выходить. Дом казался заброшенным: коридор его был завален мусором и какой-то покрытой пылью старой рухлядью. Мистера Левингру провели по каменным ступеням в подвал, там открыли железную дверь и толкнули его внутрь.

Едва он вошел, на стене тускло загорелась электрическая лампочка и стало видно, что представляло собой это помещение: небольшая комната с бетонными стенами, кровать, в дальнем конце – приоткрытая дверь, как ему сказали, в уборную. Но не это больше всего испугало мистера Левингру. Сердце его сжалось от ужаса, когда он увидел, что двое мужчин, которые привели его сюда, были в масках. Давешнего инспектора рядом с ними не было, и Жюль, как ни старался, не мог вспомнить, как он выглядел.

– Вы останетесь здесь, и будете вести себя тихо. Не думайте, что вас кто-то хватится.

– Но… моя дочь! – в страхе пробормотал Левингру.

– Ваша дочь? Ваша дочь завтра утром отправляется с неким мистером Гордоном в Аргентину… Как дочери других людей.

Левингру остолбенел, потом сделал один шаг вперед и как подкошенный рухнул без чувств на бетонный пол.

Прошло шестнадцать дней, шестнадцать дней сплошного кошмара для наполовину обезумевшего человека, который, истошно крича, метался по своей камере, пока не падал, обессилев и чуть дыша, на кровать. И каждое утро к нему приходил человек в маске, чтобы поведать о том, какая судьба ждет его дочь, чтобы подробно описать заведение в Антофагасте[61], уготованное для Валери Левингру, чтобы показать фотографии владельца этого заведения… самого грязного из городских борделей.

– Чудовища! Чудовища! – кричал Левингру, бросаясь к двери, но его ловили и бросали обратно в камеру на кровать.

Потом, это было на восемнадцатое утро, трое мужчин в масках вошли в его камеру и сообщили, что его дочь приступила к выполнению обязанностей танцовщицы…

Жюль Левингру всю ночь пролежал в углу камеры, сжавшись в комок и дрожа всем телом. Они пришли к нему рано утром и сделали подкожный укол. Проснувшись, он подумал, что все еще видит сон, потому что находился у себя дома в гостиной. Под покровом ночи сюда его принесли трое в масках.

Неожиданно в комнату вошел лакей и тут же выронил из рук поднос.

– Господи, откуда вы взялись, сэр? – пролепетал он.

Левингру не мог говорить, он лишь покачал головой.

– А мы думали, вы в Германии, сэр.

Потом, прочистив сухое горло, Жюль прохрипел:

– Что известно… о мисс Валери?

– Мисс Валери, сэр? – этот вопрос, похоже, еще больше озадачил лакея. – Она наверху, сэр. Должно быть, спит. Она немного беспокоилась в тот вечер, когда вернулась домой и не застала вас. Но потом, когда получила письмо, в котором вы сообщали, что вам срочно понадобилось ехать за границу, разумеется, успокоилась.

Лакей с нескрываемым удивлением продолжал осматривать хозяина. Что-то было не так. Жюль неуверенно поднялся на ноги и подошел к зеркалу. Его волосы и отросшая борода были совершенно седыми.

Пошатываясь, он подошел к письменному столу, выдвинул ящик и достал бланки для заграничных телеграмм.

– Вызовите посыльного, – хриплым и дрожащим голосом сказал он. – Мне нужно отправить четырнадцать каблограмм в Южную Америку.

Глава 8. Толкач акций

Мужчине, которого Раймон Пуаккар проводил в гостиную к Манфреду, было, по всей видимости, под шестьдесят, но он был аккуратен и подтянут. Добротный костюм сидел на нем безупречно, а осанка и манера держаться выдавали в посетителе бывшего военного. «Отставной генерал», – подумал Манфред, но в человеке этом он разглядел и нечто большее, чем то, о чем говорила его наружность. Этот человек был сломлен. На лице его застыло какое-то трудноопределимое выражение, затаенная мука, которую самый проницательный из троицы благочестивых заметил с первого взгляда.

– Меня зовут Поул. Генерал-майор сэр Чарлз Поул, – представился гость, когда Пуаккар поставил рядом с ним стул и молча удалился.

– И вы пришли поговорить со мной о мистере Бонсоре Тру, – тут же добавил Манфред и, видя, как военный удивленно вздрогнул, рассмеялся. – Нет, дело не в моем гениальном уме, – мягко сказал Манфред. – Просто уже очень много людей приходило ко мне поговорить о Бонсоре Тру, так что, думаю, я могу догадаться о сути вашего дела. Вы вложили деньги в одно из его нефтяных предприятий и потеряли значительную сумму, верно? Это была нефть?

– Олово. Нигерийское олово. Вам кто-то рассказал о моей беде?

Манфред покачал головой.

– Вы далеко не единственный, попавшийся на удочку мистера Тру. Сколько вы потеряли?

Старик глубоко вздохнул.

– Двадцать пять тысяч фунтов, – сказал он. – Все, что у меня было, до последнего пенни. Я обращался в полицию, но там мне сказали, что они ничего не могут сделать. Оловянная шахта действительно существовала, и ни в одном из писем, которые я получал от Тру, не было ни слова лжи.

Манфред кивнул.

– Ваш случай типичен, генерал, – сказал он. – Тру никогда не преступает рамки закона. Ложь, которая помогает ему зарабатывать, говорится за обеденным столом, без свидетелей, и, осмелюсь предположить, в письмах он предупреждал вас, что ваши вложения носят спекулятивный характер, и никто не дает вам стопроцентных гарантий.

– Это было за обедом, – кивнув, сокрушенно произнес генерал. – У меня возникли кое-какие сомнения, и он пригласил меня пообедать с ним в гостинице «Уолкли». Он рассказал, что речь идет об огромных запасах олова и что в интересах своих партнеров он не может пока огласить точную сумму дохода, который собирается получить его компания, но уверил меня, что за ближайшие полгода мои деньги увеличатся вдвое. Да я бы так не переживал, – продолжил старик, поднимая дрожащую руку к губам, – но, мистер Манфред, у меня есть дочь, замечательная девушка, которую ждет, я в этом уверен, прекрасное будущее. Будь она мужчиной, она бы стала великим полководцем. Я надеялся, что смогу обеспечить ее всем… Но это конец. Конец! Скажите, можно как-нибудь призвать этого преступника к ответу?

Манфред ответил не сразу.

– Вы, генерал, должны знать, что вы двенадцатый человек, который пришел к нам за последние три месяца. Мистер Тру так защищен законом и своими благоразумными письмами, что поймать его почти невозможно. Вот раньше, – он понизил голос, – мы с друзьями, знали бы, как поступить с этим человеком, и уж поверьте, наши методы принесли бы результат, но теперь, – он пожал плечами, – мы несколько ограничены. Кто познакомил вас с этим господином?

– Миссис Калфорд Крин. С ней я познакомился у общего друга, и она предложила мне пообедать у нее дома в Хановер-мэншнс.

Манфред снова кивнул. Не впервой ему было слышать подобный рассказ.

– Боюсь, что не могу вам многое обещать, – сказал он. – Единственное, о чем я вас попрошу, – держите со мной связь. Вы где живете?

Сейчас посетитель проживал в небольшом особняке недалеко от Труро. Манфред записал адрес, и через несколько минут он стоял у окна, провожая взглядом старика, который, повесив голову, медленно удалялся по Керзон-стрит.

Вошел Пуаккар.

– Я не знаю, чего хотел этот джентльмен, – сказал он, – но у меня такое чувство, что это как-то связано с нашим другом Тру. Джордж, мы должны что-то сделать. Утром за завтраком Леон упоминал, что знает в Нью-Форесте[62] одно озерцо, где человек, если надежными цепями прикрепить к нему груз, может пролежать на дне хоть сто лет, и ни одна живая душа его там не отыщет. Лично я против утопления, но…

Джордж Манфред рассмеялся.

– Закон нужно чтить, мой дорогой друг, – сказал он. – Убийств не будет, хотя человек, который методично грабит тех, кому и так не сладко, заслуживает свинцового угощения.

Леон Гонзалес, когда они в тот же день обратились к нему за советом, тоже не смог предложить какого-либо решения.

– Самое интересное, что Тру в этой стране крупных денежных сумм не имеет. У него есть два небольших банковских счета, но на обоих кредит, как правило, превышен. Не удивлюсь, если окажется, что где-то у него есть тайник. Если это действительно так, наша задача во многом упрощается. Я наблюдал за ним почти год. Он никогда не выезжает за границу, а квартиру его я обыскивал столько раз, что со завязанными глазами мог бы найти там место, где он держит свои галстуки.

Все описанное выше произошло год назад, и с тех пор жалоб на нечистого на руку толкача акций не поступало. За это время трое благочестивых ни на йоту не приблизились к решению этой проблемы, пока в один прекрасный день не пришло известие о загадочном исчезновении некой Маргарет Лейн.

Маргарет Лейн не была особо важной персоной. По всем социальным меркам она была персоной до того не важной, что входила в разряд людей, которые обычно передвигаются пешком по улицам лондонского Уэст-Энда. Она работала горничной у благородной миссис Калфорд Крин и однажды вышла из дому в аптеку купить нюхательной соли, да так и не вернулась.

Это была миловидная девятнадцатилетняя девушка. Друзей в Лондоне у нее не было, потому что (как она сама объясняла) была сиротой, и, насколько известно, связей, в «том самом» смысле этого слова, не имела. Однако, как указала полиция, было совершенно невозможно представить себе, чтобы хорошенькая горничная, к тому же обаятельная и воспитанная, прожив в Лондоне год, так и не обзавелась кем-то вроде «поклонника».

Миссис Калфорд Крин, не удовлетворившись результатами полицейского расследования, обратилась за помощью к трем благочестивым. Со дня исчезновения Маргарет Лейн прошла неделя, когда некий очень известный адвокат, ступая по натертому до блеска полу, прошел через весь танцевальный зал клуба «Леттер», чтобы поздороваться с человеком, который сидел в одиночестве в стороне от всех за очень маленьким столиком.

– Мистер Гонзалес! – воскликнул он с радостной улыбкой. – Вот уж не ожидал вас здесь увидеть. В Лаймхаусе – да, в каких-нибудь воровских притонах – да, но здесь, в клубе «Леттер»… Право слово, ошибся я в вас!

Леон слегка улыбнулся, подлил в свой бокал на высокой ножке рейнского и отпил.

– Дорогой мистер Терлз, – неторопливо произнес он, – для меня изнанка общества находится именно здесь. Вон тот галантный джентльмен, который курит с полной женщиной, – Билл Сайкс. Верно, он не вламывается в чужие дома, он не носит трость со свинцовой вставкой, но он разжирел на продаже фиктивных акций богатым и доверчивым вдовам. Когда-нибудь я возьмусь за него и сильно его огорчу.

Краснолицый Терлз, посмеиваясь, сел напротив.

– Относительно вашего дела, мистер Гонзалес. Это будет трудно. Мистер Бонсор Тру, каким бы вымогателем он ни был, слишком богат, чтобы добраться до него, – сказал он.

Леон в это время вставлял сигарету в длинный янтарный мундштук и, казалось, был полностью поглощен этим занятием, которому предавался с огромным усердием.

– Наверное, надо было ему все же пригрозить, – сказал он. – Тру ведь, кажется, друг вашей клиентки, верно?

– Миссис Крин? – искренне удивился Терлз. – Для меня это открытие.

– Хотя нет, скорее всего, я ошибаюсь, – сказал Леон и сменил тему разговора.

Он прекрасно знал, что не ошибается. Этот тучный финансовый мошенник встречался с миссис Крин tête-à-tête[63] в ту ночь, когда исчезла Маргарет Лейн. И самое любопытное, что ни полиции, ни «Треугольнику» миссис Крин об этом интересном факте не сообщила.

Жила она в скромной квартире недалеко от Хановер-корт. Поговаривали, что единственным источником доходов этой довольно красивой молодой вдовы со строгим лицом было завещанное ей состояние покойного мужа. Леон, человек необычайно дотошный, не сумел найти ни одного подтверждения тому, что у нее когда-либо был муж и что таковой умер. Все, что он о ней знал, это то, что она часто ездит за границу, иногда в не самые посещаемые туристами места, например в Румынию; что неизменно в этих поездках ее сопровождала исчезнувшая горничная Маргарет; что деньги она не то чтобы не считала, но тратила их довольно свободно; что устраивала превосходные приемы в Париже, Риме и один раз в Брюсселе, после чего весьма охотно возвращалась от жизни, которая наверняка обходилась ей не менее чем в семьсот пятьдесят фунтов в неделю, в свою скромную обитель рядом с Хановер-корт, плата за которую не превышала семисот пятидесяти фунтов в год, и где слуги ее довольствовались двадцатью фунтами в неделю.

Когда адвокат попрощался и вернулся к своему столу, Леон еще немного понаблюдал за танцующими, подозвал официанта и расплатился по счету. Он видел и мистера Бонсора Тру, сидевшего во главе стола, за которым собралась веселая и шумная компания. Про себя улыбнувшись, он подумал, было бы у этого махинатора такое же радостное настроение, если бы он узнал, что в правом кармане плаща Леона Гонзалеса находится копия некоего брачного свидетельства, которое он откопал сегодня утром.

Как видно, само провидение привело Леона Гонзалеса в Сомерсет-Хаус[64].

Он посмотрел на часы, и хоть было уже достаточно поздно, надежда встретиться с миссис Крин еще оставалась. Его машина ждала в парке в Веллингтон-плейс, а уже через десять минут он остановился у двери Хановер-мэншнс. Лифт поднял его на четвертый этаж, там он вдавил кнопку звонка сто девятого номера, и почти сразу в окошке над дверью загорелся свет. Открыла сама миссис Крин. По выражению ее лица было видно, что она ожидала кого-то другого.

– О, мистер Гонзалес! – удивленно воскликнула она, но тут же взяла себя в руки. – Есть новости о Маргарет?

– Может быть, да, а может, и нет, – сказал Леон. – Вы уделите мне пару минут?

Должно быть, что-то в его тоне заставило ее насторожиться.

– Но уже довольно поздно…

– Раз уж я здесь, миссис Крин… Мне не придется ехать сюда завтра утром, – чуть ли не взмолился он, и, поколебавшись, она позволила ему войти.

Не в первый раз Леон был у нее дома, и он уже успел заметить, что, хоть жила она достаточно скромно, на обстановку квартиры денег явно не жалели.

Миссис Крин предложила виски с содовой, он не отказался, но пить на стал.

– Я хочу задать вам вопрос, – начал он, когда она села и приготовилась слушать. – Как давно состояла у вас на службе Маргарет?

– Больше года, – последовал ответ.

– Вы были довольны ею?

– В высшей степени. Но почему вы спрашиваете? Я ведь уже рассказывала вам о ней. Поверьте, для меня это был настоящий удар.

– Вы могли бы назвать ее образованной? Она владела иностранными языками?

Миссис Крин кивнула:

– Французским и немецким в совершенстве. Именно поэтому я так ценила ее. Воспитывалась она в семье эльзасцев, и мне кажется, что сама она – наполовину француженка.

– Почему именно она отправилась за нюхательной солью?

Женщина раздраженно повела плечом.

– Я уже рассказывала и вам, и полицейским, что у меня тогда сильно разболелась голова, и Маргарет сама предложила сходить в аптеку.

– Это единственная причина? А сам мистер Тру не мог сходить?

От неожиданного вопроса она встрепенулась.

– Мистер Тру? Я не понимаю, о чем вы.

– В тот вечер Тру был у вас, вы ужинали вместе, téte-à-téte. Так, как ужинают муж и жена.

Женщина побледнела и на какое-то время потеряла дар речи.

– Я не знаю, почему вы делаете тайну из вашего брака, миссис Крин, но я знаю, что последние пять лет вы были не только замужем за мистером Тру, но и являлись его деловым партнером, другими словами, помогали ему проводить его… м-м-м… финансовые операции. Итак, миссис Тру, я хочу, чтобы вы открыли карты. Уезжая за границу, вы брали девушку с собой?

Она молча кивнула.

– С какой целью вы ездили в Париж, Рим и Брюссель? Кроме развлечения, у вас была другая цель? Может быть, вы решали какие-то деловые вопросы?

Леон увидел, как она облизала пересохшие губы, но ответа не последовало.

– Если позволите, я задам вопрос в более понятной форме: есть ли у вас в одном из перечисленных городов личный сейф в каком-нибудь из банков?

Она вскочила, от изумления ее рот приоткрылся.

– Кто вам об этом рассказал? – быстро спросила она. – И вообще, какое вам до этого дело?

Как только она это произнесла, раздался мелодичный звонок, и женщина повернулась.

– Позвольте, я открою, – сказал Леон и прежде, чем она успела ответить, стремительно прошел по коридору и распахнул дверь.

На дверном коврике стоял финансист. Когда он увидел Леона, удивлению его не было предела. Он ничего не мог сказать, лишь громко вздохнул.

– Входите, мистер Тру, – вежливо произнес Леон. – У меня есть для вас интересные новости.

– Кто… кто вы такой? – с трудом произнес старик, рассматривая Леона, а потом, внезапно узнав его, воскликнул: – Господи! Да вы ведь – один из «Четверых благочестивых», да? Что, вы нашли девушку?

В тот же миг он понял, что, задав такой вопрос, допустил ошибку. Его не должно бы так уж сильно волновать исчезновение горничной.

– Я не нашел ее, и думаю, что любому из нас будет достаточно сложно ее найти, – сказал Леон.

Но к этому времени миссис Крин уже совладала с собой.

– Я так рада, что вы пришли, мистер Тру. Этот джентльмен говорит о нас какие-то небылицы. Представляете, он решил, что мы с вами женаты! Вы слышали что-нибудь подобное?

Леон не стал ничего говорить в ответ, пока они не вернулись в маленькую гостиную.

– Итак, сэр, – заговорил мистер Бонсор Тру, к которому уже вернулась его важность, – что означают ваши…

– Я вкратце повторю вам то, что уже рассказал вашей супруге, – перебил его Леон. – Что же касается вашего супружества, это факт настолько неоспоримый, что я даже не буду показывать брачное свидетельство, которое сейчас лежит у меня в кармане. Я здесь не для того, чтобы укорять вас, Тру, или эту женщину. То, как вы относитесь к людям, которые доверяли вам свои деньги, тоже исключительно на вашей совести. Я здесь для того, чтобы узнать: есть ли в определенных городах на континенте у вас сейфы или депозитные счета в банках, в которых вы держите свои сбережения?

Важность вопроса вполне оценил мистер Тру.

– На континенте у меня несколько счетов, – сказал он, – но я не понимаю…

– Мистер Тру, вы будете говорить откровенно? – в голосе Леона послышались нотки раздражения. – Есть ли у вас сейфы в Париже, Риме или Брюсселе, и носите ли вы ключи от них с собой?

Мистер Бонсор Тру улыбнулся.

– Нет, сэр. Я пользуюсь услугами банков и храню там кое-какие ценности, но там используются не ключи, а кодовые…

– Ага! – Леон просиял. – А кодовые слова вы случайно не носите при себе?

Какой-то миг Тру колебался, но потом вынул из жилетного кармашка маленькую золотую книжечку на платиновой цепочке, размером с почтовую марку.

– Да, я ношу их здесь. Только скажите, пожалуйста, почему это я должен обсуждать свои личные…

– Это все, что я хотел узнать.

Мистер Тру удивленно воззрился на гостя, который вдруг рассмеялся не громко, но так весело, будто услышал самую лучшую шутку в мире, и потер руки.

– Дело начинает проясняться, – воскликнул он. – И теперь мне понятно, зачем вы послали мисс Маргарет Лейн в аптеку за солью. Соль нужна была вам! – и жестом обвинителя он указал на финансиста.

Тру остолбенел.

– Верно, мне вдруг стало дурно.

– Мистер Тру потерял сознание, – вклинилась в разговор миссис Крин, – вот я и послала Маргарет за нюхательной солью в мою комнату, но там ее не оказалось, тогда она сама вызвалась сбегать в аптеку.

– Замечательно, – сказал Леон. – А теперь я могу восстановить, как все было в действительности. В котором часу вы в тот вечер приехали к миссис Крин?

Тру задумался.

– Около семи.

– Скажите, вы пьете коктейли? Обычно, когда приходите, они уже дожидаются вас на столике в столовой, верно?

– В гостиной, – поправила его миссис Крин.

– Вы пьете коктейль, – продолжил Леон, – и внезапно теряете сознание. Иными словами, кто-то подлил в ваш коктейль снотворное. Миссис Крин, конечно же, тогда в комнате не было. Когда вы упали, Маргарет Лейн осмотрела вашу книжечку и узнала интересующие ее кодовые слова. Она ездила с миссис Крин за границу, поэтому была прекрасно знакома с вашим смехотворным способом хранить свои заработанные нечестным путем капиталы.

Лицо Тру сначала вспыхнуло, потом резко побледнело.

– Кодовые слова! – осипшим голосом пробормотал он. – Боже мой!

Он вскочил и бросился вон из комнаты, и через миг они услышали, как за ним с грохотом захлопнулась входная дверь.

На Керзон-стрит Леон возвращался не спеша и все же успел как раз к ужину.

– С меня хватит, – сказал он. – Больше я этим делом заниматься не буду, но я держу пари, что сейфы в Париже и Риме уже пусты и что одна очень умная девушка, несомненно, дочь одного из обманутых клиентов мистера Тру, теперь сможет помочь своим родителям.

– Вам известно, что у нее есть родители?

– Я этого не знаю, – откровенно признался Леон, – но не сомневаюсь, что отец у нее есть. На прошлой неделе я послал генералу Поулу телеграмму, поинтересовавшись, живет ли все еще с ним его талантливая дочь, и он ответил, что Маргарет уже год как находится за границей, где заканчивает образование. А я полагаю, что работа горничной у партнерши финансового мошенника и в самом деле многому может научить.

Глава 9. Человек, который пел в церкви

Делами о шантаже и вымогательстве, которые попадали в руки троице благочестивых, чаще всего приходилось заниматься Леону Гонзалесу.

И все же сам себя он считал человеком совершенно не пригодным для решения подобных задач, что не упускал случая повторять. В своей знаменитой статье «Оправдание» (тиражи ежеквартального издания, в котором она появилась, после ее публикации подскочили до небес) он писал следующее:

«…Что же касается вымогательства, то я твердо убежден: для закоренелого шантажиста есть только одно достойное наказание – смерть. Нельзя вступать в переговоры с преступником, который зарабатывает себе на жизнь этим гнусным способом. К любым воззваниям он останется глух, никакая исправительная система на него не подействует. Шантажист лишен человеческих качеств, его можно поставить в один ряд с отравителем, торговцем наркотиками и…»

Далее в статье он называет этот вид преступления «подлым».

Леон нашел менее радикальные способы борьбы с этими паразитами, и все же можно предположить, что страшный исход дела мисс Браун и человека, певшего в церкви, получил его полное одобрение.

Красота настолько многообразна, что даже Леон Гонзалес, при всей его страсти к классификации, выявив отличительные признаки восемнадцатого подразделения тридцать третьей категории брюнеток, отказался от дальнейших исследований. К этому времени у него уже было исписано две больших записных книжки.

Повстречай Леон мисс Браун до того, как отказался от своей затеи, он бы непременно понял, что взялся за непосильный труд. Дело в том, что она не подходила ни под одну категорию, ее неповторимая красота не была описана ни в одном из подразделений. Она была темноволоса, стройна и элегантна. Леон терпеть не мог этого слова, но вынужден был признать, что данная характеристика описывала ее как нельзя лучше. Впечатление, которое она производила, можно сравнить с тонким ароматом. Леон дал ей имя «девушка-лаванда». Она называла себя Браун, хотя это явно была не настоящая ее фамилия. Кроме того, она носила шляпку с низко опущенными полями, закрывавшими ее глаза, что в дальнейшем крайне усложнило ее опознание.

Для своего визита она выбрала предзакатные сумерки – время сигарет, следующих за добрым обедом, когда мужчины склонны более думать, нежели разговаривать и скорее сонливы, чем активны.

Однако люди частенько именно в это время наведывались в небольшой дом на Керзон-стрит, серебряный треугольник на двери которого указывал, что здесь находится штаб-квартира благочестивых. Когда в дверь позвонили, Джордж Манфред поднял глаза на настенные часы.

– Раймон, посмотрите, кто там. И прежде чем вы выйдете, я могу сказать, что это будет молодая женщина в черном, довольно грациозная, очень нервная и у нее стряслась какая-то большая беда.

Когда Пуаккар тяжело поднялся с кресла и вышел из комнаты, Леон усмехнулся.

– Это уже не дедукция, это ясновидение с изрядной долей наблюдательности, – сказал он. – С того места, где вы сидите, хорошо видно улицу. Зачем вам понадобилось озадачивать нашего доброго друга?

Джордж Манфред пустил в потолок кольцо дыма и лениво произнес:

– Раймон не удивлен. Он тоже ее видел. Если бы вы не были так поглощены своей газетой, и вы бы ее увидели. Она три раза прошла по противоположной стороне улицы мимо нашего дома и каждый раз смотрела на нашу дверь. С виду самая обычная женщина, мне даже стало любопытно, чем ее шантажируют.

Тут вернулся Раймон Пуаккар.

– Она хочет поговорить с кем-то из вас, – сказал он. – Ее зовут мисс Браун, но она не выглядит, как «мисс Браун»!

Манфред кивнул Леону:

– В таком случае, это к вам.

Гонзалес вышел в маленькую гостиную и увидел девушку, стоящую спиной к окну так, чтобы лицо ее оставалось в тени.

– Пожалуйста, не включайте свет, – произнесла она спокойным уверенным голосом. – Я не хочу, чтобы вы меня узнали, если мы встретимся еще раз.

Леон улыбнулся.

– Обещаю, я не прикоснусь к выключателю, мисс… – он выжидающе замолчал.

– Браун, – твердо сказала она. – Я говорила вашему другу, как меня зовут.

– Видите ли, мисс Браун, – продолжил он, – у нас бывает очень много посетителей, которые хотели бы остаться неузнанными при последующей встрече. Не хотите ли присесть? Я знаю, что у вас не много времени и вы не хотите опоздать на поезд из города.

Девушка удивилась.

– Как вы об этом узнали? – спросила она.

Леон сделал один из своих неподражаемых жестов.

– В противном случае вы бы дождались, пока станет совсем темно, прежде чем зайти к нам. Ведь вы выжидали до последнего.

Она придвинула к столу стул и медленно опустилась на него, оставаясь спиной к окну.

– Разумеется, все верно, – кивнула она. – Да, у меня мало времени, и я рассчитывала его очень тщательно. Вы мистер Манфред?

– Гонзалес, – поправил он ее.

– Я пришла за советом.

Говорила она ровным бесстрастным голосом, положив руки на стол. Даже в темноте, напротив света, Леон видел, что она очень красива. По тембру голоса он определил, что ей около двадцати четырех.

– Меня шантажируют. Вы, наверное, посоветуете мне обратиться в полицию, но я боюсь, что полиция не сможет мне помочь, даже если бы я решилась дать показания на суде, чего я делать не собираюсь. Мой отец, – тут она на секунду задумалась, – работает в правительстве. Если он узнает, что произошло, это убьет его. Какой же дурой я была!

– Письма? – с сочувственной интонацией предположил Леон.

– И письма, и другие вещи, – сказала она. – Около шести лет назад я работала практиканткой в больнице святого Иоанна. Но выпускные экзамены я так и не сдала, и скоро вы поймете, почему. Мои познания в хирургии мне мало в чем пригодились, разве что… Однажды я спасла человеку жизнь, хотя теперь сомневаюсь, стоило ли того эта жизнь. Он, похоже, думает, что стоило, но это не имеет отношения к делу. В больнице я познакомилась с одним студентом (имя его вас вряд ли заинтересует) и, как это часто случается с девушками моего возраста, без памяти влюбилась в него. Я не знала, что он женат, хотя он рассказал мне об этом прежде, чем наша дружба зашла за известный предел. В том, что случилось потом, мне винить некого. Как обычно, мы переписывались…

– И этими письмами вас сейчас шантажируют? – уточнил Леон.

Она кивнула.

– Я ужасно переносила то, что… происходило между нами. Я чуть не заболела, я бросила работу и вернулась домой. Но это вам тоже не интересно.

– Кто шантажирует вас? – спросил напрямую Леон.

Она не сразу ответила.

– Он. Ужасно, правда? Но, понимаете, он стал опускаться все ниже и ниже… У меня есть свои деньги (мать завещала мне капитал, который приносит две тысячи фунтов в год), и я платила ему.

– Когда вы в последний раз встречались с этим человеком?

Задумавшись о чем-то своем, девушка не ответила. Когда он повторил вопрос, она быстро подняла глаза.

– На прошлое Рождество… Только встреча наша была очень короткой. Он ведь уже собирался… То есть, я хочу сказать, что было это в конце…

Неожиданно она очень смутилась и продолжила срывающимся голосом:

– Я случайно его увидела. Он меня не заметил, но для меня это было настоящее потрясение… Все дело в его голосе. У него чудесный тенор.

– Он пел? – спросил Леон, когда она ненадолго замолчала, как он понял, чтобы перевести дыхание.

– Да, в церкви, – взволнованно воскликнула она. – Там я его и увидела.

После этого она заговорила очень быстро, как будто хотела и сама поскорее отделаться от этого воспоминания, и Леона заставить об этом забыть.

– Он написал мне спустя два месяца после этой встречи. Написал на наш старый адрес в Лондоне. Он писал, что отчаянно нуждается в деньгах и что ему нужно раздобыть пятьсот фунтов. До этого я ему уже отдала больше тысячи фунтов, и у меня хватило благоразумия ответить, что продолжать снабжать его деньгами я не намерена. И вот тогда он испугал меня по-настоящему… Прислал мне фотографию письма, одного из моих писем, которое я когда-то писала ему. Мистер Гонзалес, я повстречала другого человека, и… В общем, Джон прочитал о нашей помолвке.

– И ваш жених ничего об этом не знает.

Она покачала головой.

– Ничего. И он не должен ничего узнать. Если это произойдет, понятно, что будет дальше. Думаете, если бы не это, я позволила бы себя и дальше шантажировать?

Леон достал из одного кармана лист бумаги, а из другого – карандаш.

– Вы мне скажете, как зовут этого человека? Джон…

– Джон Летеритт, Уайтчерч-стрит, Лайон-роу, 27. Там он снимает маленькую комнатку, что-то вроде рабочего кабинета, в ней же и спит. Я уже навела справки.

Леон помолчал.

– А что произошло сейчас? Что заставило вас обратиться к нам? – спросил он.

Она достала из ридикюля письмо. Леон обратил внимание на то, что конверт без надписей – она явно очень не хотела, чтобы стали известны ее настоящее имя и адрес.

Он прочитал письмо и ничего необычного в нем не увидел: обыкновенное послание вымогателя с требованием передать ему три тысячи фунтов и угрозой в случае отказа передать «бумаги» в «определенные руки». Чувствовался тут и тот оттенок мелодрамы, который по какой-то неведомой причине все обычные шантажисты придают своим сочинениям.

– Я подумаю, чем смогу помочь вам. Как мне связаться с вами? – спросил Леон. – Насколько я понимаю, вы настаиваете на том, чтобы ни ваше имя, ни ваш адрес не были известны даже мне.

Вместо ответа она достала из ридикюля пачку банкнот и положила на стол. Леон усмехнулся:

– Я думаю, вопрос об оплате мы обсудим после успешного завершения дела. Итак, о чем вы меня просите?

– Я хочу, чтобы вы раздобыли эти письма и, если это будет возможно, навсегда отбили у этого человека охоту обращаться ко мне. Что касается денег, я бы очень хотела заплатить вперед.

– Это противоречит правилам фирмы! – улыбнулся Леон.

Она назвала ему улицу и номер дома. Как догадался Леон, это был временный адрес.

– Прошу вас, не нужно меня провожать. Я найду выход, – сказала она, взглянув на свои часы.

Леон дождался, пока за ней закроется дверь, после чего поднялся к друзьям.

– Я столько всего знаю об этой леди, что мог бы написать о ней монографию, – сказал он.

– Расскажите нам хоть что-нибудь, – попросил Манфред, но Леон покачал головой.

Тем же вечером он наведался на Уайтчерч-стрит и нашел переулок Лайон-роу. Это была жалкая крохотная улочка, совершенно не заслуживающая столь громкого названия[65]. В одном из старых домов, должно быть, помнивших еще те дни, когда район этот считался главным прибежищем для лондонских воров и несостоятельных должников, пройдя по трем шатким лестничным пролетам, Леон увидел дверь, на которой, как видно, недавно было выведено краской: «ДЖ. ЛЕТЕРИТТ, ЭКСПОРТЕР».

На стук никто не ответил.

Он постучал еще раз, громче, на этот раз за дверью раздался скрип кровати и чей-то недовольный голос спросил: «Кто там?» Убедить хозяина комнаты открыть удалось не сразу. Когда это произошло, Леон увидел перед собой длинную узкую комнату, освещенную единственной настольной электрической лампой без абажура. Кровать, старый умывальник и грязный письменный стол, заваленный нераспечатанными рекламными конвертами, составляли всю мебель.

Представшему перед ним небритому мужчине в мятой сорочке и засаленных брюках он дал лет тридцать пять, хотя выглядел тот старше. В комнате стоял едкий запах опиума.

– Что вам нужно? – буркнул Джон Летеритт, с подозрением осматривая посетителя.

Леону было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что за человек перед ним стоит: слабовольный и слабохарактерный тип, который нашел самый простой способ существования и не собирается искать более достойного занятия. Маленькая курительная трубка на столе рядом с кроватью говорила очень о многом.

Прежде чем он успел ответить, Летеритт добавил:

– Если вы пришли за письмами, здесь вы их не найдете, дружище. – Дрожащей рукой он помахал перед лицом Леона. – Можете вернуться к дорогой Гвенде и сказать ей, что вам повезло не больше, чем тому последнему господину, которого она сюда присылала.

– Шантажист, значит, да? Вы – самый грязный и жалкий вымогатель, которого я когда-либо видел, – протянул Леон. – А вам известно, что леди намерена подать на вас в суд?

– На здоровье! Пусть подает. Пусть получит ордер и засадит меня. Мне уж доводилось там бывать. Может, она еще и ордер на обыск раздобудет, а? Тогда письмишки ее зачитают перед всем судом. Я вам же облегчаю жизнь. И Гвенде тоже! Она у нас теперь обручена. А вы, часом, не будущий жених, а? – ухмыльнулся он.

– Если бы я им был, я бы свернул вам шею, – холодно произнес Леон. – Если вы умный человек…

– Не умный я, – прорычал Летеритт. – Вы что, думаете, я стал бы жить в этом свинарнике, если бы был умным? Я… человек с медицинским образованием?

И тут, охваченный неожиданным порывом, он со злостью оттолкнул посетителя к двери.

– Убирайтесь! И держитесь отсюда подальше!

Леона до того удивило это стремительное нападение, что он даже не успел понять что произошло, когда в замке повернулся ключ и раздался щелчок задвижки.

Поведение человека не оставляло сомнения: письма находятся в этой комнате. Там было множество мест, где их можно было спрятать. Ему бы ничего не стоило побороть этого опустившегося человека, он мог запросто привязать его к кровати и обыскать комнату, но в те дни трое благочестивых были очень законопослушны, поэтому он просто вернулся к друзьям с рассказом о своем частичном поражении.

– Если бы он выходил из дому, все можно было бы устроить очень просто, но он никогда не выходит. Хотя я подумал, что мы с Раймоном и так могли бы тщательно обыскать всю его квартиру. Он каждое утро выставляет перед дверью бутылку для молока, так что было бы совсем несложно усыпить его. Все, что для этого нужно, – прийти со снотворным чуть позже молочника.

Манфред покачал головой.

– Придется найти другой способ. Не стоит из-за этого ссориться с полицией, – заметил он.

– То есть дело нужно провести тихо, – пробормотал Пуаккар. – Кто у нас клиентка?

Леон почти слово в слово повторил разговор с мисс Браун.

– В ее рассказе есть весьма необычные факты, и я практически уверен, что это действительно факты и что она не пыталась меня обмануть, – сказал он. – Любопытный факт номер один: леди утверждает, что на Рождество слышала, как этот человек пел в церкви. Можно ли от такого человека, как мистер Летеритт, ожидать, что он будет распевать в церкви рождественские хоралы? Мое краткое знакомство с ним говорит, что нет. Любопытный факт номер два: слова «он ведь уже собирался» или что-то в этом роде, и еще: «это было в конце…» В конце чего? Эти три пункта, по-моему, заслуживают особого внимания.

– Я не вижу тут ничего особенно примечательного, – проворчал Пуаккар. – Скорее всего, он гостил у кого-то из знакомых, а она не знала, что он находится где-то близко, пока не увидела в церкви. И было это, когда он собирался уезжать домой.

Леон покачал головой.

– Летеритт опускался годами. Таким, какой он сейчас, он стал не после Рождества, так что девять месяцев назад он должен был быть в таком же или почти таком же состоянии. Мне этот тип ужасно не понравился, я просто обязан завладеть этими письмами.

Манфред посмотрел на него задумчиво.

– Вряд ли они хранятся у его банкира, потому что, скорее всего, у него нет банкира. И ни у его адвоката, потому что, насколько я понимаю, его знакомство с законом ограничивается уголовными судами. Думаю, вы правы, Леон. Письма хранятся в его квартире.

Времени Леон не терял. На следующий день чуть свет он уже был Уайтчерч-стрит. Заняв удобную позицию, он наблюдал, как молочник поднялся на верхний этаж двадцать седьмого дома по переулку Лайон-роу, где в своем жалком убежище обитал Летеритт. Он дождался, пока молочник спустится и исчезнет из виду, но, какими бы энергичными ни были его последующие действия, он опоздал. К тому времени, когда он поднялся наверх, молоко уже забрали, и маленький пузырек с прозрачной жидкостью, который мог бы стать его пропуском внутрь, остался неиспользованным.

На следующее утро он сделал еще одну попытку и снова неудачно.

На четвертую ночь, между первым и вторым часом ему удалось незаметно скользнуть в дом и бесшумно пройти по лестнице наверх. Нужная ему дверь была закрыта изнутри, но он смог достать до вставленного в замочную скважину ключа кончиками тонких щипцов, которые предусмотрительно захватил с собой.

Из комнаты не доносилось ни звука. Леон осторожно повернул ключ и надавил на ручку, но дверь не поддалась. Он забыл про задвижки.

На следующий день он снова явился на свой пост и внимательно осмотрел дом снаружи. До окна квартиры можно было добраться снаружи, но для этого понадобилась бы очень длинная лестница, и после консультации с Манфредом он отказался от этой идеи. Но Манфред сделал свое предложение:

– Что если выманить его из дома телеграммой? Написать, что эта ваша мисс Браун ждет его на станции «Ливерпуль-стрит». Вы же знаете ее настоящее имя.

Леон устало вздохнул.

– Я попытался это сделать уже на второй день, дружище, да еще привлек малыша Лью Левесона, чтоб он «общипал» Летеритта, как только тот выйдет на улицу, – вдруг бы он взял письма с собой.

– «Общипать» – значит заглянуть в карманы? Никак не могу уследить за современным воровским жаргоном, – пожаловался Манфред. – В те времена, когда я интересовался этим вопросом, мы называли это «дернуть».

– Вы отстали от жизни, Джордж, сейчас говорят «общипать». Но неважно, все равно этот мерзавец не вышел. Если бы он имел долги за жилье, я мог бы прислать к нему приставов, но он платит исправно. Законов он не нарушает, ни в чем его не обвинишь. Разве что хранение опиума… Нет, все это без толку, этого недостаточно, чтобы напустить на него полицию. – Он покачал головой. – Боюсь, придется расстроить мисс Браун плохими новостями.

Однако прошло еще несколько дней, прежде чем он послал на условленный адрес письмо, преждевременно убедившись, что там, как он и подозревал, находится небольшая канцелярская лавка, где письма могли храниться до востребования.

Через неделю суперинтендант Мэдоуз, добрый знакомый троицы, наведался к Манфреду посоветоваться относительно одного фальшивого испанского паспорта, и, поскольку в вопросе подделывания паспортов Манфред был настоящим докой и прекрасно разбирался в испанском преступном мире, совещание закончилось далеко за полночь.

Леон, которому вздумалось прогуляться, провел Мэдоуза до Риджент-стрит. По дороге разговор зашел о мистере Джоне Летеритте.

– О да, я хорошо его знаю. Два года назад я взял его за мошенничество. Тогда он получил полтора года. Пропащий человек, но с нами время от времени сотрудничает. Это он сдал нам Джо Бентхолла, одного из самых изворотливых домушников за последние годы. Джо дали десять лет, и не хотел бы я оказаться на месте этого парня, когда Джо выйдет!

Неожиданно Леон задал вопрос о тюремной жизни Летеритта и, когда услышал ответ, к изумлению своего спутника, остановился прямо посреди Хановер-сквер, схватился за живот и согнулся пополам в приступе немого хохота.

– Не вижу ничего смешного, – удивленно промолвил суперинтендант.

– А я вижу, – задыхаясь произнес Леон. – Какой же я дурак! По-моему, теперь я понимаю что к чему.

– Вам нужен Летеритт? Я знаю, где он живет, – сказал Мэдоуз.

Леон покачал головой.

– Нет, он мне не нужен. Но мне очень хотелось бы провести десять минут в его комнате.

Мэдоуз задумался.

– Он что, шантажом занялся? А я-то думал, откуда у него деньги.

Но Леон не стал посвящать его в дело. Он вернулся на Керзон-стрит и начал рыться в каких-то справочниках, после чего взялся за изучение крупномасштабной карты графств, окружающих Лондон. В ту ночь он был последним, кто лег спать, и первым, кто проснулся, потому что спал в передней части здания и услышал стук в дверь.

За окном серел рассвет и шел сильный дождь. Леон поднял вверх скользящую раму и выглянул. В тусклой дымке он рассмотрел фигуру суперинтенданта Мэдоуза.

– Не могли бы вы спуститься? Я хочу поговорить с вами.

Гонзалес накинул халат, сбежал по лестнице и открыл суперинтенданту дверь.

– Помните наш разговор о Летеритте? – спросил Мэдоуз, когда Леон провел его в маленькую гостиную.

В голосе интенданта были отчетливо слышны враждебные нотки. Он пристально смотрел на Леона.

– Да, помню.

– А вы случайно этой ночью не наведывались к нему?

– Нет. А что случилось?

Снова подозрительный взгляд.

– Всего лишь то, что в половине второго ночи Летеритт был убит, а его квартира перевернута вверх дном.

Леон удивленно воззрился на сыщика.

– Убит? Вы задержали убийцу? – спросил он наконец.

– Нет, но можете не сомневаться, задержим. Полицейский видел, как он спускался по водосточной трубе. Наверняка он влез к Летеритту через окно. Констебль сообщил в участок, и к дому направлена группа. Чтобы попасть в квартиру Летеритта, им пришлось взламывать дверь. Они нашли его мертвым на кровати. Его ударили фомкой по голове. Как установил полицейский доктор, обычный человек от такого удара не умер бы, но при состоянии здоровья Летеритта рана оказалась смертельной. Констебль обежал вокруг дома, чтобы перехватить грабителя, но тот, видимо, нырнул в один из переулков, которых полно в этой части города, и полицейский лишь успел заметить его на Флит-стрит, тот ехал в маленькой машине с заляпанными грязью номерами.

– Этого человека опознали?

– Нет… пока. Но он оставил три отпечатка пальцев на окне, и, поскольку он явно не новичок в этом деле, это все равно что прямая наводка. Районное управление полиции обратилось к нам за помощью, но все, что мы смогли сделать, это предоставить им подробное описание прошлого Летеритта. Между прочим, я передал им и ваши отпечатки пальцев. Надеюсь, вы не против?

– Я просто счастлив, – усмехнулся Леон.

После того как офицер ушел, Леон пересказал новость друзьям.

Однако самая поразительная весть пришла, когда они завтракали. Приехал Мэдоуз. Они увидели, как его машина остановилась у дома, и Пуаккар отправился открывать дверь. Суперинтендант широкими шагами вошел в небольшую столовую, глаза его сверкали от возбуждения.

– Вот загадка, которую даже вы, ребята, не сможете разгадать, – воскликнул он. – Знаете ли вы, что сегодня черный день для Скотленд-Ярда и для всей системы установления личности? Это означает полный крах метода, который с таким трудом…

– О чем вы? – быстро спросил Манфред.

– О дактилоскопической системе, – сказал Мэдоуз, и Пуаккар, который буквально боготворил эту систему, разинув рот, уставился на него. – Мы нашли полного двойника, – пояснил Мэдоуз. – Отпечатки на стекле однозначно принадлежат Джо Бентхоллу. Но Джо Бентхолл сейчас сидит в Уилфордской тюрьме, отбывает десятилетний срок!

Что-то заставило Манфреда повернуться и посмотреть на своего товарища. Глаза Леона сверкали, его тонкое лицо расплылось в счастливой улыбке.

– Человек, который пел в церкви! – негромко сказал он. – Это самое красивое из всех дел, которые попадались мне до сих пор. Прошу вас, присядьте, дорогой Мэдоуз. Поешьте. Нет-нет, садитесь. Не могли бы вы рассказать мне про этого Бентхолла? Я могу с ним встретиться?

Мэдоуз посмотрел на него в недоумении.

– Зачем это вам? Говорю же, для нас такое неимоверное совпадение – просто сокрушительный удар. К тому же, когда мы показали тому констеблю фотографию Бентхолла, он узнал в нем человека, который спускался по водосточной трубе! Я сначала подумал, что Бентхолл сбежал, поэтому позвонил в тюрьму, но мне ответили, что он на месте.

– Я могу повидаться с Бентхоллом?

Мэдоуз колебался.

– Да… Думаю, это можно устроить. Вы ведь дружите с Министерством внутренних дел, не так ли?

Судя по всему, так и было, поскольку еще не наступил полдень, когда Леон Гонзалес уже направлялся к Уилфордской тюрьме, к тому же (что его особенно радовало) он был один.

Уилфордская тюрьма – небольшое исправительное учреждение, где содержатся осужденные на продолжительные сроки заключенные спокойного нрава, знакомые с книгопечатанием и переплетным делом. В Англии есть несколько «профессиональных» тюрем, в которых заключенные могут заниматься тем или иным ремеслом: Мейдстонская – тюрьма «печатная», а, скажем, Шептон-Маллетская – «красильная».

Старший тюремный надзиратель с сожалением рассказал Леону, что их скоро закрывают, а заключенных переводят в Мейдстон.

– У нас тут много людей содержится. Все смирные, хлопот никаких, да и к ним отношение особое. С дисциплиной проблем уже несколько лет не было. Если я скажу, что на ночь мы оставляем всего одного дежурного офицера, может, вы поймете, насколько тут спокойно.

– Кто дежурил прошлой ночью? – спросил Леон. Столь неожиданный вопрос, похоже, удивил старшего надзирателя.

– Мистер Беннет, – сказал он. – Кстати, он сегодня заболел. Приступ мигрени. Странно, что вы спросили: я только что был у него, и мы как раз разговаривали о том человеке, с которым вы хотите встретиться. Бедняга Беннет валяется в постели с жуткой головной болью.

– Я могу встретиться с начальником тюрьмы? – спросил Леон.

Старший надзиратель покачал головой.

– Он поехал в Дувр провожать мисс Фолиан. Это его дочь. Она уезжает на континент.

– Мисс Гвенда Фолиан? – уточнил Леон и, когда надзиратель кивнул, спросил: – Это та леди, которая училась на врача?

– Она и есть врач, – ответил тюремный работник. – Да вот хотя бы тот же Бентхолл! Если бы не она, он бы умер от сердечного приступа, так что можно сказать, она ему жизнь спасла… Бентхолл работает дома у коменданта и, по-моему, готов правую руку отдать, чтобы услужить молодой леди. Среди заключенных встречаются и по-настоящему добрые люди!

Они стояли в главном тюремном коридоре. Леон окинул взглядом мрачные вереницы стальных балкончиков и маленьких дверей.

– Это, надо полагать, место ночного надзирателя? – Он указал на высокий стол в начале коридора. – А куда ведет эта дверь?

– К кабинету начальника тюрьмы.

– И мисс Гвенда частенько пользовалась этой дверью, чтобы принести охраннику чашку кофе и бутерброды, верно?

Главный надзиратель ответил уклончиво:

– Вообще-то это противоречит правилам. Так вы, значит, хотите поговорить с Бентхоллом?

– Не думаю, – негромко ответил он.

– В какой церкви мог петь на Рождество такой отъявленный негодяй, как Летеритт? – спросил Леон, когда рассказывал своим друзьям о том, чем закончилось это дело, и сам же ответил: – Только в тюремной. Наверняка наша мисс Браун там бывала, ведь ее отец, начальник тюрьмы, обязан посещать тюремную церковь. Слова «Летеритт уже собирался» означают, что его срок заканчивался и его должны были в скором времени освободить. Бедный Мэдоуз! Он лишился веры в дактилоскопическую систему из-за того, что выпущенный на свободу заключенный оказался человеком слова и отправился за письмами, которые не удалось добыть мне, пока усыпленный мистер Беннет спал у себя за столом, а мисс Гвенда Фолиан занимала его место!

Глава 10. Бразильянка

Путешествие началось под проливным дождем, а заканчивалось в тумане. Над землей началась качка, что было довольно неприятно для пассажиров, страдающих воздушной болезнью. Когда Английский канал остался позади, пилот снизил высоту до двухсот футов.

А потом появился стюард и принялся перекрикивать гул моторов:

– Садиться будем в Лимпне… над Лондоном густой туман… в Лондон вас отвезут на автобусе…

Манфред наклонился к даме, сидевшей рядом с ним в соседнем ряду по другую сторону узкого прохода.

– Вам повезло, – сказал он, придав голосу такую громкость, чтобы никто, кроме нее, его не услышал.

Миссис Певерси подняла на лоб очки и смерила его холодным взглядом.

– Что, простите?

Вскоре после этого парижский самолет совершил идеальную посадку, и Манфред, сойдя по ступенькам, протянул руку, чтобы помочь спуститься очаровательной леди.

– Простите, так о чем вы говорили?

Стройная красивая молодая женщина ждала ответа с холодным высокомерием.

– Я говорил, что вам очень повезло, что мы приземлились здесь, – сказал Манфред. – Вас ведь зовут Кэтлин Зилинг, но вы больше известны, как «Кларо» Мэй. В Лондоне вас дожидаются двое детективов, которым очень хочется расспросить вас об одном жемчужном ожерелье, похищенном в Лондоне три месяца назад. К счастью, я хорошо знаю французский и перед самым нашим вылетом из Ле Бурже случайно услышал разговор двух господ из Súreté[66], обсуждавших ваше будущее.

Взгляд девушки уже не был надменным, но и заинтересованным не стал. Очевидно, внимательный взгляд на мужчину, сообщившего ей столь тревожную информацию, убедил ее в его искренности.

– Спасибо, – легкомысленным тоном произнесла она, – но меня это ничуть не тревожит. Эти двое – Фенникер и Эдмондс. Я пошлю им телеграмму, чтобы они зашли ко мне в гостиницу. Хоть по вам этого и не скажешь, но вы, наверное, стукач?

– Нет, уверяю вас, я не стукач, – улыбнулся Манфред.

Она посмотрела на него с некоторым интересом.

– Да и для фараона вы слишком искренни… Впрочем, мне беспокоиться не о чем, и все же спасибо.

Эти слова подразумевали, что разговаривать им больше не о чем, но Манфред не отступил.

– Если вы попадете в какую-нибудь неприятную историю, я буду рад помочь вам. – И он протянул женщине визитную карточку, на которую та даже не взглянула. – Ну, а если вам любопытно узнать, почему я решил заговорить с вами об этом, могу лишь сказать, что год назад один мой очень близкий друг едва не был убит на Монмартре, когда банда Фюре застала его врасплох, но, к счастью, вы пришли ему на помощь.

От удивления она вздрогнула и наконец опустила глаза на карточку.

– О! – несколько смутилась она. – Я не знала, что вы из этой компании… «Четверо благочестивых»? Мне от одного этого названия не по себе становится! Как его звали? Леон… Какая-то испанская фамилия…

– Гонзалес, – подсказал Манфред.

– Точно! – кивнула она.

Теперь уже взгляд ее был полон любопытства.

– Насчет того жемчуга беспокоиться, правда, нечего. А что касается вашего друга, то, скорее, это он спас меня. Он бы не ввязался в ту драку, если бы не выскочил из кабаре мне на помощь.

– Где вы намерены остановиться в Лондоне?

Она назвала адрес, но на этом их разговор прервался, потому что к ним подошел таможенный офицер. Больше Манфред ее не видел. В автобусе, отвозившем пассажиров в Лондон, ее не было.

По правде говоря, ему и не хотелось снова с ней встречаться. На тот разговор его подтолкнуло лишь любопытство и желание помочь той, кто однажды очень помог Леону Гонзалесу (это произошло сразу после того, как Леон столь блестяще распутал дело о лионских фальшивках).

Манфред преступникам не сочувствовал, но и не питал к ним отвращения. Он знал Мэй как крупную международную аферистку и чувствовал себя вполне спокойно, понимая, что в этой стране она будет находиться под заботливым присмотром английской полиции. Лишь в автобусе, по дороге в Лондон, он пожалел, что не спросил ее о Гарри, хотя скорее всего оказалось бы, что пути их никогда не пересекались.

Джордж Манфред, которого народная молва наградила лаврами главной движущей силы «Четверки благочестивых», за свою жизнь удалил двадцать три опухоли с тела общественности.

Война принесла ему и его товарищам прощение за преступления, ими совершенные и им приписываемые, но взамен власти взяли с них слово свято соблюдать букву и дух закона. И он ни разу не нарушил данного обещания, действуя как по собственному разумению, так и от имени своих компаньонов. Лишь один раз он пожалел об этой сделке, и случилось это, когда судьба свела его с Гарри Лексфилдом.

Гарри жил по ту сторону закона. Это был тридцатилетний высокий мужчина с располагающим, довольно красивым лицом. Женщины находили его очаровательным, в чем потом горько раскаивались, поскольку этот человек не знал жалости. Весьма положительные люди приглашали его в свои дома, ему даже удалось проникнуть в совет директоров одной очень известной уэст-эндской компании.

Впервые Манфред столкнулся с Гарри совершенно случайно, по причине до глупого тривиальной. Мистер Лексфилд снимал квартиру недалеко от Керзон-стрит. Однажды ночью Манфред, возвращаясь домой, увидел спорящих мужчину и женщину, стоящих на углу одного из домов. Мужчина говорил грубо, женщина – довольно робко. Он не стал останавливаться и прошел мимо, полагая, что это одна из тех ссор, на которые умному мужчине не следует обращать внимания, но, услышав звук удара и тихий вскрик, обернулся и увидел, что женщина лежит на земле рядом с решетчатой оградой дома. Манфред быстро вернулся.

– Это вы ударили женщину? – спросил он.

– Не твое собачье дело…

Манфред одним ударом сбил его с ног и перебросил через ограду. Когда он обернулся, женщины уже не было.

– Я мог убить его, – раскаивающимся голосом произнес Манфред, рассказывая об этом случае своим друзьям, и, надо сказать, Леону Гонзалесу был неприятен вид кающегося Манфреда.

– Но вы этого не сделали. Почему?

– Когда я увидел, как он встает на ноги, и понял, что ничего ему не сломал, поверите ли, я просто сбежал, – признался Манфред. – Нужно мне учиться сдерживать в себе эти импульсы. Наверное, годы берут свое, я уже не могу быстро принимать взвешенные решения.

Если Пуаккар знал все о самых грязных слоях общества, то Манфред был живой энциклопедией по жуликам и разного рода мошенникам, промышляющим среди обычных людей. Однако почему-то мистер Лексфилд был ему не известен. В скором времени Леон навел справки и кое-что выяснил.

Его выставили из Индии и Австралии. В розыске он числится только в Новой Зеландии. Его специализация – многоженство, и работает он исключительно с женщинами из известных семей, готовых на все, чтобы избежать скандала. Его лондонские «коллеги» знают о нем только понаслышке. У него есть и законная жена, которая приехала вслед за ним в Лондон, и, возможно, стала причиной того, что в ту ночь он попался на глаза Манфреду.

В Австралии мистер Лексфилд завладел кругленькой суммой. Удача сопутствовала ему и в дальнейшем, поскольку в Сиднее он под вымышленным именем сел на «Монровию» и без особого труда улизнул из страны. Его шарм и обаяние обеспечивали три четверти успеха, как и любому хорошему жулику. Наверняка именно эти качества позволили ему за время плавания облегчить кошельки нескольких богатых австралийских землевладельцев на три тысячи фунтов и вскружить голову дочери одного из них (по крайней мере, ее отец производил такое впечатление).

Сошел на берег он уже помолвленным. К счастью, его будущая невеста в день прибытия слегла с прозаическим приступом аппендицита. Еще до того, как ей выписаться из больницы, Лексфилд узнал, что у ее отца – на самом деле никакого не миллионера – серьезные финансовые проблемы.

И все же удача не покинула его. Поездка в Монте-Карло принесла ему еще одно небольшое состояние… И заработал он его не за игровым столом. Здесь он познакомился и сумел добиться расположения некой Эльзы Монарти, недавней воспитанницы католической женской школы, девушки, легко поддающейся внушению. Сестра, ее единственная родственница, послала Эльзу в Сан-Ремо (как ни странно, ей тоже нужно было набраться сил после болезни), и где-то на границе она и встретилась с обаятельным мистером Лексфилдом – тогда его, правда, звали иначе – в большом вестибюле гостиницы. Ей был нужен управляющий, и галантный Гарри помог его разыскать. Она рассказала ему о сестре, которая была совладельцем одного крупного швейного предприятия, расположенного на рю де ла Пи. В ответ на доверие Гарри поведал ей о своих якобы богатых и именитых родителях и описал ей жизнь, в равной степени не имеющую ничего общего с действительностью.

В Лондон Гарри вернулся один, здесь он выяснил, что по его следу идет единственная женщина в мире, которая имела законное право носить его фамилию (в действительности его звали Джексоном). Это была хоть и довольно миловидная, но неуступчивая женщина, что называется, с характером. Особо нежных чувств к супругу она не испытывала, но была твердо намерена разыскать его, чтобы ради двух брошенных детей вернуть остатки промотанного им состояния. Если бы не его врожденная подлость, он бы давно уже хорошо заплатил ей, лишь бы отделаться от ее преследований.

Уже через неделю после того, как Гарри оказался переброшенным через довольно высокую ограду дома на Керзон-стрит и все еще прихрамывал, Леон Гонзалес, который взялся расследовать его дело, уже имел полную картину его злодеяний.

– Если б я знал, я бы приложил его посильнее, – с сожалением в голосе произнес Манфред. – Странная штука, поднимая его (тем приемом, который вам, Леон, так и не дался), я вдруг почувствовал невыносимое отвращение. Нужно будет понаблюдать за ним. Где он остановился?

– На Джермин-стрит у него роскошная квартира, – сказал Леон. – Прежде чем вы возразите, что на Джермин-стрит нет роскошных квартир, я скажу, что она, по крайней мере, производит впечатление роскошной. Меня этот господин настолько заинтересовал, что я заехал в Скотленд-Ярд и поговорил с Мэдоузом. Мэдоуз знает его прекрасно, но не имеет улик, чтобы засадить. У этого человека полно денег… Он имеет счет в банке «Лондон энд Саузерн» и только сегодня утром купил новую машину.

Манфред задумчиво кивнул.

– Очень скользкий тип, – сказал он. – Мы можем разыскать его жену? Надо полагать, та несчастная женщина, которая была с ним…

– Она живет на Литтл-тичфилд-стрит, называет себя миссис Джексон. Вероятно, это настоящая фамилия нашего друга. Мэдоуз не сомневается в этом.

Мистер Гарри Лексфилд был слишком умным человеком и понимал, что находится под наблюдением. Но он занимался такими преступлениями, в которых его практически невозможно было изобличить. Его любезные манеры, его роскошный автомобиль плюс удачно подстроенный «несчастный» случай на лодке, случившийся с ним в верховьях Темзы, обеспечили ему знакомство с нужными людьми и членство в одном престижном речном клубе, что стало пропуском в дома, двери которых в обычной жизни были бы для него закрыты.

Он потратил месяц на то, чтобы посвятить двух богатых биржевых маклеров в таинства австралийского покера, в который самому ему катастрофически не везло пять вечеров подряд – он проиграл шестьсот фунтов, чем вызвал искреннюю жалость у своих противников. Впрочем, как оказалось, жалость их была напрасной, поскольку на шестой вечер ему посчастливилось выиграть пять тысяч. Хозяев своих он оставил с ощущением того, что ему ужасно неловко чувствовать себя невольным виновником их потери.

– Весьма любопытно, – заметил Манфред, когда ему об этом рассказали.

Однажды вечером, обедая в «Ритц-Карлтоне» с молодым человеком, одним из новых знакомых, он увидел то, что посчитал главным подарком судьбы.

– Вы знаете, кто это? – вполголоса спросил он у своего спутника.

– Кто? Эта леди? Господи, ну конечно! Мы с ней уже не первый год знакомы. Она несколько раз останавливалась у моих родителей в Сомерсете. Это госпожа Веласкес. Она – вдова какого-то золотого мешка, бразильянка.

Мистер Лексфилд снова посмотрел на прекрасную брюнетку за соседним столиком. Тонкий ценитель, возможно, отметил бы, что на ней слишком много драгоценностей – многочисленные бриллиантовые браслеты опоясывали ее запястья, на груди сверкал огромный изумруд в алмазной оправе, – но это отнюдь не портило общую картину, которую довершали изысканное платье и царственная осанка.

– Она невероятно богата, – продолжал нашептывать его информатор. – Мой полковник, знающий ее намного лучше меня, как-то рассказал мне, что ее муж оставил ей шесть миллионов фунтов… Есть что-то неправильное в том, что люди имеют столько денег.

«Скорее неправильно то, – подумал Гарри Лексфилд, – что у кого-то есть такие деньжищи, а я еще не урвал от них свою долю».

– Я бы хотел познакомиться с ней, – сказал он и уже через минуту был ей представлен. В предвкушении более крупной добычи он напрочь позабыл о своих планах вечером обчистить в карты юного гвардейца.

Она показалась ему очень привлекательной женщиной. По-английски разговаривала свободно, хоть и с небольшим акцентом, и как будто была рада знакомству. Они много танцевали, и он даже, набравшись смелости, попросил разрешения наведаться к ней утром, но оказалось, что она собирается уезжать в свое загородное поместье в Ситон-Девереле.

– Надо же, – лучезарно улыбаясь, проронил он, – а я как раз в субботу буду проезжать через Ситон-Деверел.

К его радости, она проглотила наживку. В субботу ровно в полдень его машина остановилась у виллы «Хэнфорд-хаус».

Неделю спустя Леон принес потрясающее известие:

– Джордж, этот парень обручился с какой-то богатой южноамериканской вдовушкой. Мы не можем позволить этому продолжаться. Предлагаю организовать оргию беззакония: давайте похитим этого мошенника и отправим куда-нибудь подальше на корабле, перевозящем скот. Есть у меня один человек на Ист-индиа-док-роуд, который берется это сделать за полсотни фунтов.

Манфред покачал головой.

– Мне нужно поговорить с Мэдоузом, – сказал он. – Кажется, мы все-таки можем его прижать.

Мистер Гарри Лексфилд не чувствовал себя на седьмом небе, куда обычно возносятся пылкие влюбленные, знающие о взаимности, но был безгранично доволен собой, когда наблюдал у себя дома за последними приготовлениями к торжественному обеду.

Убедить госпожу Веласкес решиться принять предложение руки и сердца оказалось делом непростым. Она была необычайно подозрительна и даже хотела познакомиться с его родителями, которые именно в эти дни были страшно заняты и никак не могли оставить свои огромные владения в Канаде.

– Гарри, дорогой, для меня это очень серьезный шаг, – говорила она, в сомнении покачивая прекрасной головкой. – Конечно же, я люблю тебя всем сердцем, но я так боюсь мужчин, которые думают не о любви, а о деньгах.

– Дорогая, ты же знаешь, мне не нужны деньги, – задушевно отвечал он. – Я же показывал тебе банковскую книжку. У меня на счету девять тысяч фунтов, а еще земли.

На это она ничего не ответила, лишь подернула плечом. Эта женщина отличалась необычным темпераментом: она никогда не оставалась в одном настроении дольше часа.

На обед она пришла, к его немалому раздражению, с компаньонкой, ни слова не понимавшей по-английски. Но мистер Лексфилд был очень терпелив и ничем не выдал своего недовольства.

Однако за кофе в его маленькой шикарно обставленной гостиной она сообщила такое, что заставило его позабыть об этом неудобстве.

– Сегодня я познакомилась с одним приятным мужчиной. Он заехал ко мне в «Хэнфорд».

– Он не только приятный, но и везучий. Если бы я там был… – многозначительно улыбнулся Гарри, хотя в душе негодовал.

– Он говорил о тебе, – улыбнулась и она.

Гарри Лексфилд насторожился. Никто в Англии не знал его достаточно хорошо, чтобы сделать предметом разговора. Если они действительно обсуждали его, то только с положительной стороны.

– И кто это был? – поинтересовался он.

– Он прекрасно разговаривал по-испански и у него просто чудесная улыбка! К тому же он рассказывал столько смешных историй, что я хохотала до слез.

– Бразилец?

Она покачала головой.

– В Бразилии мы разговариваем на португальском, – ответила она. – Нет, сеньор Гонзалес…

– Гонзалес?! – воскликнул он. – Не Леон ли Гонзалес? Один из этих гряз… Один из «Благочестивых»?

Она удивленно повела бровью.

– Ты знаком с ним?

– Я о них слышал, – рассмеялся он. – Этих негодяев нужно было повесить много лет назад. Убийцы и воры. И они еще имеют наглость приходить и разговаривать с тобой! Надо полагать, он наговорил тебе обо мне всяких гадостей? Ну конечно! Я ведь уже много лет враждую с ними.

И он рассказал ей выдуманную историю о том, как когда-то ему довелось столкнуться с этой троицей. Бразильянка слушала очень внимательно.

– Как интересно! – сказала она, когда он закончил. – Но нет, он просто сказал мне, что ты – очень плохой человек, что тебе нужны только мои деньги, что у тебя плохая… Как это сказать?.. Репутация. Я ужасно разозлилась, правда, особенно, когда он сказал, что ты женат. Я-то ведь знаю, что это неправда, ты ведь не стал бы меня так обманывать. Завтра этот сеньор Гонзалес обещал прийти снова… Пока я не разозлилась, мне он даже казался симпатичным. Хочешь, пообедаем завтра вместе, и я расскажу тебе, что он скажет?

Гарри одолевало жгучее беспокойство. Установить личность человека, который той ночью так бесцеремонно поступил с ним, было совершенно нетрудно, и когда это было сделано, он принял решение держаться как можно дальше от людей, живших в доме со знаком серебряного треугольника на двери. Он был достаточно благоразумен, чтобы понимать, что с ними лучше не ссориться, и искренне надеялся, что им не пришло в голову выяснять все подробности его жизни.

Он сменил тему разговора и, не обращая внимания на присутствие компаньонки своей невесты, превратился в самого страстного, самого нежного любовника. Были задействованы весь его опыт и талант, поскольку игра сулила ему такой выигрыш, о котором он никогда и не мечтал.

Ближайшей его целью были двадцать тысяч фунтов, полученных леди в виде дивидендов. Хоть он и не считал ее глупышкой, в финансовых вопросах она была очаровательно беспомощна. Сам же Гарри Лексфилд, когда разговор заходил о деньгах, чувствовал себя как рыба в воде. О рынке и рыночных отношениях он мог говорить много и со знанием дела. Гарри уже давно изучал эту тему, как всякий вор, считая себя достаточно умным, чтобы заниматься серьезными финансовыми делами. Не единожды он пытался сделаться финансистом, но всякий раз эти попытки заканчивались полным крахом.

Он провел свою пассию и ее молчаливую компаньонку до машины и вернулся в квартиру, где в одиночестве и тишине попытался осмыслить новую и тревожную угрозу, явившуюся ему в виде интереса, проявленного к его персоне тремя благочестивыми.

На следующее утро, по своему обыкновению, он встал поздно и был все еще в пижаме, когда зазвонил телефон.

Голос портье сообщил, что его вызывают по междугородной линии, а междугородные звонки в эти дни означали прекрасную госпожу Веласкес.

– Я встретилась с Гонзалесом, – раздался в трубке ее встревоженный голос. – Он пришел, когда я завтракала, и сказал, что завтра они собираются арестовать тебя за что-то, что ты якобы натворил в Австралии. А еще сегодня он хочет сделать так, чтобы ты не мог получить из банка деньги.

– Заморозить мой счет? – быстро спросил он. – Ты уверена?

– Разумеется, уверена! Они собираются пойти к судье и получить у него какую-то бумагу для этого. Мне приезжать к тебе на обед?

– Конечно… В час, – произнес он и беспокойно взглянул на часы: была половина двенадцатого. – Да, и насчет твоих инвестиций. Думаю, я уже сегодня могу все устроить. Захвати свою чековую книжку.

Он никак не мог дождаться, пока она закончит разговор. В конце концов сам оборвал его довольно бесцеремонно, швырнул трубку и бросился в спальню переодеваться.

Его банк располагался на Флит-стрит, и поездка до него показалась Гарри бесконечной. Всю дорогу его терзала мысль, что Дом правосудия[67] находится слишком уж близко к Флит-стрит и судейский ордер может попасть в банк раньше него.

Он сунул чек под медную решетку над стойкой банковского кассира и затаил дыхание, когда маленький прямоугольный листок передали для проверки бухгалтеру. С величайшим облегчением он вздохнул, когда кассир открыл сейф, достал пачку ассигнаций и стал отсчитывать указанную в чеке сумму.

– На вашем счету, мистер Лексфилд, остается всего несколько фунтов, – сказал кассир.

– Я знаю, – ответил Гарри. – После обеда я собираюсь обналичить у вас еще один чек на крупную сумму.

В ту же секунду он понял, что к тому времени судейский ордер, скорее всего, уже вступит в силу. Что ж, придется поискать другой способ распорядиться чеком госпожи Веласкес.

Облегчение его было таким огромным, что он едва ли мог спокойно говорить. Почти с девятью тысячами фунтов в кармане он поспешил домой и прибыл на Джермин-стрит одновременно с госпожой Веласкес.

– Этот кабальеро оказался таким смешным! – своим обычным отрывистым голосом рассказывала она. – Я чуть не рассмеялась ему в лицо. Представляешь, он сказал, что завтра я тебя уже здесь не найду. Что за нелепость!

– Это шантаж, – спокойно произнес он. – Не беспокойся. Я только что был в Скотленд-Ярде – сообщил об этом Гонзалесе. Давай лучше поговорим о твоих акциях…

Обед еще был не готов, поэтому у них оставалось еще десять минут, чтобы многое обсудить. Она принесла чековую книжку, но чувствовала себя не очень уверенно. «Возможно, – подумал он, – разговор с Гонзалесом действительно разбудил в ней подозрения». Она была не готова инвестировать все свои двадцать тысяч фунтов. Он принес бумаги и балансовые ведомости, которые собирался показать ей еще вчера вечером, и описал – очень убедительно – прочное финансовое положение компании, одной из самых стабильных компаний на рынке, в которую предлагал вложить капиталы.

– Эти акции, – увещевал он, – за ближайшие двадцать четыре часа возрастут в цене самое меньшее на десять процентов. Мне обещали придержать для тебя долю, но я должен выкупить ее сегодня днем. То есть сразу после обеда я рассчитываю получить от тебя открытый чек. Я куплю акции и принесу их тебе.

– Но почему я не могу пойти с тобой? – невинным голосом спросила она.

– Это деликатное дело, – значительно произнес он. – Сэр Джон позволил мне купить эти бумаги в качестве огромного личного одолжения.

К его радости, эти слова ее убедили. Прямо на обеденном столе она выписала чек на двенадцать с половиной тысяч фунтов, и ему едва хватило терпения усидеть на месте до конца трапезы.

Хозяева дома, который стал для него временным пристанищем, обычно не занимались обслуживанием столов, и те несколько минут, которые прошли в ожидании между основными блюдами и десертом, превратились для него в настоящую агонию. Бразильянка опять вернулась к вопросу об инвестициях, ее снова охватило сомнение, и она заговорила о Гонзалесе и его предупреждении.

– Может быть, мне лучше подождать день или два?

– Что ты, девочка моя, об этом не может быть и речи! – воскликнул Гарри. – Я понимаю, тебя напугал этот человек, и я обещаю, он еще об этом пожалеет!

Он собрался встать из-за стола, но она положила руку ему на плечо.

– Прошу тебя, не надо торопиться, – попросила она так искренне, что ему против воли пришлось согласиться. Банк раньше трех не закроется. Если на машине, он еще успеет в Дувр на пятичасовой пароход.

Однако банк находился в Сити, так что все же лучше не ждать до последнего. Он извинился, сказал, что вернется через минуту, вышел из комнаты, кликнул слугу и дал ему несколько несложных и срочных приказаний. Когда он вернулся, его гостья читала балансовую ведомость.

– Ничего не смыслю в цифрах, – сказала она и вдруг подняла голову, услышав, как хлопнула дверь. – Что это?

– Мой слуга… Я дал ему небольшое поручение.

Она нервно усмехнулась.

– Я, как ты выражаешься, вся как на иголках, – сказала она, подвигая Гарри чашку кофе. – Гарри, милый, объясни мне, что значит «без дивидендов».

Он принялся обстоятельно объяснять значение финансового термина (она слушала очень внимательно), как вдруг сдавленно вздохнул, удивленно посмотрел на нее, привстал и снова рухнул на стул, откуда безвольно скатился на пол и замер. Госпожа Веласкес взяла его чашку с недопитым кофе, неторопливо отнесла на кухню и вылила остатки напитка в раковину. Отослав слугу, мистер Гарри Лексфилд значительно упростил ей дело.

Она перевернула бесчувственного мужчину на спину и принялась быстро изучать содержимое его карманов, пока не обнаружила толстый конверт с полученными в банке деньгами.

Раздался стук в дверь, стучали с улицы. Ни секунды не колеблясь, она вышла из квартиры и открыла дверь. На пороге стоял юный гвардеец, тот самый, который познакомил ее с мистером Лексфилдом.

– Все в порядке, слуга ушел, – сказала она. – Вот ваши две сотни, Тони, и огромное спасибо за помощь.

Тони усмехнулся.

– Больше всего он не понравился мне тем, что посчитал меня простофилей. Эти австралийцы…

– Хватит! Берите деньги, – сухо проговорила она.

Вернувшись в столовую, она сняла с Гарри галстук и воротничок, подложила ему под голову подушку и открыла окно. Минут через двадцать он придет в себя. К этому времени его слуга уже вернется.

Она нашла чек, который передала ему, сожгла в пустом камине и, окинув комнату последним взглядом, направилась к выходу.

Рядом с аэропортом ее ждал высокий мужчина. Она увидела, как он подал знак водителю остановиться.

– Я получил вашу записку, – сказал Манфред. – Думаю, удачно поохотились? Я должен вам пятьсот фунтов.

Рассмеявшись, женщина покачала головой. Она все еще была прекрасной коричневой бразильянкой. Краска сойдет с кожи еще не скоро.

– Спасибо, не нужно, мистер Манфред. Я это делала ради интереса, к тому же мне и так хорошо заплатили. Да и загородный дом был не таким уж дорогим… Хотя ладно, – она ловко выхватила из его рук деньги и спрятала в сумочку, бросив взгляд на ожидающий самолет. – Понимаете ли, мистер Манфред, мы ведь с Гарри давно знакомы… Заочно. Через мою сестру, которую я отправила поправлять здоровье в Монте-Карло.

Манфред все понял. Он дождался, пока самолет скроется из виду, и, довольный исходом дела, отправился домой на Керзон-стрит.

В вечерних газетах не было ни слова об ограблении на Джермин-стрит. Оно и не удивительно: у мистера Гарри Лексфилда было чувство гордости.

Глава 11. Видения машинистки

Примерно каждые полгода Раймона Пуаккара охватывало беспокойство. Он начинал рыться в шкафах, открывать сундуки и чемоданы, заглядывать в ящики столов и наводить порядок в старых документах. За несколько дней до «убийства» на Керзон-стрит он появился в столовой с охапкой старых бумаг, которые свалил на обеденный стол между чашками и тарелками.

Леон Гонзалес оторвался от книги, застонал и отвернулся. Джордж Манфред даже не улыбнулся, хотя в душе его распирало от хохота.

– Прошу прощения, что мешаю вам, друзья, – извиняющимся голосом произнес Пуаккар, – но все эти бумаги нужно разобрать и привести в порядок. – Я нашел пачку писем пятилетней давности. Наше агентство тогда только зарождалось.

– Сожгите их, – посоветовал Леон, снова берясь за книгу. – Все равно от них никакой пользы.

На это Пуаккар ничего не ответил. Он с благоговением перебирал листик за листиком, читал, подслеповато прищуриваясь, и откладывал в сторону, так что, пока одна стопка уменьшалась, вторая росла.

– И, покончив с этим, вы, надо полагать, отнесете их туда же, откуда достали? – поинтересовался Леон.

Пуаккар не ответил. Он внимательно читал одно из писем.

– Странное письмо, не помню, чтобы я его раньше читал, – наконец сказал он.

– Что там, Раймон? – спросил Джордж Манфред, и Пуаккар прочитал:

«“Серебряному треугольнику”. Конфеденциально.

Господа!

Я встречал отзывы о вас как о надежных агентах, которым можно доверить дело щепетильного свойства. Я был бы весьма благодарен, если бы вы навели справки и выяснили перспиктивы персидских нефтяных месторождений, а также если бы вы смогли договориться о продаже 967 принадлежащих мне акций. К обычным биржевым маклерам я не обращаюсь потому, что среди них встречается слишком много мошенников. И еще, не могли бы сообщить мне, нет ли сейчас в продаже акций компании «Окама бисквитс» (это американская компания)? Жду ответа.

С уважением,

Дж. Рок».

– Припоминаю это письмо, – сказал Леон, как только Пуаккар замолчал. – Слова «конфиденциально» и «перспективы» там написаны с ошибками. Помните, Джордж, я тогда предположил, что этот парень украл несколько акций и хотел через нас их сбыть? – Манфред кивнул. – Рок, – продолжил Леон. – Нет, с мистером Роком я так и не встретился. Его письмо пришло из Мельбурна, если не ошибаюсь. Он указал номер почтового ящика и адрес телеграфа, верно? Мы о нем больше не слышали? По-моему, нет.

Никто из троих не вспомнил, чтобы они получали другие сообщения от этого человека. Письмо отправилось вслед за остальными, и могло бы оказаться погребенным среди ему подобных навечно, если бы не сверхъестественная память Леона на цифры и грамматические ошибки.

И вот однажды…

Ночную Керзон-стрит огласил пронзительный полицейский свисток. Гонзалес, спавший в передней части дома, услышал звук во сне. Не успев окончательно проснуться, он уже стоял у открытого окна. Снова раздался свист, и Леон услышал быстрый топот. По тротуару со всех ног бежала девушка. Она промчалась мимо дома, но вдруг остановилась, побежала обратно и снова замерла.

Леон, перескакивая через две ступеньки, слетел вниз, распахнул дверь. Беглянка стояла прямо перед ним.

– Сюда… Скорее! – шепнул ей Леон.

Она колебалась не дольше секунды. Сделав шаг в дверной проем, девушка остановилась и прислушалась. Леон схватил ее за руку и потащил в коридор.

– Не бойтесь ни меня, ни моих друзей, – сказал он, но почувствовал, что она вырывает руку.

– Отпустите, прошу вас… Я не хочу оставаться здесь!

Леон втолкнул ее в небольшую комнату и включил свет.

– Вы увидели, что вам навстречу бежит полицейский, поэтому повернули обратно, – заговорил он спокойным, обыденным голосом. – Сядьте и отдохните… Вы плохо выглядите.

– Я ни в чем не виновата… – произнесла она дрожащим голосом.

Он мягко похлопал ее по плечу.

– Ну конечно, не виноваты. А я вот, наоборот, виноват – хоть виновны вы в чем-то, хоть не виновны – потому что помогаю тому, кто скрывается от полиции.

Она была очень молода, почти совсем дитя. Бледное, худое, но хорошенькое лицо. Одета скромно, но со вкусом. С удивлением Леон заметил на ее пальце кольцо с изумрудом, которое, если камень настоящий, должно стоить несколько сотен фунтов. Он посмотрел на часы. Начало третьего. С улицы донесся тяжелый торопливый топот.

– Кто-нибудь видел, как я входила? – напряженно спросила она.

– Я никого не заметил. Итак, что стряслось?

Опасность и страх, еще несколько секунд назад придававшие ей силы, как видно, истощили запас ее энергии – ее затрясло. Плечи, руки, тело мелко задрожали, рот искривился в беззвучном плаче, губы затрепетали. Какое-то время она не могла произнести ни слова. Леон налил стакан воды и поднес ей. Стуча зубами, она отпила. Если кто-то из друзей Леона услышал, что произошло, у них не возникло желания спуститься и узнать что к чему. Любопытство Леона Гонзалеса было общеизвестно. Случись ночью под их окнами какая-нибудь заварушка, он тут же вскакивал из постели и мчался на улицу выяснять, что происходит.

Через какое-то время она достаточно успокоилась, чтобы поведать ему свою историю. И то была не такая история, которую он ожидал услышать.

– Меня зовут Фаррер… Эйлин Фаррер. Я машинистка и работаю в ночном машинописном бюро мисс Льюли. Обычно у нас дежурят две девушки, одна старшая, но сегодня мисс Ли ушла домой пораньше. Мы называемся ночным бюро, но на самом деле работаем не всю ночь, а закрываемся примерно в час ночи. Почти вся наша работа связана с театром. Часто бывает, что после премьеры какого-нибудь спектакля нужно что-то менять в сценарии. Иногда нам приносят наброски разных контрактов. Иногда мы печатаем простые письма. Я знаю всех больших начальников и часто хожу в их конторы достаточно поздно, когда бывает срочная работа. Конечно, мы никогда не ходим к незнакомым людям, да и в конторах портье следят за тем, чтобы нас никто не беспокоил. Сегодня в двенадцать мне позвонил мистер Грасли из «Орфеума», попросил напечатать для него два письма. Он прислал за мной машину, и я приехала к нему домой на Керзон-стрит. Вообще-то нам не разрешается приезжать к клиентам на дом, но мистер Грасли уже много раз обращался к нам, хоть раньше я никогда его и не видела.

Леону Гонзалесу часто встречался ярко-желтый автомобиль мистера Джессе Грасли. Этот известный театральный антрепренер жил на Керзон-стрит в роскошной квартире, занимавшей целый этаж дома, за которую платил (как в свое время выяснил Леон, любопытство которого поистине не знало границ) три тысячи фунтов в год. В Лондон он явился три года назад, арендовал «Орфеум» и уже вложил деньги в полдюжины постановок, большая часть которых успеха не имела.

– В какое время это было? – спросил он.

– Без четверти час, – сказала девушка. – На Керзон-стрит я была через пятнадцать минут – мне нужно было до отъезда еще кое-что доделать на работе, к тому же он сказал, что спешки нет и я могу не торопиться. Я постучала в дверь, и он открыл. Был он во фраке и выглядел так, будто только что вернулся с какого-то приема, с большим белым цветком в петлице. Слуг я не видела, да их в доме и не было. Он провел меня в свой кабинет и придвинул стул к небольшому столику рядом с его письменным столом. Не могу точно сказать, что случилось потом. Помню, я достала записную книжку из своего портфеля и раскрыла, потом наклонилась, чтобы найти карандаш, и вдруг услышала стон. Я сразу же подняла голову и увидела, что мистер Грасли лежит, откинувшись, на стуле, а на белой рубашке у него на груди – красное пятно. Это было ужасно!

– Больше вы ничего не слышали? Выстрела не было? – спросил Леон.

Она покачала головой.

– Я так испугалась, что не могла пошевелиться. И тут я услышала вскрик, повернулась и увидела женщину в красивом платье. Она стояла в дверях. «Что вы с ним сделали? – закричала она. – Вы его убили!» Но мне было так страшно, что я не могла ничего ответить, и потом меня, наверное, охватила паника, потому что я вскочила, пронеслась мимо нее и выбежала на улицу…

– Дверь была открыта? – уточнил Леон.

Девушка задумалась.

– Да, открыта. Наверное, это та женщина открыла ее. Я услышала полицейский свисток, но, как я спустилась по лестнице и как бежала по улице, уже не помню. Вы же не выдадите меня, правда? – вдруг воскликнула она, в необычайном волнении всматриваясь ему в лицо.

Он чуть наклонился и успокаивающе похлопал девушку по руке.

– Поверьте, вам совершенно нечего бояться. Побудьте здесь, пока я переоденусь, а потом мы вместе поедем в Скотленд-Ярд и вы расскажете им все, что вам известно.

– Но… но я не могу. Они арестуют меня!

Она была на грани истерики, и в таком состоянии лучше было с ней не спорить.

– О, это ужасно, ужасно. Я ненавижу Лондон… Лучше бы я никогда не уезжала из Австралии… Сначала собаки, потом черный человек, теперь это…

Леон оторопел. Но сейчас было не время для расспросов. Первым делом от нее нужно было добиться трезвого понимания ситуации.

– Разве вы не понимаете, что, если все было так, как вы говорите, ни одному полицейскому в мире не придет в голову подозревать вас? Никто вас не арестует.

– Но я же убежала… – прохныкала она.

– Конечно, вы убежали, – мягко произнес он. – Я бы на вашем месте тоже убежал. Дождитесь меня.

Леон застегивал рубашку, когда услышал, как хлопнула дверь. Спустившись бегом вниз, он увидел, что девушка исчезла.

Манфред не спал, когда он вошел к нему в комнату и рассказал о происшедшем.

– Нет, я не думаю, что вам нужно было позвать меня раньше, – прервал он рассказ Леона. – Мы бы все равно не могли ее удержать. Но вам известно, где она работает. Проверьте, может, удастся связаться с агентством Льюли по телефону.

Леон нашел в справочнике номер, но на звонок никто не ответил.

Закончив туалет, он вышел на улицу и направился к дому мистера Грасли. Как ни странно, у входа он не увидел дежурного полицейского, хотя невдалеке на углу прогуливался постовой, да и вообще ничто не указывало на то, что здесь произошла какая-то трагедия. Дверь была закрыта, но рядом с ней в стене было несколько кнопок, явно для соединения с разными квартирами. Поискав, он нашел ту, рядом с которой значилась фамилия Грасли, и успел позвонить, как краем глаза заметил, что к нему с противоположной стороны улицы направилась темная фигура. Обернувшись, он увидел, что это полицейский, встретившийся ему по дороге. Оказалось, он знал Леона.

– Здравствуйте, мистер Гонзалес, – сказал постовой. – Это, случайно, не вы свистели?

– Нет. Хотя я слышал свист.

– Я тоже. И еще трое-четверо ребят из наших, – сказал полицейский. – Мы уже четверть часа ходим по этим улицам, но так и не нашли того, кто свистел.

– Думаю, я могу помочь вам.

В этот миг в двери щелкнул замок, и Леон чуть не вскрикнул от изумления, когда дверь распахнулась и перед ним предстал не кто иной, как сам мистер Грасли, живой и здоровый. Он был в халате, в уголке рта его дымилась недокуренная сигара.

– О! – от удивления воскликнул он. – Что тут происходит?

– Вы не уделите мне пару минут? – спросил Леон, справившись с потрясением.

– Конечно, – ответил «убитый». – Хотя сейчас, по-моему, не самое подходящее время для гостей. Входите.

Теряясь в догадках, Леон поднялся следом за ним на второй этаж. Слуг он не встретил, но здесь ровным счетом ничего не указывало на то, что именно в этом месте произошли драматические события, описанные девушкой. Едва они вошли в просторный кабинет, Леон начал рассказывать о случившемся. Когда он закончил, Грасли покачал головой.

– Эта девица, видно, сошла с ума! Да, это истинная правда, я сегодня звонил ей, и, честно говоря, когда вы позвонили в дверь, думал, что это она. Но уверяю вас, сегодня она сюда не входила… Да, я слышал полицейский свисток, но я не имею привычки вмешиваться в ночные заварушки. – Все это время он внимательно присматривался к Леону. – А ведь вы, должно быть, один из «Треугольника», не так ли, мистер Гонзалес? Скажите, а как выглядела эта девушка?

Леон описал ночную гостью, и снова антрепренер покачал головой.

– Никогда такой не видел, – констатировал он. – Боюсь, мистер Гонзалес, вы стали жертвой какого-то розыгрыша.

В полном недоумении Леон вернулся домой к ожидавшим его друзьям.

Утром он наведался в агентство Льюли, о котором по отзывам знал, что это вполне порядочное заведение, и побеседовал с его добродушной владелицей – старой девой. Разговор пришлось вести осторожно, ибо ему не хотелось каким-либо образом навлечь на девушку неприятности. К счастью, он был хорошо знаком с одним постоянным клиентом мисс Льюли, поэтому смог воспользоваться его именем, чтобы добыть у нее интересующие его сведения.

– Мисс Фаррер на этой неделе дежурит на ночной смене и до вечера ее не будет, – ответила она на его вопрос.

– Скажите, а давно мистер Грасли у вас в клиентах?

– Ровно столько же, сколько у нас работает мисс Фаррер, – улыбнулась хозяйка бюро. – Мне кажется, ему просто нравится ее работа, потому что до этого он посылал свои заказы в машбюро Дантона, где она работала раньше. Ну а как только она устроилась к нам, он сменил агентство.

– А вам вообще что-нибудь о ней известно?

Женщина задумалась.

– Она из Австралии, думаю, из богатой семьи. Сама она о себе ничего не рассказывает, но мне почему-то кажется, что она должна унаследовать крупное состояние. Однажды к ней приходил адвокат из конторы Колгейта.

Сумев заполучить адрес девушки, Леон направился в Сити повидаться с мистером Колгейтом. Ему повезло, так как Колгейт несколько раз прибегал к услугам «Благочестивых» и по меньшей мере одно из его поручений было самого деликатного свойства.

Это было одно из тех застывших во времени заведений, конторы которых располагаются в районе Бедфорд-роу, и хоть официально учреждение это называлось «Колгейтс», принадлежало оно семи равноправным партнерам. Имена всех семи были выгравированы на медной табличке, висевшей при входе.

Мистеру Колгейту было лет шестьдесят, и он не производил впечатления общительного человека, однако, поддавшись какому-то внутреннему порыву, Леон рассказал ему обо всем, что случилось этой ночью. К его удивлению, он заметил, как старик, выслушав его рассказ, озабоченно нахмурился.

– Очень, очень нехорошая история, – сказал он. – Но, боюсь, я не смогу рассказать вам ничего нового.

– Почему вы считаете, что все настолько плохо?

Адвокат задумчиво поджал губы.

– Понимаете ли, она не является нашим клиентом, хоть мы и сотрудничаем с мельбурнской фирмой, представляющей интересы этой девушки. Ее отец умер в сумасшедшем доме, оставив свои дела весьма запутанными, но кое-какая его собственность с тех пор значительно возросла в цене, и я, честно говоря, не понимаю, зачем вообще этой девушке работать. Разве что ей не хочется возвращаться туда, где произошло их семейное несчастье, и ей нужно просто отвлечься от тягостных воспоминаний. Мне случайно стало известно, что девушку больше всего потрясло безумие отца. Думаю, это ее единственный родственник посоветовал ей перебраться в Англию в надежде на то, что смена обстановки заставит ее позабыть о горе.

– Но она встречалась с вами?

Адвокат покачал головой.

– Ее разыскивал один из моих клиентов. Какая-то собственность в Сиднее на территории, принадлежавшей ее отцу, которую почему-то забыли сразу оформить, выставляется на продажу. Ему, кажется, принадлежала десятая часть акций. Мы пытались связаться с душеприказчиком, мистером Флейном, но не смогли, потому что он сейчас путешествует по Востоку, поэтому и понадобилась ее подпись на документах.

– А кто этот Флейн?

Мистер Колгейт был занятым человеком и уже начал терять терпение.

– Двоюродный брат покойного Джозефа Фаррера, единственный родственник девушки. К слову, именно на его ферме на западе Австралии жил Фаррер до того, как помешался.

Леон от природы был наделен богатой фантазией, но даже ее не хватило, чтобы свести воедино все разрозненные части этой истории, которая, как он подозревал, выльется в очень необычное дело.

– Лично я считаю, – сказал адвокат, – и, поверьте, это мое глубокое убеждение, что эта девушка не совсем… – Он красноречиво постучал себя пальцем по лбу. – Моему клерку – он человек опытный по части общения с молодежью, любого может к себе расположить – она рассказала, что ее неделями преследовал какой-то чернокожий человек, а потом еще какой-то черный пес. Мол, каждый раз, когда она выходит в субботу на прогулку, непонятно откуда появляется эта собака и не отстает от нее. Хотя, насколько мне удалось выяснить, никто, кроме нее, не видел ни черного человека, ни этой собаки. Не нужно быть врачом, чтобы знать, что мания преследования – это один из самых распространенных признаков нервного расстройства.

Леон знал о работе сыскной полиции несколько больше рядового обывателя. Ему было хорошо известно, что решение загадки – это не мгновенное озарение, а результат кропотливого труда по сбору улик. Поэтому он взялся за дело так, как стал бы его распутывать любой сыщик из Скотленд-Ярда.

Эйлин Фаррер жила на юге Лондона в районе Клапам на улице Лэндсбери-роуд. Двести девятый номер ничем не выделялся среди вереницы аккуратных, чистых домов. Престарелая, по-матерински заботливая хозяйка пансиона, которая встретила Леона в вестибюле, явно обрадовалась его приходу, когда он объяснил цель своего визита.

– Я так рада, что вы пришли, – воскликнула она. – Вы, наверное, ее родственник?

Леон опроверг ее предположение.

– Она очень необычная девушка, – продолжила женщина. – И я прямо-таки не знаю, что мне с ней делать. Она всю ночь не спала и по комнате ходила (я слышала, потому что ее спальня прямо над моей находится). А утром не позавтракала. Я сердцем чувствую, что-то не так. Что-то происходит. Она так странно себя ведет.

– Вы хотите сказать, у нее не в порядке с головой? – напрямик спросил Леон.

– Да-да, я об этом. Я хотела вызвать своего врача, чтобы он ее осмотрел, так она и слышать ничего не захотела. Сказала, что с ней приключилась какая-то страшная история. Вы знакомы с ней?

– Мы встречались, – уклончиво ответил Леон. – Я могу подняться?

Домовладелица заколебалась.

– Схожу-ка я лучше, скажу ей, что к ней пришли. Как вас представить?

– Я думаю, все же будет лучше, если я зайду к ней без предупреждения, – возразил Леон. – Вы покажете, где ее дверь?

Эйлин Фаррер была в гостиной (она могла себе позволить дополнительную комнату), когда Леон постучал.

– Кто там? – раздался из-за двери удивленный голос.

Вместо ответа он повернул ручку и молча вошел в комнату. Девушка стояла у окна и смотрела на улицу. Судя по всему, ее внимание привлекло такси, на котором приехал Леон.

– О! – испуганно воскликнула она, увидев посетителя. – Это вы!.. Вы пришли меня арестовать?

Леон смотрел на девушку, но успел заметить, что на полу разбросаны газеты. Наверняка она искала в них упоминание о ночном преступлении.

– Нет, я пришел не для этого, – ровным голосом произнес Леон. – Я не знаю, за что вас можно было бы арестовать… Мистер Грасли жив. И даже не ранен.

Девушка застыла от удивления.

– Даже не ранен? – медленно повторила она.

– Когда я этой ночью с ним виделся, он был жив и здоров.

Она прикоснулась тыльной стороной ладони ко лбу.

– Как же это? Я же видела, как он… О, это ужасно!

– Вы считаете, что видели, как он был смертельно ранен. Я имел удовольствие встретиться с ним через несколько минут после этого, и, поверьте, он не был ранен. Более того, – Леон внимательно всматривался в лицо девушки, – он утверждает, что вовсе не видел вас.

Удивление, недоверие и страх смешались в ее взгляде.

– Мисс Фаррер, давайте присядем. Расскажите мне о себе. Видите ли, мне и так довольно много о вас известно. Например, я знаю, что ваш отец умер в больнице.

Она смотрела на него так, будто перестала понимать его слова, и Леон перешел на деловой тон.

– Мисс Фаррер, я хочу, чтобы вы рассказали мне, что стало причиной безумия вашего отца. С кем-либо из вашей семьи когда-либо происходило нечто подобное?

Совершенное спокойствие Леона возымело действие: к ней вернулось самообладание.

– Нет. Все это случилось из-за того, что он упал с лошади. Последствия начали проявляться спустя годы.

Леон одобрительно кивнул.

– Я так и думал. А где были вы, когда его забрали?

– В школе в Мельбурне, – ответила она, – вернее, рядом с Мельбурном. Последний раз я отца видела в семь лет. Его очень долго держали в этом ужасном месте, мне не разрешали с ним видеться.

– Еще вопрос: кто такой мистер Флейн? Вы знакомы с ним?

Она покачала головой.

– Это двоюродный брат отца. Все, что я о нем знаю: отец одалживал ему деньги и гостил на его ферме, когда заболел. Мистер Флейн несколько раз писал мне насчет денег и оплатил мне плавание до Англии. Это он посоветовал мне вернуться домой и попытаться обо всем забыть.

– Вы никогда его не видели?

– Нет, ни разу, – уверенно ответила она. – Однажды он приехал ко мне в школу, но я тогда была на пикнике.

– Вам известно, какое состояние оставил ваш отец?

– Нет.

– А теперь, мисс Фаррер, расскажите мне о негре, который преследует вас, и о собаке.

Но ей почти нечего было рассказать, кроме того что преследование началось два года назад и что однажды к ней приходил врач. Тут Леон прервал ее рассказ.

– Вы сами вызывали врача?

– Нет, – удивленно сказала она. – Наверное, ему кто-то другой рассказал про меня. Хотя я не могу себе представить, кто это мог сделать, ведь я почти никому об этом не рассказывала.

– Не могли бы вы показать мне какие-нибудь из писем мистера Флейна?

Она достала несколько писем из ящика комода и вручила Леону. Он очень внимательно изучил их. Написаны они были довольно странным тоном, это не было похоже на тон опекуна или того, кто озабочен судьбой родственницы. Их автор больше всего сетовал на те неудобства, которые ему доставляет содержание ее в школе, покупка ей одежды и, наконец, ее поездка в Англию, и в каждом письме неизменно упоминался тот факт, что ее отец оставил очень мало денег.

– И насчет денег это правда, – сказала она. – Бедный папа вообще странно обращался со своими деньгами. Он никогда не хранил свои сбережения в банке, но всегда носил их с собой в большой железной коробке. Он был очень скрытным человеком, и никто не знал, сколько у него денег на самом деле. Я всегда думала, что он очень богат, потому что он был немного… – она замолчала, подбирая слово, – «прижимистым», наверное. Мне очень не хочется говорить о нем плохо, но он никогда не отличался щедростью, и, когда я узнала, что он оставил всего несколько сот фунтов и немного акций, да и те не очень ценные, меня это нисколько не удивило. Да и всех в Мельбурне тоже… Я имею в виду всех, кто нас знал. Знаете, я ведь все время считала себя бедной до тех пор, пока несколько месяцев назад мы не узнали, что отец владел крупной долей акций Западноавстралийского золотого прииска, о чем никто до этого понятия не имел. Об этом стало известно случайно. Если все, что мне говорят, правда, я скоро стану очень богатой. Адвокаты пытаются разыскать мистера Флейна, но пока что они получили от него всего пару писем. Одно из Китая, оно пришло на мой адрес, а второе, кажется, из Японии.

– Письмо, адресованное вам, хранится у вас?

Эйлин нашла письмо. Оно было написано на плотной бумаге. Леон поднес его к свету и увидел водяной знак.

– А какие акции оставил ваш отец? Я хочу сказать, о каких его акциях известно?

Похоже, этот вопрос озадачил ее.

– Я точно знаю, что они совершенно ничего не стоили. Я запомнила, там значились цифры: 967… Что с вами?

Леон рассмеялся.

– Думаю, я могу обещать, что отныне никто не будет вас преследовать, мисс Фаррер. И хочу вам дать совет: немедленно свяжитесь с лучшими адвокатами в Лондоне. Адреса я могу вам дать. И еще кое-что я хочу вам сказать, – на лице Леона появилась добрая улыбка. – Вы не сходите с ума, преследующие вас негры и собаки вам не померещились, и убийство мистера Грасли – не плод вашего воображения. Я хочу задать вам еще один вопрос, о мистере Флейне. Вы знаете, чем он зарабатывает на жизнь?

– У него небольшая ферма, – ответила она. – По-моему, это папа купил ее ему и его жене. До этого он снимал какой-то театр в Аделаиде и потерял на этом много денег.

– Благодарю вас, – кивнул Леон. – Это все, что я хотел знать.

Леон поехал прямиком на Керзон-стрит и встретил мистера Грасли, выходящего из своей квартиры.

– Приветствую! Пришли рассказать еще о каком-нибудь убийстве? – весело бросил антрепренер и громко рассмеялся.

– Я расскажу о чем-то хуже, чем убийство, – ответил Леон, и что-то в его голосе заставило улыбку мигом исчезнуть с лица мистера Грасли.

Леон вошел следом за ним в кабинет и закрыл за собой дверь.

– Может быть, мне лучше обращаться к вам «мистер Флейн»? – спросил он и увидел, как его собеседник побледнел.

– О чем это вы толкуете? Не понимаю! – вдруг негодующе вскричал тот. – Меня зовут…

– Ваша фамилия Флейн, – совершенно невозмутимо произнес Леон. – Несколько лет назад вам стало известно, что человек, которого вы обокрали, отец Эйлин Фаррер, оказался намного богаче, чем вы считали, и вы придумали довольно неуклюжий, но дьявольский по своей природе план, как завладеть собственностью мисс Фаррер. Я не сомневаюсь, что такой недалекий человек, как вы, не мог не подумать о том, что если отец сошел с ума, то и его дочь будет несложно довести до сумасшедшего дома. Я не знаю, где вы нашли своего негра или где раздобыли собаку, но я знаю, откуда у вас деньги на содержание «Орфеума». И я хочу еще кое-что вам сказать, мистер Флейн, и вы можете передать мои слова своей супруге, которая, насколько я понимаю, участвует в этом заговоре вместе с вами. «Конфиденциально» пишется через букву «и», а «перспектива» через букву «е». Оба эти слова встречаются в письмах, которые вы писали мисс Фаррер.

Мужчина громко задышал через нос, рука, которой он вытащил изо рта погасший окурок сигары, дрожала.

– Это все вы еще должны доказать, – произнес он.

– К сожалению, должен, – досадливо вздохнул Леон. – Раньше, когда «Четверо благочестивых» не были такими законопослушными, как сейчас, вы бы не попали в зал суда. Скорее всего, мои друзья и я просто-напросто швырнули бы вас в ближайший канализационный люк на Керзон-стрит.

Глава 12. Загадка мистера Дрейка

Все, что происходит в мире, повторяется трижды. Таково было твердое убеждение Леона Гонзалеса. Например, его вторая встреча с Корнелиусом Мэлэном. В прошлый раз при их встрече присутствовал мистер Рус Мэлэн, бородатый брат Корнелиуса, но сейчас Рус был мертв. Хотя об этом Леону еще не было известно.

Внимательный, энергичный, Леон ни разу в жизни не попадал в дорожные аварии. Он был жив, хотя, если стрелка спидометра в его большой спортивной машине опускалась ниже отметки 70, он чувствовал себя крайне неуютно. Совершенно случайно вышло так, что, когда на одинокой раскисшей заснеженной оксфордской дороге его машину занесло и ее заднее колесо угодило в четырехфутовую канаву, скорость его была меньше тридцати. То, что при этом машина не перевернулась, можно считать настоящим чудом.

Леон выбрался из машины и осмотрелся. Приземистый фермерский домик за каменной стеной, проходящей вдоль дороги, показался ему знакомым. Одним прыжком преодолев преграду, он направился по кочковатому необработанному полю к зданию. Хрипло залаяла собака, но людей видно не было, и когда он постучал в дверь, ему никто не ответил. Леона это не удивило. Корнелиус держал мало слуг даже летом, поэтому вряд ли у него было бы людно сейчас, поздней осенью. Он обошел вокруг дома, прошел по неухоженному, заросшему сорняками саду, но признаков жизни так и не обнаружил. И вдруг в каком-то десятке ярдов от него словно из-под земли вырос человек исполинского роста с огромными плечами. На миг Леон остолбенел, но тут до него дошло, что человек поднялся из колодца. Корнелиус Мэлэн стоял спиной к незваному гостю. Он нагнулся, и Леон услышал железное бряцанье и короткий щелчок закрывшегося замка. Наконец гигант стряхнул пыль с колен, выпрямился, развернулся и сделал шаг прямо к Леону. При виде незнакомца широкое красное лицо Корнелиуса сделалось еще краснее.

– Эй, ты! – взревел он, но, узнав гостя, произнес более спокойным тоном. – А, это вы, детектив.

В голосе его почти не было слышно акцента, хотя его покойный брат не мог связать и двух слов по-английски.

– Чего вам? Что, нашелся кто-то еще, кто считает, будто Рус обманул его? Так вот, он умер, и вы больше ничего из него не выжмете.

Видя, что Леон смотрит ему за спину, человек, очевидно, понял, о чем он думает, потому что быстро сказал:

– Там колодец никуда не годный. В нем полно газа, нужно будет его засыпать.

– Тем не менее вы только что тщательно закрыли его на замок, – улыбнулся Леон. – Прошу меня простить, если я вторгся в ваши идиллические хлопоты, мистер Мэлэн, но просто моя машина угодила в канаву и мне нужна помощь, чтобы ее вытащить.

До этого с лица мужчины не сходило какое-то странное напряженное выражение, но, как только Леон объяснил причину своего визита, оно исчезло.

– Да я один могу машину из любой канавы вытащить, – пробасил великан. – Сейчас увидите.

Когда они шли через поле, Корнелиус был уже почти приветлив.

– Если честно, не люблю я вас, лондонцев. И вас, мистер Как-вас-там, особенно. Вы похожи на того адвоката, который когда-то надул меня и бедного брата. С той поры уж столько лет прошло, что я и фамилию его забыл. Бедный Рус! Это все вы и такие людишки, как вы, его в могилу свели! Налоговые инспектора разные, еще Бог знает кто. А мы оба – люди бедные, что с нас взять-то?

Когда они подошли к машине, выяснилось, что силы одного Корнелиуса все же не хватит, поэтому они вернулись на ферму, где из каких-то потаенных мест выискались два истощенных работника, которым при помощи досок и веревок удалось-таки вытащить на ровное место «бентли» Гонзалеса. К этому времени Корнелиус Мэлэн снова стал самим собой.

– Это вам обойдется в фунт, дорогой мой, – сказал он. – Я не могу позволить себе платить этим людям еще и за дополнительную работу. Я и так человек не богатый, а уж теперь, когда Рус помер, мне еще и с этой бездельницей, племянницей нашей, придется…

Молча, с важным видом Леон достал бумажный фунт и вручил его старому сквалыге.

Вернувшись на Керзон-стрит, он поведал друзьям об этом небольшом происшествии.

– Держу пари, что мы с ним встретимся и в третий раз, – подытожил свой рассказ Леон. – Хоть это странно, но это произойдет, вот увидите. Когда-нибудь я напишу книгу о законах случайных совпадений. Материала у меня уже сейчас хоть отбавляй.

– Включите в нее это, – сказал Пуаккар и щелчком пальца подтолкнул к нему письмо, лежавшее на столе.

Леон разгладил листок и первым делом прочитал адрес отправителя (письмо отправлено из Оксфордшира). Потом он быстро повернул письмо и посмотрел на подпись: «Леонора Мэлэн».

– Работка как раз вам по душе, – сказал Манфред, который, улыбаясь, следил за его движениями.

Леон прочитал письмо.

«Господа!

Однажды вы приезжали в город к моему дядюшке. К сожалению, не так давно он умер. Не согласились бы вы встретиться со мной в среду утром по поводу оставленного им капитала? Я не думаю, что вы сможете мне помочь, но все же хочу попытаться».

Далее шла подпись: «Леонора Мэлэн» и постскриптум:

«Пожалуйста, не рассказывайте моему дяде Корнелиусу, что я вам писала».

Леон почесал подбородок.

– Леон и Леонора, – пробормотал Манфред. – Такому совпадению можно посвятить отдельную главу в вашем исследовании, вы не находите?

Ветреным дождливым утром в среду мисс Мэлэн прибыла на Керзон-стрит, но не одна, а в сопровождении молодого человека, которому суждено было стать четвертым и самым поразительным совпадением.

Тощий тридцатилетний мужчина с неправильными чертами лица и не знающими покоя глазами представился мистером Джоунсом, управляющим ее покойного дяди.

Леонора Мэлэн была поразительно красива. Это первое, о чем подумал Леон, увидев гостью, поскольку ожидал встретить угрюмую простоватую женщину. Возможно, причиной тому было ее имя – Леонора. Мэлэн была явно южноафриканкой. Об этом он догадался бы, даже если бы не встречался до этого с ее дядями и ему не была точно известна их национальность. Не удивительно, что, зная и Корнелиуса, и Руса, он был поражен, увидев стройную яркоглазую девушку с кожей нежной, как персик, и легким румянцем на щеках. Надо сказать, что он был даже рад, что опровержение его устоявшихся представлений о наследственности явилось в столь прелестном обличье.

Она прошла вместе с ним в маленькую гостиную, служившую одновременно приемным кабинетом благочестивых, и села в кресло, которое ей услужливо подвинул изображающий дворецкого Пуаккар, прежде чем выскользнул из комнаты, почтительно и бесшумно прикрыв за собой дверь.

Часто моргая, она посмотрела на Леона и улыбнулась.

– Вы ничем не сможете мне помочь, мистер Гонзалес, но мистер Джоунс считает, что мне непременно следовало повидаться с вами, – сказала она, бросив доверчивый взгляд на своего неприятного спутника, что очень не понравилось Гонзалесу. – Не самое многообещающее начало, верно? Вы, должно быть, удивитесь, зачем я в таком случае трачу на это время, но дело в том, что сейчас я хватаюсь за любую соломинку…

– Я – очень надежная соломинка, – рассмеялся Леон.

Тут подал голос мистер Джоунс, и голос этот оказался довольно грубым и хрипловатым.

– Дело вот в чем: Леонора должна унаследовать около восьмидесяти тысяч фунтов. Я знаю, что у старика были эти деньги перед смертью. Завещание с вами, Леонора?

Она быстро кивнула, вздохнула, приоткрыла крошечный ридикюль, привычным движением взялась за потертый серебряный коробок, но тут же отдернула руку и захлопнула сумочку. Леон взял со стола портсигар и протянул ей.

– Вы ведь знали моего дядю? – спросила она, беря сигарету. – Бедный дядя Рус, он так часто рассказывал о вас.

– Надо полагать, в самых нелестных выражениях, – предположил Леон.

Она кивнула.

– Да, вы ему не нравились. Он вас побаивался, ведь из-за вас он потерял деньги.

Рус Мэлэн фигурировал в одном из малоинтересных дел, которое как-то расследовал Леон. Рус и его брат Корнелиус в свое время были зажиточными фермерами в Южной Африке, пока на их земле не нашли золото. Они быстро разбогатели, переехали в Англию, выкупили две заброшенные фермы в Оксфордшире, где и обосновались. Из двух братьев именно Рус взял на воспитание дочь их умершей сестры, хотя каждый день он не переставал ворчать и жаловаться, во сколько это ему обходится, потому что, как и Корнелиус, был жутким скрягой и даже на себя не тратил лишнего фартинга. Тем не менее оба брата были ловкими спекулянтами. Порой слишком ловкими. Однажды их алчность вышла за пределы благоразумия, что и привело их в орбиту интересов Леона.

– Дядя Рус, – сказала девушка, – был совсем не таким плохим, как вы думаете. Да, он превращался в ужасного человека, когда речь заходила о деньгах или даже о еде, и жить с ним было довольно нелегко, но порой он был сама доброта, и, знаете, я чувствую себя настоящей свиньей из-за того, что мне приходится иметь дело с его грязными деньгами.

– Не думайте вы о нем! – нервно воскликнул Джоунс.

– Вы сомневаетесь, что его деньги заработаны честным путем? – спросил Леон, посмотрев на ее письмо.

– Я совсем запуталась, – покачала она головой.

– Покажите ему завещание, – нетерпеливо бросил Джоунс.

Она снова открыла сумочку и вынула из нее сложенный лист бумаги.

– Это копия.

Леон развернул лист. Это был написанный от руки короткий документ на бурском языке. Внизу был перевод на английский. В нескольких строчках покойный Рус Мэлэн завещал «всю свою собственность моей племяннице Леоноре Мэри Мэлэн».

– Все до последнего пенни, – не скрывая удовольствия, произнес Джоунс. – Мы с Леонорой задумали открыть свое дельце в Лондоне. Ее деньги и мои мозги. Понимаете?

Леон понимал все слишком хорошо.

– Когда он умер? – спросил он.

– Полгода назад, – погрустневшим голосом сказала Леонора, вспоминая о неприятном. – Вы, наверное, сочтете меня бессердечной, но я ведь не любила его, хотя иногда он мне казался забавным.

– А его имущество? – спросил Леон.

Она нахмурилась.

– Похоже, у него ничего, кроме фермы и старой мебели, не было. Оценщики говорят, все это добро стоит тысяч пять, но оно заложено на четыре тысячи. Закладная находится у дяди Корнелиуса. И все-таки Рус Мэлэн должен был быть очень богатым человеком. Он получал доход со своих владений в Южной Африке, и я своими глазами видела эти деньги. Они приходили каждый квартал и всегда наличными.

– Я могу пояснить насчет закладной, – вмешался Джоунс. – Эти два старых лиса обменялись закладными, чтобы обезопасить себя на случай, если власти попытались бы их взять за горло! Но могу вам сказать, мистер, деньги исчезли. Я сам перерыл весь дом. В углу подвала там есть встроенный сейф, мы его взломали, но и там не было ни пенни. Вообще эти Мэлэны – большие любители сейфов. У Корнелиуса тоже есть один, и я знаю, где он находится. Ему об этом не известно, но, клянусь Богом, если он захочет обмануть это дитя…

Заступничество мужчины, похоже, было не по душе девушке. «Видно, дружба у них несколько односторонняя», – отметил про себя Леон и решил, что открытие «своего дельца» было, скорее всего, идеей мистера Джоунса.

Джоунс сообщил ему одну важную новость. Ни у одного из братьев не было банковского счета. Несмотря на то что они много и с успехом спекулировали на бирже с южноафриканскими акциями, дивиденды им выплачивались наличными, за акции им платили тоже «живыми» деньгами, и наверняка все это они должны были получать через одного посредника.

– Оба этих старых мошенника отказывались платить налоги. До каких только грязных махинаций не опускались они, лишь бы не платить! Кстати, наверное, поэтому они и не доверяли банкам: считали, что банки докладывают правительству о делах их клиентов.

Леонора снова безнадежно покачала головой.

– Не думаю я, что вам удастся что-то сделать, мистер Гонзалес, я уже почти жалею, что написала вам. Все равно денег там нет, как и нет никаких записей о том, что они там были. Впрочем, меня это не слишком пугает, ведь я могу работать и сама зарабатывать. К счастью, я брала уроки печатания на машинке и на ферме у меня было много практики: я печатала почти все дядины письма.

– Когда он заболел в последний раз, Корнелиус был на ферме?

Она кивнула.

– Все время?

Еще один кивок.

– А уехал он…

– Сразу после смерти бедного дяди Руса. После этого я его не видела ни разу. Единственное сообщение, полученное мною от него, – письмо, в котором он написал, что мне нужно зарабатывать самой и не надеяться на него. Что же мне теперь делать?

Леон надолго задумался.

– Я буду с вами совершенно откровенна, мистер Гонзалес, – через какое-то время вновь заговорила она. – Я подозреваю, что дядя Корнелиус перед тем, как уехать, прибрал к рукам все деньги, какие были в доме. Мистер Джоунс тоже так думает.

– Думает?! Да я уверен в этом! – в крайнем возбуждении вскричал мужчина, его продолговатое, с острыми чертами лицо побагровело. – Я видел, как он выходил из подвала с большим саквояжем. Старый Рус всегда держал ключ от сейфа у себя под подушкой, а когда он умер, его там не оказалось! Я нашел его в кухне на каминной полке.

Когда мистер Джоунс и Леонора уходили, Леон сделал так, что девушка выходила последней.

– Кто этот Джоунс? – шепотом спросил он.

Она немного смутилась, но ответила.

– Он работал у дяди на ферме управляющим… Очень приятный человек… Иногда слишком приятный.

Леон кивнул и, услышав, как мистер Джоунс возвращается, спросил об их ближайших планах. Она ответила, что хочет на неделю задержаться в Лондоне, подготовиться к работе. Записав ее адрес и проводив гостей до выхода, Леон в задумчивости вернулся в общую гостиную, где его компаньоны предавались совершенно безнравственному для одиннадцати часов утра занятию – играли в шахматы.

– Она симпатична, – промолвил Пуаккар, не отрывая взгляда от фигуры, на которой держал пальцы. – И пришла по поводу наследства. В сопровождении неприятного типа.

– Да вы подслушивали! – упрекнул его Леон.

– Я читал местные газеты и знаю, что мистер Рус Мэлэн умер без гроша в кармане… По крайней мере, покрыть налоговые долги было нечем, – сказал Пуаккар и поставил шах королю Манфреда. – Оба старика были жуткими сквалыгами, оба сказочно богаты, и оба сумели обвести вокруг пальца всех инспекторов в «Сомерсет-хаусе».

– И естественно, – подхватил Джордж Манфред, – к вам она обратилась для того, чтобы вернуть свою собственность. Что хотел мужчина? – Он откинулся на спинку кресла и со вздохом добавил: – Мы ведь с вами ужасно уважаемые люди, да? Господи, лет десять-пятнадцать назад как все было просто! Я знаю тысячу способов, как можно было бы выбить из Корнелиуса то, что ему не принадлежит…

– А я знаю только один, – резко перебил его Леон. – И если все мои предположения верны – а я не допускаю мысли об обратном – мистер Дрейк поплатится за это.

– Мистер кто? – Пуаккар взглянул на него из-под насупленных бровей.

– Мистер Дрейк, мой старый враг, – пояснил Леон. – Мы с ним на ножах уже десять лет. Ему известна одна из моих самых сокровенных тайн, и все это время я живу в смертельном страхе перед ним, и это мучает меня настолько, что я даже подумываю о том, чтобы вывести его из игры.

Джордж задумчиво посмотрел на друга. Потом лицо его просветлело.

– О, кажется, я знаю вашего загадочного мистера Дрейка. Мы когда-то уже прибегали к его помощи, верно?

– Прибегали, – с серьезным лицом кивнул Леон. – Но на этот раз он умрет, как собака!

– А кто этот Джоунс? – спросил Пуаккар. – Я видел его в Олд-Бейли… Скользкий тип, с дартмурским прошлым[68]. Помните, Джордж, то неприятное дело лет восемь-десять назад. Не слишком подходящая компания для красавицы Леоноры!

На следующий день, утром, Леон отправился на машине в рыночный городок в десяти милях от фермы Мэлэна. Там он встретился с местным налоговым инспектором, предъявив короткую записку, разрешающую ему действовать от имени Леоноры, которую та по его просьбе подписала при встрече. Беспокойный инспектор был рад помочь и с готовностью ответил на все его вопросы.

– У меня с этими Мэлэнами целая беда. Нам известен их основной доход (раз в квартал они получают деньги из Южной Африки), но кроме этого у них немало и других деловых интересов в Южной Африке, и мы не можем отследить их. Знаем мы и о том, что деньги они всегда получали наличными. Оба братца наверняка обманывали департамент государственных сборов годами, но у нас нет улик, мы не можем этого доказать. Если мистер Мэлэн ведет какую-то документацию, он ее надежно прячет. Несколько месяцев назад мы даже наняли детектива, чтобы следить за Корнелиусом, и нашли все-таки его потайное место – наполовину засыпанный колодец у него в саду.

Леон кивнул.

– В нем, футах в двадцати под поверхностью находится стальная дверь, ведущая в вырубленную прямо в камне комнату. Прямо как в романе, правда? Это одно из тех многочисленных мест, про которые говорят, что там прятался король Карл II, когда бежал из страны. О существовании этой комнаты известно веками. Корнелиус установил там стальную дверь, к тому же, поскольку колодец находится прямо у него под окном и закрыт сверху железным люком да еще прекрасно виден с дороги, можно считать, что место это защищено намного лучше, чем любой сейф в доме.

– Почему хотя бы не обыскать его сейф?

Инспектор покачал головой.

– Не имеем права… Нет ничего труднее, чем получить ордер на обыск, и наше управление никогда на это не идет, если, конечно, речь не об уголовных преступлениях.

Леон широко улыбнулся.

– Мистеру Дрейку придется поработать и раздобыть его для вас, – загадочно сказал он.

Озадаченный инспектор насупил брови.

– Что-то я не совсем вас понимаю.

– Вы получите даже больше, чем ожидаете, – с таинственным видом добавил Леон.

Шагая по слякотной проселочной дороге, Леон вдруг услышал звук голосов, один густой и низкий, второй высокий и визгливый. Слов различить было нельзя. Он обошел вокруг густых зарослей и увидел разговаривавших: великана Корнелиуса и мистера Джоунса, крысиное лицо которого побледнело от гнева.

– Я до вас, проклятый африканский ворюга, еще доберусь! – истошно вопил он. – Сироту обкрадывать! Ну ничего, вы обо мне еще услышите!

Что ответил Корнелиус, понять было невозможно, потому что, охваченный яростью, он перешел на бурский – один из самых выразительных языков по части брани. Заметив Леона, он направился к нему широкими шагами.

– Вы – детектив, так уберите отсюда этого человека. Он – вор, бывший арестант. Брат взял его на работу только потому, что не нашел никого другого.

Тонкие губы мистера Джоунса искривились в усмешке.

– Тоже мне, работа! Спать в хлеву и питаться тем, что даже в Дартмуре никто бы есть не стал… Хотя, кто его знает, чем они там в Дартмуре питаются, – поспешно добавил он. – Все, что говорит этот человек, – ложь. Это он – вор, это он взял деньги из сейфа старика Руса…

– А вы, ангел во плоти, приходите ко мне и говорите: «Отдай мне десять тысяч, и я сумею убедить Леонору не беспокоиться об остальном»! – прорычал Корнелиус.

Леон понял, что сейчас не время рассказывать о мистере Дрейке. Это можно сделать и позже. Он наспех придумал какой-то повод для своего визита, попрощался и вместе с Джоунсом пошел обратно к дороге.

– Не обращайте внимания на то, что он тут наговорил, мистер. Я имею в виду то, что я якобы обманываю Леонору. Она – хорошая девушка и доверяет мне, это правда! И я хочу сделать все, чтобы помочь ей. Старый Рус ее ни во что не ставил, если бы он не умер, ее жизнь вообще превратилась бы в кошмар.

Леон попытался представить себе, во что превратится жизнь Леоноры Мэлэн, если она свяжется с этим бывшим заключенным, и пришел к выводу, что ее необходимо уберечь от такого партнерства.

– А то, что он говорит, будто я когда-то сидел… – продолжил Джоунс.

– Я могу освежить вам память, – сказал Леон. – Я присутствовал на суде, когда вам выносили приговор.

Леон напомнил ему, за что его судили. Слушая его, Джоунс то краснел, то бледнел.

– А теперь возвращайтесь в Лондон, и я вас предупреждаю: не приближайтесь к мисс Леоноре Мэлэн, если не хотите нажить неприятностей.

Джоунс открыл рот, собираясь что-то сказать, да, видно, передумал. Не произнеся ни слова, он повернулся и шаткой походкой двинулся по дороге.

Леон вернулся, чтобы поведать Корнелиусу Мэлэну о мистере Дрейке вечером.

До его фермы он добрался в девять часов. Тьма стояла кромешная. Шел дождь со снегом, но дом не сулил путнику спасения от непогоды, ибо в темных окнах его не горела даже свеча. Несколько раз он постучал, но никто не ответил. Потом Леон услышал шумное дыхание (кто-то приближался к нему в темноте) и быстро развернулся.

– Мистер Корнелиус Мэлэн? – спросил он. Раздалось глухое ворчание, потом недовольный голос произнес:

– Кто это?

– Старый друг, – спокойно произнес Леон, и хоть Корнелиус не мог в темноте увидеть лица, он узнал голос.

– Что вам нужно? – голос старика тревожно дрогнул.

– Поговорить с вами. Это очень важно, – сказал Леон.

Обойдя Леона, Мэлэн отпер дверь и шагнул в темноту. Леон остался стоять на пороге, пока не увидел желтый огонек спички и не услышал, как негромко звякнула приподнимаемая стеклянная трубка масляной лампы.

Комната была просторной и пустой. Только в камине теплился огонь, и все же было видно, что именно это помещение служило хозяину и гостиной, и спальней, поскольку один ее угол занимала неубранная кровать, а прямо посередине стоял голый длинный стол. За него и сел Леон, не дождавшись приглашения. Мистер Мэлэн замер за дальним концом стола, наблюдая исподлобья за гостем. Бледное осунувшееся лицо старика было напряжено.

– Что вам нужно? – снова спросил он.

– Дело касается Джона Дрейка, – не торопясь произнес Леон. – Это мой давний враг. Мы преследовали друг друга на трех континентах и сегодня, впервые за десять лет наконец встретились.

Корнелиус опешил.

– А я-то тут при чем? – удивленно спросил он.

Леон пожал плечами.

– Сегодня я убил его.

Старик ошалело захлопал глазами.

– Убили? – не веря своим ушам, переспросил он.

Леон кивнул.

– Проткнул его длинным ножом, – протянул он, смакуя слова. – Вы, возможно, слышали о троих благочестивых, они порой такое делают. Тело я спрятал на вашей ферме. Но впервые в жизни чувствую, что поступил несправедливо, поэтому я намерен сдаться полиции.

Корнелиус не сводил с Леона бессмысленных глаз.

– На моей ферме? – повторил он. – Где вы его спрятали?

На спокойном лице Леона не дрогнул ни один мускул.

– Сбросил в колодец.

– Ложь! – взревел вдруг великан. – Вы не могли открыть крышку люка!

Леон лишь безразлично пожал плечами.

– Если хотите, можете рассказать это полиции. Ну а я скажу им, что сбросил его туда. На дне я обнаружил запертую дверь, которую сумел открыть отмычкой, и за этой дверью теперь покоится моя несчастная жертва.

У Мэлэна задергались губы. Неожиданно он повернулся и бросился из комнаты на улицу. И в ту же секунду грянул выстрел. Леон вскочил, нырнул в черный прямоугольник двери и… споткнулся о распростертое мертвое тело Корнелиуса Мэлэна и полетел кувырком на землю.

Позже, когда прибыла полиция и люк над колодцем был сорван, был найден еще один труп. Он лежал на дне, куда его сбросил Корнелиус.

– Очевидно, Джоунс был замечен, когда пытался взломать замок на люке, из-за чего и был застрелен, – сказал Леон. – Поразительно, не правда ли? После того что я наплел старику о теле… Я-то рассчитывал, что Корнелиус скорее согласится отдать деньги, чем допустит, чтобы его колодец обыскали, не более того.

– Действительно поразительно, – согласился Манфред. – Но еще больше вы удивитесь, когда узнаете настоящее имя Джоунса.

– Как же его звали?

– Дрейк, – спокойно произнес Манфред. – Полиция сообщила об этом по телефону за час до вашего возвращения.

Глава 13. Англичанин Коннор

Трое благочестивых засиделись за обедом дольше обычного. Пуаккар был непривычно разговорчив… и серьезен.

– Истина заключается в том, милый Джордж, – обращался он к сидевшему молча Манфреду, – что мы занимаемся ерундой. Ведь по-прежнему совершаются преступления, за которые закон не может покарать преступника, преступления, единственным достойным и логическим наказанием за которые является смерть. Да, мы приносим определенное добро. Да, мы восстанавливаем справедливость. Но чем в таком случае мы отличаемся от любого другого детективного агентства?

– Пуаккар не подчиняется законам, – негромко произнес Леон Гонзалес. – Настоящий дикарь. Смотрите, как пылают его глаза! Он жаждет крови!

Пуаккар весело улыбнулся.

– Все мы знаем, что это правда. Я знаю трех человек, каждый из которых заслуживает, чтобы стереть его с лица земли. Они калечили жизни других, не выходя за рамки закона… Так вот, я считаю, что…

Пока он говорил, Манфред вспоминал Тери, четвертого из «Четверых благочестивых», который умер в Бордо и, умерев, выполнил свое жизненное предназначение до конца. Возможно, когда-нибудь история о Тери еще будет рассказана. Манфреду вспомнилась тихая теплая ночь, когда Пуаккар держал такую же речь. Тогда они были моложе, справедливость была их кумиром, и ради нее они были готовы убивать, не раздумывая…

– Мы уважаемые, законопослушные граждане, – сказал Леон, поднимаясь с кресла. – А вы, мой друг, пытаетесь совратить нас с пути истинного. Я отказываюсь сходить с этого пути!

Пуаккар, не поднимая головы, посмотрел на него из-под тяжелых бровей.

– Вопрос лишь в том, кто первый из нас сорвется и вернется к прошлому, – со значительным видом произнес он.

Леон не ответил.

Было это за месяц до появления той самой пластинки. О том, как она попала в руки «Четверки», стоит рассказать отдельно. Пуаккар, отправившийся в Берлин на поиски человека, называвшего себя Лефевр, однажды солнечным утром, прогуливаясь по Шарлоттенбургу[69], заглянул в антикварную лавку, чтобы купить кое-что из старинной турецкой керамики, выставленной в витрине. Выбрал он две голубые вазы, которые запаковал и послал в Лондон в дом с серебряным треугольником на Керзон-стрит.

Золотой браслет нашел Манфред. У него порой случались приступы домовитости, и вот однажды он решил эти вазы помыть. Оказалось, что внутри они забиты всяким мусором. В одной обнаружилась старая, разорванная на клочки сирийская газета. Потребовалось огромное терпение и кропотливая работа кусками проволоки, чтобы извлечь их на белый свет. Работа близилась к концу, когда Манфред услышал металлический звон и перевернул вазу вверх дном. В кухонную раковину выпал золотой браслет в форме цепочки с пластинкой, на которой с двух сторон было что-то написано мелкой арабской вязью.

Совершенно случайно в момент этого интересного открытия в той же кухне находился мистер Дориан из «Ивнинг геральд», а мистер Дориан, как известно, величайший из собирателей сплетен, чья нога когда-либо ступала на Флит-стрит. Этого моложавого вида сорокаслишнимлетнего мужчину, который выглядит двадцатислишнимлетним, можно встретить на театральных премьерах, на некоторых особо торжественных приемах, на открытиях военных мемориалов (во время войны он служил артиллеристом и был не раз отмечен командованием за проявленную доблесть). Иногда он наведывался на Керзон-стрит и оставался на обед, чтобы повспоминать былые дни, когда он еще работал в «Мегафоне», но никогда раньше визиты эти не приносили ему выгоды с профессиональной точки зрения.

– Пуаккара это не заинтересует, но Леон обрадуется, – сказал Манфред, внимательно рассматривая браслет звено за звеном. – Разумеется, золото. Леон жить не может без тайн и загадок. Иногда сам их сочиняет. Это отправится в его копилку историй.

Копилка историй была особой страстью Леона. Не доверяя сейфам, защищенным от взлома комнатам и прочим укрепленным вместилищам, эту мятую и местами поцарапанную стальную коробку он держал у себя под кроватью. Это правда, что на самом деле в ней не хранилось ничего особо ценного, так, то да сё – всякая всячина от порванных букмекерских талонов до двухдюймового обрывка веревки, на которой должен был быть повешен Манфред, – но каждый из этих ничтожных предметов сохранял в себе частичку истории, с которой был связан.

Воображение журналиста тут же разгорелось. Он взял браслет и осмотрел его со всех сторон.

– Что это? – с любопытством спросил он.

Манфред посмотрел на надписи.

– Леон знает арабский лучше, чем я… Смахивает на личный знак турецкого офицера. Похоже, его владелец обладает, точнее, обладал хорошим вкусом.

– Вот ведь странность! – подумал вслух Дориан. – Туманный Лондон, купленная в Берлине ваза, из которой выпадает нечто из восточной жизни.

Он спросил разрешения развить эту тему в газете, и Джордж Манфред не стал возражать.

Леон вернулся под вечер: американское правительство поручило ему раздобыть точные сведения относительно некоего груза, прибывшего на лихтерах в лондонский порт.

– Сырье, которое может доставить много неприятностей нашим друзьям в Америке, – доложил он.

Манфред рассказал ему о находке.

– Дориан приходил… Я разрешил ему написать об этом.

– Хм, – задумчиво протянул Леон, читая надпись. – Вы сказали ему, что здесь написано? Хотя с арабским у вас, кажется, туговато, верно? Правда, вот одно слово, написанное латинскими буквами: «Konnor»… Вы заметили его? Konnor… Konnor… Что такое «Коннор»? – Он посмотрел в потолок. – А, понял, «англичанин Коннор» – так звали хозяина этого любопытного предмета. Просто написано неправильно: вместо «Connor» – «Konnor»!

Следующим вечером в ежедневной колонке «Человек и город», которую Дориан вел в своей газете, Леон прочитал о находке, однако немного рассердился, когда увидел, что правдолюбивый мистер Дориан упомянул о его копилке историй. Честно говоря, он не очень-то гордился свой копилкой, ему казалось, что она воплощает в себе романтику и сентиментальность – два качества, которые, как он искренне полагал, были чужды его возвышенной натуре.

– Джордж, вы превращаетесь в вульгарного газетного осведомителя, – упрекнул он. – Я чувствую, мне теперь не избежать предложения от какой-нибудь воскресной газеты написать десяток статей под общим названием «Истории из моей копилки». Учтите, если такое случится, я буду злиться на вас три дня, не меньше!

Тем не менее браслет был отправлен в черную железную коробку. Что было написано на пластинке и каким образом в арабскую надпись угодил «англичанин Коннор», Леон отказался рассказывать.

Все же от внимания двух его компаньонов не укрылось, что Леон занялся какими-то новыми поисками, чему посвятил последующие дни. Несколько раз он наведывался на Флит-стрит и Уайтхолл и даже съездил в Дублин. Однажды Манфред поинтересовался, чем он занимается, и с дружелюбной улыбкой Леон пояснил:

– Дело оказалось весьма любопытным. Как выяснилось, Коннор даже не ирландец. Может быть, даже и не Коннор, хотя я знаю наверняка, что какое-то время он носил такую фамилию. Я обнаружил ее в списках личного состава одного из отборных ирландских полков. Скорее всего, он родом из Леванта. В ателье Стюартов, дублинских фотографов, есть снимок, на котором он изображен среди однополчан. Чтобы взглянуть на него, я и ездил в Ирландию. В Дублине один крупный букмекер, бывший офицер того же полка, сказал мне, что «Коннор» разговаривал с иностранным акцентом.

– Но кто же он такой, этот Коннор? – спросил Манфред.

Леон довольно улыбнулся, показав ровные белоснежные зубы.

– Одна из моих историй, – коротко ответил он.

Спустя три недели Леон Гонзалес угодил в приключение.

Надо сказать, что он обладал некоторыми кошачьими качествами: спал бесшумно, дыхание его было таким тихим, что даже самому чуткому уху нужно было напрягаться, чтобы расслышать его, и просыпался он также совершенно беззвучно. От полнейшего забвения до абсолютного пробуждения он переходил мгновенно. Как кошка, едва открыв глаза, Леон смотрел совершенно ясным настороженным взглядом.

Еще он был наделен редкостным даром запоминать свои ощущения во время сна и понимать причину пробуждения, поэтому в ту ночь, даже не задумываясь, он мог сказать наверняка, что проснуться его заставило не обычное для ветреной ночи дребезжание покачивающихся проводов, а звуки, издаваемые движущимся человеком.

Для сравнительно небольшого дома комната Леона была весьма просторной, и все равно он постоянно жаловался на духоту и твердил, что ему не хватает воздуха, поэтому не только окна, но и дверь здесь тоже была приоткрыта… Он очень выразительно посопел, изображая спящего человека, потом пробормотал что-то нечленораздельное, будто спросонья, и повернулся на бок. Однако едва закончив этот неуклюжий разворот, он молниеносно и бесшумно выпрыгнул из кровати и выпрямился, поддерживая рукой тесемку пижамы.

Манфред и Пуаккар на выходные уехали, поэтому во всем доме он был один… Леон был рад этому, предпочитая разбираться с такими ситуациями в одиночку.

Чуть склонив голову набок, он замер и через какое-то время вновь услышал подозрительный шум. Звук последовал сразу за свистом ветра, который мог бы заглушить его. Это был скрип. Лестница в их доме издавала семь различных скрипов. Такой скрип могла издавать только вторая ступенька снизу. Леон накинул халат и, поискав босыми ногами тапочки, выскользнул на лестничную площадку и включил свет.

Внизу на лестнице стоял человек. Его преисполненное страха, удивления и ненависти желтое чумазое лицо было обращено к Леону.

– Выньте руку из кармана или я выстрелю вам в живот, – хладнокровно произнес Леон. – Вы будете умирать четыре дня, проклиная каждую минуту.

На середине лестницы стоял не шевелясь еще кто-то, невысокий и тонкий. Видно, ужас парализовал человека. Но, когда Леон направил ствол браунинга в его сторону, человек вжался в стену и взвизгнул.

Леон улыбнулся. Последний раз он встречал женщину-вора много лет назад.

– Повернитесь оба, и спускайтесь, – приказал Леон. – Попытаетесь бежать – я выстрелю.

Они повиновались, мужчина пошел вниз, набычившись, а девушка на подкашивающихся ногах.

Через какое-то время они оказались на первом этаже.

– Налево, – сказал Леон, быстро подошел к мужчине, ткнул ствол ему в спину и запустил руку в карман его пиджака. Вынул оттуда короткоствольный револьвер и положил к себе в карман халата. – Входите в комнату. Выключатель слева, зажгите свет. – Войдя вслед за ними в маленькую гостиную, Леон закрыл за собой дверь. – Теперь садитесь. Оба.

Мужчина для него не представлял загадки: типичный тюремный завсегдатай, неправильные черты лица, нездоровый вид – недалекое существо, которое короткие промежутки жизни на свободе проводит в ожидании следующего заключения.

Его спутница молчала, и пока она не начала говорить, Леон не мог отнести ее к той или иной категории.

– Прошу нас простить… Это все моя вина, – наконец произнесла она, и Леон облегченно вздохнул.

Голос образованного человека. Такой голос можно услышать на Бонд-стрит, таким голосом велят шоферу ехать в «Ритц».

Она была симпатичной, впрочем, большинство женщин казались Леону симпатичными, что говорило о его рыцарской натуре. Карие глаза, нежный изгиб бровей, яркие чуть припухлые губы. Нервные белые и ровные пальцы с хорошим, но броским маникюром то сжимались, то разжимались. На одном из пальцев багровел след от широкого кольца.

– Этот человек ни в чем не виноват, – негромко произнесла она. – Я наняла его. Один мой… друг когда-то помог ему, на прошлой неделе он снова пришел, и я попросила его сделать это для меня. Поверьте, это правда.

– Вы попросили его забраться в мой дом?

Она кивнула.

– Если бы вы отпустили его… я бы смогла с вами поговорить… и чувствовала бы себя спокойнее. Он совершенно ни в чем не виноват, поверьте. Вся вина лежит на мне.

Леон выдвинул ящик маленького письменного стола, достал лист бумаги и штемпельную подушечку и поставил их перед небритым спутником девушки.

– Приложите пальцы к подушечке потом к бумаге.

– Зачем это? – хриплым голосом с подозрением спросил мужчина.

– Мне нужны ваши отпечатки пальцев на тот случай, если вы мне понадобитесь. Пошевеливайтесь.

С неохотой вор подчинился, оставил отпечатки сначала одной руки, потом другой. Леон осмотрел их и остался доволен.

– Ступайте сюда.

Он вывел непрошеного гостя в прихожую, открыл дверь, выпустил его на улицу и вышел следом.

– Нельзя разгуливать по ночам с пистолетом, – сказал он и коротким, но мощным ударом в челюсть сбил человека с ног.

Поднимаясь, тот жалобно всхлипнул:

– Это она меня заставила взять его.

– Значит, ее благодарите за этот удар, – бросил Леон, после чего спросил у мужчины имя и, услышав в ответ простое «Джон Смит», захлопнул дверь.

Когда он вернулся, девушка, расстегнув плотное пальто, сидела в кресле, бледная, но спокойная.

– Он ушел? Как хорошо! Вы ударили его? Я услышала звук. А что вы обо мне думаете?

– И за тысячу фунтов не согласился бы я провести эту ночь в другом месте! – искренне сказал Леон.

Лишь на какую-то долю секунды лицо ее озарилось улыбкой.

– Как, по-вашему, почему я пошла на этот безумный, глупый поступок? – тихо спросила она. Леон покачал головой.

– Это именно то, чего я не понимаю. Никаких серьезных дел мы сейчас не ведем, всякие загадочные документы, о которых говорится в газетных сенсациях, – сплошная выдумка. Могу только предположить, что мы чем-то обидели вашего друга… любовника, отца, брата…

Леон заметил тень улыбки, которая появилась и тут же исчезла с ее лица.

– Нет, это не месть. Вы не сделали ничего плохого ни мне, ни моим близким. И никакие секретные документы меня не интересуют.

– Значит, это не месть и не ограбление. Признаюсь, я в недоумении!

Леон ослепительно улыбнулся, и на этот раз она заговорила напрямую.

– Я расскажу вам все. И начать мне нужно с того, что меня зовут Лоуис Мартин. Мой отец – сэр Чарлз Мартин, хирург, и через три недели я выхожу замуж за Джона Ратленда, майора южноафриканской полиции. Поэтому я пробралась в ваш дом.

Леон был озадачен.

– Вы что… э-э-э… искали тут свадебный подарок? – не без сарказма поинтересовался он.

К его удивлению, она кивнула.

– Именно за этим я и пришла, – сказала она. – Но я поступила очень глупо. Если бы я знала вас лучше, мне бы стоило просто прийти и попросить.

Девушка говорила, не сводя с Леона внимательных глаз.

– Хорошо, – сказал он, – и чем же вы хотите удивить своего жениха?

Очень медленно она произнесла:

– Золотой браслет с личным знаком.

Леона это признание удивило лишь тем, что девушка сказала правду. Он записал названные имена.

– Итак, золотой браслет, – повторил он и с вопросительной интонацией добавил: – Принадлежащий…

Она в нерешительности помолчала.

– Наверное, придется вам рассказать все… Я в ваших руках.

Он кивнул и с приятной улыбкой сказал:

– Еще как! Мне кажется, вам будет проще поделиться своей историей со мной, чем объясняться с полицейским инспектором.

Леон был само радушие, но она женской интуицией почувствовала в его тоне твердость, которая заставила ее содрогнуться.

– Майор Ратленд не знает, что я здесь… Он бы сошел с ума, если б узнал, что я пошла на такой риск.

И она рассказала Леону о том, как ее старший брат погиб на войне в Африке. Поначалу говорила она сбивчиво, но постепенно голос ее становился увереннее и тверже.

– …Вот так я и познакомилась с Джоном. Он тоже был в пустыне. А два года назад он написал из Парижа… Сообщил, что у него остались какие-то бумаги несчастного Фрэнка. Он нашел их в его карманах, когда… когда его убили. Естественно, папа попросил его приехать, и мы подружились, хотя папа и не одобряет… наш брак.

Она ненадолго замолчала, потом быстро заговорила:

– Отец против нашего брака, и мы скрываем ото всех, что собираемся пожениться. Видите ли, мистер Гонзалес, я достаточно состоятельна: мать оставила мне большое состояние. И Джон тоже будет богатым. Во время войны, будучи в плену в Сирии, Джон узнал о богатой золотой жиле. Он спас жизнь одному арабу, и тот в благодарность открыл ему место, где можно добыть много золота. Где это место искать, он написал на той маленькой золотой пластинке по-арабски. Но в конце войны Джон потерял ее и больше о ней не слышал, пока не прочитал в «Ивнинг геральд» о вашей находке. Бедный Джон ужасно расстроился, когда узнал, что его может опередить тот, кто сумеет расшифровать эту надпись. Я попыталась убедить его обратиться к вам и попросить вернуть браслет, но он и слушать меня не захотел. С каждым днем он расстраивался все больше, потерял спокойствие, стал нервным и раздражительным. Наконец я решилась и придумала этот безумный план. У Джона много знакомых среди преступников… Он ведь полицейский, и ему приходится иметь с ними дело. Он многим помог исправиться. Человек, с которым я сегодня пришла сюда, – один из них. Я сама разыскала его и попросила помочь мне проникнуть в дом и похитить браслет. Мы знали, что он хранится у вас под кроватью…

– Вы точно уверены, что идея проникнуть в этот дом принадлежит вам, а не майору Джону Ратленду.

Она снова помедлила с ответом.

– Он как-то в шутку упомянул, что можно было бы ограбить вас…

– И что сделать это должны вы, – любезно подсказал Леон.

Она старательно избегала его взгляда.

– Да, но он шутил… Он сказал, что меня никто не обидел бы и я могла бы сделать вид, что все это шутка. Я знаю, мистер Гонзалес, все это звучит очень глупо. Если бы об этом узнал мой отец…

– Вот именно, – резко сказал Леон. – И хватит об этом. Скажите, сколько у вас на банковском счете?

Девушка удивленно подняла на него глаза.

– Почти сорок тысяч фунтов, – сказала она. – Я недавно продала много ценных бумаг… Они были не очень-то прибыльными.

Леон улыбнулся.

– Очевидно, вам стало известно, куда можно вложить деньги с большей выгодой.

Она сразу поняла, что он хотел этим сказать.

– Вы ошибаетесь, мистер Гонзалес, – натянутым тоном произнесла она. – Джон позволяет мне вложить в свой геологоразведочный синдикат не больше тысячи… Он пока точно не знает, сколько ему не хватает, восемьсот фунтов или тысячи, но запретил мне вкладывать и пенсом больше. Завтра вечером он едет в Париж для подготовки экспедиции, а потом возвращается. Мы поженимся и поедем за ними.

Леон задумчиво нахмурил брови.

– Завтра вечером. Вы имеете в виду сегодня?

Она бросила взгляд на часы и рассмеялась.

– Да, конечно, уже сегодня, – сказала девушка, чуть подалась вперед и заговорила уверенным голосом: – Мистер Гонзалес, я так много слышала о вас и ваших друзьях! Я не сомневаюсь, что вы не выдадите нашу тайну. Если бы я была хоть чуточку умнее, я бы пришла к вам вчера и просто попросила вернуть браслет… Я бы даже хорошо заплатила, лишь бы Джон так не переживал. Скажите, еще не поздно?

Леон покачал головой.

– Поздно. Я оставлю его себе на память как сувенир. Господин журналист, написавший ту статью, упомянул, что теперь это часть моей коллекции… А я никогда не расстаюсь со своими историями. Кстати, когда вы хотите подписать чек?

Губы женщины дрогнули.

– Вы все еще считаете Джона мошенником? Я отдала ему чек еще вчера.

– На тысячу или на восемьсот?

– Это он сам решит, – ответила она.

Леон кивнул и встал.

– Не смею больше вас задерживать. Воровство, мисс Мартин, – занятие явно не для вас, и мой вам совет, в будущем постарайтесь держаться от этого занятия подальше.

– Так вы не отдадите меня полиции? – улыбнулась она.

– Пока что нет, – сказал Леон.

Галантно придержав дверь, он выпустил ее и постоял на пороге, наблюдая, как она перешла улицу, направилась к стоянке такси и села в последнюю свободную машину. После этого он закрыл дверь на задвижку и вернулся в кровать.

Будильник прозвенел ровно в семь. Леон встал в прекрасном настроении, предвкушая интересный, насыщенный работой день. С утра он позвонил в туристическое агентство и заказал билет до Парижа… В контору высокого комиссара от Южной Африки он решил не идти, посчитав изучение списков полицейских служащих излишней тратой времени. Однако Леон был человеком добросовестным, поэтому время до обеда провел на Треднидл-стрит, прогуливаясь невдалеке от «Северо-западного банка». И его усердие было вознаграждено: без четверти три он увидел майора Джона Ратленда, который вышел из такси, зашел банк и вышел оттуда за несколько минут до того, как большие двери закрылись. Майор – статный, подтянутый молодой мужчина с коротко подстриженными военными усами – кажется, был очень доволен собой.

Манфред вернулся к обеду, но Леон не стал ему рассказывать о ночном происшествии. Пообедав, он поднялся к себе, достал из стола автоматический пистолет, смазал маслом затвор и осторожно зарядил. Потом из небольшой коробочки достал глушитель и привинтил его к стволу. Положив оружие в карман плаща, он взял портфель и спустился вниз.

– Вы уходите, Леон?

– Меня не будет пару дней, – ответил Леон, и Манфред, который никогда не задавал вопросов, открыл ему дверь.

Леон уже сидел, нахохлившись, втянув голову в плечи, в углу вагона, когда за окном по платформе прошли майор Ратленд и его девушка. За ними шел, стараясь казаться незамеченным, высокий седовласый мужчина с худым лицом, наверняка хирург. Не поворачивая головы, Леон проводил их взглядом. Когда поезд тронулся, он снова увидел девушку, она стояла на перроне и махала рукой уезжающему возлюбленному.

Ночь была темная и ненастная. Увидев на железнодорожной станции доску с написанными мелом погодными условиями, Леон понял, что плавание предстоит не самое приятное. В полночь, ступив на палубу парохода, он почувствовал сильную качку, хотя судно стояло в заливе, где вода была относительно спокойной.

Он быстро просмотрел список пассажиров. Майор Ратленд занял одну из кают. К ней Леон и направился, как только судно отчалило от берега. Это была единственная, расположенная в кормовой части каюта первого класса (судно было старым и роскошных апартаментов на нем не было).

Он дождался, когда для проверки билета к нему подошел помощник казначея, и сказал:

– Извините, я, кажется, потерял билет. Позвольте, я заплачу.

Билет от Дувра до Кале лежал у него в кармане, но майор сел на пароход не до Кале, а до Остенде.

Когда помощник казначея зашел в каюту первого класса, Леон осторожно заглянул в окно. Майор, надвинув на глаза кепи, лежал на диване.

После того как помощник казначея получил билет и ушел, Леон подождал еще полчаса, увидел, как в каюте погас свет и отправился с обходом по судну. На горизонте с юго-западной стороны еще поблескивал огоньками английский берег. Никого из тех немногих пассажиров, которые плыли на пароходе, на палубе не было. Все они спустились вниз, потому что судно дьявольски качало и бросало из стороны в сторону. Прошла еще одна четверть часа, прежде чем Гонзалес вернулся к отдельной каюте, повернул ручку и вошел. Включив фонарик, он обвел тонким лучом помещение. Судя по всему, майор путешествовал налегке: Леон увидел только два небольших чемодана. Он осторожно вынес их из каюты и выбросил за борт. Когда туда отправилось и кепи Ратленда, он выключил фонарик, сунул его в карман, вернулся в каюту и мягко потряс спящего за плечо.

– Нужно поговорить, Коннор, – чуть слышно произнес он.

Мужчина проснулся сразу.

– Вы кто?

– Давайте выйдем, мне нужно поговорить с вами.

Выйдя вслед за ним на темную палубу, «майор Ратленд» спросил:

– Куда вы идете?

Леон не ответил. Кормовая часть палубы предназначалась для пассажиров второго класса, и здесь тоже никого не было. Они подошли к ограждению. Было совершенно темно.

– Вы знаете, кто я? – спросил Леон.

– Понятия не имею, – раздался спокойный ответ.

– Моя фамилия Гонзалес. Вас, разумеется, зовут Юджин Коннор или Бергстофт, – сказал Леон. – Одно время вы были офицером в… – он назвал полк. – В пустыне вы переметнулись к врагу, заручившись помощью посредника в Каире. Вас зачислили в списки погибших, но на самом деле вы сделались шпионом. На ваших руках лежит ответственность за трагедию у Аль-Масджида…[70] Не пытайтесь достать пистолет, если не хотите укоротить себе жизнь.

– Хорошо, – глухо произнес Коннор. – Что вам нужно?

– Во-первых, мне нужны деньги, которые вы сегодня днем получили в банке. У меня есть подозрение, что мисс Мартин дала вам пустой чек со своей подписью, и еще более сильное подозрение, что вы сняли с ее счета почти все, что на нем было, о чем она узнает завтра утром.

– На вооруженное ограбление смахивает, не находите? – Коннор хрипло рассмеялся.

– Деньги, живо! – процедил Леон.

Коннор почувствовал, что в живот ему уперлось дуло пистолета, и вынул из кармана пухлую пачку банкнот.

Леон взял деньги и опустил себе в карман плаща.

– Я надеюсь, вы, мистер Леон Гонзалес, понимаете, что у вас после этого будут очень серьезные неприятности? – снова заговорил Коннор. – Думаю, вы сумели расшифровать пропуск…

– Я расшифровал ваш пропуск без труда, если вы говорите о золотой пластинке, – сказал Леон. – В нем говорится, что «англичанину Коннору разрешено пересекать наши границы в любое время дня и ночи, и что ему надлежит оказывать любую необходимую помощь и поддержку», и подписан он главнокомандующим Третьей армией. Да, мне все это известно.

– Когда я вернусь в Англию… – начал было Коннор, но Леон перебил его:

– Вы не собираетесь возвращаться в Англию. Вы женаты. Женились в Дублине, и это, возможно, не первый случай двоеженства за вашу карьеру. Сколько здесь денег?

– Тридцать или сорок тысяч… Не думайте, что мисс Мартин решит подать на меня в суд.

– Никто не будет подавать на вас в суд, – тихо произнес Леон и бросил быстрый взгляд по сторонам: палуба была пуста. – Вы предали родину… Если у вас вообще есть родина. Вы отправили на смерть тысячи людей, которые считали вас своим товарищем. На этом все.

Короткая вспышка огня как будто вылетела из его руки, раздался негромкий хлопок, колени Коннора подкосились, но он не упал на палубу, потому что Леон подхватил его. Швырнув пистолет в воду, он легко поднял тело, перевалил через борт и бросил в темное море…

Когда на горизонте показался Остенде, в каюту майора Ратленда зашел стюард. Однако он не увидел там ни багажа, ни самого пассажира. Стюард привык к скупым пассажирам, которые сами выносят свой багаж на палубу, чтобы не платить за помощь, поэтому лишь пожал плечами, развернулся и ушел по своим делам.

Что же до Леона Гонзалеса, он задержался на день в Брюсселе, отослал безо всякого сопроводительного письма тридцать четыре тысячи фунтов мисс Лоуис Мартин, сел на поезд до Кале и уже вечером был в Лондоне. Когда он широкими шагами вошел в столовую, Манфред оторвался от газеты, поднял глаза на друга и спросил:

– Хорошо провели время, Леон?

– В высшей степени, – ответил Леон.

Эдгар Аллан По

Золотой жук

Смотрите! Смотрите! Он пляшет, как безумный! Его укусил тарантул!

«Все не правы»[71]

Много лет назад я познакомился с неким мистером Вильямом Леграном. Он происходил из древнего рода гугенотов и был богат, но несколько случившихся подряд несчастий ввергли его в нужду. Чтобы отделаться от тягостных воспоминаний о своих бедах, он покинул Новый Орлеан, город своих предков, и переехал в Южную Каролину, на остров Салливана, где поселился недалеко от Чарлстона. Остров этот весьма необычен – три мили сплошного морского песка, отделенные от Большой земли почти невидимым проливом, похожим на вязкое болото из ила и грязи, в густых зарослях тростника, где обитает множество водяных курочек. Ширина этого клочка суши нигде не превышает четверти мили. Понятно, что растительность на нем очень скудная, большей частью карликовая. На всем острове нет ни одного высокого дерева. На западной оконечности острова, где вокруг форта Моултри разбросано несколько жалких каркасных домов, в которых летом городские жители спасаются от пыли и лихорадки, правда, можно найти чахлые заросли пальметто[72]. Но в целом остров, за исключением этой западной точки и белого контура жесткого песка на побережье, покрыт густым миртовым подлеском, столь ценимым английскими садоводами. Эти кусты часто достигают пятнадцати-двадцати футов и образуют почти непроходимые заросли, источающие густой удушливый аромат.

В самом сердце этих зарослей, недалеко от восточного края острова, Легран построил небольшую хижину, где он и жил, когда я совершенно случайно впервые повстречался с ним. Знакомство наше вскоре переросло в дружбу, поскольку отшельник этот вызывал во мне огромный интерес и уважение. Он выглядел человеком хорошо образованным и наделенным необычайно острым умом, зараженным, правда, мизантропией. К тому же он был подвержен резким переменам настроения: то его охватывали приступы необузданного воодушевления, то он впадал в меланхолию. Легран обладал немалым количеством книг, но редко к ним обращался. Главными его развлечениями были ружейная охота и рыбалка либо прогулки вдоль берега или в зарослях мирта, целью которых был поиск раковин или редких видов насекомых. Надо сказать, что его энтомологической коллекции позавидовал бы даже Сваммердам[73]. В этих своеобразных экспедициях его обычно сопровождал старый негр по имени Юпитер, бывший раб, освобожденный еще до того, как на семью его хозяина обрушились неудачи. Ни посулы, ни угрозы тем не менее не смогли заставить негра отказаться от того, что он считал своим правом всюду следовать за «масса Виллом» и заботиться о нем. Нельзя исключать того, что родственники Леграна, сомневаясь в его психической уравновешенности, умудрились каким-то образом специально внушить Юпитеру подобное упрямство с тем, чтобы скиталец не оставался без опеки.

Зимы на широтах острова Салливана редко бывают суровыми, осенью зажженный камин считается редкостью. Однако примерно в середине октября 18… года выдался необычно холодный день. Перед самым закатом я пробился через заросли вечнозеленых растений к хижине своего друга, которого последний раз навещал несколько недель назад – дело в том, что я жил в Чарлстоне, в девяти милях от острова, и в те времена добраться туда было несравненно тяжелее, чем в наши дни. Оказавшись у двери, я постучал, как было условлено, и, не услышав ответа, взял ключ, спрятанный в известном мне месте, открыл дверь и вошел. В очаге полыхал огонь. Это было необычно, но вполне уместно. Сбросив пальто, я сел в кресло рядом с камином, в котором потрескивали поленья, и стал терпеливо дожидаться возвращения хозяев.

Вернулись они затемно и очень мне обрадовались. Юпитер, улыбаясь во весь рот, бросился готовить на ужин водяных курочек. Легран пребывал в состоянии воодушевления. Он обнаружил еще неведомого науке двустворчатого моллюска, к тому же ему посчастливилось с помощью Юпитера изловить какого-то жука, скарабея, как он считал, тоже доселе неизвестного вида. Правда, по поводу последнего он хотел завтра услышать мое мнение.

– Почему же не сегодня? – поинтересовался я, потирая протянутые к огню руки и в душе проклиная все скарабеево племя.

– Эх, если б я знал, что вы здесь! – воскликнул Легран. – Но я вас так давно не видел, мог ли я предположить, что вы решите навестить меня именно сегодня вечером? По пути домой я встретил лейтенанта Дж. из форта и совершил непростительную глупость: отдал ему жука на время, так что до завтра вам никак не удастся его увидеть. Переночуйте у меня, а на рассвете я пошлю за ним Юпа. Может ли что-нибудь быть прекраснее?

– Вы о чем? О рассвете?

– Что за вздор? Нет конечно. О жуке. Он золотого цвета и сверкает, как бриллиант… Размером с большой орех гикори… На спинке на одной стороне – два черных пятнышка, а на другой – еще одно, немного вытянутое. Усики и голова у него…

– Да нет в нем олова, говорю вам, масса Вилл, – вмешался в разговор Юпитер. – Золотой это жук, весь как есть из чистого золота! И внутри и снаружи, кроме крылышек… Я такого тяжеленного жука в жизни не видывал.

– Хорошо, хорошо, Юп, пусть будет золотой, – ответил Легран, как показалось мне, несколько серьезнее, чем можно было ожидать в подобной ситуации. – Что, из-за этого мы должны есть пригоревшую птицу? Цвет у него, – он снова повернулся ко мне, – в самом деле, такой, что можно поверить Юпитеру. Видели бы вы, каким металлическим блеском сверкают его надкрылья… Но вы сами сможете завтра в этом убедиться. А пока я могу нарисовать вам, как он выглядит.

С этими словами он уселся за небольшой стол, на котором лежало перо, стояла чернильница, но не было бумаги. Легран заглянул в ящик.

– Ладно, – сказал он, не найдя бумаги и там, – воспользуемся этим. – И вынул из кармана жилета какой-то очень грязный листок бумаги, на котором стал делать пером грубый набросок.

Пока он этим занимался, я продолжать сидеть у огня, поскольку все еще не согрелся. Когда рисунок был закончен, он, не вставая, передал его мне. Как только я взял его в руки, раздалось громкое рычание, а потом кто-то стал сильно царапаться в дверь. Когда Юпитер открыл ее, в хижину ворвался огромный ньюфаундленд Леграна, который тут же устремился ко мне, положил лапы мне на плечи и принялся ласкаться – вспомнил, наверное, как я играл с ним, когда приходил раньше. Наконец отделавшись от него, я взглянул на бумагу и, честно говоря, изрядно удивился, увидев то, что изобразил на ней мой друг.

– Хм! – произнес я после того, как несколько минут рассматривал рисунок. – Надо признать, довольно странный жук. Никогда раньше такого не видел. Если бы я не знал, что это жук, я бы решил, что вы нарисовали череп или мертвую голову.

– Мертвую голову! – повторил Легран. – Да… Действительно… На бумаге некоторое сходство несомненно есть. Верхние два пятнышка похожи на глазницы, да? А длинное нижнее – это рот… Да и общий контур тела овальный.

– Возможно, – сказал я. – Но, Легран, боюсь, дело просто в том, что вы – неважный художник. Думаю, мне нужно увидеть ваше открытие своими глазами.

– Право, не знаю, – сказал он, несколько уязвленный моим замечанием. – Я всегда рисовал довольно сносно… По крайней мере, должен рисовать сносно, потому что у меня были прекрасные учителя. Да и болваном себя тоже, знаете ли, никогда не считал.

– Но, дорогой мой, в таком случае вы, очевидно, просто шутите! – воскликнул я. – Ну посмотрите сами, это же вылитый череп, как представляют этот предмет простые люди, не особо сведущие в физиологии… Если ваш жук в самом деле имеет такой вид, то это самый странный жук из всех, существующих в природе. Представьте только, как на него должны смотреть суеверные люди! Вам нужно назвать своего жука Scarabaeus caput hominis[74] или как-нибудь в этом роде. В естествознании есть множество похожих названий. Но где же усики, о которых вы говорили?

– Усики? – горячо воскликнул Легран, которого этот разговор, похоже, расстроил. – Неужели вы их не видите? Я нарисовал их точно так, как они выглядят, и, по-моему, этого должно быть вполне достаточно.

– Ну, знаете… – ответил я. – Может быть, вы их и рисовали, но я тем не менее их не вижу. – И я передал ему рисунок без дальнейших комментариев, поскольку не хотел продолжать его огорчать. По правде говоря, меня очень удивило, что разговор наш принял такой оборот. Его дурное настроение озадачило меня… А что касается рисунка, у жука на нем в самом деле не было никаких усиков, и он действительно очертаниями чрезвычайно напоминал обычный череп.

Легран с раздражением взял у меня листок и в сердцах хотел скомкать его и бросить в огонь, но случайно что-то в рисунке привлекло его внимание. Мгновенно лицо его сделалось красным, как вареный рак, а в следующую секунду жутко побледнело. Не вставая с места, он несколько минут сосредоточенно рассматривал рисунок, потом поднялся, взял со стола свечку и уселся на матросский сундучок, стоявший в дальнем углу. Там он еще раз подверг внимательному осмотру бумагу, поворачивая ее во все стороны, крутил и так и этак, за все это время не проронив ни звука. Меня, признаться, сильно удивило подобное поведение, однако, не желая обострять нарастающую раздражительность друга, я посчитал за лучшее воздержаться от каких-либо замечаний и тоже молчал. Наконец он достал из кармана бумажник, аккуратно положил в него листок и спрятал в ящик письменного стола, который запер на ключ. Теперь он держался значительно сдержаннее, но от былой радости не осталось и следа. Впрочем, он был скорее задумчив, чем мрачен, и в течение вечера все больше и больше уходил в себя, как я ни старался вернуть его в прежнее расположение духа. Сначала я собирался остаться на ночь в хижине, как много раз прежде, но, видя настроение своего друга, решил все же покинуть его. Он не стал настаивать на том, чтобы я остался, но на прощание пожал мне руку крепче обычного.

С того дня прошло около месяца (в течение которого я не встречался с Леграном и ничего не слышал о нем), когда ко мне в Чарлстон наведался Юпитер. Никогда я не видел доброго старого негра в таком подавленном настроении и посчитал, что с моим другом стряслась какая-то беда.

– Слушай, Юп, – сказал я, – что случилось на этот раз? Как твой хозяин?

– О, правду вам скажу, масса, совсем не хорошо.

– Нехорошо! Ай-я-яй! На что же он жалуется?

– То-то и оно… Он ни на что не жалуется… Но ему совсем-совсем худо.

– Совсем худо? Юпитер, что же ты сразу не сказал? Он что, прикован к постели? Не может встать?

– Нет, куда там!.. Совсем наоборот… В том-то и дело… Ох, волнуюсь я за бедного масса Вилла.

– Юпитер, я не понимаю, о чем ты. Говоришь, твоему хозяину совсем плохо. Он не сказал тебе, что его беспокоит?

– Я и сам не знаю, что и думать… Масса Вилл не говорит Юпу, что с ним… Да только почему он все время ходит, уткнувшись носом в землю, плечи у него вверх торчат, сам белый, как гусь? И еще считает все время…

– Что делает?

– Считает, цифры какие-то пишет на доске грифельной… Да такие чудные, что я сроду таких не видал. Ох, страшно мне! Боюсь я за него, как бы с нервами у него ничего не приключилось. Недавно, пока я спал, когда еще даже солнце не встало, он сбежал и пропадал весь день! Я решил: вернется – ну и задам же я ему трепку! Уже и палку приготовил, чтоб проучить как следует. Да только дурак старый Юп! Не решился я этого сделать… Он такой несчастный тогда пришел…

– Что?.. А-а-а… Ну да! Но не думаю я, что тебе нужно так уж строго с несчастным парнем… Не бей его, Юпитер… Он не перенесет этого… Но неужели ты не знаешь, что вызвало эту болезнь или, вернее сказать, подобную перемену в поведении? Может быть, с тех пор как я в последний раз был у вас, что-нибудь случилось?

– Нет, масса, ничего такого с тех пор не случилось… Боюсь я, что все как раз в тот самый день и началось… Ну, когда вы приходили.

– Что ты имеешь в виду?

– Да как же, жука того, чтоб ему…

– Что?

– Жука… Говорю вам, масса Вилла этот жук золотой в голову укусил…

– И что же тебя, Юпитер, привело к такой мысли, интересно было бы узнать.

– Вот-вот, лапы, да с когтями, масса, и еще пасть его. Никогда раньше Юпитер не видел таких жуков… Он бросается на все и кусает все, что к нему ни приближается. Масса Вилл поймать-то быстро его поймал, да только тут же и выронил… Говорю вам, тогда-то жук и укусил его. Мне пасть его сразу не понравилась, я даже прикасаться к нему не захотел, поймал его бумажкой, которую там рядом нашел. Завернул его в нее и кусок в пасть ему засунул. Так и было!

– И ты думаешь, что тогда твоего хозяина укусил жук, и от этого укуса он заболел, верно?

– Ничего я не думаю… Я знаю. Если б золотой жук не укусил его, стало бы золото ему сниться всю ночь? Слышал я про этих жуков.

– Но откуда тебе известно, что ему снится золото?

– Откуда известно? Да он разговаривает во сне и все про него твердит…

– Что ж, Юп, возможно, ты и прав. Но чем все-таки я обязан твоему визиту?

– Что-что, масса?

– Мистер Легран просил мне что-то передать?

– Нет, масса. Я письмо принес.

И Юпитер вручил мне следующую записку:

«Дорогой …

Что же Вы так долго не заходите? Надеюсь, Вы не обиделись на небольшую brusquerie[75] с моей стороны во время нашей последней встречи? Нет, конечно же, нет. С тех пор как мы в последний раз виделись, у меня появилась серьезная причина для беспокойства. Мне нужно кое-что Вам сказать, хотя я даже не представляю, как говорить об этом, и даже не уверен, стоит ли это делать.

На днях мне немного нездоровилось, к тому же бедный старик Юп невыносимо досаждает мне своей заботой. Можете себе представить, он даже недавно огромную палку приготовил, чтобы меня поколотить за то, что я улизнул от него и провел весь день solus[76] на холмах. Боюсь, что избежать наказания мне удалось лишь благодаря своему жалкому виду.

После нашей с Вами встречи я ничем не пополнил свою коллекцию.

В любом случае, если Вас это не затруднит, приходите с Юпитером. Прошу Вас, приходите. Мне бы очень хотелось увидеть Вас сегодня. Дело очень серьезное, поверьте.

Всегда Ваш,

Вильям Легран».

Тон этого послания меня сильно взволновал. Такой стиль совершенно не был в духе Леграна. О чем он думал? На какой новый крючок попался этот неспокойный мозг? Что это за «очень серьезное дело», о котором он пишет? Рассказ Юпитера не предвещал ничего хорошего. С ужасом я подумал, что пережитые моим другом несчастья в конце концов сказались на его рассудке, и без промедления стал собираться в дорогу.

Когда мы пришли на причал, я увидел в лодке, на которой нам предстояло плыть, косу и три лопаты, судя по всему, новые.

– Что это, Юп? – поинтересовался я.

– Коса и лопаты, масса.

– Я вижу, но что они тут делают?

– Масса Вилл велел купить их в городе. Ох, и не дешево они мне обошлись, скажу я вам!

– Но зачем, во имя всего загадочного, твоему «масса Виллу» понадобились коса и лопаты?

– Не знаю, и пусть меня черти к себе в преисподнюю утащат, если он сам это знает! Да только все это из-за жука проклятого, вот увидите.

Поняв, что Юпитер, у которого все мысли были заняты этим жуком, не сможет ничем мне помочь, я вошел в лодку, и мы отчалили. Дул свежий попутный ветер, и уже скоро мы высадились в небольшой бухточке к северу от форта Моултри; затем, пройдя две мили, достигли хижины. Прибыли мы примерно в три часа пополудни. Легран дожидался нас в необычайном волнении. Он так горячо и нервно стал жать мне руку, что я встревожился не на шутку, и мои опасения еще больше возросли. Он был пугающе бледен, а глубоко посаженные глаза его сверкали совершенно неестественно. Осведомившись первым делом о его здоровье, я, не зная, как продолжить беседу, спросил его, забрал ли он у лейтенанта Дж. своего жука.

– О да, – ответил он, густо краснея, – на следующее же утро. Ничто теперь не сможет заставить меня разлучиться с этим скарабеем. А вы знаете, Юпитер оказался прав насчет него.

– В чем именно? – спросил я с недобрым предчувствием.

– В том, что считает этого жука золотым, – ответил он с таким серьезным видом, что у меня упало сердце. – Этот жук принесет мне состояние, – продолжил он, радостно улыбнувшись. – С его помощью я верну утраченное родовое богатство. Так что не удивляйтесь, что я его так ценю. Раз уж судьба решила дать мне его в руки, мне остается только умело воспользоваться ее даром, и он выведет меня к золоту. Юпитер, принеси скарабея!

– Что, жука? Масса, я к этому жуку не прикоснусь… Сами его себе несите.

Легран встал и с важным, преисполненным достоинства видом принес жука, который находился в закрытом стеклянном сосуде. Действительно, жук был на редкость красив, и биологам тогда этот вид был еще не известен… Несомненно, с научной точки зрения, ценность его была неоспорима. На спинке у него красовалось три черных пятна, два круглых с одной стороны, и одно вытянутое – с другой. Поразительно твердые и гладкие надкрылья действительно сверкали, как настоящее полированное золото. Вес насекомого тоже был очень необычным. Увидев этого жука своими глазами, я не мог так уж строго судить Юпитера. Однако что заставило Леграна принять точку зрения негра, я, хоть убей, не мог понять.

– За вами я послал, – произнес он торжественным голосом, когда я закончил исследовать жука, – для того чтобы заручиться вашей поддержкой и помощью в достижении целей, указанных Провидением и жуком…

– Дорогой Легран, – воскликнул я, прерывая его, – вы явно нездоровы, вам нужно лечиться. Давайте, вы ложитесь, а я останусь с вами на несколько дней, пока вам не станет лучше. У вас лихорадка и…

– Проверьте мой пульс, – сказал он.

Я выполнил его просьбу и не обнаружил никаких признаков лихорадки.

– Но можно болеть и без лихорадки. Уж позвольте мне на этот раз дать вам совет. Во-первых, вы должны лечь в постель. Во-вторых…

– Вы ошибаетесь, – перебил он меня. – Я совершенно здоров, если не считать переполняющего меня возбуждения. Если вы действительно хотите мне помочь, помогите мне от него избавиться.

– И как же это сделать?

– Очень просто. Мы с Юпитером отправляемся в экспедицию на Большую землю в горы, и нам понадобится помощь человека, на которого мы могли бы положиться. Вы – единственный, кому мы доверяем. Независимо от того, чем экспедиция закончится, успехом или провалом, мое возбуждение оставит меня.

– Я с радостью окажу вам любую помощь, – ответил я. – Но не хотите ли вы сказать, что этот чертов жук имеет какое-то отношение к вашей экспедиции?

– Самое непосредственное.

– В таком случае, Легран, я не собираюсь участвовать в этой бессмысленной затее.

– Как жаль… Действительно, очень жаль… потому что тогда нам придется справляться одним.

– Справляться одним! Нет, вы точно сошли с ума!.. Но, погодите… Как долго, по-вашему, продлится ваша экспедиция?

– Возможно, всю ночь. Мы выходим немедленно и вернемся, скорее всего, с восходом.

– И вы клянетесь честью, что, когда этот ваш каприз будет удовлетворен, и все это дело с жуком (Боже правый!) закончится, вы вернетесь домой и неукоснительно выполните все предписания, которые я дам как ваш врач?

– Да. Клянусь. А теперь в путь. Время не ждет!

С тяжелым сердцем я вышел из хижины вслед за своим другом. В путь мы двинулись около четырех часов – Легран, Юпитер, собака и я. Косу и лопаты нес Юпитер по собственному желанию: мне кажется, больше из страха доверить эти орудия своему хозяину, а не из вежливости или старательности. Настроение его не изменилось, и единственные слова, которые слетали с его уст в течение всего путешествия, были: «Этот проклятый жук». Мне было доверено нести пару потайных фонарей, а сам Легран нес жука, привязанного к концу тонкой бечевки, которого на ходу поворачивал то в одну, то в другую сторону с видом заправского фокусника. Глядя на это последнее очевидное доказательство помутнения рассудка моего друга, я не мог сдержать слез. Тем не менее я посчитал, что будет разумнее до поры до времени потворствовать его фантазиям, хотя бы до первого подходящего случая, когда понадобится применить какие-нибудь более энергичные меры воздействия. Пока же я осторожно пытался выяснить у него, какова цель нашей экспедиции. Зря старался – добившись от меня согласия сопровождать его, он, похоже, утратил всякое желание поддерживать какие бы то ни было разговоры и на все мои вопросы отвечал лишь: «Посмотрим!»

Пролив мы пересекли на плоскодонке и, высадившись на Большой земле, двинулись в северо-западном направлении через дикие и пустынные земли, где, похоже, никогда не ступала нога человека. Легран уверенно вел нас за собой, останавливаясь лишь ненадолго, для того чтобы свериться с какими-то одному ему известными ориентирами, которые, должно быть, запомнил, побывав здесь прежде.

Так продолжалось примерно два часа, пока на закате мы не добрались до мест более унылых и неприветливых, чем все, что мы видели до сих пор. Это была равнина у подножия казавшейся неприступной горы, густо поросшей деревьями до самой вершины и усеянной огромными валунами, которые лежали прямо на земле, будто готовые в любую секунду скатиться в долину. Многие держались на месте только потому, что упирались в деревья. Длинные ущелья, тянущиеся во всех направлениях, придавали картине еще больше строгой торжественности.

Естественная платформа, на которую мы стали карабкаться, была сплошь покрыта зарослями ежевики, и вскоре стало понятно, что без косы нам их не преодолеть. Поэтому Юпитер по указанию хозяина начал прокладывать нам путь к гигантскому тюльпановому дереву, росшему среди десятка дубов, но превосходившему их и все остальные деревья, которые мне когда-либо приходилось видеть, красотой кроны и ствола, размахом ветвей и царственным величием общего вида. Когда мы достигли дерева, Легран повернулся к Юпитеру и спросил, сможет ли он взобраться на него. Старика этот вопрос, похоже, удивил. Несколько секунд он молчал, потом приблизился к стволу и, внимательно осматривая его, обошел вокруг. Затем просто сказал:

– Да, масса. Юп еще не видел дерева, на которое не смог бы залезть.

– В таком случае поторапливайся – скоро станет совсем темно.

– Как высоко лезть, масса? – поинтересовался Юпитер.

– Сначала доберись до веток, а там я скажу… Стой, возьми жука.

– Жука, масса Вилл?.. Золотого жука? – воскликнул негр и стал пятиться в смятении. – Это зачем? Да провалиться мне сквозь землю, если я возьму его в руки!

– Если ты, Юп, взрослый большой негр, боишься взять в руки безобидного мертвого жука, держи его за эту веревочку… Но если ты не возьмешь его с собой, мне придется проломить тебе башку этой лопатой.

– Да что на вас нашло, масса? – пошел на попятную пристыженный Юп. – Вечно вы старого негра обижаете. Я ведь просто пошутил. Чтоб я жука испугался! Да чего его бояться-то?

Он осторожно взялся за кончик бечевки и, держа ее на вытянутой руке подальше от себя, подошел к дереву и приготовился лезть вверх.

Когда тюльпановое дерево, или Liriodendron Tulipiferum, прекраснейшее из американских лесных жителей, молодо, ствол у него ровный и гладкий и часто уходит высоко вверх без поперечных веток, но, когда оно достигает зрелого возраста, кора его становится сучковатой и неровной, а ствол покрывается множеством коротких отростков. Поэтому в данном случае сложность подъема была скорее кажущейся. Обхватив огромный цилиндр руками и коленями, хватаясь за одни сучья и упираясь босыми ногами в другие, Юпитер, дважды чудом избежав падения, наконец втиснулся в первую большую развилку и, похоже, посчитал, что на этом самая сложная часть его задания выполнена. Главная опасность действительно была позади, хотя верхолаз теперь находился футах в шестидесяти-семидесяти над землей.

– Куда теперь, масса Вилл? – спросил он.

– Лезь по самому большому суку… С этой стороны, – сказал Легран. Негр послушно устремился вверх по ветке. Теперь карабкаться ему, похоже, было не так трудно. Через какое-то время его скрюченная фигура исчезла из виду в густой листве, а потом сверху послышался его голос:

– Сколько еще лезть?

– Как высоко ты забрался? – крикнул в ответ Легран.

– Высоко! – отозвался негр. – Вижу небо сквозь верхушку дерева.

– Нечего на небо смотреть, слушай, что я буду говорить. Посмотри вниз и посчитай, сколько боковых веток под тобой с этой стороны. Через сколько веток ты перелез?

– Одна, две, три, четыре, пять… Через пять веток, масса, с этой стороны.

– Тогда поднимись еще на одну.

Через несколько минут голос сверху возвестил, что достигнута седьмая ветка.

– А теперь, Юп, – крикнул Легран, явно очень взволнованный, – лезь по этой ветке как можно дальше. Увидишь что-нибудь необычное – дай мне знать.

К этому времени, если какие-то сомнения насчет сумасшествия моего несчастного друга у меня и оставались, они развеялись окончательно. Его, безусловно, охватило безумие, и я всерьез задумался, как доставить его домой. Пока я размышлял над всем этим, снова раздался голос Юпитера.

– Дальше лезть страшно… Ветка вся сухая!

– Ты сказал сухая, Юпитер? – крикнул Легран дрожащим от волнения голосом.

– Да, масса, совсем-совсем мертвая… Мертвее не бывает…

– Черт возьми, что же делать? – в отчаянии воскликнул Легран.

– Что делать? – я обрадовался подвернувшемуся случаю вставить свое слово. – Отправляться домой и ложиться спать. Пойдемте… Ну же! Поздно уже, к тому же вы слово дали, помните?

– Юпитер, – крикнул он, не обратив на мои слова ни малейшего внимания, – ты меня слышишь?

– Да, масса Вилл, слышу, как же не слышать.

– Попробуй ветку ножом. Что, совсем сгнила?

– Совсем, масса, – ответил негр через несколько секунд. – Но не до конца. Один я еще мог бы чуть-чуть дальше проползти.

– Один? Что ты имеешь в виду?

– Жука! Жук очень тяжелый. Может, я его сброшу, а? Одного негра ветка еще выдержит, не сломается.

– Ах, чтоб тебя черти забрали, мерзавец! – крикнул Легран с явным облегчением. – Что за чепуху ты несешь? Попробуй только бросить жука, я тебе сам шею сверну! Юпитер, слышишь меня?

– Да, масса. Что вы все на бедного негра так кричите!

– Ну, вот что, послушай!.. Если еще дальше проползешь по ветке и не бросишь жука, как только спустишься, получишь от меня в подарок серебряный доллар.

– Хорошо, масса Вилл… Готово! – почти сразу крикнул негр. – Я уже у самого конца.

– У самого конца? – завопил Легран. – Ты что, хочешь сказать, что дальше ползти некуда?

– Нет-нет, масса! Я хотел сказать, до конца совсем близко, рукой уже подать… А-а-а-а! У-у-у-у! Господи всемогущий, что это? Что это такое?

– Ну? – обрадованно крикнул Легран. – Что там?

– Ничего такого. Просто череп!.. Кто-то оставил свою голову на дереве, а вороны склевали все мясо.

– Череп, говоришь… Прекрасно… А как он держится на ветке?.. Он чем-то прикреплен?

– Да, масса, прикреплен! Посмотреть надо… Ну дела! Вы не поверите, масса… В черепе здоровенный гвоздь!.. Он им прибит к ветке.

– Так, слушай меня очень внимательно, Юпитер, и делай все точно, как я говорю… Ты слышишь?

– Да, масса.

– Внимательно там!.. Найди левый глаз черепа.

– Э-э-э… Гм… Хорошо, сейчас… А у него совсем глаз нету, масса. Ни одного!

– Тупица! Ты знаешь, где у тебя рука правая, а где левая?

– Знаю… Как же такого не знать… Левой рукой я дрова рублю.

– Точно, ты же левша! Так вот, твой левый глаз находится у тебя с той же стороны, что и левая рука. Ну, теперь-то, надеюсь, ты найдешь левый глаз черепа или то место, где был левый глаз? Нашел?

Ответа не было долго. Наконец раздался голос негра:

– У черепа левый глаз с той же стороны, что и левая рука? Так у черепа совсем рук нету… Но я нашел!.. Нашел, вот он левый глаз. И что мне с ним делать?

– Свесь через него жука, насколько хватает веревки. Только смотри, не отпусти!

– Готово, масса Вилл. Свесить жука через дырку – ничего сложного. Вам снизу видно? Вон на веревочке болтается.

За все время этого диалога Юпитера было совершенно не видно, но жука, которого ему удалось-таки опустить, мы заметили сразу. Он покачивался на конце бечевки и блестел, как начищенный золотой шарик, в последних лучах заходящего солнца, все еще озарявших возвышенность, на которой мы стояли. Жук свободно свисал между веток, и, если бы его отпустили, он упал бы прямо к нашим ногам. Легран тут же схватился за косу и расчистил под ним круглое пространство три-четыре фута в диаметре. После этого приказал Юпитеру отпустить бечевку и спускаться.

Вбив в землю колышек в том месте, куда упал жук, мой друг достал из кармана рулетку. Прикрепив один ее конец к стволу дерева в месте рядом с колышком, он протянул мерную ленту до колышка, а потом стал разворачивать ее в направлении, на которое указывали две полученных точки (ствол и колышек), пока не отмерил пятьдесят футов. Заросли ежевики косой расчищал Юпитер. В определенном таким образом месте был вбит в землю еще один колышек, а вокруг него описан круг диаметром около четырех футов. После этого Легран взял лопату, вручил лопаты нам с Юпитером и попросил как можно скорее начать копать.

Откровенно говоря, подобного рода занятия никогда не доставляли мне большого удовольствия, и при других обстоятельствах я отказался бы это делать, тем более что приближалась ночь, да и сказывалась усталость. Однако я не смог придумать способа отвертеться и побоялся своим отказом лишить моего бедного друга душевного равновесия. Если бы я был уверен, что могу положиться на помощь Юпитера, я, несомненно, попытался бы доставить обезумевшего домой силой, но я слишком хорошо знал старого негра, чтобы надеяться на его помощь мне, если я открыто выступлю против его хозяина. У меня уже не осталось сомнения, что Легран позволил себе увлечься одним из бесчисленных на наших южных берегах преданий о якобы зарытых сокровищах, и что фантазии его подогрел жук или, возможно, настойчивые уверения Юпитера, что этот жук золотой. Разум, предрасположенный к безумству, легко поддается подобному влиянию, особенно, если оно согласуется с уже имеющимися тайными стремлениями души… Тут я вспомнил и слова бедняги о том, что жук этот приведет его к богатству. Я очень расстроился и не знал, как поступить, но, не видя другого выхода, решил смириться с неизбежным и все-таки взялся за лопату, дабы побыстрее наглядно убедить фантазера в ошибочности его взглядов.

Мы зажгли фонари и приступили к работе с усердием, достойным более разумного применения. Когда неяркий свет упал на нас и наши инструменты, я не мог не подумать, каким живописным выглядит наш небольшой отряд со стороны, и как удивило бы наше занятие какого-либо путешественника, забреди он в эти дебри.

Два часа мы упорно копали, без отдыха и почти не разговаривая. Больше всего нам мешал лай пса, у которого наше занятие, похоже, вызвало чрезвычайный интерес. В конце концов он до того разошелся, что мы начали побаиваться, как бы он не привлек какого-нибудь бродягу, околачивающегося поблизости. Вернее, этого опасался Легран, потому что я, наоборот, был бы только рад, если бы нам что-то помешало, и я бы смог увести своего друга домой. Но этот назойливый шум наконец прекратил Юпитер, который, неторопливо выбравшись из ямы, снял помочи и просто завязал ими морду животного, после чего, криво усмехаясь, вернулся к работе.

За два часа мы углубились в землю на пять футов, но не обнаружили никаких признаков сокровищ. Последовал перерыв в работе, и я уж начал надеяться, что этот фарс наконец-то завершится, но Легран, хоть и был явно обескуражен, сдаваться, похоже, не собирался. В задумчивости, погладив лоб, он снова взялся за лопату. Мы уже выкопали круг диаметром четыре фута, теперь слегка расширили его и углубили яму еще на два фута – все так же безрезультатно. Лишь после этого Легран выбрался из ямы. Величайшее разочарование было написано на лице кладоискателя, он стал медленно и неохотно натягивать свой сюртук, который энергично сбросил, когда мы приступали к работе. Надо сказать, что в ту минуту мне даже стало его искренне жаль, но я почел за лучшее сохранять молчание. Юпитер по сигналу хозяина стал собирать инструменты. Сняв путы с морды собаки, мы молча двинулись домой.

Мы не прошли и дюжины шагов, как вдруг Легран, громко выругавшись, подскочил к Юпитеру и схватил его за воротник. Негр, от изумления распахнув глаза и разинув рот, выронил лопаты и повалился на колени.

– Каналья! – прошипел сквозь стиснутые зубы Легран. – Подлый черный негодяй!.. Говори! Ну!.. Отвечай сию же секунду без уверток!.. Где… где у тебя левый глаз?

– Умереть мне на месте, масса Вилл, вот он, вот! Разве нет? – в ужасе закричал Юпитер, закрыв ладонью свой правый глаз так, будто боялся, что хозяин собирается его выколоть.

– Я так и знал! Ура! – завопил Легран, отпустил негра, в восторге сделал несколько курбетов и пустился в пляс, чем поверг в глубочайшее изумление своего слугу, который молча поднялся с колен, воззрился на хозяина, потом на меня и снова перевел взгляд на хозяина.

– Идемте! Мы должны вернуться. Игра не окончена! – выкрикнул мой друг и устремился в обратном направлении. – Юпитер, – сказал он, когда мы снова подошли к тюльпановому дереву, – иди сюда. Скажи, череп был прибит лицом к ветке или от нее?

– Лицо смотрело от дерева, масса, чтобы воронам легче было глаза выклевывать.

– Хорошо. Так, значит, через какой глаз ты опустил жука, через этот или через этот? – спросил Легран, прикоснувшись сначала к левому, потом к правому глазу Юпитера.

– Через этот, масса… через левый… как вы и велели, – и он указал на свой правый глаз.

– Все понятно… Значит, попытаемся еще раз.

С этими словами мой друг, в безумии которого я теперь начал замечать определенную последовательность, вынул из земли колышек в том месте, куда упал жук, и воткнул его несколькими дюймами западнее. После этого, снова приложив рулетку к стволу дерева, он нашел на нем ближайшую к колышку точку и, продвигаясь по прямой в найденном направлении, отмерил от колышка пятьдесят футов. Новое место оказалось в нескольких ярдах от выкопанной нами ямы.

Начертив новый круг, несколько большего диаметра, мы снова взялись за лопаты. Я совершенно выбился из сил, но во мне произошла какая-то непонятная мне самому перемена. Теперь наше занятие уже не вызывало у меня отвращения, я даже стал испытывать к нему интерес. Даже не интерес, а настоящее волнение. Возможно, некая продуманность или рассудительность в столь странном поведении Леграна оказала на меня такое воздействие. Увлеченно копая, я несколько раз ловил себя на том, что с каким-то вожделением думаю о сокровищах, призрачный блеск которых уже лишил ума моего несчастного приятеля. Когда мы проработали примерно полтора часа и все эти мысленные завихрения захватили меня окончательно, нас снова прервал лай пса. Если в первый раз беспокойство его было вызвано игривостью или капризом, то теперь он завывал заунывно и, похоже, совершенно не был склонен к озорству. Когда Юпитер опять попытался надеть на него самодельный намордник, пес стал яростно сопротивляться, вырвался, прыгнул в яму и принялся изо всех сил грести влажную землю лапами. Не прошло и минуты, как он откопал груду костей, которые оказались двумя человеческими скелетами, перемешанными с металлическими пуговицами и клочками сгнившей шерстяной ткани. Еще пара взмахов лопаты – и перед нами предстал большой испанский нож и несколько золотых и серебряных монет.

Когда Юпитер увидел их, его радости не было предела, но хозяин его явно был разочарован. Все же он потребовал, чтобы мы продолжали, и как только он произнес это, я споткнулся и полетел лицом на землю из-за того, что угодил носком ботинка в большое железное кольцо, обнаружившееся в рыхлой земле.

Это придало нам силы, и я не помню, чтобы когда-нибудь в своей жизни трудился с таким же рвением, как в следующие десять минут. Этого времени хватило нам, чтобы извлечь на поверхность продолговатый сундук, деревянные стенки которого, судя по их удивительной сохранности и необычной твердости, явно подверглись какому-то процессу минерализации, возможно, пропитались двухлористой ртутью. Длина этого сундука была три с половиной фута, ширина – три фута, высота – два с половиной фута. Со всех сторон сундук был обтянут прочными железными лентами с заклепками, чем-то похожими на решетку. Кроме того, ближе к крышке были приделаны железные кольца (всего шесть штук, по три с каждой стороны), за которые могли взяться шесть человек. Как мы ни тужились, нам удалось лишь немного расшевелить сундук на том месте, где он засел в земле. Стало понятно, что такой вес мы не одолеем. К счастью, крышка крепилась всего двумя засовами. Дрожащими руками, задыхаясь от волнения, мы сдвинули их, и в следующий миг нашему взору открылись сокровища неисчислимой ценности. Когда в яму упали лучи фонарей, она вся наполнилась ослепительным сиянием и блеском, исходящими из сундука, доверху набитого золотом и драгоценными камнями.

Даже не буду пытаться описать чувства, охватившие меня, когда я все это увидел. Главным, конечно же, было изумление. Легран от восторга потерял дар речи и смог пробормотать лишь несколько слов. Юпитер побледнел, насколько природа позволяет побледнеть негру. Несколько минут он остолбенело таращился на сокровища, потом упал на колени, запустил свои голые руки по локоть в золото и замер с таким видом, точно наслаждался ванной. Наконец, тяжко вздохнув, он изрек, точно обращаясь к самому себе:

– И все это, благодаря золотому жуку! Бедному золотому жучку, которого я так обижал… И не стыдно тебе, старый глупый негр? Отвечай, не стыдно?

Наконец я понял, что пора напомнить хозяину и слуге, что находку нашу хорошо бы как-то доставить домой. Уже было довольно поздно и нужно было решать, как это сделать до наступления утра. Все мы были порядком сбиты с толку, никто не знал, как поступить, поэтому на обдумывание ушло много времени. Наконец мы облегчили сундук, достав из него две трети содержимого, и лишь после этого, и то с огромным трудом, вытащили его из ямы. Вынутые сокровища мы спрятали в зарослях ежевики. Охранять их оставили пса, получившего от Юпитера строгий наказ ни в коем случае ни при каких обстоятельствах не сходить с места и не раскрывать пасть до нашего возвращения. После этого мы поспешили домой с сундуком и без приключений, но совершенно выбившиеся из сил, добрались до хижины примерно в час ночи. При такой усталости не могло быть и речи о том, чтобы немедленно пуститься в обратный путь, поэтому мы отдохнули, часа в два перекусили, после чего отправились назад в горы, прихватив три прочных мешка, которые, к счастью, отыскались в хозяйстве. Почти в четыре утра мы снова были на месте, по возможности поровну разделили остаток нашей добычи на три части и, не закапывая ямы, отправились обратно к хижине, куда пришли с первыми лучами солнца, уже показавшегося над верхушками деревьев.

Ни у кого из нас не осталось сил, но овладевшее нами волнение лишило нас полноценного сна. Часа три-четыре беспокойной дремоты, и мы как по команде поднялись, чтобы наконец внимательно осмотреть наши сокровища. Драгоценности были свалены как попало. Все аккуратно разобрав, мы поняли, что стали обладателями богатства намного большего, чем нам представлялось сначала. Находившиеся в сундуке монеты мы, пользуясь специальными таблицами, оценили больше чем в четыреста пятьдесят тысяч долларов в пересчете на современный курс. Серебра там не было вовсе, сплошное золото, старинное и разнообразное: французские, испанские, немецкие деньги, несколько английских гиней и еще какие-то золотые кружочки, которых мы раньше никогда не видели. Встречались среди них очень большие и тяжелые монеты, до того истертые, что на них невозможно было что-либо прочитать. Американских не было ни одной. Оценить драгоценности оказалось сложнее. Всего мы обнаружили сто десять бриллиантов (в том числе несколько необычайно больших и чистых, но ни одного маленького); восемнадцать рубинов изумительного блеска; триста десять прекрасных изумрудов; двадцать один сапфир и один опал. Все эти камни были извлечены из оправ и просто брошены в сундук. Оправы, найденные нами среди прочих золотых вещей, были специально расплющены молотком, очевидно, чтобы их нельзя было опознать. Помимо этого, там было и огромное количество украшений из чистого золота: почти две сотни крупных колец и серег; тридцать богатых цепочек, если мне не изменяет память; восемьдесят три очень больших и тяжелых распятия; пять золотых кадил огромной ценности; загадочная золотая чаша, украшенная богатым орнаментом в виде виноградных листьев и вакхических фигур; две сабельных рукоятки прекрасной ювелирной работы и еще множество мелких предметов, которых я сейчас даже не вспомню. Общий вес этих драгоценностей превысил триста пятьдесят английских фунтов. Я не включил в этот список великолепные золотые часы, которых мы насчитали сто девяносто семь штук, и среди них трое стоили не меньше пятисот долларов. Многие из них были очень старыми и как показатели времени никуда не годились (их механизмы поржавели), но все имели богатые корпуса, инкрустированные драгоценными камнями. В то утро полное содержимое сундука мы оценили в полтора миллиона долларов. Правда, когда мы продали золото и драгоценные камни (кое-что оставили себе на память), выяснилось, что стоимость нашей находки оказалась значительно выше. Когда было покончено с осмотром и наше волнение несколько утихло, Легран, видя, как мне не терпится узнать решение этой поразительной загадки, приступил к подробному рассказу обо всем, что с ней связано.

– Вы, конечно, помните, – сказал он, – тот вечер, когда я нарисовал для вас жука. Наверняка вы не забыли, как я рассердился, когда вы принялись так настойчиво утверждать, что мой набросок похож на мертвую голову. Когда вы сказали об этом в первый раз, я решил, что вы шутите, но потом, вспомнив про необычные пятнышки на спинке насекомого, вынужден был признать, что ваше сравнение не лишено основания. И все же меня укололо то, как вы прошлись по моему художественному таланту (я ведь считаюсь неплохим художником), поэтому, когда вы вернули мне обрывок пергамента, я от злости даже хотел смять его и бросить в огонь.

– Вы хотели сказать клочок бумаги.

– Нет, это было очень похоже на бумагу, и сначала я тоже думал, что это бумага, но, едва начав рисовать, понял, что это пергамент, очень тонкий и грязный, как вы помните. Так вот, когда я комкал его, мой взгляд случайно упал на тот рисунок, который видели вы, и можете себе представить мое изумление, когда на месте, где я рисовал жука, я тоже увидел изображение черепа. На какой-то миг я до того изумился, что просто был не в состоянии думать. Я-то знал, что мой набросок совершенно не был похож на это изображение, просматривалось лишь некоторое сходство в общих очертаниях. Потом я взял свечу, отошел в другой конец комнаты и стал внимательно рассматривать пергамент. Перевернув его, я увидел и свой рисунок в том виде, в котором я его набросал. Сначала я удивился от того, что два разных рисунка действительно оказались так похожи, от того, что на пергаменте, именно на том месте, где я нарисовал жука, только на оборотной стороне, оказалась нарисована мертвая голова, о чем я до этого не знал. Причем голова эта не только размерами, но и очертаниями очень походила на мое изображение. Поверьте, неимоверность подобного совпадения на какое-то время повергла меня в полнейшее смятение. Впрочем, это обычная реакция человека на подобные совпадения. Разум лихорадочно пытается найти какую-то связь… некую причинно-следственную последовательность, но, не находя ее, впадает во временный паралич. Но, когда я наконец очнулся, во мне постепенно начала зарождаться уверенность, удивившая меня даже больше, чем само совпадение. Я совершенно отчетливо помнил, что на пергаменте не было никаких других изображений, когда я рисовал на нем жука. Я перестал в этом сомневаться, вспомнив, как в поисках чистого места осмотрел пергамент сначала с одной стороны, а потом – с другой. Если бы череп там был, разумеется, я не мог бы его не заметить. Эту загадку объяснить я был не в силах, но уже тогда в самых потаенных уголках моего сознания забрезжил слабый, похожий на светлячка, огонек понимания истины, которое прошлой ночью нашло столь яркое подтверждение. Я тотчас поднялся и, надежно спрятав пергамент, на время выбросил из головы все мысли на этот счет, намереваясь вернуться к ним, когда останусь один.

Когда вы ушли, а Юпитер крепко заснул, я занялся более методичным изучением этого дела. Я восстановил в памяти, каким образом пергамент попал ко мне. Мы нашли жука на берегу Большой земли, примерно в миле на восток от острова и совсем рядом с линией прилива. Когда я взял жука в руки, он сильно укусил меня, отчего я его выронил. Жук подлетел к Юпитеру, но тот, с его врожденной осторожностью, не захотел брать насекомое голыми руками и стал искать какой-нибудь лист или что-нибудь в этом роде. Именно тогда его взгляд, да и мой тоже, упал на этот клочок пергамента. Я принял его за бумагу. Он лежал в песке, и только уголок торчал наружу. Недалеко от места, где мы его обнаружили, я видел остатки корпуса чего-то похожего на корабельную шлюпку. Судя по виду, эти обломки пролежали там очень долго, уже почти полностью утратив сходство с лодкой.

Юпитер взял пергамент, завернул в него жука и отдал мне. Вскоре после этого мы отправились домой и по дороге повстречались с лейтенантом Дж., которому я показал насекомое. Он попросил взять его у меня на время в форт. Когда я согласился, он сунул его в жилетный карман без пергамента, который остался у меня в руке, пока он осматривал жука. Возможно, он испугался, что я передумаю, и решил, что лучше будет побыстрее спрятать его… Вы же знаете его интерес ко всему, что касается естествознания. Я же тем временем, очевидно, механически опустил пергамент в собственный карман.

Возможно, вы помните, как я, собираясь нарисовать жука, подошел к столу и, не найдя бумаги, заглянул в ящик, а затем поискал в карманах, надеясь найти какое-нибудь старое письмо. Тут-то я и нащупал пергамент. Я так подробно все описываю, потому что все эти обстоятельства поразили меня неимоверно.

Наверняка вы сочтете меня мечтателем… Но к тому времени я уже нащупал некую связь. Соединил два звена длинной цепи. Остатки лодки на берегу, недалеко от них – пергамент (заметьте, не бумага, а именно пергамент) с изображением черепа. Вы, разумеется, спросите, где же связь? Я отвечу, что череп, или мертвая голова, – это известный пиратский знак. Они всегда поднимают флаг с мертвой головой, собираясь вступить в бой.

Как я сказал, это была не бумага, а пергамент. Пергамент – материал более прочный, почти вечный. Какие-то неважные вещи редко записывают на пергаменте, тем более что для письма или рисунка лучше подходит бумага. Эта мысль показалась мне важной… Это придавало особое значение изображению мертвой головы. Обратил я внимание и на форму пергамента. Один угол его, вероятно, случайно был уничтожен, но изначально он был продолговатым. На таком листе могла быть какая-нибудь памятная записка… Нечто предназначенное для долгого и бережного хранения.

– Но, – вставил я, – вы ведь сказали, что черепа на пергаменте не было, когда вы на нем рисовали. Как вам пришло в голову усмотреть связь между шлюпкой и черепом… если последний, по вашим же словам, появился там (один Бог знает, как это было сделано и кем) после того, как вы изобразили своего жука?

– Вот тут-то и начинается загадка, правда, понять, как на пергаменте появился череп, было сравнительно нетрудно. Я знал, где искать, и мои поиски не могли не дать однозначного ответа на этот вопрос. К примеру, я размышлял так: когда я рисовал жука, на пергаменте черепа не было. Закончив рисунок, я отдал его вам и не сводил с вас глаз до тех пор, пока вы не вернули его мне. Следовательно, череп нарисовали не вы, и рядом с нами не было никого, кто мог бы это сделать. Значит, рисунок этот появился без вмешательства человека. И все же он появился.

Придя к этой мысли, я попытался восстановить в памяти все, происходившее в тот отрезок времени, который нас интересует. Тот вечер был прохладным (редкостный и невероятно счастливый случай!), и в камине у меня горел огонь. Я тогда был разгорячен прогулкой и сидел за столом, вы же придвинули кресло близко к очагу. Как только я передал вам в руки пергамент и вы начали его осматривать, Волк, мой ньюфаундленд, ворвался в комнату и взгромоздился лапами вам на плечи. Левой рукой вы его сначала погладили, потом отстранили от себя, при этом ваша правая рука, в которой был зажат пергамент, опустилась между колен и оказалась рядом с огнем.

Мне тогда даже показалось, что пергамент загорелся, и я хотел предупредить вас, но, прежде чем я успел раскрыть рот, вы отдернули руку и принялись рассматривать рисунок. Восстановив в памяти эти подробности, я уже ни на секунду не сомневался, что причиной появления на пергаменте черепа стал огонь. Вам ведь прекрасно известно, что с незапамятных времен существуют химические составы, которыми можно писать на бумаге и на пергаменте так, что написанное становится видимым только под воздействием тепла. Иногда для этих целей используют раствор цафры[77] в aqua regia[78], разведенный в четырехкратном объеме воды. Это дает зеленую краску. Королек кобальта, растворенный в нашатырном спирте, дает красные чернила. Когда материал, на котором пишут таким составом, остывает, изображение пропадает, но появляется, если его снова нагреть.

Я стал внимательно рассматривать мертвую голову. Одна сторона рисунка, более близкая к краю пергамента, была видна намного отчетливее, чем остальные. Совершенно очевидно, что тепловое воздействие было недостаточным или неравномерным. Я тут же развел огонь и стал прогревать всю поверхность пергамента. Вначале отчетливее проявился весь череп, но мне этого было мало, и я упорно держал лист над огнем. Через какое-то время в противоположном углу пергамента начало проявляться другое изображение. Вначале я подумал, что это коза, но, присмотревшись, понял, что это козленок.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся я. – Я, конечно, не имею права смеяться над вами (полтора миллиона – дело нешуточное), но не хотите же вы сказать, что третьим звеном вашей цепочки… Какая может быть связь между вашими пиратами и козой? Пираты не имеют никакого отношения к козам, скотоводством они никогда не занимались.

– Я только что сказал, что это была не коза, а козленок.

– Ну хорошо, козленок, не велика разница!

– Да, разница не велика, но она есть, – сказал Легран. – Вы слыхали о капитане Кидде? Я сразу сопоставил слово «kid» (козленок) с этой фамилией и понял, что фигурка животного является своего рода каламбуром или иероглифом, заменяющим подпись. Я говорю «подпись», так как само расположение этого рисунка подсказывает, что это именно подпись. А мертвая голова в противоположном углу в свою очередь наводила на мысль о печати. Но меня волновало отсутствие всего остального… главного, что я надеялся найти… самого текста.

– То есть, вы думали, что между печатью и подписью должен быть текст.

– Что-то в этом роде. Дело в том, что меня охватило непреодолимое предчувствие… ощущение того, что все это как-то связано с большим богатством. Я даже не могу сказать, почему у меня возникли такие мысли. Возможно, это было скорее подспудное желание, чем подозрение… И, знаете, глупые слова Юпитера о том, что этот жук был на самом деле золотым, тоже запали мне в душу. К тому же эти совпадения… Все было настолько необычно! Вы понимаете, насколько мала была вероятность того, что все эти обстоятельства придутся на единственный, достаточно холодный день в году, когда в камине горит огонь? А вмешательство собаки? Появись она секундой раньше или секундой позже, я, возможно, так и не узнал бы о мертвой голове и не нашел бы сокровища!

– Но что же вы сделали потом? Мне ужасно интересно.

– Вы, конечно же, слышали рассказы… все эти бесконечные смутные предания о сокровищах Кидда и его сообщников, которые они прятали где-то на атлантическом побережье. Предания эти не могли возникнуть на голом месте. И причина, по которой они не забылись и дошли до наших дней, решил я, заключалась в том, что сокровища до сих пор оставались в земле. Если бы Кидд прекратил заниматься грабежом и забрал их, эти рассказы не дожили бы до наших дней в их нынешней форме. Заметьте, в большинстве из них говорится о поисках сокровищ, а не о том, как они найдены. Если бы наш пират забрал припрятанные денежки, на этом бы все и закончилось. Мне же казалось, что какое-то непредвиденное обстоятельство (скажем, потеряно описание, где их искать) лишило его возможности вернуть их, и об этом стало известно другим пиратам, которые в противном случае даже не знали бы, что сокровища вообще были спрятаны. Их безрезультатные поиски (безрезультатные, потому что искали они вслепую) и породили молву, первые рассказы, разошедшиеся по свету и дожившие до наших дней. Вы когда-нибудь слышали, чтобы где-то на побережье были найдены более-менее ценные сокровища?

– Нет.

– Тем не менее хорошо известно, что Кидд обладал огромными богатствами. В общем, я решил, что клад все еще в земле, и вряд ли вы удивитесь, если я скажу, что во мне загорелась надежда, почти уверенность, что пергамент, найденный при столь необычных обстоятельствах, должен был содержать указание на то место, где он зарыт.

– И как же вы поступили?

– Я усилил огонь и снова поднес к нему пергамент. Но и это ничего не дало. Тогда я подумал, что, возможно, моя неудача каким-то образом объясняется грязью на пергаменте. Я осторожно промыл его теплой водой, после чего положил на сковороду, нарисованным черепом вниз, и поставил ее на раскаленные уголья. Через несколько минут сковорода сильно нагрелась, я вытащил из нее листок и, к моему неописуемому восторгу, увидел, что в нескольких местах он покрыт чем-то наподобие цифр, написанных в строчку. Я снова опустил пергамент на сковороду, примерно на минуту, после чего он и принял такой вид, который имеет сейчас.

С этими словами Легран нагрел пергамент и вручил мне. Между мертвой головой и козой я увидел знаки, грубо нарисованные чем-то красным. Вот они:

53‡‡†305))6*;4826)4‡.)4‡);806*;48†8

¶60))85;1‡(;:‡*8†83(88)5*†;46(;88*96

*?;8)*‡(;485);5*†2:*‡(;4956*2(5*-4)8

¶8*;4069285);)6†8)4‡‡;1(‡9;48081;8:8‡

1;48†85;4)485†528806*81(‡9;48;(88;4

(‡?34;48)4‡;161;:188;‡?;

– Ну, знаете, – воскликнул я, возвращая ему листок, – мне бы это ничего не дало. За все сокровища Голконды[79] я не смог бы разгадать эту загадку.

– И все же, – сказал Легран, – решение вовсе не так сложно, как могло показаться на первый взгляд. Эти значки, как можно легко догадаться, представляют собой шифр, другими словами, они передают какой-то смысл. Судя по тому, что нам известно о Кидде, он вряд ли мог изобрести какую-нибудь слишком уж хитроумную тайнопись, поэтому я сразу для себя решил, что шифр этот будет несложным… и в то же время таким, который грубому матросу показался бы совершенно неразрешимым без ключа.

– Неужели вы его разгадали?

– Это оказалось проще простого. Я разгадывал шифры и в тысячу раз сложнее. Благодаря некоторым обстоятельствам и определенному складу ума я в свое время увлекся такими загадками, и, поверьте, один человеческий разум не в силах измыслить такую головоломку, которую другой человек, наделенный определенной смекалкой и правильно ее применяющий, был бы не в силах разгадать. Если в руки мне попадает набор знаков, и если текст написан без грубых ошибок, для меня уже не имеет значения, насколько сложно их прочитать.

В данном случае (как и всегда, когда приходится иметь дело с тайнописью) первым делом требуется установить, на каком языке написано зашифрованное послание, поскольку принципы решения, особенно когда речь идет о более-менее простых шифрах, разнятся и во многом зависят от общего строя каждого конкретного языка. В общем, у того, кто берется разгадывать шифр, нет другого выхода, кроме как действовать наугад, учитывая различные обстоятельства, перебирать все известные ему языки. В шифре, с которым столкнулся я, эта задача отпала благодаря подписи. Каламбур со словом «Кидд» возможен только в английском языке. Если бы не это, я сначала стал бы проверять испанский и французский, как языки, на которых вероятнее всего мог писать пират Испанских морей[80]. А так я с самого начала пришел к выводу, что криптограмма написана на английском.

Вы наверняка заметили, что в документе между словами нет пробелов. Если бы они отделялись друг от друга, задача была бы намного проще. Я бы начал с сопоставления и анализа коротких слов, и, если бы среди них встретилось однобуквенное (например, предлог «а» или местоимение «I» – «я»), я бы посчитал загадку решенной. Но, поскольку разделения на слова не было, мне прежде всего понадобилось выяснить, какие символы встречаются в письме чаще всего и какие реже всего. Пересчитав их, я составил такую таблицу:

Итак, в английском языке чаще всего встречается буква «е». Далее, в порядке убывания, английские буквы располагаются в следующей последовательности: a, o, i, d, h, n, r, s, t, u, y, c, f, g, l, m, w, b, k, p, q, x, z. Без «е», практически господствующей буквы, невозможно составить какое-нибудь длинное предложение.

Таким образом, с самого начала мы имеем фундамент, который позволяет нам полагаться на нечто большее, чем просто догадки. Как пользоваться данной таблицей, я думаю, объяснять не надо. Но в шифре, с которым имеем дело мы, она нам пригодится лишь вначале. Поскольку самый частый знак у нас «8», примем его за букву «е» английского алфавита. Чтобы проверить это предположение, давайте посмотрим, встречается ли «8» парами, поскольку в английском «е» достаточно часто удваивается, например, в таких словах, как «meet», «fleet», «speed», «seen», «been», «agree» и так далее. В нашем шифре таких удвоений не меньше пяти, хотя криптограмма достаточно коротка.

Итак, принимаем знак «8» за букву «е». Идем дальше. Из всех слов в английском языке чаще всего встречается «the». Давайте посмотрим, есть ли в нашем послании часто повторяющееся сочетание трех символов, последним из которых был бы знак «8». Если мы такое обнаружим, можно почти с уверенностью говорить, что это слово «the». Внимательно изучив документ, видим не меньше семи случаев повторения стоящих рядом символов «;48». Это позволяет предположить, что «;» обозначает «t», «4» – «h», а «8», как мы знаем, – «е». Это уже достижение.

То, что мы поняли одно слово, поможет нам сделать еще один, очень немаловажный шаг: теперь мы можем установить начало и конец еще нескольких слов. Давайте, скажем, рассмотрим предпоследний пример употребления сочетания «;48». Мы догадываемся, что знак «;», идущий сразу за «8», является началом следующего слова, и что из шести знаков, следующих за этим «the», нам знакомы целых пять. Давайте запишем их в виде букв, оставив пропуск на месте неизвестной, получается: «t eeth». Мы знаем, что «th» не может быть окончанием слова, начинающегося на «t» и состоящего из шести букв: какую бы букву мы ни подставили на место пропуска, слово не получится. Следовательно, наше следующее слово, если отбросить две последние буквы, превращается в короткое «t ee». Можно, как и в предыдущий раз, перебрать все буквы алфавита, и единственным словом с подобным сочетанием букв окажется «tree». Отсюда – еще одна буква «r», которая обозначается символом «(», что вместе с предыдущим словом дает «the tree» (дерево).

Посмотрим немного дальше, здесь мы видим еще одно сочетание «;48» и, приняв его за границу, получаем такой отрывок:

«the tree;4 (‡?34 the».

Подставляем уже известные нам буквы:

«the tree thr‡?3h the».

Теперь, если не известные еще буквы заменить точками, получаем:

«the tree thr…h the».

И тут же напрашивается слово «through» (через), что дает нам три новых буквы: «o»,«u» и «g», представленные символами «‡», «?» и «3».

Теперь, если внимательно просмотреть криптограмму в поисках уже известных нам знаков, мы находим недалеко от начала такую комбинацию:

«83 (88»,

то есть «egree», что, разумеется, является окончанием слова «degree» (градус) и дает нам еще одну букву, «d», представленную символом «‡». Через четыре символа после «degree» мы видим такую комбинацию:

«;46 (;88».

Переведя уже известные знаки в буквы и подставив, как и раньше, вместо неизвестной точку, читаем: «th.rtee». Такое расположение сразу заставляет подумать о слове «thirteen» (тринадцать), и мы становимся богаче еще на две буквы: «i» и «n», обозначенные соответственно «6» и «*».

Теперь, обратившись к самому началу криптограммы, мы видим такое сочетание:

«53‡‡†».

Переведя это на язык букв, получаем:

«.good».

Не остается сомнения, что первая буква – «а» и что первые два слова: «A good» (хороший).

Но настало время, чтобы избежать путаницы, расположить наши трофеи в виде таблицы.

Итак, мы имеем не меньше десяти самых важных букв английского алфавита, и, думается, продолжать объяснять дальше не имеет смысла. Я и так уже достаточно наговорил, чтобы вы поняли общую структуру подобных шифров и убедились, что они легко поддаются расшифровке. Однако повторюсь: такой шифр относится к простейшим. Остается лишь показать вам перевод всего текста, приведенного на этом пергаменте. Вот он:

«A good glass in the bishop’s hostel in the devil’s seat forty-one degrees and thirteen minutes northeast and by north main branch seventh limb east side shoot from the left eye of the death’s-head abee line from the tree through the shot fifty feet out». (Доброе стекло в подворье епископа на чертовом троне сорок один градус тринадцать минут норд-норд-ост главный сук седьмая ветка восточная сторона стреляй из левого глаза мертвой головы по прямой от дерева через выстрел пятьдесят футов).

– Но, – заметил я, – от этого загадка стала не намного проще. Как, скажите на милость, понимать всю эту тарабарщину насчет «чертовых тронов», «мертвых голов» и «подворий епископа»?

– Должен признать, – ответил Легран, – что с первого взгляда эта задача действительно не кажется простой. Сначала я разделил текст на отдельные предполагаемые смысловые части.

– Вы хотите сказать, что расставили знаки препинания?

– Что-то вроде этого.

– Но как же вам это удалось?

– Я подумал, что тот, кто составлял криптограмму, намеренно решил не разделять слова, чтобы все усложнить. Человек не слишком смышленый, задавшись подобной целью, почти наверняка перестарается, и в тех местах, где по содержанию требуется определенный интервал, станет, наоборот, лепить знаки ближе друг к другу. Посмотрите внимательнее. Видите, здесь есть по меньшей мере пять мест, бросающихся в глаза. Руководствуясь этой подсказкой, я разделил текст следующим образом: «Доброе стекло в подворье епископа на чертовом троне – сорок один градус тринадцать минут – норд-норд-ост – главный сук седьмая ветка восточная сторона – стреляй из левого глаза мертвой головы – по прямой от дерева через выстрел пятьдесят футов».

– Даже и это деление мне мало что дало, – признался я.

– Мне сначала тоже, – кивнул Легран. – Первые несколько дней я рыскал в окрестностях острова Салливана, разыскивая место, которое называлось бы «Bishop’s Hotel» – «Двор епископа» (от устаревшего слова «hostel» – «подворье» я, разумеется, отказался), и, не найдя ничего, уже хотел расширить круг поисков и сделать их более систематичными, когда однажды утром мне пришло в голову, что этот «Bishop’s Hostel» может иметь отношение к одному старинному роду, который очень давно владел поместьем на материке милях в четырех к северу от острова. Род этот носил фамилию Бессоп (Bessop). Я поехал на плантацию и стал расспрашивать старых негров, не помнит ли кто такого места. Наконец одна дряхлая старуха вспомнила, что когда-то слышала о месте под названием «Bessop’s Castle» – «Замок Бессоп», но это был не замок и не таверна, а высокая гора и она еще помнит к ней дорогу.

Я попросил провести меня туда, она отказывалась, но потом, когда я пообещал хорошо заплатить за труды, согласилась. На место мы добрались без приключений. Отправив старуху обратно, я осмотрелся. «Замок» представлял собой нагромождение утесов и скал, и одна из них выделялась своей высотой и каким-то неестественным видом: она выглядела так, будто ее нарочно поставили чуть в стороне от остальных. Я взобрался на самую вершину, но, оказавшись там, честно говоря, растерялся, совершенно не представляя, что делать дальше.

Пока я думал, мой взгляд упал на небольшой выступ на восточной стороне скалы, где-то на ярд ниже места, где я стоял. Эта своеобразная каменная полочка шириной не больше фута выступала дюймов на восемнадцать, а выемка в скале прямо над ней делала ее чем-то похожей на старинное кресло с вогнутой спинкой. Я сразу догадался, что это и есть тот самый «чертов трон», о котором говорится в манускрипте, и окончательно понял, о чем идет речь в шифре.

«Доброе стекло», как я знал, могло означать только одно: подзорную трубу, моряки редко используют это слово в другом смысле. Значит, сообразил я, нужно сесть на «трон» и посмотреть в подзорную трубу в определенном направлении. К тому же у меня не было сомнений, что выражения «сорок один градус тринадцать минут» и «норд-норд-ост» указывают, куда направлять «стекло». Неимоверно взволнованный этими открытиями, я поспешил домой, нашел подзорную трубу и вернулся на то место.

Усевшись на каменный выступ, я обнаружил, что сидеть на нем можно только в одном положении, и это лишний раз подтвердило мою догадку. Итак, я взялся за подзорную трубу. «Сорок один градус тринадцать минут», конечно же, может означать лишь одно – угол подъема над видимым горизонтом, поскольку направление обозначено словами «норд-норд-ост». Нужное направление найти мне было несложно, поскольку я прихватил карманный компас. Далее я поднял подзорную трубу примерно на сорок один градус и стал медленно водить ею вверх-вниз в поисках чего-нибудь такого, что привлекло бы мое внимание. Наконец я заприметил маленький круглый просвет в листве большого дерева, которое возвышалось над остальными растущими рядом. Прямо в середине этого пустого пятачка я увидел какую-то белую точку, но поначалу не смог определить, что это. Наведя резкость, я снова посмотрел туда и понял, что это человеческий череп.

После этого открытия я уже почти не сомневался, что загадка решена, ведь выражение «главный сук седьмая ветка восточная сторона» может означать только положение черепа на дереве. Если речь идет о поиске сокровищ, то и «стреляй из левого глаза мертвой головы» тоже может иметь только одно толкование. То есть нужно бросить пулю из левого глаза черепа, найти точку на стволе дерева, ближайшую к «выстрелу» (то есть к тому месту, куда упадет пуля), провести от нее к «выстрелу» прямую и продлить ее еще на пятьдесят футов. В конце этой прямой и будет зарыт клад, по крайней мере, я на это надеялся.

– Ясно, – сказал я. – Придумано довольно хитро, но описано все очень просто и понятно. А когда вы покинули «Двор епископа», что потом?

– Я отправился домой, предварительно определив положение дерева. И знаете, как только я встал с «чертова трона», круглый просвет в кроне исчез из виду. Как я ни поворачивался, увидеть его с другого места мне так и не удалось. Самая большая хитрость во всем этом, мне кажется, заключается именно в том, что этот просвет можно увидеть только лишь с маленького и узкого выступа на склоне скалы. Я даже еще раз уселся на него и убедился, что это действительно так.

Во время «экспедиции» к «Двору епископа» меня сопровождал Юпитер, который еще несколько недель назад обратил внимание на мое настроение и старался не оставлять меня одного. Однако на следующий день, встав пораньше, я умудрился выйти из дому, не разбудив его, и отправился в горы на поиски того дерева. С большим трудом я все же нашел его. А когда вечером вернулся домой, представьте, что я увидел: мой собственный слуга хотел задать мне взбучку. Ну, о том, что было дальше, вам известно не хуже меня.

– А ошибка с определением места в первый раз, – сказал я, – надо полагать, объясняется глупостью Юпитера, который спустил жука через правую, а не через левую глазницу черепа.

– Совершенно верно. Эта ошибка дала погрешность примерно в два с половиной дюйма в определении «выстрела», то есть того места, где был установлен первый колышек. Если бы клад был зарыт под самим черепом, это не имело бы значения, но и сам «выстрел» и ближайшая к нему точка на дереве были лишь указателями для определения направления, поэтому отклонение, хоть и незначительное вначале, увеличивалось по мере того, как мы отдалялись от дерева. Поэтому, пройдя пятьдесят футов, мы оказались совсем не в том месте. Если бы не моя уверенность, что сокровища где-то рядом, все наши усилия могли оказаться напрасными.

– Надо полагать, идея с использованием черепа и бросанием пули через глазницу была подсказана Кидду пиратским флагом. Наверняка он чувствовал некую поэтическую логичность в том, что его деньги вернутся к нему с помощью столь зловещих предметов.

– Возможно. Хотя мне больше кажется, что здравый смысл сыграл тут роль не меньшую, чем поэтическая логичность. Сидящий на «троне» мог увидеть указатель на дереве, сам по себе небольшой, только если он был белым, а ничто лучше человеческого черепа не сохраняет и даже подчеркивает белизну при любых превратностях погоды.

– Но к чему все эти тайны? Почему вы так носились с жуком?.. Признаться, все это выглядело чрезвычайно странно! Я был уверен, что вы повредились рассудком. И почему вы решили опускать через череп именно жука, а не пулю?

– Если честно, меня несколько разозлили ваши откровенные подозрения относительно моей вменяемости, и я решил в свою очередь немного проучить вас, для чего и развел всю эту таинственность. Для этого же и привязал жука к веревочке и именно его спустил с дерева. Кстати, на эту мысль меня натолкнуло ваше замечание о его весе.

– Вот как! Ясно… Что ж, теперь мне непонятно только одно: что это за скелеты, которых мы нашли в яме?

– Об этом мне известно не больше вашего. Я вижу лишь одно объяснение… Хотя самому мне трудно поверить, что подобная чудовищная жестокость возможна. Можно не сомневаться, что Кидд (если это действительно Кидд зарыл эти сокровища, в чем лично я совершенно уверен) один не смог бы управиться с таким тяжелым сундуком. Наверняка у него были помощники. И когда с делом было покончено, он решил избавиться от всех, кто знал о его тайне. Возможно, хватило двух ударов мотыгой, чтобы решить судьбу находившихся вместе с ним в яме. Возможно, понадобилась дюжина. Кто теперь скажет?..

Лигейя

И в этом заложена воля, которой несть смерти. Кому ведомы тайны воли и сила ея? Ибо что есть Бог, как не воля великая, наполняющая все сущее провидением своим. Человек не предается до конца ангелам ниже́ само́й смерти, едино по немощи воли своея.

Джозеф Гленвилл[81]

Даже во имя спасения души своей не вспомнить мне, как, когда и даже где впервые повстречал я госпожу Лигейю. Многие годы прошли с тех пор, и память моя ослабела из-за пережитых мук. А быть может, это потому, что характер моей возлюбленной, ее редкостная ученость, ее своеобразная и в то же время безмятежная красота, волнующая и пленительная прелесть ее мягкого певучего голоса проникали в мое сердце столь постепенно, входили в него шагами столь неслышными, что вторжение это осталось незамеченным и неведомым. И все же, кажется мне, что впервые я стал встречать ее (и встречи те были самыми частыми) в каком-то большом стареющем городе близ Рейна. О семье ее… Да, конечно, она рассказывала о своей семье. Род ее был древним, могло ли быть иначе? Лигейя! Лигейя! В изучении природы, занятии, которое более чем что-либо иное избавляет от образов материального мира, одно слово это – Лигейя! – заставляет меня вспомнить, представить, увидеть перед собой ту, кого больше нет. И сейчас, когда я пишу, меня молнией пронзает воспоминание о том, что я никогда не знал фамилии той, кто была моим другом и моей суженой, участницей моих исследований и наконец стала моей женой. Было ли это веселой прихотью моей Лигейи? Или проверкой силы моего чувства, и я не должен был спрашивать ее об этом? А может, причиной тому был мой собственный каприз, безумная романтическая жертва, принесенная на алтарь беззаветной преданности? Я лишь с трудом припоминаю это… Стоит ли удивляться, что я совершенно забыл обстоятельства, ставшие тому причиной или сопутствующие этому? И если она, бледноликая и туманнокрылая Аштофет[82] идолопоклончивого Египта действительно властвует над браками, которым не суждено стать счастливыми, то нет никакого сомнения, что ее крылья распростерлись и надо мной.

Однако есть одно, милое моему сердцу воспоминание, которое память моя сохранила. Это то, какой была Лигейя. Высокого роста, довольно тонкая, а в последние дни даже истощенная. Напрасными были бы мои усилия, если бы я взялся описывать ее царственное спокойствие, тихую невозмутимость или невообразимую легкость и мягкость ее походки. Она приходила и исчезала, как тень. О том, что она появлялась в моем закрытом рабочем кабинете, я узнавал лишь, когда слышал сладкую музыку ее милого тихого голоса и чувствовал прикосновение ее мраморной руки к своему плечу. Красотою ни одна дева не сравнится с ней. То было сияние, которое видит в забытье потребитель опиума, воздушное и возвышенное видение, более божественное, чем фантазии, порождающие образы дремлющих душ дочерей Делоса[83]. Однако черты ее не были подобны той обычной маске, которую научили нас почитать классические труды варваров. «Не существует такой изысканной красоты, – утверждает Бэкон, лорд Верулам[84], говоря о всех формах и видах красоты, – у которой не было бы какой-либо необычности в пропорциях». И все же, хоть я и видел, что черты Лигейи не были классически правильными, хоть и понимал, что красота ее «изысканная» и чувствовал, что в ней немало «необычности», я был не в силах понять, в чем заключена неправильность, так и не смог разобраться, что такое «необычность» в моем собственном понимании. Я рассматривал черты высокого бледного лба – он был безупречен (до чего холодное слово, когда речь идет о величии столь божественном!), чистотой соперничал с лучшей слоновой костью, широкий и величаво спокойный, мягко выпуклый на висках; я рассматривал цвета воронова крыла блестящие, густые, вьющиеся от природы локоны, передающие всю силу гомеровского эпитета «гиацинтовые»! Я смотрел на утонченные очертания носа… Только на прекрасных медальонах иудеев встречал я подобное совершенство. Та же роскошная гладкость, та же почти неуловимая горбинка, те же гармонично изогнутые ноздри, свидетельствующие о свободолюбии. Я разглядывал дивные уста… Венец всего неземного! Величественный изгиб короткой верхней губы и мягкая, чувственная неподвижность нижней; заметные ямочки и выразительный цвет; зубы, с почти невероятным сверканием отражавшие каждый луч божественного света, который попадал на них, когда лицо ее озарялось безмятежной, покойной и в то же время ослепительно-счастливой улыбкой. Я изучал форму подбородка и в нем тоже находил изящную широту, мягкость и благородную одухотворенность эллинов, очертания, которые бог Аполлон лишь во сне явил Клеомену, сыну афинянина[85]. А потом я заглядывал в глаза Лигейи.

Для глаз античность не сохранила образца красоты. Возможно, глаза моей возлюбленной тоже скрывали в себе ту тайну, о которой говорил лорд Верулам. Я должен признать, что они были намного больше, чем глаза, обычные для нашей расы. Они были крупнее, чем самые крупные газельи глаза племени долины Нурджахада[86]. Но лишь изредка, в мгновения величайшего возбуждения, эта особенность Лигейи становилась более чем едва заметной. И именно в такие мгновения – возможно, лишь в моем разгоряченном воображении – проявлялась ее красота, красота существ, не принадлежащих этому миру, красота сказочных турецких гурий. Зрачки ее сверкали самым восхитительным из оттенков черного цвета, а сверху их оттеняли разительной длины ресницы, находившиеся высоко над ними. Брови, слегка неправильной формы, были того же цвета. Однако «необычность», которую я видел в ее глазах, заключалась не в их очертаниях, цвете или великолепии, а в их выражении. О, это бессмысленное слово, за безграничной простотой звучания которого мы скрываем наше полное неведение духовного. Выражение глаз Лигейи! Сколько долгих часов провел я, размышляя о нем. Как всю летнюю ночь напролет силился постичь его! Что это было… то нечто, более глубокое, чем Демокритов колодец[87], что скрывали зрачки моей любимой? Что это было? Я был одержим страстным желанием узнать это. Эти глаза! Эти огромные, эти сияющие, эти божественные очи! Они для меня стали двойными звездами Леды[88], а я для них – увлеченнейшим из астрономов.

Среди многочисленных самых невообразимых аномалий, известных науке о работе человеческого разума, нет ничего более захватывающего, чем факт (которого, боюсь, никогда не замечают в школах), что часто, мучительно пытаясь вспомнить нечто давно забытое, мы чувствуем, что вот-вот воспоминание всплывет в памяти, но в конце концов оказываемся не в силах вспомнить. Сколько раз, когда я пристально всматривался в глаза Лигейи, мне казалось, что сейчас я сумею наконец осознать и до конца понять их выражение, я чувствовал, что это вот-вот случится… потом ощущение это слабело… и наконец покидало меня вовсе! А еще (удивительная… нет удивительнейшая из загадок!) в самых простых вещах я замечал некую схожесть с этим выражением. Я хочу сказать, что после того как красота Лигейи поселилась у меня в душе, стала покоиться там, как святыня в раке, многие сущности материального мира стали вызывать во мне то же чувство, которое всегда пробуждал во мне взгляд этих огромных лучезарных глаз. Но это нисколько не помогло мне понять, что это было за чувство, подвергнуть его анализу или даже спокойно обдумать. Повторяю, я замечал сходство, наблюдая за скорым ростом виноградной лозы, глядя на мотылька, на бабочку, на куколку, рассматривая стремительный водный ручей. Я чувствовал его в океане, в падении метеора. Я чувствовал его во взглядах людей, доживших до необычайно преклонного возраста. А еще есть в небесах пара звезд (особенно одна, звезда шестой величины, двойная и переменная, которую можно увидеть рядом с большой звездой в созвездии Лиры), рассматривая которые в телескоп, я испытывал похожее чувство. Меня наполняли им звуки некоторых струнных инструментов, нередко и отдельные места из книг. Я мог бы привести множество примеров, но особенно мне запомнилось одно место в томике Джозефа Гленвилла, которое (возможно, своей необычностью) неизменно преисполняло меня этим чувством: «И в этом заложена воля, которой несть смерти. Кому ведомы тайны ея и сила ея? Ибо что есть Бог, как не воля великая, наполняющая все сущее провидением своим. Человек не предает ся до конца ангелам нижé самóй смерти, едино по немощи воли своея».

Годы и последующие размышления позволили мне проследить некоторую отдаленную связь между этим словами английского моралиста и какими-то чертами характера Лигейи. Энергия ее мыслей, действия и речи, возможно, была следствием или, по меньшей мере, признаком той гигантской силы воли, которая за все время нашего долгого знакомства не нашла иного, более непосредственного проявления. Из всех женщин, которых я знал, она, внешне безмятежная и неизменно спокойная, была самой беспомощной добычей беснующихся коршунов безумной страсти. И этой страсти я не мог найти мерила, кроме как в удивительном размере ее огромных глаз, одновременно восхищавших меня и приводивших в смятение; в почти колдовской мелодичности, звучности, ясности и спокойствии ее необыкновенно тихого голоса и в безумной энергии ее речей (сила которых удваивалась благодаря контрасту с ее манерой говорить).

Я упоминал об учености Лигейи, она была безграничной… У других женщин я такой не встречал. Она прекрасно владела классическими языками, и, насколько я мог судить, трудностей с современными европейскими наречиями у нее тоже не было. Да и были ли у нее пробелы в остальных знаниях, считавшихся только из-за своей невразумительности академическими? Каким всеобъемлющим порывом понимание этой грани личности моей жены только сейчас ворвалось в мои мысли… Как это поразило меня! Я говорил, что не встречал у других женщин учености Лигейи… Но существует ли такой мужчина, который пересек, и успешно, все бескрайние просторы нравственных, физических и математических наук? Тогда я не замечал того, что вижу сейчас: познания Лигейи были поразительными… И все же я достаточно хорошо понимал ее бесконечное превосходство, чтобы отдаться с детской доверчивостью ее руководству через хаотический мир метафизических исследований, в которые я с головой ушел в первые годы нашего брака. С каким бесконечным торжеством, с каким упоительным счастьем, преисполнившись всего, что есть божественного в надежде, погружался я, когда она делилась со мной своими знаниями – как бы между прочим, почти незаметно, – в мечты о раскрывающихся восхитительных далях, по великолепным и доселе нехоженым тропам которых я мог устремиться вперед к плодам мудрости слишком божественной и драгоценной, чтобы не быть запретной.

До чего мучительной была моя скорбь, когда по прошествии нескольких лет я увидел, что все мои упования рассыпаются прахом. Без Лигейи я был точно ребенок в ночи. Ее чтения, одного ее присутствия было достаточно, чтобы озарить ясным светом многочисленные тайны трансцендентализма, в которые мы погружались. Без ее сияющих великолепных глаз искрящиеся золотые письмена стали тусклее Сатурнов свинца[89]. Теперь же ее глаза все реже сияли над страницами, которые я штудировал. Здоровье Лигейи пошатнулось. Безумный взор сиял слишком… слишком ярким блеском, бледные пальцы приобрели могильную восковую прозрачность, а синие вены на широком челе порывисто вздымались и опадали, когда ее охватывало малейшее волнение. Я видел, что она умирает, и в душе я отчаянно боролся с грозным Азраилом[90]. Но борьба моей несчастной супруги, к моему изумлению, была еще более страстной, чем моя. Зная, какая мощная внутренняя сила заключена в ней, я был убежден, что ее смерть не будет ужасной… Но это было не так. Словами не передать, как отчаянно она сопротивлялась Тени. Я сам стонал от адской боли, наблюдая за этой жалкой битвой. Я мог бы попытаться утешить ее, я мог бы воззвать к разуму, но в ее безумном желании жить… – жить… – просто жить! – и утешения, и здравый смысл были совершенно нелепы. И все же лишь в последний миг, когда ее неукротимый дух уже корчился в последних судорожных конвульсиях, она утратила внешнюю безмятежность. Голос ее стал еще мягче… еще тише… Но я не желал постигать безумный смысл едва слышимых слов, слетавших с ее уст. Разум мой пошатнулся, когда я прислушивался, впав в оцепенение, к печальной мелодии похоронной, к предположениям и порывам, дотоле неведомым ни одному смертному.

В том, что она любила меня, я мог не сомневаться и, конечно, мог бы легко понять, что в сердце, таком, как у нее, любовь была далеко не обычным чувством. Однако близость смерти позволила мне осознать всю силу ее страсти. Долгими часами, удерживая мою руку, она изливала свою душу, открывала тайны сердца, более чем страстная преданность которого граничила с идолопоклонством. Чем заслужил я счастье услышать такие признания?.. Чем заслужил я проклятие потерять свою возлюбленную в тот самый час, когда она произносила их?.. Об этом я не хочу и не могу говорить. Скажу только, что в такой, более чем женской, преданности любимому, который, увы, не заслуживал и не стоил того, увидел я наконец причину ее страстного желания продлить жизнь, теперь столь стремительно вытекавшую из нее. Это безумное желание, эту испепеляющую жажду жизни… – только жизни – я не в силах описать, да и не существует слов, которые смогли бы передать их.

В ночь своей смерти, когда часы показывали двенадцать, она властным жестом призвала меня и приказала повторить стихотворение, сочиненное ею несколькими днями раньше. Я повиновался. Вот оно:

О! Мрачный маскарад
Предсмертных лет. Се, настаёт
Финал. Сонм ангелов, крылат,
Сидит и слёзы льёт
В театре, зря на круговерть
Отчаяний и вер,
Пока оркестр, пророча смерть,
Гремит муз´ыкой сфер.

Подобье Божье, всякий мим,
Едва забормотав,
Уж прочь сметён, и вслед за ним —
Весь кукольный состав
По манию незримых сил,
Что правят сценою всегда.
Летит с их кондоровых крыл
Незримая Беда!

О, балагана шумный клич —
Ввек не забыть о нём!
Толпою алчною настичь
Мерцающий Фантом
Стремятся, обегают круг —
И вновь вершат его
В пьесе Безумья, Греха и Мук,
Где Страх – устроитель всего.

Но замер рой личин и харь,
И пляски прервались —
Исчадье тьмы, слепая тварь
Ползёт из-за кулис!
Ползёт! – ползёт! – и в пасть попал
Последний жалкий мим…
Узрев чудовищный оскал,
Заплакал серафим.

Свет гаснет, гаснет – и погас!
Итак, всё кончено. Финал.
Как гробовой покров, тотчас
Тяжёлый занавес упал.
И ангелы, белей, чем снег,
Встав, тихо молвят меж собой,

Что, хоть имя трагедии той – «Человек»,
В ней лишь Червь-Победитель – герой. [91]

– О Боже! – пронзительно воскликнула Лигейя, вскакивая и судорожно поднимая широко расставленные руки, когда я дочитал до конца эти строки. – О Боже! Отец Небесный!.. Ужели не может быть иначе? Ужели победитель этот не может быть хоть раз побежден? Мы ли не часть Твоя? Кому – кому ведомы тайны воли и сила ея? Человек не предает ся до конца ангелам нижé самóй смерти, едино по немощи воли своея.

Потом, словно опустошенная страстным порывом, она уронила свои белые руки и покорно вернулась на смертный одр. И с последним вздохом с ее уст слетел тихий шепот. Наклонившись над ней, я снова разобрал заключительные слова отрывка из Гленвилла: «Человек не предает ся до конца ангелам нижé самóй смерти, едино по немощи воли своея».

Она умерла… И я, сраженный горем, уже не мог выносить одинокого существования в унылом, стареющем городе близ Рейна.

Тем, что мир зовет богатством, я обделен не был. Лигейя принесла мне еще больше, намного больше, чем обычно выпадает на долю смертных. И вот после нескольких месяцев утомительных и бесцельных странствий я купил и восстановил аббатство, название говорить не стану – в одном из самых пустынных уголков прекрасной Англии. Мрачное и угрюмое величие здания, почти первозданное запустение земель вокруг, множество скорбных и облагороженных временем воспоминаний вполне соответствовали чувству полного одиночества, которое привело меня в этот глухой и безлюдный район страны. Однако, если стены аббатства, покрытые гнилостной зеленью, почти не претерпели изменений, то внутри я с детским упрямством, а возможно, и в слабой надежде облегчить скорбь, обустроил все с более чем королевской роскошью. Еще ребенком я увлекся подобными причудами, и теперь они стали возвращаться ко мне, как если бы я от горя впал в детство. Увы, теперь я знаю, сколько зарождающегося сумасшествия может таиться в великолепных и фантастических портьерах, в мрачных египетских камнях, покрытых диковиной резьбой, в нагромождении карнизов и мебели, в безумных узорах ковров с золотыми кистями. Меня опутал своими сетями опиум, и я стал его рабом. Мои труды и мои приказания исходили из моих болезненных снов. Но не стоит тратить время на описание этих бессмыслиц. Лучше я буду говорить об одной, ставшей мне ненавистной, комнате, в которую я в минуту помешательства привел от алтаря как супругу, как преемницу незабвенной Лигейи светлокудрую и голубоглазую леди Ровену Тревенион из Тремейна.

Нет ни одной мельчайшей подробности устройства этого брачного покоя, которая сейчас не стояла бы перед моими глазами. Где были души высокомерных родственников невесты, когда, движимые жаждой золота, они позволили деве, дочери столь любимой, перешагнуть порог комнаты, украшенной подобным образом? Я сказал, что запомнил до мелочей внешний вид стены (хотя, к сожалению, многое несравненно более важное я позабыл), но здесь, в этом причудливом помещении, не было никакого порядка, никакой системы, которая могла бы задержаться в памяти. Комната располагалась в высокой башне аббатства, выстроенного в виде замка, имела форму пятиугольника и была очень большой. Всю южную сторону пятиугольника занимало одностворчатое окно – огромного размера лист небьющегося венецианского стекла, подкрашенного свинцом так, что лучи солнца и луны, проходя сквозь него, придавали всему внутри призрачный блеск. Над верхней частью этого громадного окна выступала решетка, увитая лозой старого винограда, который взобрался на самый верх по массивным стенам башни. Тяжелый сводчатый потолок из мрачного дуба был весь покрыт тонким гротескным полуготическим-полудруидическим узором. Из самой середины этого темного свода, поддерживаемый одной золотой цепью с длинными звеньями, свисал огромный сарацинский светильник в форме кадила из того же металла, испещренный многочисленными отверстиями, которые складывались в узоры столь затейливые, что разноцветные языки горящего внутри пламени, будто живые огненные змеи, вырывались наружу и вились вокруг него в непрекращающемся танце.

Несколько оттоманок и восточные золотые канделябры были в беспорядке расставлены в разных местах, еще там стояло брачное ложе индийской работы, невысокое, с резными фигурами из цельного эбена, с пологом, напоминающим гробовой покров. В каждом углу находились прислоненные к стене гигантские черные гранитные саркофаги из царских гробниц Луксора[92]. Их древние крышки украшали старинные рисунки. Однако самое фантастическое заключалось в драпировке комнаты. Высокие, огромные даже для такого размера комнаты стены сверху донизу были увешаны многочисленными тяжелыми гобеленами из того же материала, что и ковер на полу, что и покрывала на оттоманках и на эбеновом ложе, что и балдахин над ним, что и богатые спирали занавесей, частично оттенявших окно. Это была роскошнейшая золотая ткань. Всю ее покрывали беспорядочно разбросанные тканые арабески около фута в диаметре и черные как смоль. Однако узоры эти принимали облик арабесок, только если смотреть на них под определенным углом. Благодаря приему используемому часто в наши дни, но на самом деле придуманному в глубокой древности, они могли менять вид. Входящему в комнату они представлялись безобразными фигурами, но при дальнейшем продвижении их облик начинал постепенно преображаться, и, шаг за шагом меняя свое положение, вошедший оказывался окруженным бесконечным хороводом призрачных фигур, порождений норманнских суеверий или ночных кошмаров монаха. Фантасмагорическое впечатление необычайно усиливалось искусственно созданным сильным непрерывным током воздуха за драпировкой, который оживлял фигуры, делая их еще более беспокойными и жуткими.

В таких залах – в таком брачном покое – проводил я с леди из Тремейна порочные часы первого месяца нашего брака… проводил их, почти не испытывая волнения. Супругу страшило мое неизменно дурное настроение, она сторонилась меня и не любила, и я не мог этого не замечать, но это скорее доставляло мне удовольствие. Я ненавидел ее и презирал с чувством скорее демоническим, нежели человеческим. Память уносила меня в прошлое (о, до чего горьким было мое сожаление!) к Лигейе, любимой, царственной, прекрасной, мертвой. Я упивался воспоминаниями о ее чистоте, о ее мудрости, о ее широкой возвышенной душе, о ее страстной, исступленной любви. Теперь сердце мое горело жарче, чем все огни, сжигавшие ее. В горячке опиумного забытья (я неизменно находился под наркотиком) я выкрикивал ее имя, в ночной тиши или днем среди узких горных долин, словно поддавшись безумному порыву, страсти, всепоглощающему огню тоски по ушедшей, которые возвратили бы ее на землю.

С началом второго месяца супружества леди Ровену неожиданно сразила болезнь. Выздоровление было долгим. Жар, снедавший ее, лишил ее ночного покоя, и, пребывая в тревожном полусне, она говорила о звуках и движениях в башне, которые, как я решил, были порождением исключительно ее душевного расстройства или фантасмагорического влияния самой комнаты. Спустя какое-то время здоровье ее поправилось… наконец она выздоровела. Но прошло совсем немного времени – и второй, еще более жестокий удар приковал ее к постели, и от этого приступа она, еще слабая, так и не смогла до конца оправиться. Затем болезни Ровены стали все более серьезными и все чаще повторяющимися вопреки познаниям и стараниям ее врачей. С усилением хронической болезни, которая уже овладела ею настолько, что не осталось доступных человеку способов справиться с ней, я не мог не замечать, как усиливаются ее раздражительность, вызванная столь банальной причиной, как страх. Она снова заговорила (теперь еще чаще и настойчивее) о звуках… о едва слышных звуках и о необычных движениях среди складок драпировки, пугающих ее.

Однажды ночью, в конце сентября, она настойчивее, чем обычно, пыталась привлечь мое внимание к этому печальному предмету. Она только пробудилась от неспокойного сна, и я с чувством тревоги и смутного страха наблюдал за переменами, происходящими на ее изможденном лице. Я сидел на одной из индийских оттоманок рядом с ее ложем. Она приподнялась и горячо заговорила тихим взволнованным шепотом о звуках, которые услышала, но я не слышал их, о движениях, которые она увидела, но я не заметил. За гобеленами гулял беспокойный ветер, и я решил показать ей (в чем, признаюсь, сам не был полностью уверен), что почти неслышное дыхание и едва заметные колебания фигур на стенах были всего лишь следствием обычного движения ветра. Но мертвенная бледность ее лица показала мне, что попытки мои окажутся напрасными. Похоже, она вот-вот лишится чувств, а рядом никого не было. Я вспомнил, где находился графин с легким вином, которое прописали ей врачи, и быстро направился за ним в другой конец комнаты. Но, как только на меня упали лучи светильника, два удивительных обстоятельства привлекли мое внимание. Я почувствовал, что какой-то осязаемый, хоть и невидимый объект беззвучно прошел мимо меня, и еще на золотом ковре в середине круга яркого света, отбрасываемого светильником, я увидел тень… легкую, неясную тень, наподобие ангельской… такую тень, должно быть, отбрасывает бесплотный дух. Но я был слишком возбужден непомерной дозой опиума и не придал этому значения; Ровене тоже ничего не сказал. Найдя вино, я пошел обратно и, до краев наполнив кубок, поднес его к устам больной. Однако к тому времени она уже почти пришла в себя, взяла кубок в руки, а я, не отводя от нее взора, опустился на оттоманку рядом. Тогда-то я совершенно отчетливо услышал мягкие шаги по ковру рядом с ложем. А затем, в тот миг, когда Ровена подносила вино к губам, я увидел (или мне это пригрезилось?), как в бокал, словно из ниоткуда, как будто бы в воздухе находился некий незримый источник, упали три-четыре большие искрящиеся рубиновые капли. Я это заметил, а Ровена – нет. Без колебаний она выпила вино, я же не стал говорить ей о том, что скорее всего было лишь порождением живого воображения, болезненно разгоряченного страхами больной, опиумом и поздним часом.

Однако я не могу вычеркнуть из сознания тот факт, что после тех рубиновых капель, здоровье моей супруги стало стремительно ухудшаться, и уже на третью ночь слуги леди Ровены готовили ее к кончине. На четвертую ночь я сидел один рядом с ее завернутым в саван телом в том самом фантастическом покое, в который она вступила моей супругой. Дикие видения, порождения опиума, витали передо мной призрачными тенями. Тревожным взором смотрел я на саркофаги в углах комнаты, всматривался в изменчивые фигуры на драпировке и на танец разноцветных языков пламени в лампе у себя над головой. Потом, когда я стал вспоминать обстоятельства той ночи, взгляд мой пал на место под светильником, где я видел неясные следы тени. Однако ее там уже не было, и, спокойно вздохнув, я устремил взор на бледную и застывшую фигуру на смертном ложе. И тут тысячи воспоминаний о Лигейе обрушились на меня… на сердце, точно бушующий потоп, снова нахлынула вся та неизмеримая скорбь, с которой смотрел я на нее, убранную так же. Ночь шла, а я, все еще преисполненный горьких мыслей о той единственной, истинно любимой, продолжал взирать на тело Ровены.

В полночь, может быть, раньше или позже, ибо я не обращал внимания на время, меня из задумчивости неожиданно вывел всхлип, негромкий и приглушенный, но совершенно явственный. Мне показалось, что донесся он с эбенового ложа… со смертного одра. Скованный суеверным страхом, я прислушался… Но звук не повторился. Я напряг зрение, пытаясь увидеть какое-нибудь движение трупа… Но он оставался неподвижен. И все же я не мог ошибиться. Каким бы тихим ни был этот звук, я его услышал, и моя душа пробудилась. Я упорно продолжал всматриваться в мертвое тело и вслушиваться в тишину. Немало прошло минут, прежде чем хоть что-то смогло пролить свет на эту тайну. Мало-помалу стало заметно, что очень легкий, едва различимый оттенок цвета проступил на щеках и тонких впалых жилках на веках. Застыв на месте от невероятного ужаса, я почувствовал, что сердце у меня остановилось, а члены мои отказываются мне повиноваться. И все же чувство долга взяло верх и вернуло мне самообладание. Я уже не сомневался, что мы поспешили с приготовлениями… что Ровена еще жива! Нужно было срочно что-то предпринять, но башня находилась далеко от той части аббатства, где жили слуги, и меня никто бы не услышал. У меня не было способа призвать их на помощь, не покидая надолго комнаты, а на это я не мог решиться. Поэтому я сам стал изо всех сил пытаться вернуть в тело дух, витавший поблизости. Но вскоре стало ясно, что она снова впала в прежнее состояние. Щеки и веки стали белее мрамора, губы вдвойне усохли и туго сжались в жуткой смертельной гримасе. Поверхность тела стала омерзительно липкой и холодной, мгновенно наступило обычное окоченение. Содрогаясь, я опустился на ложе, с которого был так стремительно поднят, и снова вернулся к страстным мыслям о Лигейе.

Так минул час, когда я (возможно ли это?) снова услышал тихий звук со стороны смертного одра. В бесконечном страхе я прислушался. Звук повторился – то был вздох. Бросившись к трупу, я узрел – совершенно ясно, – что губы его слегка затрепетали. Прошла минута, и они разомкнулись, обнажив яркую полоску жемчужных зубов. Удивление теперь боролось во мне с сильнейшим страхом, который до этого поглотил меня полностью. Я почувствовал, что в глазах у меня темнеет, разум начинает покидать меня, и лишь неимоверным усилием воли я заставил себя приняться за дело, которого требовало чувство долга. На сей раз слегка порозовели лоб, щеки и шея, ощутимое тепло разлилось по всему телу, даже почувствовалось слабое биение сердца. Ровена жила, и я с удвоенным усердием принялся бороться за ее жизнь. Я растирал и увлажнял ее виски и руки, делал все, что подсказывали опыт и немалая начитанность в медицине. Все попусту. Вдруг с лица ее сошла краска, биение сердца прекратилось, губы снова мертвенно искривились, и через миг все тело похолодело как лед, сделалось серовато-синим, совершенно окоченело, сморщилось и приобрело отвратительные особенности трупа, пролежавшего в могиле много дней.

И снова я стал грезить о Лигейе… И снова (как странно, что я дрожу, когда пишу об этом!) до моего слуха донесся тихий всхлип с эбенового ложа. Но к чему мне описывать все подробности невыразимых кошмаров той ночи? К чему тратить время на пересказ того, как раз за разом, почти до самого рассвета, повторялась эта отвратительная драма оживания… как с каждым новым возвратом признаков жизни смерть все сильнее и увереннее вступала в свои права… как каждая агония напоминала борьбу с невидимым врагом… и как за каждой схваткой происходила неподвластная моему разумению перемена внешнего облика трупа? Лучше я перейду к концу.

Бóльшая часть кошмарной ночи осталась позади, когда мертвая снова зашевелилась – теперь еще заметнее, чем до сих пор, хотя и восставала из разложения куда более страшного, нежели раньше. Я уже давно перестал бороться и неподвижно сидел на оттоманке – беспомощная жертва круговерти неистовых чувств, среди которых благоговейный трепет был, пожалуй, наименее жутким, наименее поглощающим. Труп, я повторяю, пошевелился, и на этот раз заметнее прежнего. Жизненные краски непривычно скоро появились на лице, члены утратили окоченение, и если бы веки не были сомкнуты, а погребальные одежды и покровы не придавали телу могильный вид, я бы мог решить, что Ровена и в самом деле окончательно сбросила с себя узы смерти. Но, если даже тогда эта мысль еще казалась невозможной, я уже не мог более в том сомневаться, когда, не раскрывая глаз, неверной походкой, едва переставляя ноги, словно во сне, то, что было уготовано для могилы, поднявшись с ложа, вышло на середину комнаты.

Я не дрожал… я не шевелился, ибо множество непередаваемых словами мыслей, связанных с выражением лица, осанкой и поведением фигуры, заполонило мой разум, парализовало меня… обратило в камень. Я не шевелился… но, не в силах оторвать взгляда, смотрел на видение. В мыслях моих царил полный хаос, кромешный ад. Ужели со смертного одра действительно восстала Ровена? Ровена ли это… светлокудрая голубоглазая леди Ровена Тревенион из Тремейна? Что, что может заставить меня усомниться в этом? Тугая повязка стягивала ее уста… Но не эти ли уста источали живое дыхание леди из Тремейна? А щеки – розы на них цвели так же ярко, как в юности – да, это в самом деле чистые щеки живой леди Ровены. А подбородок с той же ямочкой, такой же, как и во времена ее здоровья, неужели это не ее подбородок?.. Но что это? Могла ли она за время болезни стать выше? Что за неизъяснимое безумие внушило мне подобную мысль? Один шаг… и вот я уже у ее стоп! Почувствовав мое прикосновение, она отпрянула, стянула с головы распустившиеся белые погребальные покровы, и из-под них в зыбкий воздух комнаты хлынули пышные волны длинных и буйных локонов… И были они чернее воронова крыла! А потом глаза фигуры, стоящей предо мною, медленно раскрылись.

– Ужели? – вскричал я. – Ужели я ошибаюсь? Но нет! Ведь это, это огромные черные беспокойные глаза… той, что я потерял… моей любимой… госпожи… ГОСПОЖИ ЛИГЕЙИ.

Стук сердца

Да! Я нервничал… Я очень, очень нервный… Ужасно нервный… И тогда я нервничал, и сейчас нервничаю, но разве это значит, что я сумасшедший? Просто болезнь обострила мои чувства. Ведь не уничтожила же, не притупила. И более всего у меня обострился слух. Я слышал все, что творится на земле и на небе. И многое из того, что происходит в преисподней. Разве сумасшедший на это способен? Выслушайте меня и заметьте, каким здравым, каким спокойным будет мой рассказ.

Как эта мысль впервые пришла мне в голову, я не могу сказать, но, как только это случилось – все, она уже не покидала меня ни днем ни ночью. Никакой особой причины у меня не было. Никаких вспышек ярости. Я любил старика. Он меня никогда не обижал. Ничего плохого я от него не видел. Золото его мне было не нужно. Я думаю, это все его глаз! Да, глаз. Представьте глаз грифа: бледно-голубой, закрытый пленкой. Каждый раз, когда этот глаз смотрел на меня, у меня кровь стыла. И вот постепенно у меня и появилось желание лишить старика жизни и навсегда избавить себя от этого взгляда.

Я это вот к чему веду. Вы думаете, я сумасшедший. Но сумасшедшие-то не понимают, что творят. А видели бы вы меня! Видели бы вы, как я готовился, как все продумывал… С какой осторожностью действовал… С какой предусмотрительностью. О, а как я за работу взялся! Меня бы в жизни никто не заподозрил! Никогда еще я не был так добр к старику, как всю последнюю неделю до того, как убил его. И каждую ночь, около полуночи, я поворачивал ручку его двери и медленно открывал ее… Очень, очень аккуратно. Потом, когда она открывалась настолько, что могла пройти моя голова, я просовывал внутрь руку с фонарем, плотно закрытым, чтобы из него не просочился ни один лучик света, а потом просовывал голову. О, вы бы хохотали до упаду, если б видели, как медленно я это проделывал. Я просовывал ее осторожно, очень, очень осторожно, чтобы не побеспокоить сон старика. У меня час уходил только на то, чтобы полностью просунуть голову внутрь и увидеть его лежащим на кровати. Ха! Покажите мне сумасшедшего, у которого хватит ума на такое! А потом, когда голова моя оказывалась внутри полностью, я начинал медленно открывать фонарь. Осторожно-осторожно (петли у него поскрипывали) и открывал его ровно на столько, чтобы один, только один луч из него падал на этот грифов глаз. И это я проделывал семь длинных ночей подряд… Каждую ночь, ровно в полночь… Но глаз всегда оказывался закрытым, поэтому я не мог свершить то, зачем приходил туда, потому что ведь не сам старик выводил меня из себя, а его дьявольский глаз. И каждое утро, когда поднималось солнце, я как ни в чем не бывало входил в его комнату и начинал разговаривать с ним, причем без капли волнения или страха, называл его по имени (спокойненько так, даже с улыбочкой), спрашивал, как он провел ночь. Так что, будь этот старик хоть семи пядей во лбу, он бы и то не догадался, что каждую ночь, ровно в полночь, я прихожу и смотрю на него, пока он спит.

На восьмую ночь я открывал дверь даже осторожнее, чем обычно. Минутная стрелка на часах двигается быстрее, чем шевелилась моя рука. Никогда до той ночи я не представлял себе полностью, насколько велика моя сила… моя проницательность. Меня всего колотило от восторга. Я с трудом сдерживался! Вот ведь подумать: я открываю дверь в его комнату – медленно, понемногу, – а он даже и не догадывается ни о чем. Я даже чуть усмехнулся, и он, видно, услышал это – шевельнулся в кровати, будто вздрогнул. Думаете, я тут же отскочил и закрыл дверь? Нет. В комнате у него было темно, как в шахте (ставни-то были наглухо закрыты от воров), так что я знал, он не увидит, как я открываю дверь, поэтому продолжал медленно приоткрывать ее.

Я уже просунул голову и собирался открыть фонарь, но тут мой палец соскользнул с оловянного крепления. Старик тут же подскочил в кровати и крикнул: «Кто здесь?»

Я и тут не дрогнул, притаился, знай себе молчу. Целый час я так простоял, и ни один мускул у меня не дрогнул, но только я не слышал, чтобы он снова лег. Он продолжал сидеть в кровати и прислушиваться… Так, как и я до этого, каждую ночь прислушивался к тиканью часов на стене, отмеривающих час смерти.

А потом я услышал негромкий стон и понял, что это стон смертельного ужаса. Это не был стон боли или печали… О нет!.. То был тихий сдавленный звук, который вырывается из самой глубины души, скованной жутким страхом. Мне этот звук был знаком прекрасно. Сколько ночей, ровно в двенадцать, когда весь мир спит, он рвался из моей груди, своим жутким эхом сгущая мучившие меня страхи. Я хорошо знал этот звук, уж поверьте. Я знал, что старик чувствовал тогда, мне даже стало его немного жаль, хотя на душе у меня было необыкновенно радостно. Я знал, что он лежит там, не в силах сомкнуть глаз, с той самой секунды, когда вздрогнул, услышав первый слабый шум. И все это время страх его растет, пожирает его. Он пытается убедить себя, что бояться нечего, что это ему померещилось, но не может. Он говорил себе: «Это всего лишь ветер в дымоходе… Мышь по полу пробежала» или «Это просто сверчок застрекотал и умолк». О да, наверняка он пытался успокоить себя такими предположениями, да только ничего не помогало. Ничего не помогало, потому что Смерть уже подкралась к нему и окутала жертву своею тенью. Эта жуткая и неосязаемая тень и заставила его ощутить (хоть он ничего не видел и не слышал) присутствие в комнате моей головы.

Простояв достаточно долго и так и не услышав, чтобы он лег, я решил чуть-чуть, на самую малость, приоткрыть дверцу фонаря. И стал приоткрывать… Вы представить себе не можете, как осторожно и медленно я ее приоткрывал, пока наконец один тусклый, тоненький, как паутинка, луч света не выскользнул из щелки и не упал на хищный глаз.

Он был открыт. Распахнут. Во всю ширь. И, когда я это увидел, у меня внутри все прямо заклокотало от ярости. Я видел его совершенно отчетливо… этот бледно-голубой зрачок, закрытый мерзкой пленкой, от которой меня пробирало до мозга костей. Но кроме этого глаза, я не видел больше ничего, ни лица старика, ни его тела, потому что луч как будто специально упал прямиком на эту проклятую точку.

А дальше… Разве не говорил я вам, что то, что вы считаете безумством, – на самом деле всего лишь обостренное чувство? До моего слуха донесся тихий, глухой и частый звук – если часы завернуть в вату, они будут так тикать. Этот звук мне тоже был хорошо знаком. Это билось стариковское сердце. И оно только разожгло горевший во мне огонь, как барабанный бой распаляет храбрость солдат.

Но даже тогда я сдержался и не шелохнулся. Я почти не дышал. Фонарь у меня в руке даже не дрогнул. Я решил проверить, как долго я смогу не сводить луч с этого глаза. А адский стук сердца тем временем нарастал. Оно билось все быстрее и быстрее, с каждой секундой все громче и громче. Старик, должно быть, испытывал жуткий ужас. Я не шучу, сердце его колотилось все сильнее. Помните, я говорил, что нервный? Так и есть. А тогда глухой ночью, в адской тишине этого старого дома, слушая этот странный звук, я испытывал непреодолимый ужас. И все же еще несколько минут я сдерживался и стоял, точно окаменел. Но биение становилось громче, громче! Мне показалось, что его сердце сейчас лопнет. И тут меня будто осенило: этот адский звук услышат соседи! И час старика пробил! Громко крикнув, я раскрыл фонарь и прыгнул в комнату. Он вскрикнул раз… Всего один раз. Я мгновенно стащил его на пол и привалил тяжелой постелью. Поняв, что дело сделано, я радостно улыбнулся. Но еще долго сердце продолжало приглушенно биться. Но это уже не тревожило меня – за стеной этого не услышат. Наконец звук стих. Старик умер. Я стащил с него постель и осмотрел труп. Да, он был мертв, абсолютно. Я приложил руку к его груди, на сердце, и держал ее там несколько минут. Биения не было. Признаков жизни он не подавал. Его глаз больше не побеспокоит меня.

Если вы все еще думаете, что я – сумасшедший, я опишу вам, как мудро я избавился от тела, и вы перестанете так думать. Близилось утро, поэтому я работал быстро, но тихо. Во-первых, я расчленил труп. Отрезал голову, руки и ноги.

Затем прямо в той комнате снял три половицы и сложил все аккуратненько в нишу. После этого уложил доски обратно, да сделал все так тщательно, так точно, что ни один человеческий глаз (даже его!) ничего не заметил бы. И смывать было нечего – нигде ни единого пятнышка не осталось. Ни от крови, ни от чего. Уж я за этим проследил! Все ушло в ванну. Ха-ха!

Я покончил со всем в четыре утра, но на улице было еще совсем темно, не светлее, чем в полночь. Как только прозвонил колокол, в уличную дверь постучали. Я пошел открывать с легким сердцем – чего мне теперь бояться? На пороге стояли трое, они вежливо представились, сообщив, что из полиции. Ночью кто-то из соседей услышал какой-то вскрик и заподозрил неладное. Об этом сообщили в полицейский участок, и их (офицеров) направили осмотреть дом.

Я улыбнулся – бояться-то мне было нечего! – и пригласил войти. Про крик я сказал, что это я сам вскрикнул во сне. Старик, упомянул я мимоходом, уехал за город. Я провел своих гостей по всему дому. Говорю: пожалуйста, обыскивайте, ищите где хотите. Потом и в его комнату их завел. Показал им его богатства, вот, мол, они, целехонькие, никто к ним и пальцем не прикасается. Я до того был уверен в себе, что даже притащил в комнату пару стульев и предложил им посидеть, отдохнуть, а самого такое торжество охватило, что свой стул я поставил прямехонько над тем самым местом, где лежал труп.

Офицеры были удовлетворены. Мое поведение убедило их: держался-то я совершенно непринужденно и расслабленно. Они сели и давай болтать о всяких пустяках, о том о сём, о работе, я, знай себе, сижу, поддакиваю с улыбочкой. Но вскоре чувствую: начинаю бледнеть. Мне захотелось, чтобы они ушли. Голова даже разболелась, и в ушах звенеть начало. А они все сидят себе и разговаривают. Звон в ушах стал сильнее… Не прекращался ни на секунду, только явственнее становился… Тогда я и сам стал больше говорить, чтобы избавиться от этого чувства… Но оно не уходило и делалось только отчетливее, а потом наконец меня осенило, что это вовсе не в ушах у меня звенит.

Наверняка я тогда очень побледнел. Теперь я уже говорил вовсе без умолку да еще и очень громко. Но этот звук все усиливался… Что я мог поделать? Глухой быстрый звук, как часы, завернутые в вату. Я уже начал задыхаться, а офицеры его будто и не слышали. Я заговорил еще быстрее, уже захлебывался словами, но звук все нарастал. Я вскочил, уже чуть ли не криком кричу, руками размахиваю, а звук все громче и громче. Что же они не уходят? Я стал расхаживать по комнате, но они как будто и не собирались уходить, и это меня бесило… А звук все нарастал. О Боже, что мне было делать? Я метался по комнате, я клокотал от бешенства, я ругался! Я схватил свой стул и громыхнул им об пол, но тот звук заглушал уже все остальные и продолжал усиливаться. Становился громче – громче – громче! А полицейские все болтают как ни в чем не бывало, улыбаются. Неужели они не слышат? Господь всемогущий! Нет! Нет! Они слышат!.. Они подозревают!.. Они потешаются надо мной и моим ужасом!.. Так я думал тогда и сейчас так же думаю. Я уже был согласен на все, лишь бы избавиться от этой агонии! Все что угодно, лишь бы не слышать эти насмешки! Я больше не мог видеть эти притворные улыбки! Я почувствовал, что если сейчас не закричу – я умру! И снова этот звук! Да! Да! Еще громче! Громче! Громче! Громче!

– Изверги! – завопил я. – Хватит притворяться! Я признаюсь!.. Это я! Я! Срывайте доски!.. Здесь, здесь!.. Это бьется его жуткое сердце!

Уильям Уильсон

Что тут сказать? Что скажет совесть, Зловещий призрак на моем пути?

Чемберлен «Фаронида»[93]

Позвольте мне называть себя Уильямом Уильсоном. Чистая страница, лежащая предо мною, не заслуживает того, чтобы осквернять ее подлинным моим именем. Оно слишком часто становилось объектом презрения – страха – отвращения ко всему моему роду. Не во все ли уголки земли разнесли молву о его небывалой дурной славе яростные ветры негодования? О, изгой среди вовеки изгнанных! Ты ли не мертв вовек для юдолей земных? Для почестей, для цветов, для светлых устремлений? И туча, громоносная, беспросветная и неохватная, не висит ли извечно меж чаяниями твоими и вратами небесными?

Я не стану – если б и мог – здесь и сейчас излагать историю моих последних лет невыразимых страданий или моего преступления, которому нет прощения. На пору эту, мои поздние годы, пришлось нежданное проявление порочности, низости, описать истоки которых – моя задача. Падение человека обычно происходит не сразу, постепенно. Моя же добродетель слетела с меня одним порывом, спала, точно сброшенный плащ. От обычной, ничем не примечательной порочности я одним гигантским шагом перешел к скверне более чудовищной, чем гнусности Элагабала[94]. Какой рок… какое событие из всех привело меня к этому, неясно мне и сейчас.

Смерть приближается, и ее тень уже начала успокаивать мою душу. Влача свой путь сквозь сумрачную долину, я жажду сострадания – чуть не сказал «жалости» – других людей. Я бы охотно убедил их, что стал до определенной степени рабом обстоятельств, не подвластных человеческой воле. Мне бы хотелось, чтобы они попытались отыскать в моем рассказе, среди многочисленных ошибок хоть маленький оазис неизбежности. Они бы не смогли не признать, что, хотя искушение не столь давнее и было действительно огромным, по крайней мере, еще ни на чью долю не выпадало испытания столь тягостного… и уж точно ни один человек еще не переживал подобного падения. И не значит ли это, что никто еще не страдал так тяжко? Возможно ли, что я жил во сне? И умираю жертвой ужаса и загадки безумнейшего из подлунных видений?

Я – из рода, который во все времена славился своим воображением и легко возбудимым нравом, и в младенчестве я подтвердил, что в полной мере унаследовал фамильные качества. С годами они развивались во мне все сильнее, что по многим причинам породило сильную тревогу у моих друзей и в немалой степени навредило мне самому. Я был своевольным, стал рабом собственных безумных капризов и жертвой необузданных страстей.

Недалекие и отягощенные нашими общими родовыми слабостями, родители ничего не могли поделать с моими недобрыми наклонностями. Их слабые и неумелые попытки закончились полным провалом и, разумеется, моим триумфом. С той поры в домашних делах мой голос стал решающим, и в возрасте, когда многие дети еще ходят на помочах, мне было дозволено действовать по собственному разумению и вести себя соответственно.

Мои самые ранние воспоминания о школьной жизни связаны с большим нелепым домом елизаветинских времен в сонной английской деревушке, где росло очень много огромных корявых деревьев, все дома были ужасно старыми. Вообще-то, этот освященный веками старинный городок был тихим, умиротворяющим местом. И сейчас я вижу перед собой его прохладные тенистые улочки, вдыхаю аромат его бесчисленных аллей и снова содрогаюсь от неясного волнения, неизменно охватывавшего меня, когда я слышал гулкие низкие звуки церковного колокола, который каждый час оглашал неожиданным глухим звоном ленивую неподвижность вечного полумрака древней резной готической колокольни.

Сейчас для меня, пожалуй, нет большего удовольствия, чем вспоминать школу и подробности той жизни. Погрязшему в пучине страданий – увы, неподдельных! – мне простится желание обрести облегчение, хоть бы небольшое и мимолетное, в описании нескольких не связанных между собой подробностей. Банальные и даже смешные, для меня эти мелочи особенно важны потому, что связаны с тем временем и тем местом, когда и где я получил первое неясное предостережение о грядущих превратностях судьбы. Так позвольте же мне вспомнить.

Школа, как я уже говорил, размещалась в старом здании неправильной формы. Большой школьный двор окружала высокая сплошная кирпичная стена с вделанным в цемент битым стеклом наверху. Этот, похожий на тюремный, бастион очерчивал границы наших владений. То, что находилось за ним, мы видели лишь три раза в неделю: один раз в субботу утром, когда нам позволяли погулять строем по близлежащим полям под присмотром двух сопровождающих, и дважды в воскресенье, когда нас так же проводили на утреннюю и вечернюю службы в единственную деревенскую церковь. Пастором в этой церкви был директор нашей школы. С каким удивлением и смущением, бывало, рассматривал я его с нашей дальней скамьи на галерее, когда он, торжественно и медленно восходил на кафедру! Величественная фигура с лицом столь спокойным и милостивым, в гладком облачении, развевающемся столь торжественно, в парике, напудренном столь тщательно, такой строгий, такой большой… Неужели это был тот же самый человек в неопрятном костюме, который совсем недавно с таким грозным видом, с ферулой[95] в руках вершил драконовские законы нашего пансиона? Что за гигантский парадокс, слишком чудовищный, чтобы его постигнуть!

Из угла массивной стены хмурились еще более массивные ворота, оббитые большими железными гвоздями и увенчанные торчащими железными шипами. Какой благоговейный ужас внушали они! Они никогда не открывались, кроме трех случаев, о которых я уже говорил. В каждом скрипе их огромных петель нам слышались мириады загадок, каждый раз этот звук становился поводом для какого-нибудь серьезного замечания или еще более серьезной мысли.

Обширный школьный двор имел неправильную форму, и в нем можно было отыскать множество укромных мест и тихих уголков. Три-четыре самых больших из них образовывали площадку для игр. Она была посыпана гладким мелким гравием, и я прекрасно помню, что там не было ни деревьев, ни скамеек, ни чего-либо подобного. Конечно же, располагалась она за домом. А перед домом находился небольшой parterre[96], усаженный самшитом и другими кустами, но на это священное место мы попадали лишь в самых торжественных случаях: в первый день прибытия в школу или покидая ее окончательно, или, быть может, когда кто-то из родителей или друзей приезжал за нами, и мы с радостью отправлялись домой на рождественские или летние каникулы.

Но само училище!.. Каким необычным было это древнее здание! Мне оно казалось настоящим заколдованным замком. Его путаным лестницам, бесконечным переходам и невообразимым подразделениям не было числа. Никогда нельзя было с уверенностью сказать, на каком из его двух этажей ты сейчас находишься. Из каждого помещения уходило либо вверх, либо вниз не меньше трех-четырех лестниц. И расходились они таким бесчисленным, невообразимым количеством боковых ответвлений, что наше представление об общем строении здания мало чем отличалось от представления о бесконечности. За все пять лет пребывания в школе я так и не смог до конца понять, в какой именно отдаленной части здания находился маленький дортуар, отведенный мне и еще двум десяткам учеников.

Классная комната была самым большим помещением в здании… а тогда мне казалось, что и во всем мире. Она была вытянутой, узкой, со стрельчатыми готическими окнами и низким, давящим дубовым потолком. В самом далеком и страшном углу находилось квадратное отгороженное место футов восьми-десяти в ширину – sanctum[97] директора школы, досточтимого доктора Брэнсби, где он проводил рабочие часы. Это было массивное сооружение с тяжелой дверью, и каждый из нас предпочел бы добровольно умереть от peine forte et dure[98], чем открыть эту грозную дверь, даже в отсутствие «Dominie»[99]. В других углах располагались два похожих помещения, на которые мы взирали с гораздо меньшим почтением, но тоже с большим страхом. В одном находился кабинет «классика», а в другом – «англичанина и математика». Сама классная комната представляла собой настоящий лабиринт из бесконечного числа стоящих в беспорядке скамей и парт, черных, ветхих, заваленных замусоленными книгами и до того испещренных инициалами, именами, фантастическими фигурами и прочими пробами ножа, что то немногое от первоначальной формы давно минувших дней утратилось полностью. В одном конце комнаты стояла большущая бадья с водой, в другом – громадные часы.

За толстыми стенами сего высокого училища и проводил я (откровенно говоря, не находя это ни утомительным, ни неприятным) третье пятилетие моей жизни. Пытливый детский ум не нуждается в событиях внешнего мира, чтобы чем-то себя занять, и тягостное однообразие школьной жизни вызывало во мне переживания куда более напряженные, чем в раннем детстве роскошь, а в зрелом возрасте – беззаконие. Впрочем, даже первые этапы моего умственного становления содержали немало необычного, даже outre[100]. Люди редко сохраняют в памяти до зрелых лет в сколько-нибудь четкой форме события раннего детства. Все словно покрыто серой тенью… бледные и обрывочные образы… смутные воспоминания о редких удовольствиях и мучительных страданиях. У меня не так. В детстве я по силе своих чувств мог сравниться со взрослым человеком, и поныне все сохранилось в моей памяти так четко, как надписи на карфагенских медалях.

На самом деле, как это понимают в действительности, очень мало было достойного того, чтобы сохраниться в памяти! Утреннее пробуждение, ежевечерний сигнал ко сну, зубрежка, ответы на уроках; короткие прогулки; шум и ссоры, забавы, каверзы на площадке для игр – все это, благодаря волшебству фантазии, наполнялось морем ощущений, превращалось в целую вселенную разнообразных чувств, переживаний и искреннего, волнующего душу восторга. «Oh, le bon temps, quo се siécle de fer!»[101]

Так горячность, несдержанность и властность моего характера очень скоро выделили меня среди однокашников и постепенно возвысили над всеми, кто был ненамного старше меня… Над всеми, с одним исключением. Исключением этим был ученик, который, не являясь моим родственником, имел те же имя и фамилию, как и я, что само по себе не так уж удивительно, поскольку, несмотря на свое знатное происхождение, я носил одну из тех простых фамилий, которые с незапамятных времен стали достоянием черни. В начале рассказа я назвал себя Уильямом Уильсоном, вымышленным именем, не столь уж не похожим на истинное. Мой тезка, один из «нашей компании» по-школьному, кто осмеливался тягаться со мной в классе на уроках и на игровой площадке во время шумных перепалок, отказывался соглашаться с моими убеждениями и подчиняться мне, да и вообще признавать мой авторитет в любом из его проявлений. Если в мире существует высший и безоговорочный деспотизм, то это отроческий деспотизм сильной личности над менее энергичными и слабохарактерными товарищами.

Бунтарство Уильсона очень досаждало мне, тем более что, невзирая на все напускное ухарство, с которым я на людях относился к нему и к его притязаниям, я побаивался его. Я не мог отделаться от мысли, что то равенство со мной, которого он с такой легкостью добился, в действительности свидетельствовало о его превосходстве, поскольку за то, чтобы не быть превзойденным, мне постоянно приходилось бороться. И все же это превосходство – даже равенство – замечал лишь я. Наши товарищи вследствие какой-то загадочной слепоты, похоже, даже не подозревали о нем. Его противостояние, отпор и, более всего, его дерзкое и упрямое стремление помешать мне замечал только я. Казалось, он был в равной степени лишен как честолюбия, так и несдержанности кипучего разума, которые помогали мне выделяться среди остальных. Могло показаться, что причиной, толкавшей его на это соперничество, является лишь каприз, желание помешать мне, поразить или унизить меня, хотя, бывало, когда он перечил мне, пытался меня задеть, я замечал с чувством удивления, стыда и раздражения, что к этому примешивалась некая неуместная и уж точно неприятная для меня мягкость. Я полагал, что такое своеобразное поведение обусловлено редким высокомерием, принявшим форму покровительства и заступничества.

Возможно, эта черта в поведении Уильсона, наши одинаковые фамилии, случайное поступление в школу в один и тот же день, – все это дало основание старшеклассникам считать нас братьями. В школе старшие редко серьезно интересуются делами младших. Как я уже упоминал или должен был упомянуть, Уильсон не имел даже отдаленного родства с моей семьей. Но, будь мы братьями, мы были бы близнецами, поскольку, покинув стены заведения доктора Брэнсби, я ненароком узнал, что мой тезка родился тринадцатого января 1813 года (поразительное совпадение!), поскольку именно в этот день появился на свет и я.

Может показаться странным, что при всем беспокойстве из-за постоянного соперничества и несносного духа противоречия Уильсона я не мог заставить себя возненавидеть его по-настоящему. Да, не проходило и дня, чтобы мы не поссорились, но ссоры эти неизменно закачивались тем, что, публично уступая мне пальму первенства, противник мой каким-то непостижимым образом заставлял меня чувствовать, что на самом деле заслуживает ее он. И все же, благодаря моей гордости и его чувству собственного достоинства, мы с ним не переставали «знаться», хотя исключительное сходство наших характеров, возможно, не позволяло перерасти в дружбу. Право же, трудно определить, даже описать те чувства, которые я к нему испытывал. Они складывались в некую пеструю и неоднородную смесь: немного раздражительной неприязни (которая еще не переросла в ненависть), немного почтения, чуть больше уважения, невесть сколько страха и целая пропасть тревожного любопытства. Психологу излишне говорить, что мы с Уильсоном были неразлучны.

Вне всякого сомнения, именно ненормальность наших отношений превращала все мои нападки на него (а их было немало, как явных, так и скрытых) скорее в некое подобие подтрунивания или розыгрыша (которые ранили, но все же воспринимались как обычные шутки), чем в настоящую враждебность. Однако далеко не все, даже самые остроумные мои планы на этом поприще увенчивались успехом, поскольку натура моего тезки отличалась той сдержанностью, которая, позволяла ему наслаждаться собственными шутками, оставаясь совершенно неуязвимым для моих. Я сумел отыскать у него лишь одну ахиллесову пяту (некоторую особенность, вызванную, возможно, врожденным недугом), но поразить ее мог, пожалуй, только такой ограниченный в выборе противник, как я. У моего соперника были ослаблены органы речи, что не позволяло ему разговаривать громче еле слышного шепота. Этим сомнительным преимуществом, которое давал мне этот его изъян, я и пользовался.

Уильсон находил множество способов поквитаться со мной. И один из них вызывал у меня особенное беспокойство. Как он догадался, что столь незначительная вещь так сильно досаждает мне – вопрос, ответа на который мне не найти никогда, но, однажды узнав об этом, он при каждом удобном случае стремился уколоть меня побольнее. Дело в том, что я всегда питал отвращение к своей неблагородной фамилии и своему столь распространенному, если не сказать плебейскому praenomen[102]. Это для ушей моих было ядом, и когда в день моего приезда в училище туда приехал второй Уильям Уильсон, я сразу невзлюбил его за то, что у него такое же имя, которое начал вдвойне ненавидеть за то, что его носит кто-то еще, из-за кого мне придется слышать его в два раза чаще, кто постоянно будет находиться рядом со мной и чьи поступки в повседневной рутине школьной жизни будут наверняка путать с моими.

Так мое недовольство, возникнув однажды, стало набирать силу с каждым происшествием или обстоятельством, которое хоть как-то указывало на сходство, внутреннее или внешнее, между моим соперником и мною. Тогда я еще не знал, что у нас совпадал и возраст, но видел, что мы с ним одного роста, поразительно похожи друг на друга фигурами и чертами лица. К тому же меня ужасно раздражало то, что среди старшеклассников прошел слух, якобы мы родственники. Короче говоря, ничто не могло причинить мне большего беспокойства (хоть я и делал все, чтобы никто о нем не узнал), чем любое замечание о сходстве наших мыслей, наружности или положения. Но на самом деле, у меня не было никаких причин полагать, что наше сходство стало предметом обсуждения или вообще замечено кем-то из учеников. То, что он видел его во всей полноте проявлений, и это трогало его так же, как меня, не вызывает сомнений, но то, что он оказался так изобретателен на разного рода колкости и насмешки в мой адрес, как я уже говорил, можно объяснить исключительно его недюжинной проницательностью.

Задавшись целью подражать мне во всем, и в речах, и в поступках, он добился в этом совершенства. Одеваться, как я, выработать мою походку и манеру держаться ему не составило труда; несмотря на его болезнь, он научился подражать даже моему голосу. Его силу и громкость он, разумеется, и не пытался воспроизвести, но интонации были неотличимы. Его странный шепот звучал моим эхом.

Как изводил меня этот совершеннейший портрет (неправильно было бы назвать это карикатурой), я даже не смогу описать. Утешало меня только одно: эту подделку замечал лишь я один, и мне приходилось мириться только с многозначительными и непонятными для меня насмешливыми улыбками моего тезки. Добившись своего, вонзив в очередной раз жало мне в душу, он как будто удовлетворялся этим и был совершенно равнодушен к той славе среди однокашников, которую могли принести ему эти остроумные проделки. Почему никто в школе не замечал его коварства, не осознавал его действий и не разделял с ним радости, много беспокойных месяцев оставалось для меня неразрешимой загадкой. Возможно, то, что он проделывал все это постепенно, позволяло многого не замечать, или же (что вероятнее) своей безопасностью я был обязан его мастерству, когда пренебрегают буквой (которую только и замечает недалекий зритель), полностью передавая дух оригинала, что замечал только я и что досаждало только мне.

Я уже не раз упоминал о его отвратительном покровительственном обхождении со мной и о том, как навязчиво вмешивался он в мои дела. Это вмешательство часто выглядело как оскорбительный совет, но не высказанный в открытую, а намеком. Я воспринимал это с отвращением, которое возрастало по мере моего взросления. Все же сейчас, думая о тех далеких днях, я не могу припомнить, чтобы советы моего соперника когда-либо оказывались ошибочными или недальновидными, как часто случается в столь раннем возрасте; что если не житейская мудрость и целостность натуры, то, по меньшей мере, его моральные качества были гораздо выше моих; наконец, что сегодня я бы мог быть лучше и счастливее, если бы не так часто отказывался прислушиваться к рекомендациям, которые он нашептывал мне своим тихим, ненавистным мне тогда голосом.

В действительности же, под его неприятным мне надзором я со временем сделался ужасно упрям, и с каждым днем все более и более открыто противостоял тому, что полагал его невыносимой заносчивостью. Я уже упоминал, что в первые наши школьные годы мои чувства к нему могли легко перерасти в дружбу, но в последнее время, когда его навязчивость, несомненно, до некоторой степени сделалась спокойнее, мое отношение к нему почти в той же мере превратилось в настоящую ненависть. И однажды он, мне кажется, увидел это, после чего стал избегать или делать вид, что избегает меня.

Если память мне не изменяет, случилось это примерно в то время, когда после очередной потасовки, в которой ему досталось больше обычного, и он стал вести себя с откровенностью, весьма не характерной для него, я вдруг заметил (или вообразил, что заметил) в его словах, выражении лица и во всем облике нечто такое, что сперва поразило, а после заинтересовало меня, пробудив в моей памяти туманные видения из моего самого раннего детства… Бессвязные, смутные и беспорядочные воспоминания из той поры, когда сама память еще не родилась. Чувство, которое овладело мною, я лучше всего передам, если скажу, что не мог тогда отделаться от впечатления, будто уже был знаком со стоявшим напротив меня существом когда-то очень-очень давно, в какой-то бесконечно далекий момент прошлого. Впрочем, ощущение это не было долгим, и я упоминаю о нем сейчас исключительно ради того, чтобы указать день, когда я в последний раз разговаривал со своим удивительным тезкой.

В громадном старом доме с бесчисленными помещениями было несколько больших смежных комнат, в которых спало большинство воспитанников. Кроме того, в нем было и множество всевозможных каморок и маленьких укромных уголков (они имеются в каждом здании подобной причудливой планировки), и эти клеточки находчивый и экономный доктор Брэнсби также приспособил под спальни, хотя изначально они были всего лишь чуланами, вмещающими не более одного человека. Одну из таких комнаток и занимал Уильсон.

Однажды ночью – случилось это ближе к концу моего пятого года пребывания в пансионе и сразу после упомянутой ссоры, – убедившись, что все уже заснули, я поднялся, вышел из дортуара и с лампой в руке, стараясь ступать как можно тише, направился через лабиринт узких запутанных коридоров и переходов к спальне своего противника. Уже давно я вынашивал план новой злой шутки и надеялся, что на этот раз мне повезет. Теперь же я вознамерился привести в действие свой замысел и дать ему почувствовать всю полноту переполнявшей меня злобы. Дойдя до его каморки, я беззвучно вошел, оставив лампу снаружи и предварительно задвинув на ней заслонку. Сделал шаг, прислушиваясь к его безмятежному дыханию. Удостоверившись, что он спит, я вышел и вернулся уже с открытой лампой. Его кровать скрывал плотный полог, который я, следуя своему плану, осторожно отодвинул. Яркие лучи озарили спящего, и мой взор в тот же миг упал на его лицо. Я всмотрелся… и оцепенел, все мои чувства в одно мгновение будто сковало льдом. Грудь стала судорожно вздыматься, колени задрожали, меня охватил беспричинный и в то же время невыносимый ужас. Задыхаясь, я опустил лампу ниже и приблизил к его лицу. Это ли… Это ли черты Уильяма Уильсона? Я видел, что это он, но меня затрясло словно в лихорадке, поскольку вдруг мне померещилось, что это не его лицо. Что в нем могло так смутить меня? В голове закружились мириады бессвязных мыслей. Не так он выглядел… совершенно, определенно не так выглядел он в часы оживленного бодрствования. То же имя! Те же очертания! Тот же день поступления в училище! А потом это настойчивое и бессмысленное подражание моей походке, моему голосу, моим привычкам и поведению! Возможно ли, чтобы то, что я видел пред собою, было лишь следствием постоянства этого насмешливого передразнивания? Способен ли человек на такое? Пораженный ужасом, дрожа всем телом, я потушил лампу, молча вышел из каморки и тотчас покинул стены старой школы, чтобы никогда в нее не вернуться.

Спустя несколько месяцев, проведенных дома в праздности, я поступил в Итон. Недолгого перерыва хватило, чтобы ослабить мои воспоминания о событиях, происшедших в заведении доктора Брэнсби, или же, по меньшей мере, заметно изменить прежние чувства. Истины и тяжелых переживаний, вызванных ими, более не существовало. Я даже начал подвергать сомнению достоверность собственных чувств, и теперь редко вспоминал обо всем этом, чтобы не задумываться о безбрежности человеческого легковерия и не улыбаться при мысли, насколько безудержным воображением наградили меня предки. Подобного рода скептицизм не мог преуменьшить и тот образ жизни, который я вел в Итоне. Водоворот бездумного разгула, куда я стремительно и опрометчиво окунулся, вымыл из моей памяти все, кроме искрящейся пены последних часов, мгновенно засосал все важные или серьезные воспоминания, оставив в памяти лишь самые незначительные образы из моего прошлого существования.

Но я не хочу здесь живописать мое жалкое падение в пучину разврата, который, бросая вызов закону, сумел обмануть бдительность сего института. Три года беспутства прошли, не принеся никакой пользы, но привили привычку к самым отвратительным порокам и неожиданно стремительно развили тело. Однажды, после недели безудержного буйного кутежа, я пригласил к себе на тайную пирушку небольшую компанию самых беспутных студентов. Встретились мы поздно вечером, поскольку собирались бражничать до утра. Вино текло рекой, и в прочих, возможно, более опасных искушениях, недостатка тоже не было, так что серый рассвет уже забрезжил на востоке, когда сумасбродства наши достигли своего апогея. Разгоряченный до безумия картами и вином, я собирался предложить очередной более чем пошлый тост, как вдруг дверь в комнату резко, но не широко, открылась, и послышался взволнованный голос слуги, который, не заходя внутрь, сообщил, что кто-то настаивает на немедленной встрече со мной и просит меня выйти для разговора в коридор.

Я был до того возбужден вином, что неожиданный визит меня больше развеселил, чем удивил. Сразу же, шатаясь, я направился к двери и через несколько шагов оказался в вестибюле. В этом низком, небольшом помещении не было лампы, и тогда его не освещало ничто, кроме тусклых лучей хмурого рассвета, проникавших через полукруглое окно. Едва переступив порог, я заметил фигуру молодого человека примерно одного со мной роста, облаченного в белый утренний кашемировый сюртук, сшитый по последней моде, и очень похожий на мой. Неяркого света мне хватило, чтобы увидеть это, но лица я рассмотреть не мог. Когда я вошел, он устремился мне навстречу и, нетерпеливым жестом схватив меня за руку, прошептал мне на ухо два слова: «Уильям Уильсон!»

Я тут же отрезвел. Что-то в манере держаться, в том, как нервно подергивался палец незнакомца, который он держал передо мной на свету, наполнило меня безграничным удивлением, но не это заставило меня оторопеть. То, с каким торжественно-серьезным выражением промолвил эти слова странный, низкий, глухой голос, а еще больше характер, тон, сама интонация этих нескольких простых и знакомых, но произнесенных шепотом слогов, пробудили во мне тысячи беспокойных воспоминаний о давно минувших днях и словно пронзили мою душу разрядом гальванической батареи. Прежде чем я опомнился, он ушел.

Хотя этот случай и произвел очень сильное впечатление на мое расстроенное воображение, оно было столь же мимолетным, сколь и ярким. Несколько недель я пытался что-либо разузнать и всецело отдавался нездоровым размышлениям. Я не пытался убедить себя, что не догадывался, кем мог быть тот странный человек, который столь настойчиво продолжал вторгаться в мои дела и исподволь допекать меня своими непрошеными советами. Но кем был этот Уильсон? Что он за человек? Откуда взялся и какие цели преследовал? Ни на один из этих вопросов у меня не было ответа. Единственное, что мне удалось выяснить, это то, что какое-то неожиданное семейное обстоятельство стало причиной, по которой он покинул школу доктора Брэнсби в тот же день, когда оттуда сбежал я. Но на недолгое время я перестал думать об этом, когда меня всецело заняла подготовка к переезду в Оксфорд. Туда я вскоре и направился. Безмерное тщеславие моих родителей обеспечило меня не только всем необходимым, но и ежегодным доходом, достаточным, чтобы я мог продолжать жить в ставшей столь дорогой моему сердцу роскоши… и соперничать в мотовстве с самыми разнузданными наследниками богатейших домов Великобритании.

Воодушевленный открывшимися возможностями, я принялся грешить с удвоенным усердием, и, игнорируя все правила благопристойности, предался самому безобразному кутежу. Однако было бы неразумно подробно описывать все мои выходки. Достаточно сказать, что среди транжир я в мотовстве переиродил самого Ирода[103] и что, если дать названия всем изобретенным мною видам безумств, это значительно расширит и без того немалый список пороков, которые тогда были привычными для самого порочного университета Европы.

В это верится с трудом, но тогда я презрел всякую пристойность настолько, что свел знакомство с самыми прожженными карточными шулерами и, полностью овладев их грязными приемами, стал промышлять этим, чтобы преумножить свои и без того огромные доходы за счет своих же товарищей – доверчивых студентов. Да, это правда. И сама чудовищность этого преступления против всего человеческого и благородного стала, несомненно, главной, если не единственной причиной, по которой оно осталось безнаказанным. Ведь любой из моих самых распутных приятелей скорее усомнился бы в собственных чувствах, чем заподозрил бы в таком веселого, честного, щедрого Уильяма Уильсона, благороднейшего во всем Оксфорде, того, чьи грешки (по словам его прихлебателей) – не более чем грехи молодости и следствие необузданной веселости; чьи ошибки – лишь неподражаемая прихоть; чьи самые ужасные пороки – просто беззаботное, разудалое сумасбродство.

Два года я успешно промышлял подобным образом, когда в университет поступил молодой аристократ-парвеню по фамилии Гленденнинг, по слухам, богатый, как Ирод Аттик[104], и получивший так же легко свое богатство. Вскоре я выяснил, что умом он не блещет, и, разумеется, наметил его себе в жертвы. Я часто приглашал его поиграть и, по всем правилам шулерского искусства, позволял ему выигрывать значительные суммы, чтобы заманить в приготовленную мной западню. Наконец, посчитав, что настало время довести план до конца, я встретился с ним (не сомневаясь, что встреча эта будет последней и решающей) у нашего общего знакомого мистера Престона (тоже студента), который, справедливости ради, нужно отметить, абсолютно ни в чем меня не подозревал. Я позаботился и о том, чтобы мы были не одни – собрал еще человек восемь-десять – и исхитрился сделать так, чтобы предложение сыграть в карты прозвучало как будто случайно и, более того, исходило от самого намеченного на роль жертвы. Чтобы не распространятся на эту мерзкую тему, скажу лишь, что не погнушался самыми подлыми приемами, к которым настолько часто прибегают в подобных случаях, что остается только недоумевать, откуда берутся еще такие простофили, которые покупаются на подобные уловки.

Игра затянулась до глубокой ночи, и под конец я сделал так, чтобы Гленденнинг остался моим единственным противником. Играли мы в мое любимое экарте. Остальная компания, заинтересовавшись нашей игрой, бросила свои занятия и сгрудилась вокруг нас. Парвеню не без моей незаметной помощи еще в начале вечера довольно много выпил, и этим до некоторой степени объяснялось, почему теперь он заметно нервничал, когда мешал карты, сдавал или играл. Уже очень скоро он задолжал мне приличную сумму, когда после большого глотка портвейна сделал то, чего я так хладнокровно дожидался: предложил удвоить и без того громадные ставки. С мастерски разыгранной неохотой и только после того, как мой отказ заставил его выйти из себя (что дало мне повод изобразить некое подобие задетого самолюбия), я наконец согласился. Результат, разумеется, был один: жертва угодила в ловушку. Не прошло и часа, как он учетверил свой долг. Яркий румянец, вызванный вином, постепенно сходил с его лица, но я поразился, заметив, как жутко он побледнел. Меня это действительно удивило, ведь все, кого я расспрашивал о Гленденнинге, уверяли меня, что он сказочно богат, и суммы, которые он пока проиграл, хоть и были большими, не могли, как я полагал, слишком уж раздосадовать его и уж тем более стать причиной такого волнения. Сначала я подумал, что бледность его вызвана выпитым вином. И, движимый скорее желанием сохранить достоинство в глазах своих товарищей, чем каким-либо иным, более бескорыстным побуждением, я уже собирался прекратить игру, когда некоторые замечания окружающих и восклицание самого Гленденнинга, свидетельствующее о его полном отчаянии, недвусмысленно подсказали, что я стал причиной его полного разорения, да еще при обстоятельствах, которые, сделав его предметом всеобщего сочувствия, могли бы уберечь его от посягательств и самогó лукавого.

Трудно сказать, как я должен был поступить. Жалкое положение моей жертвы повергло всех в смущение. На несколько мгновений в комнате стало совершенно тихо, и я буквально почувствовал, что на меня устремились многочисленные горящие презрением и укоризной взгляды менее развращенных из нашей компании. Признаюсь даже, что на какой-то краткий миг невыносимая тяжесть упала с моих плеч, когда произошло нечто неожиданное и удивительное. Большая, тяжелая створчатая входная дверь вдруг распахнулась во всю ширь, да так стремительно, что во всей комнате будто по волшебству погасли свечи. Прежде чем погаснуть, их огоньки дрогнули, и этого света нам хватило, чтобы даже не увидеть, ощутить появление в комнате незнакомца примерно моего роста, плотно закутанного в плащ. Затем стало совершенно темно и мы могли лишь чувствовать, что он находится среди нас. Прежде чем кто-либо успел прийти в себя от неожиданности в связи с этим грубым вторжением, мы услышали голос незваного гостя.

– Господа, – произнес он тихим и отчетливым шепотом, который не забыть мне до конца моих дней и от которого в ту секунду меня обдало холодом, – господа, я не прошу прощения за свое поведение, поскольку всего лишь исполняю то, что велит мне долг. Вы, вне всякого сомнения, не подозреваете об истинной сущности человека, который сегодня ночью выиграл в экарте у лорда Гленденнинга. Я предлагаю вам быстрый и верный способ получить эти весьма важные сведения. Соблаговолите осмотреть подкладку манжеты его левого рукава и несколько маленьких свертков, которые вы найдете в его обширных карманах.

Пока он говорил, царила гробовая тишина. Замолчав, он так же неожиданно вышел, как и вошел. Смогу ли я… нужно ли описывать, что я тогда почувствовал? Стоит ли говорить, что меня охватил адский ужас обреченного? Но у меня не было времени, чтобы обдумывать свое положение. Тут же несколько рук грубо вцепились в меня, зажегся свет. Последовал обыск. В подкладке рукава были найдены все старшие карты, важные в экарте, а в карманах – множество колод карт, точно повторяющих те, которыми играли мы, с той лишь разницей, что мои были что называется arrondées – тузы, короли, дамы и валеты в них имели небольшую выступающую округлость на торцах, а все младшие карты – такую же округлость по бокам. Когда карты подготовлены таким образом, жертва обмана, срезая колоду, как это обычно делается, вдоль, всегда оставляет противнику старшие карты, в то время как сам шулер, снимая карты поперек, так же уверенно не оставляет противнику на руках ничего, что могло бы принести тому выигрыш.

Любой взрыв негодования, вызванный моим разоблачением, был бы для меня менее мучителен, чем то презрительное безмолвие или насмешливое спокойствие, с которым оно было воспринято.

– Мистер Уильсон, – сказал наш хозяин, нагибаясь и поднимая из-под ног роскошный плащ, подбитый редчайшим мехом. – Мистер Уильсон, это ваше. – Погода стояла холодная, и я, выходя из своей комнаты, накинул этот плащ и сбросил его, когда садился за карты. – Я думаю, – добавил он, с ледяной улыбкой окидывая взглядом его складки, – излишне искать здесь дальнейшие доказательства вашего мастерства. Их и так более чем достаточно. Надеюсь, вы понимаете, что вам придется покинуть Оксфорд… Во всяком случае, из моего дома убирайтесь немедленно.

Раздавленный, поверженный в прах, я бы, вероятно, ответил грубостью на эти дерзкие слова, если бы в тот миг мое внимание не привлекло совершенно поразительное обстоятельство. Мой плащ был подбит очень ценным мехом. Насколько редким был этот мех, и в какую баснословную сумму он обошелся мне, я не стану говорить. К тому же его фантастический покрой был придуман мною самим, поскольку в вопросах фатовства я был привередлив сверх всякой меры. Когда же мистер Престон протянул мне то, что он поднял с пола, я, подходя к створчатой двери, с изумлением, граничащим с ужасом, вдруг осознал, что мой плащ уже висит у меня на руке (куда я, вне всякого сомнения, бессознательно повесил его), и что тот плащ, который мне вручили, был точнейшей его копией во всех мельчайших деталях. Необычный человек, разоблачивший меня столь драматическим образом, был укутан в плащ, вспомнил я, а в нашей компании плащ был только у меня. С трудом сохраняя невозмутимость, я взял из рук Престона второй плащ, незаметно накинул его на свой и решительно покинул комнату с гордым и гневным видом. Утром, еще до восхода солнца, не помня себя от страха и стыда, я поспешно отбыл из Оксфорда на континент.

Но напрасно я бежал. Злой рок преследовал меня, словно находил в этом особенное наслаждение. Я понял, что его загадочное владычество надо мной только начинает проявляться. Не успел я прибыть в Париж, как получил новое подтверждение того отвратительного интереса, который проявлял Уильсон к моей персоне. Шли годы, но я не знал облегчения. Изверг!.. В Риме – как не вовремя и с какой призрачной торжественностью встал он у меня на пути! В Вене… в Берлине… в Москве! Существовало ли такое место, где у меня не было бы причин проклинать его в душе? Словно от чумы бежал я от этой непостижимой тирании, охваченный безотчетным ужасом. Но, спрячься я хоть на краю земли, он бы и там меня нашел!

Однако снова и снова, беседуя сам с собой, я спрашивал: «Кто он? Откуда пришел он? Каковы его цели?» Но ответов так и не находил. И тогда я принялся тщательно, дотошно исследовать формы, методы и главные особенности его наглого надзора. Но строить какие-то догадки или основывать предположения было почти не на чем. Примечательно, что во всех случаях, когда он перешел мне дорогу, он сорвал те мои замыслы или помешал тем моим действиям, которые, будь они доведены до конца, привели бы к весьма серьезным последствиям. До чего ничтожной кажется подобная цель для силы столь властной! Какая жалкая плата за столь упрямое, столь оскорбительное попрание естественного права человека поступать в соответствии с собственным разумением!

Я не мог не заметить, что мой мучитель (хотя он, повинуясь некой прихоти, скрупулезно и с поразительной ловкостью сохранял тождественность своего одеяния с моим) добился того, что очень долго во время его многочисленных вмешательств в мои дела мне ни разу не удалось рассмотреть его лица. Если Уильсон был тем, кем он был, это по меньшей мере можно было бы принять за самую настоящую манерность или глупость. Но мог ли он хотя бы на миг усомниться, что в том, кто увещевал меня в Итоне, кто погубил мою честь в Оксфорде, кто помешал осуществлению моих честолюбивых замыслов в Риме, моей мести в Париже, моей страстной любви в Неаполе или тому, что он ложно назвал «алчностью», в Египте, что в своем заклятом враге и злом гении я не узнаю Уильяма Уильсона, с которым был знаком еще в школьные годы, – моего тезку, спутника и противника, ненавистного соперника по училищу доктора Брэнсби? Невозможно!.. Но лучше я поспешу к последней, богатой событиями сцене этой драмы.

До сих пор я лишь безвольно уступал этому властному верховенству. Чувство неодолимого страха, которое вызывали у меня возвышенность, удивительная мудрость, вездесущность и всесилие Уильсона, вместе с истинным ужасом, который вызывали у меня некоторые другие особенности его натуры и поведения, внушили мне уверенность в собственном полном бессилии и слабости и стали причиной безоговорочного, хоть и неохотного подчинения его деспотической воле. Однако с недавних пор я слишком увлекся вином, и его сводящее с ума воздействие привело к тому, что я все больше и больше переставал быть хозяином своих чувств. Я начал роптать, колебаться… противостоять. Но только ли воображение заставило меня поверить, что с усилением моей стойкости непреклонность моего мучителя стала в той же мере ослабевать? Как бы то ни было, во мне загорелся огонь надежды, и вскоре в самых потаенных тайниках души у меня зародилась твердая и отчаянная уверенность, что я более не буду рабом.

В 18… году в Риме во время карнавала я отправился на маскарад в палаццо неаполитанского герцога ди Брольо[105]. В тот день я более обычного предался излишествам винного стола, и духота, стоявшая в переполненных залах, нестерпимо досаждала мне. К тому же давка и необходимость пробиваться через толпы людей тоже в немалой степени способствовали моему раздражению, поскольку я настойчиво искал встречи (позвольте не говорить, с какой низкой целью) с юной, жизнерадостной и прекрасной супругой старого, выживающего из ума герцога. С беспечным легкомыслием она еще до начала маскарада рассказала мне, какой на ней будет костюм, и теперь, заметив его, я бросился в толпу, чтобы предстать перед ней. Но, сделав первый шаг, я почувствовал, что мне на плечо легла легкая рука, и услышал знакомый тихий ненавистный шепот.

Охваченный неистовой яростью, я стремительно развернулся к тому, кто остановил меня, и схватил его за воротник. Как я и ожидал, костюм его в точности совпадал с моим: он был облачен в синий бархатный испанский плащ и опоясан кроваво-красным поясом, на котором висела рапира. Черная шелковая маска полностью скрывала его лицо.

– Негодяй! – произнес я осипшим от негодования голосом, и каждый произнесенный мною слог разжигал вспыхнувший во мне адский огонь. – Негодяй! Самозванец! Проклятый мерзавец! Я не позволю… Не позволю тебе преследовать меня до конца моих дней! Следуй за мной, или я проткну тебя прямо здесь! – И я стал пробиваться из бального зала в небольшую примыкающую переднюю, таща его за собой. Он же совершенно не сопротивлялся.

Войдя в переднюю, я с силой оттолкнул его от себя. Отшатнувшись, он ухватился за стену, а я, изрыгая проклятия, закрыл дверь, после чего велел ему обнажить рапиру. Он помедлил, но лишь мгновение, а после с тихим вздохом, не произнеся ни слова, вытащил из ножен рапиру и приготовился защищаться.

Поединок был коротким. Все виды неукротимой ярости, какие только есть на этом свете, бурлили во мне, и я чувствовал в своей руке энергию и силу множества рук. В несколько секунд я напором оттеснил его к обшитой деревянными панелями стене, где у него не было возможности защищаться, и стал остервенело бить его клинком в грудь снова и снова.

В этот миг кто-то попытался открыть дверь. Я метнулся к ней, чтобы помешать постороннему вторжению, и тут же вернулся к умирающему противнику. Но возможно ли человеческими словами передать изумление, безграничный ужас, охватившие меня, когда я увидел то, что открылось моему взору? Того краткого мгновения, на которое я отвел глаза, оказалось достаточно, чтобы с дальним концом комнаты произошла полная перемена. Огромное зеркало (так сначала показалось мне, охваченному смятением) теперь высилось там, где до этого не было ничего подобного, и когда я в смертельном страхе подошел к нему, мое отражение, с моим собственным лицом – с той лишь разницей, что бледным и залитым кровью – нетвердой поступью, шатаясь, ступило из него мне навстречу.

Я решил, что это отражение, но нет. То был мой противник – Уильсон стоял передо мною в предсмертной агонии. Маска и плащ его лежали там, куда он их отбросил, – на полу. И не было во всем его одеянии ни единой нити, во всем поразительном, неповторимом, своеобразном облике ни единой черточки, которые отличались бы от моих!

Это был Уильсон, но теперь говорил он не шепотом, и я представлял, что это я сам произнес:

– Ты победил, а я уступаю. Но отныне и ты мертв… Мертв для мира, для небес, для надежды! Ты жил во мне… и это твоя смерть – взгляни на это лицо, это ты сам, – как сам, своею собственной рукой ты убил себя!

notes

Примечания

1

Карлисты (или апостолики) – политическая партия в Испании. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

«Атенеум» – лондонский привилегированный клуб преимущественно для ученых и писателей. Основан в 1824 г.

3

Улица в центре Лондона.

4

Его Величества государственный секретарь иностранных дел – официальный титул министра иностранных дел Великобритании.

5

Коронер – должностное лицо при органах местного самоуправления города, которое разбирает дела о насильственной или внезапной смерти при сомнительных обстоятельствах.

6

Легкая четырехколесная двухместная карета.

7

Гладстон, Уильям (1809–1898) – английский политический деятель.

8

Нескладного, несуразного (фр.).

9

Ведущий лондонский клуб консерваторов, основанный в 1832 г.

10

Восточный Олдгейт (Олдгейт-ист) – район Лондона.

11

Фении – члены тайного общества, боровшегося за освобождение Ирландии от английского владычества. Организованные ими в 1867 г. восстания были подавлены.

12

В политической литературе характеристика английского парламента.

13

Город во Франции.

14

Улица в Лондоне, на которой находятся резиденции премьер-министра и канцлера казначейства. Также неофициальное название английского правительства в целом.

15

Улица в Лондоне, где ранее располагались редакции большинства английских газет, считается центром газетной индустрии страны.

16

Эпиктет из Гиераполя (ок. 50 – 138) – римский философ-стоик.

17

Башня Вестминстерского дворца со знаменитыми часами и колоколом Биг-Бен.

18

Огромный выставочный павильон из чугуна и стекла, построенный в Лондоне в 1851 г. для первой международной промышленной выставки. В 1852 – 53 гг. перенесен в Сиденхем.

19

Лондонский парк, тянется вдоль улицы Пиккадилли.

20

Государственный чиновник, назначаемый для временного управления имуществом компании, начинающей процедуру банкротства.

21

Суставы трещат, выворачиваясь; он стонет, рычит, речь его прерывается и полна малопонятных слов (лат.) – из трактата Сенеки «О гневе».

22

Портовые города в Нидерландах.

23

Многое в малом (лат.).

24

Триумфальная арка, расположенная возле северо-восточной части Гайд-парка.

25

Английский канал – принятое в Англии название Ла-Манша.

26

Смысл жизни (фр.).

27

«Теологическая физиогномика человека» (лат.).

28

Прекрасно, прекрасно! (Исп.)

29

Район в южной части Лондона.

30

Каблограмма – телеграмма, посылаемая по подводному кабелю связи.

31

Британский океанский лайнер, спущенный на воду в 1893 году. В свое время «Лукания» была крупнейшим и самым быстроходным судном в мире.

32

Перекресток между Трафальгарской площадью и улицей Уайтхолл, на которой расположены правительственные учреждения.

33

Большая тюрьма в Лондоне, открытая в 1842 г.

34

Подразумевается Джек Потрошитель, который в 1888–1891 гг. совершил ряд зверских убийств в лондонском районе Ист-Энд.

35

Де Квинси, Томас (1785–1859) – английский писатель, автор романа «Исповедь англичанина, употребляющего опиум».

36

Марвуд, Вильям (1820–1883) – английский палач. Первый применил для повешения длинную веревку. Этот метод считался более гуманным, поскольку при повешении на длинной веревке у приговоренного ломались шейные позвонки, и он умирал от асфиксии, не приходя в сознание. Учеником и последователем Марвуда был Джеймс Берри, который внес некоторые усовершенствования в метод своего предшественника. Джеймс Берри повесил 131 человека, в том числе и Уильяма Бьюри, одного из подозреваемых в деле Джека Потрошителя.

37

Шекспир, «Юлий Цезарь», акт IV, сцена 3 (пер. М. Зенкевича).

38

Популярная в Англии игра, в которой часть игроков пытается спрятаться, оставляя за собой след из кусочков бумаг, а вторая разыскивает их по оставленному следу.

39

Вид плети.

40

Вид кеба, двухколесный экипаж с местом для кучера сзади.

41

Имеется в виду станция метро «Темпл», находящаяся на набережной Виктории.

42

Разговорное название лондонского района Саутуорк.

43

Биг-Бен – название колокола часов на башне здания парламента в Лондоне, однако так иногда называют и сами часы, и даже всю башню.

44

Одна из самых известных лондонских гостиниц высшего класса, располагается в районе Мейфэр.

45

Западная аристократическая часть Лондона.

46

То, что больше всего страшит (фр.).

47

Дружище (фр.).

48

Город и порт в Англии.

49

Песен (исп.).

50

Перевал в Альпах на границе между Швейцарией и Италией.

51

Город в Англии в графстве Девоншир.

52

Портовый город в Англии.

53

Принадлежащий Великобритании остров в проливе Ла-Манш.

54

Фешенебельный район Лондона.

55

Остенде – портовый и курортный город в Бельгии.

56

Абдул-Хамид II (1842–1918) – 34-й султан Османской империи. Правил в 1876–1909 гг.

57

Центральный уголовный суд в Лондоне, получивший название от улицы, на которой находится.

58

Одна гинея равна двадцати одному шиллингу.

59

Фешенебельный район в лондонском Уэст-Энде.

60

Господи Боже! (Нем.)

61

Портовый город на севере Чили.

62

Лесистый район на юге Англии.

63

Наедине (фр.).

64

Большое здание в Лондоне на берегу Темзы, в котором располагаются некоторые государственные учреждения, в том числе и Управление налоговых сборов.

65

Лайон (Lion) по-английски – лев, то есть название Lion Row можно перевести, как Львиная улица.

66

Сыскная полиция (фр.).

67

Главное здание судебных учреждений в Лондоне.

68

Дартмур – тюрьма в английском графстве Девоншир.

69

Район в западной части Берлина.

70

Мечеть в Мекке, во внутреннем дворе которой расположена Кааба.

71

Комедия английского драматурга Артура Мерфи (1727–1805).

72

Пальма рода сабаль.

73

Сваммердам, Ян (1637–1680) – голландский натуралист, известный исследователь насекомых.

74

Жук – человеческая голова (лат.).

75

Резкость, грубость (фр.).

76

Один (лат.).

77

Цафра – голубой пигмент, арсенат кобальта.

78

Царская водка (лат.).

79

Древняя крепость в Индии недалеко от Хайдерабада. Ранее была знаменита алмазами, которые добывались и обрабатывались в округе.

80

Старинное название южной части Карибского моря, место, где наиболее активно орудовали пираты.

81

Гленвилл, Джозеф (1636–1680) – английский писатель, философ и священник.

82

Вероятно, слово образовано от имени финикийской и египетской богини любви и плодородия Ашторет и Тофет – названия упоминаемого в Библии места на юге Иерусалима, где некогда стоял идол Молоха, которому приносили в жертву детей, сжигая их на огне (в Новом Завете: Геенна).

83

Остров в Эгейском море. В греческих мифах говорится, что на нем родилась богиня Артемида, покровительница женского целомудрия.

84

Бэкон, Фрэнсис (1561–1626) – барон Веруламский и виконт Сент-Олбанский, английский историк, философ и политический деятель. В эссе «О красоте», откуда взята цитата, Бэкон говорит не об изысканной, а о «совершенной» красоте.

85

Имя Клеомена, сына Аполлодора Афинского, значится на знаменитой статуе Венеры Медицейской. Бог Аполлон, покровитель искусств, очевидно, назван как вдохновитель ее создателя.

86

Поэтический образ взят из романа «История Нурджахада» английской писательницы Фрэнсис Шеридан (1724–1766).

87

Греческому философу Демокриту Абдерскому (ок. 460–370 до н. э.), одному из основателей атомистики, приписывается выражение: «Истина обитает на дне колодца».

88

Очевидно, По имеет в виду две яркие звезды в созвездии Близнецов, носящие имена Кастора и Поллукса – согласно греческой мифологии, двух братьев-близнецов, рожденных Ледой.

89

Сатурном называли свинец алхимики.

90

В исламе и некоторых еврейских преданиях – архангел, который отделяет душу от тела.

91

Перевод Константина Беляева.

92

Город в Египте на месте древних Фив.

93

Чемберлен, Вильям (1619–1689) – английский писатель.

94

Элагабал (Гелиогабал) (204–222) – римский император.

95

Линейка, которой в старину били по рукам провинившихся школьников.

96

Цветник с дорожками между клумбами (фр.).

97

Sanctum (sanctorum) – святая святых (лат.). Здесь: кабинет.

98

Сильное и продолжительное мучение (фр.). Вид пытки, применявшийся к подозреваемым, которые отказывались выступать перед судом.

99

Господин (лат.) – обращение к наставнику, принятое в школах.

100

Эксцентричный, странный (фр.).

101

«О, дивная пора – железный этот век!» (Фр.) Строка из поэмы Вольтера «Le Mondain» («Светский человек»).

102

Имя (лат.).

103

Шекспировское выражение («Гамлет», акт 3, сцена вторая), означающее превзойти, переусердствовать.

104

Ирод Аттик (ок. 101–177) – знаменитый афинянин, оратор, прославившийся своим богатством. По преданию, он разбогател, обнаружив в одном из своих домов огромный клад.

105

По-итальянски broglio – происки, интриги.