Annotation

«Оказывается, одиннадцать лет назад ты отправил за решетку совершенно невинного человека…» Сказать, что такое известие не из приятных – значит, ничего не сказать. Бывший следователь убойного отдела полиции Майами Шон О’Брайен, решивший после смерти жены поселиться в тихом местечке, никогда не сможет обрести душевного покоя, если не восстановит справедливость и не спасет заключенного-смертника. Времени почти нет – до его казни остается меньше четырех суток. Однако единственный свидетель тех давних событий становится жертвой неизвестного убийцы. Погибает и священник, принявший исповедь этого свидетеля. Перед смертью святой отец смог оставить знаки, способные вывести на верный след. Осталось только их расшифровать…

Том Лоу

Благодарности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Том Лоу
Двадцать четвертая буква

© Посецельский А.А… Перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке. Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Моей дочери Эшли

Благодарности

Одна из моих любимых составляющих писательского ремесла – выражать признательность и благодарить тех, кто мне помог, а их немало. Сотрудники «Сент-Мартинс Пресс» чрезвычайно талантливы, и мне крупно повезло в том, что я смог воспользоваться их наставлениями и опытом. Все они – от отдела продаж до редакции – превосходные специалисты. Моя глубочайшая благодарность Рут Кевин, Томасу Данну, Тони Пламмеру, Дэвиду Ротштейну, Элизабет Каглер, Рафалю Джибеку и Бриджит Хартцлер. Особо хочу поблагодарить за помощь выпускающего редактора Боба Беркеля. Он настоящий мастер слова.

Свой вклад в эту книгу внесли и другие: детектив Сара Джиойелли, детектив Аарон Миллер, доктор Дэвид Спектер, отец Роджер Хэмилтон, Э. Брайан Филипс и мой агент Филлис Вестберг.

Писательский труд, особенно если ты занимаешься им после рабочего дня, отнимает очень много времени. Семья всегда была моим главным источником вдохновения. Я навечно признателен ее членам за любовь и поддержку. Спасибо моим детям Натали, Кэсси, Кристоферу и Эшли. Вы удивительны, талантливы, и я горжусь вами. Хочу отдельно поблагодарить своего сына Криса Лоу за создание анонсов к моей книге и разработку моего веб-сайта. Меня поражают его творческие навыки. Его компания находится по адресу www.suite7productions.com.

Выражаю благодарность и любовь моей жене Кери, которая поддерживала меня во время создания книги и облегчила эту трудную работу. У Кери экстраординарное чувство повествования, под стать ее таланту вселять энтузиазм и ободрять, которые проявлялись при написании всех моих книг. Кери, ты – мое вдохновение.

Я признателен книготорговцам, которые уделили время моей работе и представили ее читателям. И спасибо тебе, читатель. Если ты только что присоединился к нам, добро пожаловать! Если же ты вернулся, чтобы погрузиться в новые приключения Шона О’Брайена, я очень рад, что ты здесь.

1

Помощник федерального маршала Билл Фишер никогда раньше такого не делал, а после того утра он Богом поклялся, что больше такого не сделает. Он никогда не позволял заключенному выкурить сигарету перед судебным заседанием, но Сэм Спеллинг был сговорчивым и вежливым весь долгий путь от флоридской государственной тюрьмы до окружного суда в Орландо. И добрались они раньше времени. Журналисты толпились у входа с задней стороны суда. Может, подумал помощник Фишер, вовсе не повредит, если Сэм Спеллинг выкурит полсигареты.

Спеллинг был главным свидетелем на слушаниях по государственному обвинению против грабителя банков, который переквалифицировался в наркоторговца. Раз уж Спеллинг помогает правительству, причем с риском для себя, кому будет худо, если он быстренько выкурит сигаретку? «Может, парень успокоится и ему будет легче давать показания». Фишер и второй маршал провели Спеллинга по вытертым ступеням к заднему выходу из суда.

Наверху лестницы Спеллинг осмотрелся, разглядывая примыкающий переулок, фургоны и машины шерифов, припаркованные по всему периметру. Темные прилизанные волосы Спеллинга были зачесаны назад. Над левой бровью извивались два белых шрама, ломаные, как молнии, – последствия непрерывного насилия. У него было осунувшееся птичье лицо, крючковатый нос и мрачный взгляд покрасневших бирюзовых глаз. Спеллинг прищурился на утреннее солнце и сказал:

– Очень признателен за перекур, сэр. Я быстренько, только чтобы нервы успокоить. А потом пойду в суд и буду говорить такое, что Ларри отправится прямиком туда, где я уже провел чертову прорву времени. Штат обещал, что он поедет в другую тюрьму. А если нет, рано или поздно он меня грохнет, сам или наймет кого-нибудь. Так что этот перекур здорово поможет мне выстоять на свидетельском месте.

* * *

Перекрестье прицела поймало затылок Сэма Спеллинга, едва тот появился наверху лестницы. Снайпер смотрел в прицел и ждал подходящего момента. Он знал: пуля калибра 7,7 мм оставит входное отверстие не шире диаметра школьного карандаша. Но на выходе размажет лицо Спеллинга по раствору, скрепляющему столетние гранитные блоки.

Снайпер не ожидал, что свидетель обернется, дойдя до входа в здание суда. Так даже лучше, теперь можно уложить пулю ему прямо между глаз. В мощный прицел он видел огонек зажигалки. Увеличенный, тот казался небольшим костерком в руке маршала. Снайпер следил, как Спеллинг скованными руками держит сигарету, в перекрестье прицела проплывал голубовато-белый дымок. Спеллинг глубоко затянулся, и стрелок начал медленно жать на спуск.

И тут жертва кивнула, закашлялась, повернула голову и шагнула назад.

Тогда снайпер прицелился в грудь и спустил курок. Сэм Спеллинг рухнул, как марионетка с обрезанными нитками. Пуля испачкала стену частицами легких и мышц. По белому граниту поползли, блестя под лучами утреннего солнца, алые струйки крови.

2

Сэм Спеллинг знал: однажды он отправится в ад. Но не знал, что этот день наступит сегодня. Персонал больницы скорой помощи заштопал пулевое ранение в грудь, выровнял неустойчивый пульс и закачал в Спеллинга тонну всякой химии. Потом его приковали к каталке и задернули занавеску.

Сэм пытался сосредоточиться на подвесном потолке. Сконцентрироваться на маленьких отверстиях. Они казались крошечными черными звездами на сплошь белом небе. Он не мог припомнить, когда последний раз спал под звездами. Или просто смотрел на звезды.

Кардиомонитор попискивал. Все медленнее и медленнее.

«Да где же они?»

Сэм ощущал пульсацию в груди, тошноту в желудке, желчь в горле. Он источал медицинские запахи меди и серы. Черные звездочки мутнели. Звук монитора походил на стук клавиш расстроенного пианино. Сердце Спеллинга пыталось запустить жизнь и догнать упущенное время.

«Никто не должен слышать собственную смерть! Где они? Хоть кто-нибудь!»

Во рту был такой вкус, будто кто-то затушил бычок об его язык. На плоскую подушку лился пот.

«Лучше подушек в камере!» Мышцы шеи завязало узлом.

Сейчас боль шла из груди через левое плечо и вниз, по руке. Спеллинг попытался поднять голову и посмотреть, стоит ли еще охранник за занавеской. Монитор продолжал пищать. «Чертовски громко».

«Почему же они не слышат? Кто-нибудь!»

Комнату затянула чернота, а потом Сэму Спеллингу все стало неважно, потому что он был уже не тут. Черный водоворот захватил его и всосал через широкое горло слива в клоаку абсолютной тьмы.

Когда медсестра отдернула занавеску, она даже не поняла, что Сэм Спеллинг еще жив.

* * *

Отец Джон Каллахан никак не мог к этому привыкнуть. Отправление последних обрядов нелегко дается человеку, который в свои пятьдесят семь способен из центра поля загнать мяч точно в ворота. Каллахан по натуре был бойцом. Со смертью нужно сражаться, а молодой человек должен сражаться с ней изо всех сил. И никогда не признавать поражение. Людям просто нужно время, чтобы разобраться.

Отец Каллахан – румяное лицо с тяжелым сильным подбородком и глазами оттенка молодой листвы – размышлял об этом, идя под дождем. Он перешагнул через кабели, идущие от телефургона, и вошел в больницу скорой помощи. Внутри он заметил четырех полицейских – один пил кофе, остальные заполняли отчеты. Мужчина в штатском, афроамериканец, стоял в углу и разговаривал с одним из полицейских. Каллахан решил, что это детектив. Блондинка-телерепортер подкрашивала губы розовым блеском.

Священник сложил и застегнул зонт. Усталая медсестра оторвала взгляд от стола и посмотрела на отца Каллахана.

– Скверный денек, – сказал он.

Медсестра кивнула и обвела взглядом забитый людьми вестибюль.

– Да еще репортеры толкутся.

– А чего им надо?

– Сегодня утром застрелили заключенного. Прямо на ступенях суда. Он должен был давать показания по тому большому делу о наркотиках.

Отец Каллахан кивнул.

– Как Николь Саторини? Ее привезли раньше? Лобовое столкновение. Я слышал, она в реанимации. Семья с ней?

Медсестра глубоко вздохнула.

– Отец, мне очень жаль. Она умерла. По-моему, семья недавно ушла из больницы.

Сэм Спеллинг ухватился за белый халат врача, как утопающий за спасательный круг.

– Все хорошо, – сказал врач, придерживая Спеллинга за руку. – Вам нужно отдохнуть. Ложитесь обратно. Мы заново запустили вам сердце.

Охранник из Управления исполнения наказаний заглянул за занавеску, но врач покачал головой и опустил руку Спеллинга на каталку. Потом взглянул на монитор и произнес:

– Давление девяносто на пятьдесят. Пульс тридцать девять. Ставьте следующую капельницу.

Медсестра кивнула и приступила к делу.

Спеллинг приподнял голову. Тюремный охранник стоял у самой кровати и наблюдал за процедурами. Сложением он напоминал полузащитника, крепкий лоб, нос расплющен и в шрамах. Спеллинг посмотрел ему за спину. У сестринского поста стоял мужчина в черном костюме. На мужчине был воротничок священника. Спеллинг моргнул, из глаз потекли слезы. Он улыбнулся, потрескавшиеся губы дрогнули, левая щека искривилась.

– Отец! – закричал Спеллинг.

Отец Каллахан уже уходил, но обернулся на крик.

– Отец!

Священник направился к испуганному мужчине. Охранник поднял ручищу, будто стоял у школьного перехода.

– Сэр, не подходите!

– Этот человек звал меня, – сказал отец Каллахан.

– Этот человек – заключенный, – набычился охранник.

– Он человек, и ему плохо.

Спеллинг умоляюще смотрел на молодого доктора влажными глазами.

– Док, пожалуйста, можно, я поговорю со священником? Всего полминуты?

– У вас было два сердечных приступа за час. Вам нужно отдохнуть.

– Док, пожалуйста! Я видел такое… я не могу это описать. Я не могу туда вернуться. Мне нужно поговорить со священником – исповедаться. Мужик, мне срочно нужен Бог!

3

Врач сухо кивнул.

– Пару минут, отец, не больше. Его скоро перевезут в хирургию.

Медики отошли, а отец Каллахан шагнул мимо охранника к постели Спеллинга.

– Отец, – начал Спеллинг, глядя на свою дрожащую руку, на которой, у запястья, теперь виднелась надпись «IV». – Вы только поглядите, трясусь, будто пил четыре дня. Отец, я жил дурацкой жизнью и был не слишком-то религиозным человеком… но я всегда верил в Бога.

Отец Каллахан кивнул.

– Я видел кое-что, пару минут назад, – продолжал Спеллинг, – и напугался до усрачки. Простите, что я так говорю, отец, но я думал, я умер… умер и отправился прямиком в ад. Блин, теперь я уверовал. Вы не против задернуть занавеску? Я хочу исповедаться.

Отец Каллахан кивнул и подошел к занавеске.

– Пожалуйста, дайте этому человеку побыть несколько минут в уединении, чтобы исповедаться в своих грехах, – прошептал он охраннику.

– Тут парой минут не обойдешься, – с ухмылкой ответил охранник.

Отец Каллахан задернул занавеску и повернулся к Спеллингу.

– Отец… Я не знаю, как сказать…

– Просто говорите от самого сердца.

– Мое сердце здорово поизносилось, но я попробую. Скажите, как вас зовут?

– Отец Джон Каллахан. Я священник епископальной церкви.

– Могу я называть вас отцом Джоном?

– Да.

– Отец Джон, может, вы замолвите за меня словечко наверху.

Спеллинг поднял глаза к точкам на потолке.

– За свою жизнь я сделал немало плохого. Надеюсь, Бог увидит, что заставило меня это делать, и кое-что мне простит. Но, отец, мне нужно сказать не о себе. Может, Бог сжалится, когда увидит, до чего я сейчас дошел в своей никчемной жизни. Так же может быть, правда?

– Никогда не поздно обратиться к Господу и искать его прощения. Вы хотите исповедаться?

– Хочу сделать хоть что-то правильно.

Спеллинг помолчал и взглянул на монитор, где мерцали цифры, отзвуки слабого биения сердца.

– В камере смертников в Старке сидит один человек. Штат Флорида собирается его прикончить. Он невиновен. Говорят, он изнасиловал и убил девушку – одну супермодель в Майами. Одиннадцать лет назад. Но он этого не делал.

– Откуда вы знаете?

– Я знаю, кто это сделал. Я сидел в машине на стоянке кондоминиума, когда увидел, как из одной квартиры выходит убийца. Я собирался толкнуть немного кокса и тут заметил этого чувака. А незадолго до того я видел, как из той же квартиры вывалился первый парень, пьяный в хлам. Я заметил, куда второй мужик спрятал нож. Я забрал нож. Чувак кинул его в мусорный бак, а я достал оттуда. Он был завернут в газету. Я хорошенько разглядел того парня, даже запомнил номер его машины. Нож я спрятал. Убийство девушки попало во все газеты. Никого не арестовали… и я связался с тем чуваком. Сказал, за сто штук его прогулка до бака останется нашим маленьким секретом. Он хотел получить нож. Но я оставил его у себя, для страховки. Забрал деньги, а через пару дней за это убийство арестовали кого-то другого. Я решил, что теперь я повязан с этой гребаной путаницей. За год я вынюхал все деньги… ограбил банк, и меня поймали. Меня отправили в Старк на десятку. Этот парень в камере смертников, Чарли Уильямс, невиновен. Натурально гребаная невинная душа. Простите за такие слова, отец.

Отец Каллахан помолчал.

– Вы правильно поступаете, – наконец сказал он.

Спеллинг опустил взгляд к полу. Под нижним краем занавески виднелись здоровенные черные ботинки охранника.

– Отец, подойдите поближе. Убитую девушку звали Александрия Коул. Одна из этих супермоделей.

– Я помню это дело. Кто ее убил?

Монитор пискнул. Спеллинг прикусил потрескавшуюся губу.

– Отец, я много грешил… Бог разберется? Он простит меня?

– Бог примет вас за вашу исповедь. Но полиции нужно больше. Запишите свое признание как можно подробнее… напишите имя убийцы и подпишите.

– Это на случай моей смерти?

– В каком смысле?

– Если я умру… если у вас будет эта бумага, доказательство признания умирающего… это будет больше, чем одно ваше слово, отец. Без обид.

– Я не обижаюсь.

– Федералы здорово хотят моих показаний. Я слышал, они собираются держать меня тут, пока я не смогу выступить в суде.

К ним подошли две медсестры и врач «Скорой помощи».

– Приехал доктор Страссберг, – сказал врач. – Мы забираем пациента на операцию.

Глаза Спеллинга дернулись. Он взглянул на отца Каллахана.

– Помолитесь за меня, отец Джон. Если Господь присмотрит за мной и я выживу, я все напишу. Все имена, места и где спрятан нож.

Священник кивнул:

– Мне нужно рассказать об этом близкому другу. Да благословит вас Господь.

Пока медики выкатывали Спеллинга, он спросил:

– Отец, сколько сейчас времени?

Отец Каллахан взглянул на часы.

– Сейчас ровно шесть вечера.

– Время выходит.

– Я буду молиться за вас, сын мой.

– Я про Чарли Уильямса, того парня в камере смертников. Он следующий в очереди к иголке. Если сейчас шесть, ему осталось жить восемьдесят четыре часа. И чтобы спасти душу, молитвами ему не обойтись.

4

Шон О’Брайен стоял на вытертых кипарисовых досках широкой веранды и смотрел, как над национальным заповедником «Окала» из-под низких туч хлещут молнии. Каждая вспышка на несколько секунд повисала под брюхом тучи, потом вспыхивала и исчезала, как светлячок в виноградных зарослях. Шон вдыхал запах дождя. Дождь шел над лесом и двигался к реке Сент-Джонс, а ветер доносил аромат жасмина, сырой коры дуба и жимолости.

Вдалеке прогрохотал гром. Раскатистый звук, вспышка и блекнущий свет напомнили Шону ночную бомбардировку, которую ему довелось увидеть во время первой войны в Персидском заливе. Но все это осталось в прошлом, отделенное многими милями и годами. Он глубоко вдохнул прохладный, пропитанный дождем воздух. Листья дубов встрепенулись под ударами первых капель дождя, пение лягушек достигло крещендо. По чернильно-черной поверхности реки катились белые барашки.

Температура упала. Налетевший ветер понес стену дождя через реку, в густые заросли старых дубов, пропитывая серые бороды испанского мха. Несколько секунд, и мох уже свисает с ветвей копнами овечьей шерсти, попавшей под ливень и приобретшей цвет потускневшей брони.

О’Брайен пил черный кофе и слушал, как дождь барабанит по жестяному навесу над верандой. Старый дом построили в 1945 году из речных камней, флоридского кипариса и сосны. Такое дерево не по зубам термитам, гвоздям и даже ураганам. Дом стоял высоко над рекой на краю древней индейской насыпи. О’Брайен купил его после смерти жены Шерри, которая умерла от рака яичников больше года назад. Тогда он ненадолго свел знакомство с бутылкой и джиннами, которых она высвобождала из его подсознания.

Потом он продал дом в Майами, оставил работу детектива отдела по расследованию убийств и перебрался на реку, в удаленное место, пятьдесят миль к западу от Дайтон-Бич. Здесь он латал старый дом и собственную жизнь. До ближайшего соседа было полмили. До ближайшего городка Делэнда – двадцать с лишним миль.

О’Брайен посмотрел на фотографию Шерри на плетеном столике, стоящем рядом с креслом. Улыбка жены по-прежнему опьяняла, как летняя ночь, свежая, яркая и полная жизни. Полная надежд. Ему очень не хватало Шерри. Он положил мобильник рядом с фотографией.

Макс гавкнула.

О’Брайен взглянул на миниатюрную таксу.

– Я так понимаю, ты хочешь писать. У нас есть два варианта. Либо я выпускаю тебя одну, рискуя, что тебя унесет пролетающая мимо сова, либо хватаю зонтик и пытаюсь уберечь нас от дождя, пока ты не справишься с делом.

Макс засопела и издала скрипучий звук, как будто собиралась гавкнуть. Потом подбежала к двери-сетке, обернулась и нетерпеливо посмотрела на О’Брайена карими глазами.

– Ладно, – ухмыльнулся он, – не стоит задерживать даму, которая спешит в туалет.

О’Брайен прихватил из угла зонтик, взял Макс под мышку, как футбольный мяч, и вышел наружу. Во дворе он поставил ее на землю у подножия большого дуба. Шерри купила щенка, когда О’Брайен долгие дни и ночи занимался особо сложным расследованием убийства. Она назвала собачку Максин и разрешила ей спать в своей кровати. О’Брайен сделал это открытие, когда однажды, вымотавшись, вернулся домой среди ночи, а перед рассветом проснулся от храпа таксы, которая лежала на спине, прижимаясь к его боку. От неожиданности он резко сел, на секунду решив, что в кровать забрался какой-то здоровенный грызун. Но Макс с любовью смотрела на него своими карими глазами. И они заключили мир, а теперь их осталось только двое.

Иногда он задумывался, уж не знала ли Шерри, что больна, задолго до официального диагноза – неизлечимый рак – и не купила ли она Макс специально для мужа. Может, она знала: девятифунтовая такса может пробудить в мужчине – шесть футов два дюйма и двести фунтов веса – мягкую, сопереживающую часть его натуры. Шерри обладала такой мудростью, думал он.

Макс присела, и О’Брайен пристроил над ней большой зонт. Дождь барабанил по зонту, а хор лягушек продолжал свои песнопения.

Чуждый звук врезался в воздух, как неверно взятая нота.

Звонил мобильный телефон, который О’Брайен оставил на столике.

– Макс, наплюй, – сказал он. – Плыви по течению. Инфекции мочевого пузыря нам ни к чему. Если там что-то важное, они перезвонят.

Макс выскочила из-под зонтика и обнюхивала свежие следы в грязи под апельсиновым деревом, недавно посаженным О’Брайеном. Он смотрел, как следы заливает дождь. Потом присел и приложил руку к одному отпечатку. Тихо присвистнул.

– Флоридская пума, Макс. Похоже, она бежала.

О’Брайен проследил взглядом цепочку следов, уходящих в темноту. Макс зарычала.

– Сурово рычишь, любая пума испугается. Их уже немного осталось. Но, детка, в этих старых лесах хватает черных медведей. Именно поэтому, барышня, тебе придется доедать все объедки. Нам определенно не нужны медведи, которые роются в мусорных баках. Хватает и енотов.

Мобильник зазвонил снова.

О’Брайен встал и посмотрел в сторону дома.

– Пойдем, Макс, посмотрим, кто это так срочно домогается нашего внимания.

Макс понюхала влажный воздух, чихнула и поспешила по наклонному двору следом за мужчиной. Она вскарабкалась по мокрым ступеням и принялась отряхиваться.

О’Брайен подобрал телефон, когда тот прозвенел в последний раз.

– Алло.

Молчание.

– Может, Макс, он переключился на голосовую почту.

О’Брайен посмотрел на номер абонента.

Плохой знак.

Ему звонил близкий друг. Отец Каллахан был с ним, когда умирала Шерри.

А сейчас, возможно, он нужен священнику.

5

О’Брайен нажал кнопку, набирая номер. Четыре гудка, и телефон переключился на автоответчик, голос отца Каллахана попросил оставить сообщение.

– Отец Каллахан, это Шон О’Брайен. Похоже, ты пытался дозвониться до меня. Я уже здесь, перезвони, когда сможешь.

Макс сидела и следила взглядом за москитом, который прорвался в дом прежде, чем О’Брайен закрыл дверь. Мужчина снял сухое полотенце, которое висело посреди дубовой балки на шестидесятилетнем гвозде. Когда О’Брайен купил дом, на этом одиноком гвозде висела старая подкова. Он покрасил крыльцо, но оставил гвоздь и вернул почищенную и отполированную подкову на место. Здесь же он держал сухое полотенце, предназначенное для маленькой мокрой собачки в дождливые дни.

О’Брайен расстелил полотенце посреди веранды, поставил на него Макс и вытер ее.

– Нам нужно съездить на причал, – сказал он. – Ты готова навестить Ника и Дейва?

Макс наклонила голову.

– Может, у Ника есть свежая рыба. В эти выходные нужно поменять сердцевины у винтов, или «Юпитер» скоро окажется на дне залива.

* * *

О’Брайен подъезжал к «Понс Марина», когда зазвонил мобильник. О’Брайен нажал на кнопку.

– Отец, привет!

– Шон, либо ты детектив-экстрасенс, либо видишь номер.

– Нынче это всего лишь вопрос технологий.

– Ну, не знаю. Ты всегда исключительно хорошо считывал в людях то, что не могут заметить машины.

О’Брайен въехал в ливень; дождь падал крупными каплями, с неба словно сыпал косяк серебристой рыбешки.

– Отец, тут надвигается буря. Рад тебя слышать. Давно не разговаривали. Как дела?

– После смерти Шерри ты приезжал ко мне чаще, чем в последнее время. Ты в порядке?

– Да, спасибо. Я сейчас выбираюсь реже, чем хотелось бы. Ремонтирую дом, чиню катер и вроде все время занят. Как раз еду на причал.

– Я был в Баптистской больнице и выслушал там исповедь. Один заключенный, в него стреляли, когда его сегодня утром привезли для дачи показаний в суде. Его состояние стабилизировалось, но потом у него случились несколько сердечных приступов. После операции.

– Продолжай, отец.

– Этот бедолага верит, что умер на операционном столе, и его реанимировали, когда когти дьявола были совсем рядом. Он говорит, что видел зло… абсолютное зло.

– Возможно, это просто дурной сон.

– Он верит, что получил божественный шанс искупить вину. Он кое-что видел, Шон, и это заставило его исповедаться.

– Тут дело скорее в лишенном кислорода мозге, чем в добре и зле.

– Нет, – ответил отец Каллахан, понизив голос. – Он кое-что видел одиннадцать лет назад.

– Что?

– Убийцу. Видел, как тот уходил с места преступления, как только закончил свое дьявольское дело. И его так и не поймали.

– Почему он не пошел в полицию?

– Он преступник. Тут все непросто. Время выходит, а он на операции.

– Отец, начни сначала.

– Настоящий убийца на свободе, а человек, обвиненный в этом убийстве, сидит в камере смертников. Штат собирается казнить его в пятницу в 6 утра. Осталось меньше четырех дней.

У О’Брайена сдавило грудь.

– А какое это имеет отношение ко мне?

– Ты больше всего подходишь для того, чтобы освободить приговоренного и найти настоящего убийцу.

– Отец, почему я?

– Если все это правда, Шон, именно ты посадил не того человека, и его вот-вот казнят.

6

О’Брайен въехал на парковку «Понс Марина» и заглушил мотор джипа. Дождь кончился, и Шон открыл окна.

– Не того человека? Отец, кого вы имеете в виду?

– Чарли Уильямса.

– Уильямс? Но это же было десять или одиннадцать лет назад.

Мысли О’Брайена понеслись вскачь. В голове восстанавливалась сцена того преступления. Кровать жертвы залита кровью. Девушка. Молодая. Красивая. Семь ножевых ран, в грудь и горло. Ее кровь нашли в пикапе ее бывшего дружка. Его отпечатки – в ее квартире. Его семя – в ее теле. Он был мертвецки пьян. Отрубился в своем пикапе. Он говорил, они подрались, но он ее не убивал.

– Я помню, как это дело освещала пресса, – сказал отец Каллахан. – Ты тогда был на вершине карьеры детектива убойного отдела полиции Майами. Жертва была знаменитостью, и СМИ следили за каждым шагом.

Шон молчал. Над левым глазом зарождалась тупая боль. Адреналин схлынул, и сейчас О’Брайен чуть ли не чувствовал ток крови в висках.

– Этот человек, заключенный, – как его зовут? И что он сказал?

– Сэм Спеллинг. Сказал, что видел, как настоящий убийца прятал оружие – нож. Спеллинг выудил нож из мусорного бака, а потом поддался искушению. Шантажировал убийцу ради единовременного платежа в сто тысяч. Спеллинг потратил деньги, накупил кокаина, потом попал в тюрьму. Предполагалось, что он будет давать показания на громком процессе о наркоторговле, но сегодня утром его подстрелили. И сегодня же он исповедовался мне по поводу старого дела – смерть супермодели и ее бывший дружок в камере смертников.

– Полагаю, в него стреляли, чтобы не дать свидетельствовать по поводу наркотиков. И Чарли Уильямс в камере смертников тут ни при чем. А теперь, пережив близость смерти, он хочет очиститься и признаться… сообщить личность настоящего убийцы Александрии Коул, верно?

– Аминь, – ответил отец Каллахан. – Все так и есть.

– А кто, по его словам, ее убил?

– Он не сказал. Назвал только имя жертвы. Как только он назвал ее имя, я вспомнил то дело и решил позвонить тебе. Я попросил, чтобы он написал полное признание – все имена и места. Ты же знаешь, от церкви Святого Франциска до больницы недалеко. Я собираюсь вернуться, когда он придет в себя, и забрать его заявление.

– Мне нужно видеть это заявление.

О’Брайен ущипнул переносицу. Он никогда не слышал о Сэме Спеллинге. Большинство тюремных стукачей были неудачниками. Неисправимыми лжецами. Коррумпированные адвокаты пользовались преступниками, которые заявляли, что слышали: преступление совершил совсем не тот, кого сейчас судят. Еще они хвалились преступлениями, которых не совершали. Но О’Брайен не мог припомнить, чтобы кто-то хоть раз заявил, что его собрат-заключенный, особенно сидящий в камере смертников, невиновен.

– Шон, ты здесь?

– Ты сказал, его кладут на операцию, так?

– Я говорил с врачом. Спеллинг в плохом состоянии. Пуля едва не прошла через сердце.

– Отец, кто-нибудь еще знает, что Спеллинг тебе сказал? Кто-нибудь знает, что он собирается подписать заявление, в котором будет назван убийца?

– Не думаю. Все подробности он говорил шепотом – и имя жертвы, и место, где он нашел орудие убийства.

Отец Каллахан помолчал.

– Не знаю, есть ли тут что-то, но ко мне подошел репортер из «Сентинела». Он сказал, его зовут Брайан Кук. Сказал, что видел, как я говорил со Спеллингом. Он хотел выяснить, знает ли Спеллинг, кто в него стрелял.

– И что ты сказал этому репортеру?

– Ничего. Я сказал, что все доверенное мне останется тайной.

– А Спеллинг сказал, где сейчас тот нож, орудие убийства?

– Это он тоже собирается написать в заявлении.

– Если на ноже сохранились следы крови жертвы, мы можем связать его с убийством. Если там есть отпечатки, которые соответствуют человеку, о котором говорит Спеллинг, тогда мы сможем взять убийцу.

– И неверующие еще говорят, что божественного вмешательства не бывает, – усмехнулся отец Каллахан.

– Предположим, Спеллинг не врет. Если он переживет операцию, как только все это попадет в газеты, стрелок сразу узнает, что не убил парня. Если стрелок – профессионал и им очень важно, чтобы Спеллинг не мог дать показания, убийца может вернуться. Он может убить Спеллинга раньше, чем тот напишет все подробности о деле Александрии Коул. И это если он сказал тебе правду. Я буду ждать тебя там.

– Если ты сейчас у пристани, тебе час езды до больницы. Я позвоню и узнаю, когда Спеллинг придет в себя, дам ему время написать заявление и встречусь с тобой. Наверное, ближе к вечеру. Вот что… тебе ведь понадобится копия этого заявления или письма. Я бы хотел тебя увидеть. Давай встретимся в Святом Франциске в восемь вечера. Я отдам тебе то, что напишет Спеллинг. Заберешь там.

– Ладно, спасибо.

– Рад тебя слышать, Шон. Хотелось бы почаще видеть тебя на воскресной службе.

– Мне бы тоже этого хотелось, отец.

О’Брайен пристроил телефон на торпедо. Он взглянул на Макс, которая стояла на задних лапах, вынюхивая воздух с залива через открытое окно «Джипа». Буря уже прошла, небо прояснилось. В воздухе разлился золотистый свет, будто на старых фотографиях: на время он изгнал тени из этого мира. До захода солнца оставалось минут сорок, и прибывающая луна уже карабкалась в небо над заливом.

О’Брайен подумал о человеке, которого он отправил в камеру смертников – Чарли Уильямсе. Действительно ли он невиновен, и если да, успеет ли он увидеть еще одну полную луну?

7

О’Брайен запер джип и направился к воротам 7-F, причалу, где он швартовал свой старенький катер. Макс бежала рядом, останавливаясь, чтобы обнюхать окрестности. Он прошел мимо «Тики Хат», бара под открытым небом, замаскированного под ресторан, который примыкал к «Понс Марина». Оттуда тянуло жареным окунем, креветками с чесноком и пивом. С десяток туристов сидели за деревянными столами, ели рыбные сэндвичи, потягивали пиво из высоких бутылок и наблюдали, как над заливом чайки бьются за подброшенные хлебные корки. Прозрачный навес, который опускали в дождливые дни, был свернут, и ветерок разносил запахи еды по всей пристани.

– Ну здравствуй, бродяга, – сказала Ким Дэвис, симпатичная брюнетка, работавшая в баре: чуть за сорок, ослепительная улыбка, глубокий загар и туго обтягивающие джинсы. – Похоже, пиво тебе не помешает, – улыбнулась она О’Брайену.

– Я бы с удовольствием, Ким, но сейчас у меня нет времени.

Она вытерла руки полотенцем, вышла из-за стойки и присела поздороваться с Макс, протягивая ей кусочек жареной рыбы.

– Ты ужасно милая!

Макс моментально проглотила рыбу, виляя хвостом с удвоенной силой. Ким встала, вглядываясь в лицо О’Брайена.

– Прости за вопрос, но ты что, с похорон?

– Одно мое старое дело воскресло. Теперь пытаюсь разобраться.

– Хочешь поговорить? Я освобожусь через час.

О’Брайен выдавил улыбку.

– Спасибо, но мне нужно бежать. Макс, пойдем.

– Если пересохнешь, я заброшу пиво тебе на катер, – улыбнулась Ким.

Он улыбнулся и пошел к воротам. Отперев замок, О’Брайен подождал, пока Макс не присоединится к нему. Пока они шли по длинному причалу, О’Брайен следил, как по фарватеру снуют наемные рыболовные суденышки. Загорелые туристы позировали в катерах рядом со своим уловом.

Катер О’Брайена «Юпитер» был одиннадцатиметровым «Бэйлайнером», купленным за десятую часть стоимости на аукционе Управления по борьбе с наркотиками Майами. К тому времени катеру уже стукнуло двадцать лет. Шон восстановил катер, проделав большую часть работы своими руками.

У причала, через два катера от «Юпитера», стоял «Гибралтар», траулер модели «Гранд Бэнкс 42». Его владелец, Дейв Коллинз, купил судно новым и проводил на нем добрую половину своего времени. Вторая половина проходила в квартирке дома на побережье, которую он уберег от своей бывшей жены во время войны за раздел имущества.

В свои шестьдесят с лишним Коллинз отличался мощной грудью и жилистыми от десятков лет трудов руками, белоснежной шевелюрой, любопытным взглядом серо-голубых глаз и неизменной четырехдневной щетиной. Он резал луковицу на камбузе, когда заметил О’Брайена, идущего по причалу, и выбрался на кокпит.

– И кто же из вас кого ведет? Мисс Макс и Шон, вы как раз к ужину. Что, наступили те самые выходные, когда ты собирался обновлять винты на «Юпитере»?

– «Юпитер» заслуживает толику времени, но сейчас у меня появилось другое дело, и Макс требуется няня.

– Ты даже не спрашиваешь, – усмехнулся Коллинз. – Привет, Макс.

Такса потянулась навстречу мужчине, подергивая носом.

– Унюхала соус, который я готовлю, – сказал Дейв. – Ник Кронус дал особый старинный рецепт, когда заплывал на прошлой неделе с уловом. У меня тут свежий морской окунь готов. Забирайтесь на борт. Поедим и выпьем. Или наоборот.

– Я не пью. Вечером встречаюсь со священником. Выпивка не пойдет на пользу, хотя у меня есть причина набраться.

О’Брайен наклонился и почесал Макс за ухом. Потом взглянул на Коллинза, изучая лицо друга.

– Дейв, какую самую большую ошибку в жизни ты совершил?

– Ты хочешь топ-десять или самый грандиозный провал, о котором я думал все последние годы?

– Похоже, второй вариант – то, что надо.

– Слишком долго держался работы, в которую больше не верил. Каждому сдают ту же колоду – на работе круглые сутки всю жизнь. Если ты и вправду глуп, то упускаешь шанс, держишь карты у самого носа, боишься сыграть по-настоящему и сделать, что следует. Слишком долго остаешься в игре, а в итоге обманываешь сам себя.

Коллинз глотнул из стакана красного вина и добавил:

– Ладно. Отчитался. А теперь рассказывай, что там у тебя. Хотя у меня было времени поболее, чтобы пустить все к чертям.

– Не пройдет и восьмидесяти четырех часов, как из-за меня умрет невиновный человек, – ответил О’Брайен.

8

Дейв Коллинз поставил стакан на стол, стоящий в центре кокпита[1]. Потер пальцем щетину на щеке. И с вызовом взглянул на О’Брайена.

– Мы вроде говорили об ошибках, которые уже сделаны. А твоя, похоже, где-то в будущем. Это пока не ошибка.

– Проклятый эффект домино. Последняя костяшка – казнь потенциально невиновного человека. А первая упала, когда я арестовал его одиннадцать лет назад. Штат собирается выдать ему смертельную дозу. И мне нужно что-то предпринять.

Коллинз, как пылесос, втянул носом воздух и выдохнул, присвистнув сквозь поджатые губы.

– Поднимайся на борт. Все это похоже на знатное дерьмо, дружище. Я буду молчать и слушать, пока готовлю «окуня под соусом Кронуса». А ты расскажешь все с самого начала.

О’Брайен поднял Макс, залез в кокпит и последовал за Коллинзом на камбуз.

* * *

Макс терпеливо сидела и следила за каждым движением Коллинза, пока тот готовил еду. Он выдавливал сок из лимона на большой кусок окуня, пока О’Брайен завершал рассказ. Он не упустил ни единой детали, какие мог припомнить, от места преступления до присяжных, вынесших приговор «виновен по всем пунктам».

Коллинз прикрыл дверцу маленькой печки, уселся на табурет и поболтал стакан с вином.

– Ладно, Шон… значит, ты веришь, что этот преступник, Сэм Спеллинг, видел убийцу, нашел орудие убийства, спрятал нож и шантажировал убийцу одиннадцать лет назад?

– Учитывая обстоятельства, исповедь на смертном одре перед священником, которого я хорошо знаю и которому доверяю, а еще факт, что кто-то стрелял в Спеллинга… возможно.

– Но, как ты сам сказал, ты не знаешь, связан ли выстрел с убийством Александрии… особенно спустя десять с лишним лет. Скорее, кто-то хотел, чтобы Спеллинг не дал показания по делу о наркотиках. Но ведь это не все? Я чувствую, есть что-то помимо этой исповеди.

– Я всегда сомневался, того ли парня взял.

– Почему?

– Слишком простое расследование. А некоторые детали не складывались. И все дело против Чарли Уильямса казалось ясным, может, даже чересчур.

Коллинз отпил вино, задумчиво проглотил и сказал:

– Сам знаешь, преступления на почве ревности часто бывают слишком ясными, хоть и грязными. И чаще всего поначалу не идет к убийству. Споры, ругань, убийца начинает психовать. Стреляет больше, чем требуется. А если оружие – нож, продолжает колоть жертву, хотя уже нанес смертельный удар. Место преступления – сплошная каша, но вот след, ведущий к убийце, всегда очевиден.

– Так оно и было тут. Слишком очевидно. Уильямс подходил по психологическому портрету, возбужденный брошенный любовник. Мужчина, который отчаялся вернуть свою любовь. Дерется с ней, потом убивает. За исключением бармена, который помнил, как наливал Уильямсу на три пальца бурбона примерно в то время, когда была убита Коул, у него отсутствовало подходящее алиби. А результаты судмедэкспертизы безошибочно указывали на Уильямса.

О’Брайен встал и прошелся по каюте. В углу маячил маленький цветной телевизор. Он работал, но звук был выключен.

– В том-то и дело! – неожиданно заявил О’Брайен.

– В каком смысле?

– Меня это смущало все расследование. Чарли Уильямс – сельский парень из Северной Каролины. Может, он и забил пару свиней на семейной ферме, но сейчас я просто не верю, что он убил Александрию Коул. Думаю, его подставили. Настоящий убийца – человек, который разбирается в судмедэкспертизе, настолько опытный, что заставил все следы указывать на Уильямса.

– Если так, что ты собираешься делать?

– Встречусь с отцом Каллаханом. Заберу письменное заявление Спеллинга, если он сможет написать бумагу, когда придет в себя.

– При условии, что он вообще придет в себя.

– Знаю. Я жду звонка отца Каллахана. Потом я позвоню в полицию Майами и скажу, чтобы они тихо взяли человека, названного в заявлении. Затем позвоню в офис губернатора. Он выдаст отсрочку исполнения приговора, и Чарли Уильямса отпустят. Мы отправим настоящего убийцу под суд, я прикончу бутылку ирландского виски и попытаюсь забыть, зачем я вообще когда-то пошел в полицию. Если я отправил в тюрьму не того человека… как, черт бы меня побрал, я смогу ему это возместить?

Дейв молчал, задумчиво глядя на О’Брайена.

Шон посмотрел в телевизор. На экране репортер стоял перед входом в Баптистскую больницу.

– Где звук?

– Вторая кнопка справа.

О’Брайен ткнул кнопку как раз вовремя, чтобы услышать репортера.

– Полиция пока не знает, кто смертельно ранил Сэма Спеллинга – человека, показания которого, по мнению прокуратуры, являлись ключевыми в делах об ограблении банка и наркоторговле бывшего партнера Спеллинга Ларри Киркмана и еще трех человек, вероятно, связанных с одной из криминальных семей Майами. Спеллинг пережил трехчасовую операцию, но умер в больнице от послеоперационных осложнений, вызванных, по заявлению официальных лиц, пулевым ранением в грудь. Теперь у полиции на руках свежее убийство и исключительно мало улик. С вами был Джереми Леви, «Ньюс элевен».

О’Брайен схватил мобильник и начал быстро нажимать на кнопки.

– Шон, куда ты так спешишь? Ты звонишь начальству этого репортера, он сказал что-то важное?

– Да, он кое-что сказал. Но я звоню не на телевидение, а отцу Каллахану.

– Почему?

– Потому что он должен был позвонить мне, когда Спеллинг пойдет на поправку или, по крайней мере, двинется в эту сторону.

– Похоже, Спеллинг двинулся в другую. Такое случается.

– Но почему Каллахан не позвонил? Меня это тревожит. Репортер сказал: Спеллинг умер в больнице после операции. Я хочу убедиться, что от пулевого ранения.

9

Детектив Дэн Грант, высокий и широкоплечий светлокожий афроамериканец, держал в руке пульт и целился им в телевизор. Второй детектив и пара полицейских в больничной приемной следили за новостями. Грант пролистал каналы и увидел, что этот сюжет повторяется на всех. Он повернулся ко второму детективу, невысокому жилистому мужчине.

– Будем надеяться, что у нас есть какое-то время. Будем держать полицейского у палаты Спеллинга.

* * *

Правая рука Сэма Спеллинга так сильно дрожала, что он сомневался, удастся ли закончить письмо. На тыльной стороне ладони виднелись символы IV. Хорошо, что он сразу начал писать печатными буквами. Добрая медсестра, которой оставалось всего пара месяцев до выхода на пенсию, дала ему большой линованный блокнот. Спеллинг хотел написать все на одном листе. После операции, после пробуждения от наркоза ему казалось, будто грудь сдавлена стальным зажимом. «Господи, ты вернул меня назад живым. Теперь моя очередь. Покончить с этой бумажкой для отца Джона».

Когда Спеллинг начал писать, он услышал приглушенный разговор за дверями своей палаты и скрип ножек стула по плитке. Наверное, кто-то сменил помощника маршала, стоящего на посту. Спеллинг взглянул на повязку на груди. Посредине, около сердца, виднелось ржавое пятно размером с четвертак. Сэм чувствовал металлический запах крови и клейкого слоя перевязки. Он продолжал писать.

Боль ударила от груди прямо в челюсть. Сердце затрепыхалось. Монитор слева от кровати запищал. Потом сердцебиение выровнялось, и машина умолкла. Спеллингу казалось, что язык покрылся песком. Левая рука была прикована к кровати, и ему приходилось правой не только писать, но и удерживать блокнот на подставке.

Дверь открылась. Спеллинг приподнял голову и увидел охранника, Лайла Джонсона. За открытой дверью в коридоре зевал и потягивался помощник маршала.

Джонсон прикрыл за собой дверь и заявил:

– Ну что, Управление вернулось к своим обязанностям.

Охранник держал в руке большой стаканчик горячего кофе.

– Прикольно, а? Мы сторожим тебя, а доктора – твое здоровье.

Спеллинг промолчал. Он продолжал писать.

Джонсон фыркнул и подошел к окну, выходящему на парковку.

– Небось завещание пишешь, а? Все мое движимое и недвижимое, типа того, да?

– Может, выйдешь отсюда?

– Все вы, бандюки, одинаковые. Думаете, вы и в тюрьме имеете право на неприкосновенность частной жизни.

– Слушай, мужик, в меня стреляли. Я перенес операцию. Я прикован к этой гребаной кровати. У меня сердце болит. Я никуда не собираюсь. Просто оставь меня в покое, ладно?

– Знаешь, Спеллинг, вот это и называется справедливость, что с тобой вышло.

В дверь постучали.

– Открыто, – сказал охранник.

В комнату вошел Дэн Грант. Он отвернул правую полу пиджака, показывая прицепленный на пояс золотой значок.

– Дэн Грант, убойный отдел, округ Вэлуш.

– Я никого не убивал и пока еще жив, – сказал Спеллинг.

Грант улыбнулся и подошел к кровати.

– Это верно. Но для вашей безопасности мы будем притворяться, что вы умерли. Кто бы в вас ни стрелял, он определенно хотел вашей смерти.

Детектив взглянул на Джонсона:

– Вы нас извините?

Охранник неторопливо пристроил на стаканчик с кофе пластиковую крышку, взглянул на бумагу, которую Спеллинг придерживал рукой, и вышел из палаты.

Грант повернулся к Спеллингу.

– Кто желает вашей смерти?

– Думаю, за последние годы я нажил немало врагов, – вздохнул Спеллинг. – ФБР наконец прихватило моего партнера во время последнего налета на банк. Он ухитрялся держаться в тени, пока не стал себя вести слишком уж небрежно. Вы, разумеется, знаете: меня привезли в суд, чтобы я свидетельствовал против него. Может, сам Ларри или один из его отморозков нанял стрелка. Он ждет суда в тюрьме уже добрых восемь месяцев.

– Возможно, у него есть кто-то на воле, человек, который спланировал и подготовил убийство.

– Может, и так. Мы с ним не друзья. Деловые партнеры, и все.

– Он просто умудрился оставаться в деле дольше вас, верно?

– Ларри тоже нравилось продавать много дури.

– Кто еще может желать вашей смерти?

Спеллинг посмотрел на бумагу, которую закончил писать. Помолчал. Его взгляд стал отрешенным.

– Откуда мне знать? Я знаю только одно – вокруг нас слишком много зла. Это трагедия – дойти до могилы, так и не узнав, кто ты есть. Мы слишком глупы и не понимаем того, что надо, пока не становится слишком поздно. Я не боюсь умереть. Нет, сэр, теперь не боюсь. После того, что я видел, бояться нечего.

Закатные лучи прорвали пелену серых облаков, свет ворвался в палату как живительная энергия. Спеллинг посмотрел в окно и улыбнулся. Снаружи, на подоконнике, уселся воробей.

– Бедная птичка.

Грант взглянул на воробья.

– Потерял лапку, – продолжал Спеллинг. – Парнишке приходится стоять на одной. Одноногий, но у него есть крылья.

Спеллинг написал свою фамилию в самом низу листа, сложил его и подписал жирными печатными буквами:

«Отцу Джону Каллахану. Лично»

– Детектив Грант, это мой билет.

– Билет?

– Мой билет взлететь, как та птичка за окном. Не знаю, долечу ли до небес, но надеюсь, он поможет моим крыльям.

– Что это?

– То, что священник просил меня написать. Никак не связано с судом над Ларри. Скорее, моя исповедь. Священник зайдет забрать ее. Детектив, будьте добры, засуньте бумагу в сумку с моими вещами. Там все, что осталось у меня в этом мире.

Спеллинг улыбнулся потрескавшимися губами. По нижней губе побежала струйка крови цвета засохшего табачного сока.

– Но это все, что мне действительно нужно.

В комнату вошли две медсестры.

– Нам нужно сменить повязки и дать пациенту лекарства. Он должен уснуть, – сказала одна.

Детектив Грант кивнул. Он взял сложенный лист и засунул его в сумку. Грант уже выходил из комнаты, когда Спеллинг произнес:

– Детектив, если со мной что-нибудь случится… если я не вытяну. Пойдите к отцу Джону Каллахану. И как можно скорее.

Пока медсестры суетились вокруг Спеллинга, он смотрел на воробья за стеклом. Птица попрыгала на одной лапке по подоконнику, потом расправила крылья и полетела на запад, к свету. Спеллинг улыбнулся.

10

Охранник Лайл Джонсон выждал двадцать минут. «Сейчас Спеллинг уже должен спать», – подумал он. Джонсон проглотил остатки холодного кофе и вошел в палату Спеллинга. Черные ботинки униформы Управления исполнения наказаний глухо постукивали, пока Джонсон подходил к тумбочке у кровати.

Кофеин и декседрин довели его до края. Руки вспотели, мысли мчались. «За этим ворюгой ухаживают лучше, чем за большинством налогоплательщиков. И все потому, что в него стреляли. Девятнадцать лет в полицейской форме – и черта с два меня положат в отдельную палату. Может, это из-за чертовых СМИ… Выстрел был на каждом канале. А может, просто всем все по хрену».

Джонсон заглянул в коричневый мешок, порылся и вытащил лист бумаги. Обернулся через плечо на закрытую дверь. Развернул бумагу и начал читать. Чем дальше бежал его взгляд, тем шире раскрывались глаза. Джонсон тихо присвистнул и пробормотал:

– Охренеть…

– Что вы делаете?

Лайл Джонсон резко обернулся. В дверях, сложив руки на груди, стоял отец Джон Каллахан.

– Ничего, – ответил Джонсон, опуская руку с бумагой.

– Что вы там держите?

– Ничего.

Отец Каллахан подошел ближе. Теперь он мог разглядеть фамилию, написанную на желтой бумаге.

– Я полагал, что для вас, как государственного служащего, что-то значат понятия безопасности и конфиденциальности, – заявил священник. – Это письмо адресовано мне, лично.

– При всем уважении, проповедник, для заключенных нет такого понятия – личное имущество.

– Вы держите не личное имущество, а личное письмо, исповедь, предназначенную для меня. Я просил этого человека написать ее. Как и всякая исповедь, это священное таинство, совершаемое между Богом и одним из его детей.

Джонсон молчал и не двигался.

– Дайте письмо мне. Этот человек, каким бы ни было его прошлое, старается загладить свою вину перед Господом. Возможно, это его последнее слово, последнее желание в земном мире. Я не позволю вам препятствовать ему. Сейчас закон Божий стоит выше ваших правил.

Джонсон опустил взгляд, бычья шея покраснела.

Он медленно поднял руку:

– Забирайте. Я все равно его не читал.

Отец Каллахан взял листок и вложил его между страниц Библии, которую принес с собой. Потом посмотрел на Спеллинга. Тот спал глубоким наркотическим сном, грудь медленно поднималась и опускалась, приборы равномерно отстукивали пульс. Мониторы заливали палату синеватым светом. Священник взглянул на плашку с фамилией Джонсона и сказал:

– Я буду молиться за этого человека. Он не просто заключенный под номером. Его зовут Сэм Спеллинг. Я буду молиться и за вас, мистер Джонсон.

Джонсон фыркнул, повернулся и вышел из палаты. Отец Каллахан несколько мгновений смотрел на спящего Спеллинга. Потом положил ему руку на лоб и прошептал:

– Отец Небесный, храни этого человека. Ты замыслил его для чего-то, и я молюсь, чтобы он прожил остаток жизни в служении тебе. Аминь.

11

Лайл Джонсон сидел в укромном уголке столовой в больнице и писал то, что запомнил из бумаги Сэма Спеллинга. Кроме него тут был только один человек: какая-то женщина за столиком доедала кусок пирога. Она встала и пошла к кофейному автомату футах в двадцати от столика. Ее книжка и мобильный телефон остались на столе. Джонсон подошел к столику, взял телефон и быстро вышел из больницы.

Джонсон направился в мемориальный садик, где цвели розы, а в бетонной коробке, усеянной монетами, журчал трехуровневый фонтан. Здесь не было ни пациентов, ни их родственников. Только он. Джонсон присел на скамейку и задумался о том, что следует сказать. Не часто в руки рабочего человека падает такая возможность. «Не так хочется прожить остаток жизни – дотянуть до пенсии и работать охранником в “Уоллмарт”, пока не помрешь».

Он сможет это сделать. У него получится. В конце концов с этим справился даже тупой бандюга вроде Спеллинга, а потом еще столько лет держал все в тайне… Джонсон вытащил из кармана украденный мобильник. Он знал, где работает этот человек. «Спеллинг все расписал». Нужно только позвонить, и один звонок изменит всю его жизнь. «Спокойно. Блин, это же проще простого». Тогда почему у него так дрожат руки, что он боится выронить телефон?

Соберись!

* * *

Джонсон удивился. Голос в телефоне был совершенно спокоен. Слишком спокоен. Представившись, Джонсон заметил:

– Думаю, вы вполне разумный человек.

– Мистер Джонсон, вы позвонили не тому человеку.

– Так и думал, что вы это скажете по телефону, – кивнул Джонсон. – Ладно, я сам поговорю. Я не жадный. Я просто решил, раз уж Сэм Спеллинг написал, что вы дали ему сто штук одиннадцать лет назад, сейчас ваш секрет должен слегка подорожать. Сами понимаете, инфляция, все такое.

– Слегка подыграю вашей разводке. Откуда у вас мой номер?

– Приятель, ваш номер был у Спеллинга. И не только. Сейчас все у меня, но я бываю рассеянным, очень рассеянным – спросите мою жену. Короче, вот что я предлагаю: вы получаете письменное заявление, которое я стащил из палаты Спеллинга. Я получаю двести штук и навсегда исчезаю. Через пару дней штат казнит Чарли Уильямса. А еще через пару недель никто имени его не вспомнит.

– И кого еще вы так развели – вашим якобы письмом?

Джонсон на секунду замолчал.

– Никто об этом не знает. Разве что священник Каллахан. Но я не делился с ним этим дерьмом. Он принял предсмертную исповедь Спеллинга. Не знаю точно, что тот ему сказал. Но он крутой священник, из тех, кто держат все услышанное дерьмо между собой и Богом. Больше никто не знает. Не переживайте. У меня есть это дерьмо на бумажке, заявление, собственноручно написанное Спеллингом.

Голос в телефоне молчал.

– Встретимся ночью, – сказал Джонсон. – В полночь. Принесите деньги.

– Где? Я спрашиваю только для того, чтобы отправить туда полицию.

– Ну да, само собой. Слушай, жопа. Будь там! На пересечении 46-го и 76-го шоссе, около Пирсона стоит старая деревня первопоселенцев. Ее восстанавливают. Там есть макет старой лавки. Встретимся на ее крыльце. В своей бумажке Спеллинг пишет, где он нашел орудие убийство – твое орудие. И пишет, где оно было спрятано все эти годы. Я знаю, как его найти. Не опаздывай.

Лайл Джонсон отключил телефон и улыбнулся краешком рта. Он выудил из кармана четвертак и швырнул монетку в фонтан.

– Мои мечты сбываются.

12

Отец Каллахан торопливо шел по длинному больничному коридору. Завернув за угол, он едва не столкнулся со знакомым врачом «Скорой». Врач шел вместе с другим мужчиной, пожилым, седым, с усталым, но сочувствующим взглядом.

– Поздравляю вас с успешной операцией Сэма Спеллинга, – сказал отец Каллахан.

Врач кивнул и заметил, указывая на своего спут-ника:

– Операцию провел доктор Страссберг.

Доктор Страссберг посмотрел на священника. На очках доктора виднелась капелька засохшей крови.

– Отец, я всегда прошу толику помощи сверху.

– Это очень правильно. Каков прогноз по состоянию мистера Спеллинга?

– Пуля прошла чисто. Не задела серьезных артерий. Но его сердце изношено атеросклерозом. Мы сделали тройное шунтирование. Он будет жить. Правда, как долго… Тут, отец, вы ближе к ответу, чем я. Но он будет в порядке. Он выйдет отсюда сам.

– Я буду молиться за его выздоровление.

Врачи пошли дальше. Отец Каллахан начал набирать номер на своем мобильнике. Маленькая черточка на экране говорила, что аккумулятор уже почти разряжен.

К священнику подошли двое мужчин. Один – полицейский в форме. Второй – высокий афроамериканец, в пиджаке и галстуке. Слева пиджак немного топорщился. Каллахан вспомнил второго по больничной приемной.

– Простите, отец, – произнес мужчина в штатском.

– Да?

– Я детектив Грант, расследую покушение на убийство Сэма Спеллинга.

– Похоже, преступнику не сопутствовала удача. Врач только что сказал мне, что Сэм Спеллинг выкарабкается. Кризис миновал, и тут не обошлось без нашего Господа.

– В таком случае речь идет не об убийстве, только о стрельбе. Медсестра сказала, вы заходили в его палату.

– Да, я был в отделении экстренной помощи. Вскоре после выстрела.

– Он вам что-нибудь сказал?

– В смысле, кто пытался его убить?

– Для начала было бы неплохо.

– Нет. Он просил о прощении. Я выслушал его исповедь.

– Может ли какая-то часть его исповеди вывести нас на стрелка?

– Я не полицейский следователь, но сильно сомневаюсь. Его больше заботило, как испросить у Господа сил, любви и прощения грехов.

– Он не высказывал предположений о том, кто мог в него стрелять?

– Нет.

– Отец, если вы будете рядом со СМИ – на парковке все еще стоят их фургоны, – пожалуйста, не дайте им понять, что Спеллинг еще жив.

– Почему?

– Мы не хотим, чтобы стрелок узнал о своей неудаче.

– Я не могу лгать.

– Я и не прошу вас об этом.

– Детектив, тогда что вы предлагаете?

– Показания Спеллинга критичны для судебного разбирательства. Если стрелок поверит, что Спеллинг мертв, он не сделает вторую попытку. Спеллинга будут лечить в безопасном месте, а через пару недель он даст показания. А сейчас мы совместно с полицейским управлением Флориды сообщили, что ему не удалось выжить.

Отец Каллахан задумался на мгновение и ответил:

– Понимаю.

– Спасибо, отец.

Детектив и полицейский уже собирались уйти, когда священник сказал:

– В отделении скорой помощи ко мне подходил один репортер, мужчина.

– Ага, и что он спросил?

– Думаю, он видел, как Сэм Спеллинг исповедовался мне, и хотел узнать, что тот говорил. Разумеется, я ничего ему не сказал. Репортер из «Сентинел». Сказал, его зовут Брайан Кук.

Детектив Гран на мгновение поднял взгляд к потолку, на видеокамеру.

– Должно быть, новый парень. Я знаю их репортера по уголовной хронике. Имя незнакомое. У вас есть визитка?

– Да. Держите. На моих устах печать молчания, детектив. Доброй ночи.

Отец Каллахан уже двинулся дальше по коридору, когда Грант спросил:

– Отец, у дверей палаты Спеллинга должен быть полицейский из Управления исполнения наказаний. Его там нет. Вы его не видели?

– Может, он отошел на минутку. Сэм Спеллинг еще какое-то время будет приходить в себя.

– Не сомневаюсь. Просто со мной помощник маршала Глисон, ему на смену.

– Если я увижу того полицейского, я ему передам.

Когда Каллахан пошел по коридору, помощник Глисон заметил, что священник чуть прихрамывает. На левую ногу. Едва заметно, но прихрамывает.

13

Чарли Уильямс, как пойманный в ловушку зверек, мерил шагами свой маленький мир. От стальных прутьев до бетонной стены, туда и обратно. Эта клетка, восемь на девять футов, уже десять лет была его домом. Скоро его переведут в другую камеру, рядом с той, где приводят в исполнение приговор. В свои тридцать три Чарли чувствовал себя на все пятьдесят три. Он похож на пугало, что лицом, что фигурой. Волосы поседели. Под глазами навсегда поселились темные круги. Желудок жгло, будто туда все время подливали кислоты. Ребра можно было пересчитать. Он сильно похудел – в преддверии казни еда казалась чем-то непристойным.

Чарли остановился и посмотрел на фотографию Александрии Коул. Она стояла рядом с его собственной фотографией, где он был с матерью. На фото мальчишка держался за материнскую руку на берегу Нью-Ривер, в Северной Каролине. Там семья летом проводила выходные дни. Там Чарли Уильямс научился плавать. Там же его крестили. А сейчас он чувствовал себя утопленником.

Он подошел к маленькой железной полке и снял с нее фотографию Александрии.

– Ты же знаешь, я этого не делал. Но ты никому не можешь это сказать. Лекси, мне тебя не хватает. Похоже, милая, скоро я к тебе присоединюсь. Может, в другом мире у меня с тобой все получится.

Одинокая слеза скатилась по его щеке и разбилась о вечно улыбающееся лицо Александрии Коул.

* * *

Отец Каллахан вышел из главного входа Баптистской больницы, пожелал охраннику спокойной ночи и оглянулся в поисках репортеров. Два телефургона со спутниковыми антеннами стояли на парковке с работающими двигателями, инженеры подстраивали антенны, а репортеры набрасывали заметки и громко разговаривали по мобильникам.

Отец Каллахан засунул Библию в карман и, держа в руке зонтик, направился по улице в сторону церкви. Темные тучи накатились на луну, будто свечу задули. Вдали мерцали молнии. Священник достал мобильный телефон и хотел позвонить Шону О’Брайену. Но не успел он нажать на кнопку, как телефон зазвонил.

– Алло, – сказал отец Каллахан.

– Отец, это детектив Грант. Хочу проверить, правильно ли я вас расслышал. Как, вы сказали, зовут репортера «Сентинел»?

– Брайан Кук.

– Я только что звонил в «Сентинел». У них только один Брайан Кук, и он ведет кулинарный раздел.

– Странно. Я уверен, что он назвался именно так. И выглядел он настоящим. Держал под мышкой номер газеты. А в руке – репортерский блокнот и ручку.

– Вероятно, он взял имя прямо из газеты. Он самозванец.

– Детектив, я за вами не успеваю.

– Я думаю, вы говорили с тем самым человеком, который пытался убить Сэма Спеллинга.

14

Священник закончил разговор с детективом и остановился под уличным фонарем, чтобы разглядеть дисплей – аккумулятор уже почти сел. Отец Каллахан набрал номер Шона О’Брайена.

– Шон, ты уже близко? У меня дохнет батарея в телефоне.

– Отец, скоро буду. К вам идет сильная буря. Повалила дерево на 44-м шоссе. Я в своем джипе. Собираюсь объехать машины и полицию. Опоздаю на пару минут.

– Я только что говорил с детективом. Он сказал, что репортер, который подходил ко мне в приемной «Скорой помощи», – самозванец.

– Что?

– Детектив считает, это человек, который стрелял в Сэма Спеллинга. В письме Спеллинга говорится… Шон, ты меня слышишь?

Соединение не выдержало бури и севшего аккумулятора. Оборванный разговор показался О’Брайену дурным знаком, и он нажал на газ.

* * *

Помощник маршала Тим Глисон рассчитывал долить себе кофе, когда увидел, как по длинному больничному коридору к нему быстро идет священник. Но на этот раз отец Каллахан шел как-то иначе. Легкая хромота на левую ногу исчезла. Сейчас его походка была агрессивной. Более решительной, чем в тот раз, когда священник говорил с Глисоном и детективом Грантом.

Помощник Глисон уже понял, что к нему подходит не отец Каллахан. На этом мужчине была фетровая шляпа. «Наверное, от дождя», – подумал Глисон. У широкоплечего священника была аккуратно подстриженная темная бородка и очки в черной оправе.

«Может, священники тоже работают посменно. Или этот из другой церкви».

Священник остановился в нескольких футах от двери в палату Спеллинга.

Помощник Глисон встал:

– Отец, он еще не очнулся.

Священник кивнул. И тихим шепотом произнес:

– Иногда голос, слово Божье, может проникнуть в душу спящего. Сила молитвы способствует выздоровлению.

Черные глаза за стеклами очков смотрели прямо на Глисона. Помощник смутился и растерялся. Ему показалось, в священнике что-то не так, но он Божий человек, и кто такой Глисон, чтобы судить его?

– Отец, я искренне верю в молитву за исцеление больных.

– Бог да благословит тебя, сын мой.

– Спасибо, отец.

Помощник Глисон отошел в сторону.

– Входите.

– Спасибо. Пожалуйста, откройте дверь. Я повредил кисть, когда играл в теннис.

15

Сэм Спеллинг грезил в оттенках красного, розового, желтого и фиолетового, будто пленка, проявленная в морфине, проецировалась на мозг через цветное стекло. Он видел себя в болотных сапогах, на рыбалке у ручья в Монтане. Прохладный воздух проникал в глубины легких. Он выудил кумжу, ее чешуя сияла всеми цветами радуги. Спеллинг вытащил крючок и выпустил рыбину обратно в прозрачный поток.

Он улыбнулся и медленно открыл глаза. Морфин по капле втекал в кровь Спеллинга, и все вокруг казалось прикрытым матовым стеклом, закопченным, затуманенным.

У его кровати стоял мужчина в черном.

– Отец? – позвал Спеллинг. – Отец Джон, это вы?

Спеллинг улыбнулся.

– Вы говорили, что вернетесь.

Он закашлялся. Образ расплывался перед глазами.

– Да, это я. Рад снова видеть тебя, Сэм.

Голос.

Даже в наркотическом тумане Спеллинг понял, что с ним говорит не отец Каллахан.

Спеллинг как можно шире открыл глаза. «Сосредоточься». Мужчина был в шляпе и воротничке священника. Но вот лицо… Спеллинг не мог разглядеть его лицо. Наркотики размывали зрение. Но есть еще голос. Спеллинг вспомнил, где он слышал этот голос.

– Ты?

– А кто же еще?

Мужчина подошел ближе и наклонился над кроватью.

– Убирайся от меня! Охрана!

У Спеллинга не хватало дыхания для крика, он мог только шептать.

– Зачем ты пришел?

– Думаю, ты и сам знаешь. Я здесь из-за тебя. Спустя столько лет решил заговорить, а? Я разочарован. Ведь я все тебе компенсировал. Мы заключили отличное соглашение. А потом ты профукал все деньги, снова попал в тюрьму, и я получил от тебя записку. Ты хитро придумал – отправил письмо из тюрьмы, даже бровью не повел. Исключительно удачная придумка – мне следует навестить дом твоей матери, чтобы обменяться рождественскими подарками. Впечатляет. Правда, когда я прочитал письмо, я понял, что ты собираешься доставить мне массу неприятностей, и пока ты жив, я не буду в безопасности, ведь ты уже нарушил наше соглашение. Жаль, что пуля прошла мимо сердца. Я целил в него.

Спеллинг пытался вылезти из кровати.

– Это ты? Ты стрелял в меня!

– Даже тебе трудно в такое поверить. Очень хорошо. Полиция никогда не догадается. Когда маршалы доставили тебя в суд для дачи показаний, я получил прекрасную возможность убрать тебя. Никто, даже ты, не заподозрил связи с давним убийством. Выбор времени решает почти все в жизни… и в смерти. У тебя слишком широкая пасть, и ее нужно заткнуть. Навсегда.

Спеллинг скосил глаза налево, потом направо. «Где же тревожная кнопка?»

– Отвали!

Сердце Спеллинга колотилось в груди, боль давила тисками, металлический привкус рвался из желудка, как газ из открытого баллона.

– Ох, Сэмми, ты теперь так легко расстраиваешься. Наверноее, давление подскочило, да? Видно, пришло время для молитвы у изголовья болящего.

– Не надо!

– Ты успеешь прочитать хорошую молитву, пока будешь умирать. Можешь начинать прямо сейчас. Тсс, это не больно. Ты просто уснешь. Вот так я запечатываю слишком широкие рты.

Сэм Спеллинг пытался вырваться, но широкая рука мужчины легла ему на рот, а другая зажала нос. Легкие пылали. В крови было столько наркотика, что пульс едва усилился, но нервная система отчаянно подавала сигналы. «Ну где же они? Хоть кто-нибудь!» Свободную руку удерживал наручник. Спеллинг боролся, он чувствовал, как рвутся швы, как кровь стекает по груди, как теплый суп. В глазах убийцы – угольно-черных глазах – отражался белый свет мониторов. Спеллинг видел, как замедляется его сердце, отражение исчезало из глаз, как свет потухающего фонарика. Мысли метнулись к тому злу в глазах, которое он видел, когда умирал в реанимации. Сейчас он смотрел в глаза кумжи, рыба разевала рот и дергалась. Он погрузил рыбу в ручей, и она постепенно успокоилась. Тогда он выпустил рыбу и следил, как она плывет в прозрачной воде.

Спеллинг улыбнулся. Воробушек с одной лапкой вернулся на подоконник. Спеллинг видел, как он сам открывает окно. Он потянулся и обхватил птичку рукой. Легонькая, будто сухарик, и сердечко колотится. «Не волнуйся, пичужка. У тебя есть крылья. У меня тоже».

Сэм Спеллинг спрыгнул с подоконника, взлетел над парковкой, хлопая крыльями и вбирая тепло утреннего солнца, и взмыл к свету.

16

Отец Джон Каллахан зажег семь свечей в алтарной части церкви Святого Франциска. Молнии, несомые бурей с побережья Атлантики, подсвечивали массивные витражные окна. Священник подошел к мраморной статуе Девы Марии, перекрестился и прошептал молитву. Он засунул руку в карман пиджака и достал письмо. Перед приездом Шона О’Брайена ему хотелось еще раз перечитать признание Сэма Спеллинга.

Закончив читать, Каллахан подошел к кафедре и сложил письмо пополам. Он открыл большую Библию, лежащую на подставке, осторожно засунул бумагу в Откровения Иоанна Богослова и закрыл книгу.

Рядом с церковью сверкнула молния, в ночи, будто отразившись от стен ущелья, раскатился удар грома. Свечи замерцали и потухли. Отец Каллахан нашел зажигалку, зажег свечу и поднял трубку церковного телефона. Гудка нет. Священник зажег еще несколько свечей. Он снял свой мобильник с зарядного устройства и тут услышал какой-то шум. Он обернулся. Дверь за алтарем была распахнута, ветер нес дождь в темный альков.

– Вроде я ее запирал, – пробормотал он и пошел в глубь церкви, намереваясь закрыть дверь, из которой несся запах дождя и водяная пыль.

Блеснула молния, ветер метнул внутрь капли дождя. Отец Каллахан взглянул в сторону алькова и увидел выходящего из тени мужчину, горящие свечи мягко освещали его лицо слева.

– Кто входит в дом Господа нашего? – спросил отец Каллахан.

Мужчина молчал.

Отец Каллахан решил, что бородатый незнакомец, низко надвинувший шляпу, очередной бездомный, который решил переждать бурю под крышей. Он всегда протягивал руку помощи бездомным, но, шагнув к пришельцу, Каллахан понял, что ошибся.

Это священник.

– Добро пожаловать, – сказал отец Каллахан. – Рад, что вы смогли укрыться от дождя в такую ужасную ночь. Просто немного понервничал. Большинство людей входят в переднюю дверь.

Мужчина молчал.

* * *

О’Брайен взглянул на экран GPS-навигатора своего джипа. Он включил поворотник, съехал с шоссе и погнал по правой обочине. Водители сигналили. Какой-то мужчина в пикапе выставил в окно средний палец, когда О’Брайен проносился мимо.

О’Брайен съехал с обочины и повел машину через сосновый лес. Ветки хлестали по окнам, во все стороны разлетались птицы. Он посмотрел на карту и резко вывернул руль вправо. Полмили по просеке ЛЭП, потом на небольшую насыпь, которая выходила на асфальтированную дорогу SR 46. О’Брайен еще раз попытался набрать номер священника. Не дозвониться.

17

Мобильник отца Каллахана зазвонил, когда священник повернулся к незнакомцу.

– Независимо от того, как вы вошли, я рад, что меня посетил собрат-священник. Не лучшая ночь для визитов, но прошу вас, входите в дом нашего Господа. Вы, должно быть, промокли. Я могу принести чаю, а то и рюмку бренди. У меня есть смена одежды, которая вам отлично подойдет. Что привело вас в церковь Святого Франциска?

Мужчина по-прежнему молчал, только дождь барабанил по асфальту парковки.

– Не могли бы вы прикрыть дверь? Хотя бы выйдите из тени и покажитесь. Нам здесь светят только свечи, несовременно, но церковь сотни лет не нуждалась в ином.

– Не нужен ни чай, ни бренди, – произнес мужчина. – Если уж на то пошло, то и дверь закрывать ни к чему. Я здесь ненадолго.

Он вышел из ниши, на лице плясали длинные тени от свечей. Отец Каллахан не мог разглядеть черт лица незнакомца.

Но он узнал голос.

«Задержи его. Шон уже рядом».

– У вас еле заметный акцент, – заметил отец Каллахан. – Вы из Греции?

– Весьма впечатляюще, отец. Мало кто способен его уловить. Я там родился. На одном из островов.

– Я изучал лингвистику и историю искусств. А какой остров?

– Патмос.

– А, священный остров. То самое место, где Иоанн Богослов писал свои Откровения.

Мужчина промолчал.

– Странно, – продолжал отец Каллахан, – что вы принадлежите к Епископальной церкви, а не к Греческой православной.

– Я не принадлежу ни к той, ни к другой. Где письмо?

– Письмо? Какое письмо?

– То, которое написал Спеллинг.

– Вы, вероятно, ошиблись.

– Где письмо? Отвечайте!

– Так это вы убили ту молодую женщину, Александрию Коул.

– Я и вас убью. Где письмо?

Мужчина вытащил пистолет.

– Прошу вас, как и исповедь, оно предназначено для слуха Божьего… и его всепрощающего сердца.

Мобильник отца Каллахана звонил, эхо отражалось от самых дальних уголков старого храма. Отец Каллахан повернулся, собираясь подбежать к телефону. Чужак дважды выстрелил священнику в спину. Пули ударили отца Каллахана, будто кувалды, и он упал.

Секунду отец Каллахан лежал на мраморном полу. А потом медленно пополз к алтарю. Он знал, что у него шок. Тьма надвигалась, а в ушах продолжал биться звонок телефона. Он уже не мог ползти и замер у первой ступеньки, положив голову на прохладный камень.

Отец Каллахан чувствовал, как из его заднего кармана вытащили бумажник, как обыскивали карманы пиджака. Лежа на животе, он ощутил, как мужчина перешагнул через него и направился к алтарю. Что-то хрустнуло. Он слышал, как позвякивают монеты и шуршат бумажки – убийца забирал деньги из ящика для пожертвований.

Отец Каллахан сражался с наступающей тьмой.

«Старается изобразить ограбление».

Глаза жег пот. Каллахан чувствовал, как сердце выкачивает его кровь на пол. Одна пуля прошила грудь насквозь, справа, и жизнь Каллахана вытекала на белый мрамор. Через полминуты кровавая лужа доползла до лица.

Стрелок распахнул дверь в кабинет Каллахана и принялся обыскивать его письменный стол. Он вытряхивал ящики и просматривал бумаги.

Отец Каллахан чувствовал, как стучит его сердце. «Не отключайся. Шон О’Брайен будет с минуты на минуту. Держись. Просто дыши. Спокойно. Вдох и выдох… дыши».

В рот натекла кровь, кишки бурлили, подпитываемые страхом и адреналином. Отец Каллахан обмакнул палец и начал писать на белом мраморе. Рука тряслась, и он сосредоточенно удерживал палец, не позволяя ему дрожать. По лицу катился пот. Легким не хватало воздуха. Палец медленно двигался по мрамору, оставляя кровавую записку.

Мужчина в кабинете священника заметил свет фар, пробежавший по окну. Он выскочил из кабинета и пробежал мимо отца Каллахана к задней двери, подошвы громко стучали по каменному полу. Мужчина шагнул во тьму, оставив дверь открытой.

Отец Каллахан писал и шептал:

«Отче наш, сущий на небесах… да святится имя Твое… да приидет Царствие Твое… да будет воля Твоя и на земле… как на небе…»

Снаружи ударил гром, свирепый, как разрыв мины. По крыше, будто град, колотил дождь.

«Держись. Пиши!»

Силы исчезали, энергия – жизнь – вытекала сквозь поры. Священник мог только смотреть. Он взглянул на витражные окна, подсвеченные молнией.

«…И прости нам долги наши… как мы прощаем должникам нашим…»

Отец Каллахан ощущал прохладу ночного воздуха, тьма и сырость влетали в открытую дверь и будто призрачными пальцами касались его лица. Мерцали свечи, по всему храму плясали свет и тени.

Ударил гром, церковь тряхнуло у основания.

Отец Каллахан смотрел на витражное окно, за которым в темном небе вспыхивали молнии. В их сиянии он видел лик Христа в витраже.

«…И не введи нас в искушение… но избавь нас от лукавого… Аминь».

Молнии погасли, но мысленный взор отца Каллахана еще несколько секунд удерживал лицо на стекле. А потом образ исчез, будто греза. Указательный палец священника дрогнул и замер.

Капля крови упала с кончика пальца отца Каллахана и разбилась о мрамор.

18

О’Брайен выруливал на парковку церкви Святого Франциска и думал о том, когда он последний раз был на службе. Через пару месяцев после смерти Шерри.

Он переехал обратно, в центральную Флориду, и пытался восстановить связь с тем окружением, в котором он вырос. Отец Каллахан был частью этого окружения, одним из тех людей. Исключительный человек, который любит беззаветно и живет полной жизнью, Каллахан вплетал свое служение Господу в отношения с людьми. Когда О’Брайен пытался как-то принять смерть жены, отец Каллахан был с ним рядом.

«Самое важное – любить и быть любимым, – припомнил О’Брайен слова священника. – Это в твоем сердце, Шон. Именно это делает тебя хорошим детективом. Справедливость берет начало в добродетельном сердце. И оно никогда тебя не покинет. Таланты уйдут. Даже память может уйти, но сердце останется верным, потому что оно – это ты».

В какой-то момент где-то в водовороте войны в Персидском заливе между подсчетом убитых на улицах, гнусным злом мутноглазых убийц, которых он выслеживал, и смертью жены – где-то там О’Брайен потерял что-то важное. И отец Каллахан старался помочь ему обрести это снова.

«Может, у него и получится», – подумал О’Брайен.

Может, отец Каллахан сидит у себя в кабинете, потягивает ирландский виски и не слышит звонков телефона.

Может, все полицейские инстинкты О’Брайена, все предчувствия – лгут.

Может, Сэм Спеллинг и вправду умер от осложнений после операции.

Может, если бы он сам одиннадцать лет назад сделал все как надо, сейчас ему не нужно было бы спасать жизнь доброго, любящего человека – жизнь священника. «Господи, только бы я успел вовремя!»

О’Брайен заглушил мотор двигателя и накатом вырулил под дуб в восточной части парковки, в дальний от церкви угол.

Он дослал патрон в «глок», выбрался из джипа и на несколько секунд присел у заднего бампера. Он старался вслушаться в звуки, скрытые дождем: может, что-то движется, раздаются шаги, рычит мотор, лает собака.

Но только дождь стучал по брезентовому верху.

О’Брайен двинулся к пристроенному крылу церкви, держась подальше от фонарей и прижимаясь к кустарнику. Он пробежал вдоль стены, направляясь к арке, разделявшей два здания. Что-то шевельнулось.

О’Брайен вскинул пистолет, и из-под арки к мусорному баку метнулся кот. На парковке стояла белая «Тойота» отца Каллахана. Других машин не было. Тусклый свет, вероятно, от горящих в церкви свечей, едва подсвечивал витражные окна.

О’Брайен, держа «глок» в правой руке, медленно открыл свободной рукой дверь церкви. Потом перехватил пистолет двумя руками. Он прислушивался к малейшему звуку. По груди катился пот. О’Брайен бесшумно прошел притвор и, огибая храм, двинулся в сторону алтаря. Пахло горящими свечами. В воздухе висел тяжелый аромат ладана и что-то еще. Детектив почти угадывал, что именно. Он обрел эту способность в результате многолетнего изучения мест преступлений, своего рода шестое чувство – внутренний сонар, который чувствовал смерть еще до того, как ее удавалось увидеть. Как будто время замирало на месте преступления: кусочек жизни, пойманный в жутком стоп-кадре. Страшная картинка, зачастую приправленная медным запахом крови и характерным привкусом смерти.

Сердце О’Брайена колотилось. Перед тем как войти, он задержал дыхание и прислушался. Ничего, только шум дождя. Но ни одно былое расследование О’Брайена не смогло подготовить его к зрелищу, которое он увидел.

Отец Джон Каллахан лежал лицом вниз в луже крови.

Мерцающие свечи гнали пугающие тени по картинам со святыми и ангелами, по мраморной статуе Девы Марии, Моисею с десятью заповедями и изображению Иисуса на кресте. Далекая молния осветила витражное окно с тремя волхвами, следующими за звездой в небе у Вифлеема.

О’Брайену хотелось подбежать к отцу Каллахану, но даже отсюда было ясно – его старый друг мертв.

О’Брайен старался выровнять дыхание. Он водил «глок» из стороны в сторону, целясь в углы и тени от свечей. Ни малейшего движения. Он слышал, как за открытой задней дверью шумит дождь, капли стучат по желобу и падают в лужи на парковке. Инстинкт подсказывал, что убийца уже покинул церковь. Однако О’Брайен все равно проверял все темные места, толкал запертые двери. Ничего.

Детектив подошел к отцу Каллахану. Он заметил бумажник, лежащий на полу. Раньше алтарь украшал золотой крест. Сейчас его не было. О’Брайену хотелось кричать. В висках стучала кровь. К горлу подкатила тошнота. Его друга убили в церкви.

И он знал – это не ограбление. Не сомневался: тот самый человек, который одиннадцать лет назад убил Александрию Коул и оставил след, указывающий на невиновного, сейчас убил того, кто обладал невероятным умением сострадать.

Подойдя к телу на несколько футов, О’Брайен остановился и приложил палец к шее отца Каллахана. Две пулевые раны в спине. Пульса нет. О’Брайен сражался с желанием кричать и сыпать проклятиями. Как такое могло случиться с этим человеком? Со служителем Господа? Под левой рукой отца Каллахана виднелись какие-то каракули. Большой палец и мизинец подогнуты. Остальные пальцы вытянуты. А рядом с ними было послание, которое отцу Каллахану удалось нарисовать собственной кровью. О’Брайен чувствовал – это послание оставлено ему, это ключ и предупреждение.

Детектив медленно выпрямился. Сквозь просвет в крыше виднелась молочная пелена рассеянного света. Дождь перестал, и луна растворяла темные тучи. Мягкий луч упал на статую Девы Марии, стоящую у алтаря, и осветил ее лицо. О’Брайен посмотрел в немигающие глаза матери Иисуса. Потом опустил взгляд на тело отца Джона Каллахана. О’Брайену хотелось молиться, хотелось кричать, но он молчал. В душе было пусто. И очень одиноко.

Когда он медленно потянулся, чтобы коснуться плеча священника, рука дрожала, а глаза туманили слезы.

– Отец, мне так жаль… так жаль, что это случилось с тобой… такому нет прощения… и это моя вина.

О’Брайен встал, стиснув кулаки. Он плотно зажмурился, стараясь приглушить ощущение несправедливости, абсолютного одиночества и ужаса, который он испытал при виде тела отца Каллахана, а в немой тишине двигались только тени от пламени свечей.

Когда О’Брайен поднял взгляд на лицо Марии, тучи расступились и ее глаза осиял лунный свет. Что-то коснулось О’Брайена, затронуло какую-то струну глубоко в его душе. Неосязаемое, бесплотное, но заботливое. Его взгляд на секунду вспыхнул, а по спине сползла капля пота.

О’Брайен повернулся и вышел из церкви в прохладу ночи. Он снял с пояса мобильник и уселся на ступенях, чтобы позвонить в 911. Как объяснить эту сцену в церкви? Что означает это послание… эта окружность? Эти число 666, надпись «П-А-Т» и греческая буква омега? Означает ли 666 библейский «знак зверя»? А «Пат», имя ли это убийцы, или его инициалы? А грубый рисунок? Что имел в виду отец Каллахан? «Думай».

Облака разошлись, открыв прибывающую луну. Сегодня она была чуть круглее, чем вчера. На следующей неделе она уже станет полной. И если О’Брайен не успеет поймать убийцу, Чарли Уильямса казнят прежде, чем над Атлантикой встанет полная луна.

19

Вой собаки вскоре сменился завываниями сирен. О’Брайен сидел на ступенях и прислушивался, когда подойдет подкрепление. Они прибыли отовсюду нестройной вереницей сине-белых огней – ревущие вразнобой полицейские машины, фургоны пожарных и спасателей, «Скорая помощь» и вертолет шерифа.

Они все опоздали. Кроме одного.

О’Брайен смотрел, как пробралась через лабиринт транспортных средств и остановилась машина коронера. Сидящий внутри человек говорил по мобильному.

Трое полицейских в форме спешно поднимались по ступеням церкви. Они уставились на О’Брайена – широко распахнутые глаза, тяжело дышат, бурлит адреналин.

– Внутри, – сказал О’Брайен.

Один полицейский остался на ступенях, а остальные поспешили в церковь. Оставшийся достал блокнот.

– Это вы звонили?

О’Брайен кивнул.

– Что вы видели? – спросил полицейский.

Когда О’Брайен стал отвечать, над церковью завис вертолет шерифа. Рев двигателя отлетал от бетонных ступеней. Звук напомнил О’Брайену ночную спасательную операцию во время первой войны в Персидском заливе. Он поднял голову к вертолету. Потоки воздуха от лопастей выбивали воду из водостоков. На мужчин обрушился запах ржавчины и гниющих листьев. Луч мощного прожектора под брюхом машины бежал по окружающим деревьям, машинам, крышам и домам.

Криминалисты, коронер и один из трех детективов прошли мимо О’Брайена. Двое других задержались. Один – седой, с узким румяным лицом, второй напоминал актера Энди Гарсию. Оба мужчины выглядели так, будто в момент вызова только сели ужинать. В уголке рта седого детектива виднелось пятнышко томатного соуса. Он представился как детектив Эд Хендерсон. Его напарником был детектив Майк Вальдес.

– Шон О’Брайен? – спросил детектив Хендерсон.

– Это я.

– Расскажите нам, что вы видели.

– К сожалению, я мало что видел. Но обнаружил тело. Если бы я приехал на пять минут раньше, отец Каллахан мог бы остаться в живых.

– Вы собирались встретиться с отцом Каллаханом?

– В восемь.

Хендерсон взглянул на часы.

– Сейчас около восьми. Вы не опоздали.

О’Брайен, не поворачивая головы, бросил косой взгляд на детектива. Мгновение помолчал.

– Я сказал, что, если бы приехал раньше, он мог бы остаться в живых.

– Зачем вы собирались встретиться со священником?

– Чтобы забрать признание.

– Признание? Вы имеете в виду, вы приехали сюда, чтобы в чем-то признаться?

– Нет. Я приехал забрать заявление – письменное заявление. Отец Каллахан был свидетелем признания умирающего, практически предсмертной исповеди. Если она правдива, то доказывает невиновность человека, сидящего в камере смертников в тюрьме Флориды, – О’Брайен взглянул на часы, – человека, которому осталось жить восемьдесят два часа.

Хендерсон взглянул на своего напарника. Обоим мужчинам явно не хватало слов.

К ним приближался человек. О’Брайен знал его. По ступеням поднимался детектив Дэн Грант. Грант посмотрел на мужчину, сидящего наверху лестницы между Хендерсоном и Вальдесом. Теперь была его очередь онеметь.

– Привет, Дэн, – сказал О’Брайен. – Давно не виделись.

20

Оба полицейских обернулись к Гранту. Вальдес почесал правую бровь. Он оглядел парковку, на которой собиралась толпа журналистов, и заметил, чуть понизив голос:

– Странно все это. Ты знаешь этого парня?

– Ага, – ответил Грант. – Знаю.

Он протянул руку, О’Брайен встал, и они обменялись рукопожатием.

– Чуть больше года прошло с того времени, как мы работали вместе.

– Работали вместе? – переспросил Хендерсон.

– Неофициально, – уточнил Грант. – Шон О’Брайен, убойный отдел полиции Майами, в отставке. Один из лучших. Он предложил немного помочь нам с Лесли Муром, когда мы занимались тем серийным убийцей, Мигуэлем Сантаной.

– Так вы тот…

Голос Хендерсона затих, как далекий радиосигнал.

– Они ведь так и не нашли тело Сантаны? – заметил Вальдес.

О’Брайен промолчал.

– Давайте зайдем в церковь, там не так шумно, – предложил Грант. – Шон, давай с самого начала. Как тебя угораздило оказаться здесь ночью, как раз тогда, когда в этой церкви убили священника?

Они пристроились в углу вестибюля, не обращая внимания на поток криминалистов, медэкспертов, помощников и полицейских. О’Брайен пояснил обстоятельства, которые привели к назначенной встрече с отцом Каллаханом. Все слушали, не перебивая. Хендерсон и Вальдес поглядывали недоверчиво, оба взглянули на часы, когда О’Брайен снова указал на время, оставшееся до казни Чарли Уильямса.

– Шон, – сказал детектив Грант, – ты упоминал письмо, письменное заявление. Священник собирался отдать его тебе?

– Я думаю, там были сведения, указывающие на убийцу. Достаточно информации, чтобы отсрочить казнь Чарли Уильямса, пока не будет пойман подозреваемый. Отец Каллахан сказал, что Спеллинг собирался указать место, где все эти одиннадцать лет было спрятано орудие преступления. Если на нем есть отпечатки или ДНК, они могут соответствовать человеку, названному в письме. И тогда Чарли Уильямс – свободный человек.

– Письмо, о котором ты говоришь, – произнес Грант, – скорее всего, то самое, которое Сэм Спеллинг просил меня вложить в бумажный пакет у его кровати. Он написал сверху «Отцу Джону Каллахану, лично».

– Тебе следовало его прочесть, – заметил Хендерсон. – Господи, ты же расследовал покушение на Спеллинга.

– Верно, но надо было тебе видеть взгляд Спеллинга, когда он просил бросить письмо в пакет. Будто он на таинстве крещения. Я собирался вернуться попозже, когда он заснет, и прочитать письмо. Но когда вернулся, письма уже не было. Я решил, что священник заходил и забрал его.

Вальдес обернулся к О’Брайену и спросил:

– Когда вы нашли тело отца Каллахана, никаких следов письма не было, так?

– Нет, по крайней мере, сверху. На полу лежала уйма разбросанных вещей. Раздерганные папки. Преступник хотел создать впечатление, что это убийство при краже со взломом. Я не стал трогать тело отца Каллахана и проверять карманы, пока здесь не поработают криминалисты.

Детективы одобрительно кивнули.

– А почему вы думаете, что это не кража со взломом? – спросил Хендерсон. – Какой-то придурок на наркоте вломился в церковь, надеясь стащить пару вещей себе на новую дозу?

– Из-за слов отца Каллахана.

– Шон прав, – заметил Грант. – Сэм Спеллинг кое-что мне сказал.

– Что именно? – поинтересовался Хендерсон.

– Спеллинг сказал, если с ним что-то случится, если он умрет, мне нужно как можно скорее повидаться с отцом Каллаханом. Но сейчас вместо Спеллинга мертв отец Каллахан.

– Палата Спеллинга под охраной? – спросил О’Брайен.

– Разумеется, – ответил Грант.

О’Брайен кивнул.

– Может, тебе стоит удвоить охрану. Этот парень умен.

– Общественность думает, что Спеллинг уже мертв, – покачал головой Грант. – Как только он выздоровеет, он будет давать показания. А его мнимую смерть объясним попозже.

– Дэн, позвони парню, который охраняет палату, – посоветовал О’Брайен. – Скажи ему проверить, как там Спеллинг.

– Ладно, займусь, – вздохнул Грант, достал мобильник и стал набирать номер.

Детектив Вальдес посмотрел на часы.

– Дэн проверяет пациента, а у нас тут тело… Господи, в церкви. Давайте займемся им.

О’Брайен взглянул на атриум, ведущий к храму.

– Именно, – сказал он. – Нам нужно отыскать письмо. Может, отец Каллахан спрятал его до появления убийцы.

– А может, преступник нашел его и забрал, – заметил Хендерсон.

– Возможно, – кивнул О’Брайен. – Но отец Каллахан оставил нам послание и написал его собственной кровью. Нам нужно разобраться, что он пытался сказать перед смертью. И на разгадку у нас мало времени, иначе умрет еще один человек, Чарли Уильямс.

– Что? – закричал Грант в телефон. – Ты уверен?

Короткая пауза. Грант чуть распустил узел галстука. Опустил телефон и посмотрел вдаль. Потом повернулся к О’Брайену:

– Сэм Спеллинг мертв.

21

Над церковью завис вертолет теленовостей. О’Брайен подождал, пока вертолет не улетит, и сказал:

– Дэн, опечатай палату Спеллинга! Не позволяй им перемещать тело до приезда медиков-криминалистов. Преступник…

– Погодите! – прервал его Хендерсон.

– Эд, все верно, – поднял руку Грант. – Шон прав. Сейчас палата Спеллинга, как и церковь, гребаное место преступления. Пойдем внутрь.

* * *

Анита Джонсон открыла дверь своего дома на колесах, выпустив наружу тощего кота, и повернулась к телевизору. Она закурила сигарету, поправила потертый пояс махрового халата и уселась на краешек пластикового стула, чтобы следить за новостями. Женщина заложила прядь немытых светлых волос за ухо и потрогала кончиком пальца синяк под правым глазом.

«Нужно уходить. Хватит. Взять ребенка и уйти ко всем чертям».

Размышления Аниты Джонсон прервала картинка в телевизоре. Она потянулась к пульту, чтобы добавить звука. Репортер, стоящий перед церковью Святого Франциска, вещал: «Как нам стало известно, отец Джон Каллахан, священник, любимый своими прихожанами, был застрелен в собственной церкви. Мне сообщили, что медики прибыли сюда через несколько минут после вызова, а отец Джон Каллахан был найден мертвым на полу этого храма».

Картинка разделилась, вторую половину занял ведущий в телестудии. Он наморщил брови, наклоняясь к камере, и спросил: «Дэвид, полиции известен мотив этого гнусного преступления?»

«Полиция утверждает, что это похоже на ограбление церкви. По сообщениям, украдены несколько церковных реликвий, а ящик для пожертвований взломан и валялся на полу».

Анита Джонсон потушила сигарету и закурила другую.

– Мир катится прямиком в ад, – пробормотала она себе под нос.

Репортер продолжал: «Один источник, пожелавший остаться неназванным, сообщил, что священник оставил на полу записку, по всей видимости написанную его собственной кровью. Полиция не сообщила о содержании этого послания, но следователи надеются, что оно поможет отыскать убийцу одного из самых известных и любимых священников города, отца Джона Каллахана. С вами был Дэвид Картер».

Зазвонил телефон. Анита подскочила. Она подняла телефон со столика, другой рукой убавляя звук телевизора. Посмотрев на определившийся номер, она спросила в трубку:

– Где ты?

* * *

Лайл Джонсон сидел в своей машине на парковке у закрытого отделения почты. Он заклеил конверт и стал писать адрес.

– Ты как-то нервно говоришь, – сказал он в телефон.

– Меня испугал звонок. Лайл, сегодня вечером в церкви угрохали священника. В Святом Франциске, прямо на Тилтон-роуд. Это недалеко отсюда. Джуди водит туда детей.

– Преступники не знают границ.

– Где ты? Ужин остыл.

– Буду поздно. Наверное, придется еще поработать пару часов в больнице. Меня, скорее всего, сменят завтра утром. Округ хочет держать Спеллинга под охраной.

Она молчала.

– Что не так?

– Не ври мне.

– Я не вру. Нужно поработать.

– В новостях сказали, Сэм Спеллинг умер. Если твой заключенный мертв, почему ты до сих пор в больнице?

Джонсон потер рукой голову. Его голос смягчился.

– Анита, детка, послушай, я знаю, последнее время я не слишком-то хороший муж. Мне хочется загладить это дело. Прости за тот вечер. Я просто здорово выпил. Слушай, я тут кое-чем занят. Не могу сказать по телефону, но это должно решить все наши проблемы с деньгами.

Он помолчал, вздохнул и продолжил:

– Если всерьез задуматься, все наши проблемы от нехватки денег.

Она прикусила губу и молчала.

– Анита, я хочу все загладить. Я договорился с одним парнем; все законно, и он поможет решить проблемы с деньгами.

– О чем ты договорился? Что за парень?

– Не могу по телефону. Ко мне случайно попала информация, за которую он готов заплатить. Все просто, детка. Он получает то, что ему надо. Я получаю деньги. Но это все будет ночью. Я вернусь к половине второго.

Джонсон вылез из машины, держа телефон рядом с ухом, и пошел к почтовому ящику. Засунул конверт в щель.

– Анита, я тебя люблю. Все будет прекрасно, как прекрасна ты. Подожди и увидишь.

– Это все как-то неправильно. Я заберу Ронни к маме на пару дней…

– Нет! Не надо. Семья важнее всего.

Анита коснулась дрожащим пальцем синяка на щеке.

Джонсон понизил голос.

– Анита, слушай. Мы уедем. Отвезем Ронни на побережье. Скоро все изменится. Я не хочу тебя тревожить, но любое стоящее дело связано с риском. Если я не вернусь ночью… тогда утром отвези Ронни к своей матери. Но сначала проверь почтовый ящик.

– Что это значит? Мне не нравится, как ты…

– Просто сделай, ладно? Мне пора.

Лайл Джонсон закончил разговор, залез обратно в машину, включил радио с кантри и поехал в ночь.

Анита перебралась на рваный диван. Она лежала в позе зародыша, прижав колени к груди. Единственная слезинка скатилась по опухшей щеке и впиталась в потертую обивку. Еще одно пятнышко, неотличимое от прочих.

* * *

Детектив Майк Вальдес замер и перекрестился, подойдя к телу отца Каллахана.

– Пресвятая Богородица…

Криминалисты, детективы и коронер работали, разговаривая приглушенными голосами, в знак уважения к месту и происшествию. Они фотографировали и осматривали тело. Голова отца Каллахана склонилась под странным углом, его взгляд был прикован к витражному окну. Лужа крови потихоньку впитывалась в щели между белыми плитами.

Детектив Дэн Грант встал рядом с О’Брайеном и разглядывал послание, написанное кровью.

– Шесть-шесть-шесть, – произнес Грант. – Я выслеживал разных преступников. Встречал немало разных выродков. Но мне никогда еще не приходилось охотиться на дьявола.

22

– Отец Каллахан оставил нам первую подсказку, – сказал О’Брайен. – Три шестерки могут указывать на Сатану. Но что означает рисунок? Буквы «П-А-Т» могут быть именем или инициалами. Омега – последняя буква греческого алфавита. Насколько я помню историю Древней Греции, омега означает конец.

– И определенно конец священника, – еле слышно пробормотал Грант.

– Но она может быть и началом – подсказкой, которая указывает нам, с чего все началось, – заметил О’Брайен. – Отец Каллахан был выдающимся лингвистом и знатоком истории искусств. Давайте поставим себя на его место, попробуем восстановить ход его мыслей, когда в него дважды выстрелили. Он умирает и знает об этом. Скоро наступит шоковое состояние. Времени мало. Он старается написать. Возможно, начинает с рисунка – он мог пытаться изобразить фигуру в плаще, стоящую напротив солнца или луны. Потом шесть-шесть-шесть… за ними омега… все заканчивается «П-А-Т»… и, видимо, написав «Т», он потерял сознание. «Т» ближе всего к его пальцу.

О’Брайен наклонился к кровавому посланию, потом опустился на колени и коснулся тыльной стороны левой руки отца Каллахана.

– Перед нами личность убийцы, описанная кровью священника перед алтарем Бога.

Медики подняли тело отца Каллахана, осторожно уложили на каталку и начали прикрывать лицо белой простыней.

– Подождите секунду, – попросил О’Брайен.

Он подошел к каталке и двумя пальцами закрыл глаза отца Каллахана.

– Мы найдем его… Я обещаю, – тихо сказал Шон О’Брайен.

Криминалисты сделали еще несколько фотографий кровавых мазков и узоров, пока коронер строчил заметки в блокноте.

– На теле ничего нет, – заявил один из криминалистов. – Бумажник нашли в десяти футах от него. Ни денег, ни кредитных карт.

О’Брайен знал ответ прежде, чем задал вопрос.

– Вы не нашли в его карманах каких-нибудь бумаг, может, письмо?

– Ничего не было.

Коронер подошел к детективам и сказал:

– Не нужно быть верующим, чтобы понимать – кто бы это ни совершил, с дьяволом он накоротке.

Дэн Грант посмотрел на тело.

– Возможно, это был сам дьявол – три шестерки, инициалы «ПАТ», рисунок и греческая буква.

– Отец Каллахан уже дал нам большую подсказку, – сказал О’Брайен.

– И какую же? – скептически поинтересовался Хендерсон.

– Возможно, священник не знал имени преступника, – предположил Вальдес. – Иначе он написал бы его или хотя бы какую-то часть.

– Только не в том случае, если отец Каллахан думал, что преступник может заметить послание, – ответил О’Брайен.

– А что насчет инициалов? – спросил Хендерсон. – Они могут быть инициалами преступника.

О’Брайен присел рядом с тем местом, где раньше лежало тело. С полминуты молчал, вглядываясь в детали – следы крови, реликвии, разбросанные по полу. Потом встал и пошел по кровавому следу. Он шел медленно, тщательно высматривая малейшие пятнышки крови.

Отойдя футов на сорок в сторону задней двери, он повернулся и сказал:

– В отца Каллахана стреляли здесь. Десять-пятнадцать футов от первых следов крови. Когда в него выстрелили, он повернулся и направился в сторону алтаря.

О’Брайен подошел поближе к детективам и присел на корточки.

– Здесь он в первый раз упал. Вот кровавый отпечаток ладони. Потом он приподнялся и пополз к алтарю. Он дополз почти до самых ступеней, на первой мраморной ступеньке он еще дышал. Здесь он умер. Почему он полз в ту сторону?

– Может, к телефону? – сказал детектив Вальдес.

О’Брайен взглянул налево.

– Там кабинеты.

– Мобильный телефон? – предложил Грант.

О’Брайен снял с пояса свой мобильник и набрал номер. Где-то отозвалось другое устройство. Все детективы обернулись в сторону звука. Грант подошел к маленькому старому столику в темном углу вестибюля, у входной двери. Сотовый лежал на дне большой оловянной миски.

О’Брайен отключился.

– Если мобильник отца Каллахана тут, на столе, почему он полз в том направлении? Почему он не пытался позвонить в 911?

Детективы молчали. Потом Хендерсон задумчиво сказал:

– Телефон был слишком далеко.

– Но тогда почему он оказался там? Почему его тело нашли у подножия алтаря?

– Когда люди умирают, – сказал детектив Грант, – на самом пороге смерти они пытаются поговорить с Богом.

Грант обвел рукой горящие свечи, статую Девы Марии и фигуру Христа, висящего на кресте над алтарем.

– Может, священник хотел произнести свою последнюю молитву в том месте, которое знал лучше всего.

– Отец Каллахан всю жизнь был близок к Богу, – возразил О’Брайен. – С чего бы ему нуждаться в искуплении грехов в последние минуты жизни?

Все молчали.

– Я думаю, он полз в ту сторону по какой-то другой причине, – сказал О’Брайен.

– Может, у него был шок, – предположил Вальдес. – И, как сказал Дэн, он пытался добраться до алтаря – до самого священного места, чтобы уйти на небеса.

– Эти вещи – символы. Я хорошо знал отца Каллахана, – ответил О’Брайен. – Даже в лодке он был бы не дальше от Господа, чем в собственной церкви.

О’Брайен поднялся к алтарю. Не считая разбросанных по полу реликвий, все здесь казалось нетронутым. Он посмотрел под кафедрой и за ней. Две курильницы для благовоний, с пяток религиозных книг и пачка отпечатанных программок с последней воскресной службы. О’Брайен достал из кармана рубашки ручку и поворошил ею несколько страниц раскрытой Библии, лежащей на кафедре.

– Простите, – сказала женщина в темно-синем комбинезоне криминалиста с эмблемой округа Вэлуш.

В руке она держала две коробки принадлежностей для снятия отпечатков. Еще один криминалист забрался на возвышение сзади алтаря. Он нес лампу и штатив.

О’Брайен кивнул и отступил к передней части алтаря, а потом медленно сошел по ступенькам. Он смотрел на послание, написанное кровью.

– Что же он пытался нам сказать? Грубый рисунок – возможно, круг и лицо. Чье? Греческая омега – конец? Буквы «П-А-Т»… Это имя, Пэт? Патрик? Патрисия? Или что-то другое?

– Возможно, это предупреждение, – сказал Грант. – Но если так… кого он предупреждал?

– Дэн, ты говорил, что Спеллинг просил тебя, если с ним что-то случится, срочно встретиться с отцом Каллаханом, – произнес О’Брайен, продолжая разглядывать послание на полу.

– Именно так, и очень убедительно.

– Смысл в том, как сказал мне отец Каллахан, что в его письменном заявлении есть сведения о личности убийцы. Если Спеллинг писал на пачке бумаги, возможно, он нажимал достаточно сильно, чтобы отпечатки остались на следующем листе. Даже если там есть всего пара слов – хотя бы несколько букв, чтобы прочитать имя, – у нас уже кое-что будет.

– Ты имеешь в виду это «П-А-Т»? – спросил Грант.

– Именно. Нам срочно нужно в больницу.

– Я как раз туда собираюсь. Нынче ночью у судмедэксперта работы навалом.

– Позвони своим людям. Скажи, чтобы не трогали ни листочка.

– Листочка?

– Имя убийцы может находиться на чистом листе – на том, который лежал под письмом Спеллинга.

О’Брайен взглянул на фигуру распятого Христа. Потом посмотрел на темные тучи, несущиеся мимо луны. Он думал о Чарли Уильямсе, запертом там, куда не проникает свет ни луны, ни звезд, ни солнца. Времени мало.

23

Лайл Джонсон съехал с 29-го шоссе на гравийную дорогу, ведущую к старой деревне первопоселенцев, перегнулся через сиденье и нащупал свой пистолет. Он выключил фары и медленно проехал еще с полмили, пока не добрался до входа. Здесь не было ворот, только старый флоридский домик, которым Историческое общество округа Вэлуш пользовалось как офисом. Потускневшая надпись гласила:

ДЕРЕВНЯ И МУЗЕЙ ПИОНЕРОВ ВЭЛУША

Копия деревни XIX века

флоридской фермерской общины

Открыто: Пн. – Сб., с 10:00 до 16:00

Джонсон приехал за час до назначенного времени. Он хотел оказаться тут заранее, чтобы застолбить землю. Возле офиса висел одинокий фонарь; он освещал несколько разбросанных неподалеку зданий. Остальные участки и строения в лунном свете казались черными и серыми силуэтами, окруженными дубами.

С дороги Джонсон видел копию старого сельского магазина, на одной стене был нарисован логотип «Берма-Шейв»[2]. Неподалеку от магазина стоял сарай из тесаного кипариса. На ржавых рельсах рядом с воссозданным паровозным депо замер паровой двигатель. С одной стороны от депо висела табличка с надписью: «Делэнд, Флорида, насел. 319». Оставшуюся территорию покрывали флоридские лачуги, белая церквушка из вагонки, школа в одну комнату и маленький скотный двор, где тихо стояли корова и пони. Джонсон видел двух крупных павлинов, клюющих оболочку кукурузного початка. Несколько кур устроились на ночь под А-образной платформой, напоминающей конуру для птиц.

Джонсон припарковал машину за кустами под одинокой сосной. Он вытащил лампочку из плафона в крыше пикапа. Засунул пистолет за пояс, тихо открыл дверцу и вылез из машины.

Какое-то движение.

В свете фонаря вверх и вниз металась летучая мышь. Она охотилась на крупных мотыльков, кружащих у лампы.

Сердце Джонсона стучало. Руки были влажными и липкими. Он сложил копию письма Сэма Спеллинга, засунул ее в карман рубашки и застегнул его. Джонсон прошел по гравийной дороге к боковому входу, обыскивая взглядом тени. Калитка была не заперта. Джонсон толкнул ее, и ржавые петли громко скрипнули. Сова, сидящая на столбе забора, расправила крылья и исчезла во тьме. Пони фыркнул, прошел несколько шагов и замер, как статуя, среди длинных теней.

Джонсон сглотнул пересохшим горлом. Он прошел в ворота – над ухом ныл москит – и направился к магазину. Подойдя к крыльцу магазина, Джонсон замешкался. На сосновом крыльце стояли три стула и длинная деревянная скамья. Рядом с одним из стульев лежал бушель[3] кукурузы. В деревянной бочке железными наконечниками вверх стояли садовые инструменты столетней давности. Мотыга, лопата и вилы.

Джонсон огляделся, рассматривая темные участки между состаренными зданиями. Ветерок дул сквозь деревья и вращал лопасти деревянной мельницы. Мельница стонала и заикалась, петли и рейки двери сарая скрипели. Ветер подталкивал лопасти, и водяной насос что-то лопотал и кашлял, а потом выплевывал коричневатую воду, добытую из-под песчаной почвы. Вода, стекавшая по открытой трубе в лошадиное корыто, пахла серой.

Джонсон взглянул на луну, она сияла из-за медленно крутящихся лопастей мельницы.

Пони заржал.

«Держись. Помни, чему учат в морской пехоте. Познай своего врага. Уважай его. Если получится, приближайся неожиданно».

Джонсон поднялся на крыльцо, сосновые доски скрипели под ногами.

«Садись и жди. У тебя есть товар. Ты отправил страховку по почте».

Закричал павлин.

Джонсон вытащил пистолет и направил его в сторону звука. Крик был долгим и скорбным. Пульс Джонсона подскочил. Рука дрожала. По телу, из-под мышки, стекла струйка пота.

– Руки вверх!

24

Джонсона затошнило. Он начал поворачиваться лицом к мужчине, отдавшему приказ.

– Нет! – произнес голос. – Тебе в затылок нацелена девятимиллиметровая пуля. Думаю, ты понимаешь, что я, не задумываясь, разнесу тебе голову, как тыкву… Делай, как я сказал, и, может, тебе еще доведется увидеть свою жену Аниту.

– Откуда ты знаешь, как зовут мою жену?

– Я все о тебе знаю, капрал Лайл Джонсон, – всю твою историю в Управлении исполнения наказаний. Три дисциплинарных взыскания за жестокое обращение с заключенными. Два вызова полиции – домашнее насилие. Похоже, капрал, у тебя небольшие проблемы с гневом. А сейчас стой, где стоишь, и опусти пистолет.

Джонсон сделал, как приказано.

– Брось пистолет.

– Зачем? Ты же все равно собираешься меня застрелить.

– Еще не решил. Брось пистолет и столкни его с крыльца.

Джонсон уронил пистолет под правую ногу и отпихнул его на несколько футов.

– Хорошо. А теперь садись на ближайший стул и смотри на фонарь.

– Что…

– Делай!

Джонсон медленно уселся и посмотрел на свет. Мужчина подошел к ступенькам и поднялся на крыльцо. Джонсон видел только силуэт человека и ствол пистолета, смотрящий ему в лицо.

– Зачем тебе пушка? Мы должны были просто обменяться товаром и разойтись по своим делам.

– А зачем ты принес пистолет, капрал Джонсон?

– Всегда ношу с собой. В основном для защиты. Стрелял из него только на стрельбище.

– Где письмо?

Джонсон залез в карман рубашки и достал его. Из темноты показалась рука и выхватила бумагу.

Мужчина достал из кармана крошечный фонарик. Джонсон наблюдал, как свет пробегает по буквам, невидимые глаза изучали каждое слово.

– У Сэма Спеллинга было исключительное воображение. Да ладно, капрал Джонсон, ты и вправду веришь, что я много лет назад убил эту бедную девушку? И все это время невиновный, козел отпущения, сидел в тюрьме под твоим бдительным присмотром. Ты должен оценить иронию. Сейчас Чарли Уильямса готовят к казни. Любезность губернатора. Уильямс может заявлять о своей невиновности всю дорогу, пока его будут вытаскивать из камеры и запаковывать в ремни, но ему никто не поверит. Они не поверили тогда… и не поверят сейчас. Похоже на библейскую философию, око за око. Правосудие как месть. А теперь давай подытожим: Сэм Спеллинг мертв, а его секрет у меня в руке. Священник, который выслушал это признание, мертв. А значит, остается только один живой человек, которому известно мое имя.

– Ты убил священника?

– И за это я должен благодарить тебя. Итак, капрал Джонсон, все сводится к тебе. Когда ты умрешь, умрет и тайна. А когда казнят Чарли Уильямса, сгинет вся история, люди быстро ее забудут. Удивительно быстро, если быть точным. Попробуй-ка вспомнить имя последнего человека, казненного штатом.

Джонсон молчал.

– Что, капрал, не можешь? А ведь ты работаешь в этой системе.

– Если ты убьешь меня, о тебе узнают, – неожиданно громко выпалил Джонсон.

– И откуда же, капрал?

– Я отправил по почте страховку. Я написал твое имя и все, что про тебя говорил Спеллинг. И отправил письмо представителю властей. Сейчас я могу перехватить письмо и уничтожить, пока его не получила полиция. Но для этого мне надо быть живым. Так, может, ты просто отдашь мне деньги, как договорились, я уйду, заберу письмо, пока его не открыли, и сожгу? И ты больше обо мне не услышишь… никогда. Богом клянусь.

– Богом? Это должно меня впечатлить? Тебе стоит придумать что-нибудь получше. Ты правда думаешь, что умнее меня? Или что это вроде игры, рассылки писем счастья? Вот уж нет, капрал.

Мужчина шагнул в сторону, чтобы подобрать с крыльца пистолет. Джонсон моментально вскочил, выхватил из бочонка вилы и бросился на мужчину. Удар вил разорвал на мужчине рубашку и ободрал кожу на груди.

Ствол пистолета уставился Джонсону точно в лоб.

– Сидеть! – приказал мужчина.

Джонсон поднял руки, медленно отошел на пять шагов назад, нащупал стул и сел. Ему на щеку сел москит. Едва он начал пить кровь, Джонсон замахнулся, чтобы его прихлопнуть. Он промазал. Мужчина, стоящий во тьме, выхватил насекомое из воздуха, раздавил пальцами и вытер руку о штаны.

– Ты недостаточно быстр, капрал Джонсон, – произнес он. – А вот пистолет у тебя симпатичный.

Порыв ветра крутанул старую мельницу. Джонсон видел, как между лопастями мелькает луна, накачанное адреналином сознание воспринимало ее как причудливый стробоскоп. Потом Лайл Джонсон увидел белую вспышку, и луна взорвалась. Он обмяк на стуле, на шею приземлился новый москит.

Стрелок вытащил из пистолета Джонсона все патроны, кроме одного. Он подобрал все патроны, потом обхватил правой рукой Джонсона рукоятку пистолета и выстрелил в ночное небо. Мужчина отпустил руку, и пистолет выпал на крыльцо, подскочил и улегся рядом с темным пятном. Пятно неторопливо растекалось по столетним сосновым доскам.

25

О’Брайен встретился с детективом Дэном Грантом у входа в приемный покой Баптистской больницы. Когда они вошли, О’Брайен заметил:

– Может, где-то тут есть кофе. Дэн, постарайся вспомнить все, что говорил тебе Спеллинг. Отец Каллахан рассказал мне все, что Спеллинг ему поведал. Все, кроме личности стрелка. Может, есть что-то еще, какая-то мелочь, которая подойдет к этой головоломке.

Прежде чем ответить, Грант оглядел приемный покой.

– Слушай, Шон, когда я уходил из церкви, Хендерсон и Вальдес расспрашивали про тебя.

– Расспрашивали?

– Ну, типа как ты во все это влез. Вроде того, что если ты отставной коп, то почему не отошел от дел. Конечно, для них это больше вопрос охраны своей территории, но у тебя даже нет лицензии частного детектива. Может, подумаешь об этом, если…

– Я не собираюсь ставить на паузу жизнь осужденного человека, пока буду бегать получать лицензию. Я этого не выбирал. Отец Каллахан позвонил мне, как только выслушал Спеллинга. Это была предсмертная исповедь. Каллахан хотел, чтобы заключенный ее записал, поскольку знал: если Спеллинг не выживет, давать показания будет некому. Он позвонил мне, поскольку мы были друзьями и поскольку он знал, что я тот самый коп, который поймал и отправил Чарли Уильямса за решетку.

– Слушай, мужик, я на твоей стороне. Я чертовски рад, что ты с нами. Хендерсон и Вальдес тебя не знают. Они слышали о тебе, и все. Может, когда они увидели, как ты идешь через толпу журналистов и все сыплют вопросами, и как тебя вспомнили по делу Сантаны, парни решили, что им хреново с тобой соревноваться.

– Я только что потерял близкого друга. У нас странный набор улик и всего семьдесят девять часов на поимку убийцы. Сам видишь, этот парень пошел вразнос. И он умен.

– Ну, ты тоже не кукла. Но как же ты пропустил его в первый раз? Почему крайним оказался Уильямс?

– Я пропустил его, потому что этого от меня хотел преступник, а я ничего не понял. Он расставил ловушку, проложил тропку к Уильямсу. У меня было полно дел. Хотелось ставить зарубки на пистолет. Загрузка выше крыши, и как только мы нашли кровь жертвы в машине Уильямса, я больше на него не оглядывался. В ней была его сперма. На его лице – следы ногтей. Сердце подсказывало, что все как-то слишком просто, и это меня тревожило, но в ту неделю, помимо Александрии Коул, на мне висело еще два дела об убийстве, и одно меня здорово выматывало. Серийный педофил, средний возраст жертв – девять лет. Нам не хватало людей, и полагаю, я нашел для себя отмазки.

О’Брайен чувствовал, как в голову затекает усталость.

– Мужик, не бери в голову. Намного легче обернуться и рассуждать, «что, если», когда все уже позади. Так, значит, Уильямса, парня в камере смертников, подставили. Но к чему настоящему убийце вылезать наружу спустя десять лет? В смысле, Спеллинг исповедовался священнику… откуда преступник узнал об этом? Как он проник в больницу и убрал Спеллинга, если вообще это он?

– Здесь есть связь… какая-то связь.

– Шон, мне нужно нечто большее. И тебе тоже, если ты надеешься заставить окружного прокурора заново открыть это дело. Люди забывают. Свидетели умирают.

– Сэм Спеллинг ничего не забыл.

– И теперь он мертв.

О’Брайен глубоко вздохнул.

– Смотри, что случилось за последнюю пару дней. Кто-то стрелял в Спеллинга. Почему? Я предполагаю, что Спеллинг каким-то образом вновь связался с убийцей, возможно, насчет денег. По словам отца Каллахана, Спеллинг признался, что шантажировал убийцу одиннадцать лет назад тайной его личности. Возможно, Спеллинг попытался повторить это, теперь уже из камеры.

– Если Спеллинг собирался скоро выйти на свободу, ему требовались деньги. Тогда все абсолютно логично. Я проверю дату его освобождения.

– Тут все крутится вокруг расчета времени. Преступник каким-то образом узнал, что Спеллинг собирается давать в суде показания по делу о торговле кокаином и ограблении банков. Убийца появляется и использует возможность выстрелить в Спеллинга. Если Спеллинг выживет, думает он, все решат, что в него стреляли в связи с делом о наркотиках – заказное убийство, бандитский стиль.

– А тем временем парень, который десять лет назад убил твою жертву, сводит счеты со Спеллингом, и никто ничего не понимает…

– За исключением самого Спеллинга.

– И отца Каллахана. Он ввязался в это дело случайно и благодаря своей доброй душе.

– Отец Каллахан сказал мне кое-что еще.

О’Брайен помолчал.

– Он сказал, там был парень, охранник из Управления исполнения наказаний, и он пытался подслушать признание Спеллинга. Скорее всего, тот самый парень, который охранял палату Спеллинга в первые несколько часов.

– Ага, я его видел. Он выглядел озабоченным. Вроде как торопился смениться. В конце его смены мы поставили у дверей Спеллинга помощника маршала.

– Нам нужно срочно найти этого охранника.

26

– Доктор Сильверстейн, телефонный вызов, доктор Сильверстейн, – послышался голос из громкоговорителей больницы.

Детектив Грант посмотрел на О’Брайена и поинтересовался:

– Почему нам нужно так срочно отыскать охранника?

– Потому что охранник подслушал исповедь Спеллинга отцу Каллахану. Если охранник услышал достаточно много, он может располагать информацией, позволяющей выйти на убийцу Александрии Коул. Возможно, он говорил со Спеллингом, когда тот плохо соображал от препаратов, может, он выудил еще какие-то сведения. Не уверен, но мне кажется, что он знает, кто убийца Спеллинга и отца Каллахана.

– Возможно, охранник как-то связан с преступником. И тот убрал Спеллинга и убил отца Каллахана.

– Сомневаюсь, – покачал головой О’Брайен. – Но не исключено, что он каким-то образом выяснил личность преступника… и мог вступить с ним в контакт.

– Но зачем охраннику из Управления исполнения наказаний это делать? – спросил Грант.

– Та же причина, что у Спеллинга… алчность, – ответил О’Брайен, потирая переносицу; усталые глаза жгло. – Давай поговорим по пути к палате Спеллинга.

* * *

Анита Джонсон не чувствовала руки, коснувшейся ее плеча. Она лежала на диване, натянув на плечи трикотажное одеяло, с другого конца комнаты мерцал синим телевизор. На столике валялся открытый пузырек со снотворным. Несколько таблеток рассыпались по стеклянной столешнице. Одна таблетка уже превратилась в молочно-белую жидкость, потихоньку растворяясь в конденсате банки «Будвайзер».

Рука вновь коснулась плеча, на этот раз сильнее.

– Мамочка, мне страшно, – сказал двухлетний мальчик.

Он стоял рядом с матерью и отчаянно старался не заплакать. Снаружи вновь накатывались летние бури, вдали гремел гром, похожий на взрывы бомб, с каждым разом все громче и громче.

– Мамочка, проснись.

Анита Джонсон медленно открыла глаза и попыталась сфокусировать взгляд на сыне.

– Эй, детка, чего ты встал? Ты же вроде должен спать.

– Я боюсь грома.

– Не бойся, солнышко. Залезай-ка ко мне под одеяло.

– А где папа?

Сердце Аниты дернулось. Она попыталась разглядеть часы на DVD-плеере. Анита прикрыла один глаз. 1:37.

– О господи.

– Мамочка, я сплю.

– Ронни, я знаю. Пусти-ка маму, мне нужно встать и кое-что проверить. А ты посиди здесь и грей нашу нору, ладно?

Мальчик кивнул и устроился на диване.

Анита встала, оперлась о стену и дошла до кухни. Она медленно раздвинула занавески и выглянула на подъездную дорожку.

Пикапа Лайла Джонсона не было.

Анита коснулась пальцами шеи. Ее тошнило. Темнота и тошнота нахлынули на нее, как внезапное наводнение. Давно сдерживаемые эмоции прорвались наружу, и из глаз, будто вода сквозь трещины в плотине, потекли слезы.

«Он не вернулся. Он никогда не вернется».

Снаружи припустил дождь и расквакались лягушки. Анита включила лампу над входом и еще раз посмотрела на улицу. На дорожке стояла только ее семилетняя «Тойота».

Что-то виднелось на шоссе. Похоже на силуэт припаркованной машины. «Действительно машина или глюки от чертовых таблеток?» Она напряженно старалась разглядеть эту штуку, но небо уже затянули плотные тучи.

Дом на колесах накрыла тьма.

Вновь, как далекий барабан, прогремел гром.

– Мамочка, мне страшно.

27

Судмедэксперт закрыл простыней лицо Сэма Спеллинга и повернулся к О’Брайену и Гранту.

– Этот человек вполне мог умереть от ранения. Хотя я говорил с доктором Страссбергом, и он заявил, что никаких осложнений не было. Пациент отдыхал, и они ожидали полного выздоровления.

– А сейчас он отправляется в морг, – заметил Грант, оглядывая палату.

О’Брайен отвернул простыню, открывая прикованную наручником правую руку Спеллинга, и осмотрел кожу вокруг браслета.

– Что бы ни случилось с Сэмом Спеллингом, не похоже, чтобы в этот момент он мирно спал, если только ему не снился адский кошмар. Кожа на запястье под наручниками была в ссадинах и трещинах. Второй браслет расцарапал металл кровати. Выглядит так, будто Спеллинг изо всех оставшихся сил пытался от чего-то сбежать.

– Вы правы, – заметил медик. – Давайте снимем браслет. Мы заберем тело в лабораторию и проведем вскрытие.

Судмедэксперт и двое его помощников выкатили тело из палаты. Трое помощников маршала стояли у дверей и в холле, помощник Глисон и криминалист – в палате.

– Помощник Глисон, – сказал О’Брайен, – вы обнаружили Сэма Спеллинга мертвым, верно?

– Да.

О’Брайен помолчал. Он изучал взгляд мужчины.

– Я сменил охранника из Управления исполнения наказаний. Я был здесь на посту всю ночь, сэр.

– Помимо персонала больницы, кто-нибудь заходил в палату?

О’Брайен видел, как чуть расширились зрачки помощника маршала, как он сменил позу, заложив большие пальцы за ремень.

– В палату заходил только один человек – священник.

– Отец Каллахан? – спросил Грант.

– Нет, сэр, не тот священник, с которым мы с вами разговаривали. Другой. Я решил, что отец Каллахан не на дежурстве, поскольку больницу обходил другой священник. Хотя он был из той же церкви, из Святого Франциска. Сказал, хочет вознести молитву за Спеллинга.

– Сколько прошло времени между уходом этого человека и звонком детектива Гранта, после которого вы обнаружили Спеллинга мертвым? – спросил О’Брайен.

– Минут двадцать, может, чуть больше или чуть меньше.

– Как выглядел этот священник?

– Примерно моего роста. Черные глаза. Он был в шляпе, поэтому я не видел волос. Наверное, темные, у него была темная бородка.

– Он надел шляпу, чтобы замаскироваться. Возможно, бородка была поддельной. Что-нибудь еще?

– Нет, сэр, – ответил помощник, потом чуть помешкал. – Может, это и ерунда…

– Что именно? – спросил О’Брайен.

– У него было плохо с запястьем. Он сказал, что повредил руку, когда играл в теннис. Попросил меня открыть ему дверь.

– Он не хотел оставлять отпечатков, – бросил О’Брайен. – В конце каждого холла есть камеры видеонаблюдения. Позвоните в охрану. Нам нужно посмотреть, что записала камера. Дэн, пусть они проверят все остальные камеры – приемный покой, парковку, входы и выходы – до и после безвременной кончины Сэма Спеллинга.

Грант повернулся к Глисону:

– Срочно приведите сюда людей из службы безопасности больницы.

– Слушаюсь, сэр.

Грант взглянул на О’Брайена и указал на бумажный пакет.

– В этой сумке, сказал мне Спеллинг, лежат все вещи, которые у него остались. Потом он посмотрел на меня и сказал, это все, что ему нужно. Выглядело так, будто он самый счастливый человек на всей земле. Возможно, остаточные эндорфины от его посмертного переживания и исповеди отцу Каллахану. Спеллинг выглядел как персонаж из того старого фильма… ну, знаешь, с Джимми Стюартом.

– «Эта прекрасная жизнь»[4].

– Он самый.

О’Брайен открыл пакет и высыпал его содержимое на незастеленную кровать. Комплект одежды, выданный Спеллингу Управлением исполнения наказаний, – штаны, синяя рубашка на пуговицах, белые носки и пара черных ботинок на шнуровке. Маленькая коричневая Библия с потрепанными страницами. О’Брайен раскрыл ее. Из Библии выпала выцветшая фотография женщины и маленького мальчика. Женщина на поблекшей картинке держала за руку мальчика, а в другой руке сжимала букет цветов. За их спинами виднелась статуя ангелов и купа деревьев. Похоже, фотографию сделали в парке.

– Отпечатки с вещей из палаты будут к утру, – сказал Грант.

О’Брайен промолчал.

– Шон, когда я положил письмо в пакет, пришли медики с перевязкой и капельницей. В записке – а он ее сложил как следует, будто пытался запечатать – могло быть письменное признание для священника. Поэтому я хотел дождаться, пока он не уснет, а потом зайти и прочитать ее. Видимо, священник зашел и забрал ее.

– Возможно, ее забрал отец Каллахан, но если этот охранник из УИН ее прочитал, ему стала известна личность преступника и все подробности, изложенные Спеллингом. Охранник мог взять письмо, скопировать… мог отдать своему начальству для передачи в полицию… или решил шантажировать преступника, как в самом начале сделал Спеллинг. Возможно, он честный парень, но решил сделать глупость.

– Если так, его вполне можно назвать палачом Спеллинга.

О’Брайен со всех сторон ощупал матрас и выудил из-под кучки собранных простыней и плоской подушки желтый блокнот. О’Брайен приподнял верхний лист за краешек, включил прикроватную лампу и поднес бумагу к свету. Внимательно оглядел обе стороны листа.

– Спеллинг писал на этой бумаге, да?

– Да. Линованный блокнот, тот самый.

– Если повезет, отсюда можно кое-что выудить. Даже невооруженным глазом я вижу отпечатки, особенно первый абзац. Либо он злился, когда начинал писать, либо к концу устал. Видишь? Первая треть страницы отпечаталась заметно лучше. Если в этой части упомянуто имя убийцы, мы его получим.

Грант взглянул на лист.

– Я отправлю его в криминальную лабораторию округа.

– Дэн, у нас нет времени. У меня есть контакт в ФБР. Оно поможет. Но сначала мне нужно поговорить с Чарли Уильямсом.

– Наш парень в камере смертников, – ухмыльнулся Грант. – Спорю, он будет просто счастлив тебя увидеть.

28

Служба безопасности больницы располагалась на первом этаже, спрятанная в лабиринте коридоров. Два техника сидели перед четырьмя десятками мониторов, которые транслировали видео со всех этажей больницы – из приемного покоя, кафетерия, с парковок и даже с крыши.

О’Брайен взглянул на идентификаторы локации, размещенные под каждым монитором.

– А зачем вам камеры на крыше? – поинтересовался он.

– Прыгуны, – ответил один из мужчин у консоли. – За последнюю пару лет у нас было двое, изобразивших прыжок ласточкой на улицу. Хорошо, что теперь все двери на крышу с двойными запорами.

– Так что у вас есть на нашего неуловимого священника между семью и восемью?

– Я сделал для вас подборку. Все оцифровано. Хранится на здоровенном жестком диске. Архивируется и стирается после десяти дней хранения. Все работает автоматически, если только мы не скажем компьютеру сохранить информацию. Вашего священника поймала камера девять.

Мужчина нажал четыре кнопки, и время внизу одного из экранов сменилось. На оборудовании использовался тот же формат, что и у военных, все вплоть до секунд. О’Брайен, Грант и двое сотрудников службы безопасности молча смотрели на экран. Медсестры на обходе, уборщик толкает швабру, семья сгрудилась в дальнем конце холла, и мужчина в одежде священника идет к помощнику маршала Тиму Глисону.

О’Брайен наклонился к монитору, стараясь разглядеть каждую деталь. Изображение было цветным, но камера снимала слишком общим планом. На мужчине были фетровая шляпа, воротничок священника, очки, темный костюм в церковном стиле и черные туфли.

О’Брайен изучал поведение мужчины. Плавные, успокаивающие движения. Воплощение братской любви. Кивает. Перекладывает Библию из левой руки в правую и касается плеча помощника маршала.

– Почему у него с собой Библия? Католические священники обычно носят молитвенник. Вы можете отмотать на пятнадцать футов назад от момента, когда он касается помощника? – спросил О’Брайен.

– Конечно.

– Ага, вот так отлично. Запустите. Вы можете увеличить изображение?

– Немного. У этих камер нет высокого разрешения. Когда я увеличу, вы заметите, как ухудшится качество.

Техник увеличил изображение.

– Смотри, – сказал О’Брайен, ткнув пальцем в изображение. – Видишь, Дэн?

– Что именно?

– Преступник знает о камере, а ее нелегко заметить. Он смотрит в ту сторону только долю секунды. Вот почему он поворачивается боком. Он перекладывает Библию из левой руки в правую – а правая предположительно повреждена, помнишь? Во время разговора он потирает левую щеку. Не хочет, чтобы можно было прочесть по губам. Вы можете придвинуть ближе?

– Только чуть-чуть, – сказал техник. – Картинка начнет распадаться на пиксели.

– Вот так хорошо. Дэн, видишь?

– Я вижу его руку.

– Посмотри внимательнее. Не много найдется женатых католических священников.

Дэн Грант наклонился к монитору.

– Ого, он носит золотое кольцо.

– Интересно, знает ли его хозяйка, что спит с убийцей?

29

К тому моменту, когда О’Брайен добрался до пристани, было уже три часа ночи с минутами. Он шел мимо причалов к своему катеру и смотрел, как в устье поднимается туман, зловеще наползая на поверхность воды. Влажный ночной воздух пах мангровыми зарослями, соленой водой, ракушками и рыбой. Все замерло. Стояла полная тишина. Один из тех редких моментов, когда можно услышать, как бьются волны в четверти мили ходу. Шел прилив.

«Юпитер» постанывал на тросах, играя с приливом в перетягивание каната. О’Брайен перебрался через транец и шагнул на кокпит. Поверхность была влажной от обильной росы. Он отпер дверь в каюту, сбросил обувь и вошел внутрь.

Макс поднялась со своего лежбища на диване. Хвост стучал по кожаной обивке. Когда О’Брайен вошел в каюту, она заскулила и гавкнула.

– Макс, привет. Охраняла форт? Могу поспорить, прежде чем уйти чинить сток, Дейв накормил тебя по-царски. Мне тебя сегодня не хватало. Хочешь перекусить?

Макс протанцевала круг по дивану, потом спрыгнула с дивана и последовала за О’Брайеном на камбуз, находивщийся двумя ступеньками ниже. Из холодильника О’Брайен достал одну из двух последних бутылок «Короны», остатки упаковки, которой он две недели назад поделился с Ником Кронусом.

О’Брайен закинул в рот две таблетки аспирина и запил их хорошим глотком из бутылки. Попытался припомнить, когда последний раз ел. Он отломил кусок сыра, порезал лук, завернул все в питу и приправил острой горчицей. Кусочек сыра протянул Макс.

О’Брайен уселся за маленький столик на камбузе. Он так вымотался, что едва мог есть. Мысленно он проигрывал череду событий, произошедших с момента звонка отца Каллахана. Сэм Спеллинг убит в больничной палате, у дверей которой стоял вооруженный охранник. Отец Каллахан убит в своей церкви, практически на глазах у Господа. О’Брайен подумал о послании на окровавленном полу. Он достал мобильник и посмотрел на сфотографированный рисунок.

Что же это значит?

Он откусил от сэндвича, кинул немного Макс, открыл ноутбук, набрал «омега» и щелкнул по ссылке, которая вела на веб-сайт «Религии мира». Описание греческой буквы «омега» гласило: «Омега (Ω) – последняя буква греческого алфавита. Часто означает конец, иногда – завершение. Противоположность первой букве греческого алфавита Α, альфе. Иисус использовал эти два символа, Α и Ω, говоря: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец».

О’Брайен потер тыльной стороной руки подбородок. Щетина казалась наждаком. Он набрал «666».

– Два миллиона страниц. Осталось выбрать.

Он отпил пива и начал читать, просматривая первые ссылки. Взгляд остановился на фразе: «666 часто обозначает «число зверя». Впервые встречается у Святого Иоанна в описании Апокалипсиса, как часть видения, посланного Богом, когда Святой Иоанн жил в изгнании».

«Ладно», – подумал О’Брайен, открывая вторую бутылку. Он размышлял над этой информацией, пытаясь увидеть связь. «…И я есмь конец». Половина иносказания Иисуса… и какой-то парень по имени Пэт… или инициалы П-А-Т.

«Святой Иоанн жил в изгнании». О’Брайен уставился на предложение. Переверни слово «жил» и получится «дьявол»… дьявол в изгнании[5].

– Отец Каллахан, что же ты пытался мне сказать? – хрипло произнес О’Брайен.

Глаза О’Брайена слипались, он клевал носом. Он взглянул на часы, но слишком устал, чтобы высчитать, сколько осталось жить Чарли Уильямсу.

Он пытался припомнить события одиннадцатилетней давности, отыскать кусочки, закатившиеся в угол, – малейшие крупинки информации, которые он мог тогда пропустить. Кому нужна была смерть Александрии Коул? И почему убийца вылез всего за несколько дней до назначенной казни Чарли Уильямса? О’Брайен думал о несоответствиях, о том, какое они обычно отнимают время в расследовании типичного убийства. Потом он подумал о том, сколько осталось времени на доказательство невиновности Чарли Уильямса. Что он скажет Уильямсу? Что он может ему сказать? Как вообще можно восстановить справедливость?

– Раз уж я не сплю, Макс, может, мне удастся как-то выследить этого мерзавца. Не хочешь подышать свежим воздухом?

Макс замахала хвостом. Он закрыл ноутбук и направился к двери каюты, Макс последовала за ним на кокпит. О’Брайен подхватил ее на руки. Пока он, держа Макс, карабкался по почти вертикальной лесенке на мостик, такса облизывала ему лицо. О’Брайен открыл пластиковое окно, уселся в капитанское кресло, закинув ноги на приборную панель, и допил пиво. Макс запрыгнула к нему на колени. Он почесал таксу за ухом, и она прикрыла глаза.

– Ох, Макс, что бы я без тебя делал, маленькая леди?

Пока О’Брайен говорил, собачка совсем закрыла глаза.

– Где-то там есть злодей. Человеческая жизнь ничего для него не значит. Мне нужно его найти, но времени слишком мало. Я должен попытаться спасти жизнь одного человека. Это мой долг. Скоро мне придется уйти… Веди себя хорошо и не разрешай Нику подливать в твою миску пиво, ладно?

О’Брайен следил, как на Галифакс-ривер накатывается туман, окутывая мангровые острова и повисая над пристанью, будто опустившиеся с неба тучи. Он видел луч света маяка на входе в «Понс». Маяк вращался каждую минуту, и его свет на мгновение придавал туману внятные очертания; воображаемые призраки кружились вокруг яхтенных мачт, будто пляшущие марионетки-альбиносы, управляемые невидимыми руками.

Вскоре призраки растаяли, сменились настоящими кошмарами. Во сне О’Брайену виделось тело Александрии Коул. Она лежала на кровати, на груди – семь ножевых ран, а незрячие глаза смотрят в потолок.

Он видел молодого Чарли Уильямса, неверие в его взгляде, когда суд присяжных огласил приговор – «виновен». Слышал его затихающие мольбы, когда двое помощников маршала выводили мужчину из зала суда, а его мать потерянно плакала в заднем ряду.

О’Брайен видел отца Каллахана, лежащего лицом вниз на мраморном полу храма. Три пальца вытянуты и касаются последних штрихов написанного кровью послания. Взгляд остановился на витраже со Спасителем, подсвеченном изломанной вспышкой молнии. Картины избавления, складывающиеся в драматическую трагедию, мерцали, как в немом кино, отражаясь в неподвижных глазах отца Каллахана.

30

Макс первой услышала хриплый шум двух дизелей. Она вытянула шею к приборной панели, выглянула в открытое окно и гавкнула.

– Эгей, сосиска! – произнес голос с густым, как оливковое масло, греческим акцентом.

О’Брайен открыл глаза. Он устроился поудобнее в капитанском кресле, сожалея, что уснул на мостике. Спина болела, мышцы между лопатками стянуло, а ноги затекли.

Макс, виляя хвостом, запрыгнула к О’Брайену на колени и лизнула его в небритую щеку.

– Спасибо за утренний поцелуй, Макс, – улыбнулся он.

О’Брайен потер шею и поставил таксу на пол. Она посмотрела на него широко раскрытыми, возбужденными карими глазами и заторопилась к ступенькам, ведущим в кокпит.

О’Брайен встал, щурясь в лучах утреннего солнца, восходящего над Атлантическим океаном. Он взглянул на часы. 7:39.

Осталось чуть меньше семидесяти часов.

– Эй, Шон, – послышался греческий акцент. – У меня тут порядком окуня и луциана.

О’Брайен помахал Нику Кронусу, который подводил к причалу свою сорокавосьмифутовую рыбацкую лодку «Святой Михаил» с ловкостью аргонавта. Кронус стоял у руля «Святого Михаила», судна, благословленного солоноводной родословной, восходящей на две тысячи лет назад. Глаза Ника прикрывали темные очки; кожа цвета креозота, копна черных волос, развевающихся на ветру, пушистые черные усы и предплечья толщиной с окорок. Жизнь в море, сети и якорные канаты, ныряние за губками и скачки на штормах превратили его мышцы в сталь. В сорок три года Ник Кронус не выказывал ни единого признака старения. Он много работал. И еще больше играл.

Глаза Ника улыбались. Некогда О’Брайен спас ему жизнь, и Ник заявил, что будет помнить этот долг вечно.

О’Брайен взял Макс под мышку и спустился по ступенькам в кокпит. Он направился к месту стоянки Ника, которое находилось как раз напротив судна Дейва Коллинза.

Ник подал «Святого Михаила» к причалу с той же легкостью, с которой паркуется нью-йоркский таксист. Он заглушил дизели, и двадцатитонное судно мягко остановилось.

О’Брайен помог привязать лодку ко второй свае. Макс носилась взад и вперед по причалу, глаза возбужденно сверкали, изо рта торчал кончик языка – утро было душным.

Ник сдвинул очки на макушку.

– Шон, ты выглядишь, будто вернулся из ада.

– И тебе тоже доброго утра.

– Тебя кто-то раскатал? Стащил деньги или еще чего? А, мужик?

– Нет, Ник. Ничего такого.

– Сам привязал, без старого Ника, а?

Ник взглянул на О’Брайена – в глазах веселье, брови домиком, в углу рта торчит зубочистка. Он наклонился, чтобы поднять Макс.

– Когда я выхожу в море, сосиска, я скучаю по тебе почти так же, как по двуногим барышням. И даже когда я здесь, я тебя редко вижу. Скажи своему папе Шону, чтобы он почаще приводил тебя на пристань, ага?

Макс завиляла хвостом и лизнула пегую щетину Ника.

– Я беру тебя на руки, потому что знаю – сегодня ты не будешь на меня писать. Шон, помнишь тот раз, когда я держал сосиску над головой? Мы были на твоей лодке, я танцевал с ней греческий танец, а она описала мне руку.

– Если не хочешь повторения, не поднимай ее. Она сегодня еще не ходила на травку.

– Из-за нее я прыгнул в залив, – рассмеялся Ник. – Но уж не знаю, что лучше, вода у причалов или пи-пи малышки Макс.

Он опустил Макс на причал.

– Давай-ка поедим. Судя по твоему виду, без завтрака тебе не обойтись.

– Ник, у меня мало времени. Мне нужно…

– Мужик, тебе нужно поесть. Тебе надо научиться расслабляться. Я встречался с одной девицей, так у нее шикарная сестрица. Большие сиськи и…

– Вчера вечером убили отца Каллахана.

– Что?

– Убили.

– Убили?

– Да, в его церкви.

Ник перекрестился. Из приоткрытого рта вырвался невнятный звук, вроде кашля.

– Свидетелей не было, – продолжал О’Брайен. – Я пытаюсь выяснить, кто это сделал.

Ник посмотрел на воду, потом снова на О’Брайена. Потер большим пальцем усы. Из уголков рта исчезли все следы улыбки.

– Просто не верится, – сказал он. – Я помню, как священник приходил сюда. Я чистил рыбу, а он спросил, где твоя лодка. Я сказал, а потом попросил благословить мое суденышко. Он прочитал короткую молитву и сказал, что в следующий раз принесет святую воду. Вы с ним собирались на рыбалку, но штормило, и вы пили ирландский виски. Я принес немного узо[6]. Мы играли в карты, потом на гитаре и пели разные хорошие песни. И Дейв Коллинз тоже был.

– Я помню.

– Копы знают, кто его убил?

– Нет, но тут есть связь с одним старым делом.

– Каким делом?

– У меня нет времени на подробности, но это следствие дела, которое я вел в Майами много лет назад. За последние двадцать четыре часа убиты уже двое – отец Каллахан и человек, который исповедовался ему об убийстве, совершенном одиннадцать лет назад.

– Этот человек кого-то убил?

– Нет, но он знал убийцу. И в предсмертной исповеди рассказал отцу Каллахану. Убийца каким-то образом узнал об этом и убил обоих, отца Каллахана и этого человека. И, что еще хуже, в камере смертников сидит заключенный, которого через пару дней казнят, если я не докажу, что он не виновен в том давнем преступлении.

– Неудивительно, что ты так выглядишь, – покачал головой Ник. – Ты не вернулся из ада, ты и сейчас там.

– Мне нужно выгулять Макс, принять душ и сразу уехать. Умирая, отец Каллахан оставил на полу церкви послание. Написал его собственной кровью.

– Что?

– Он написал «шесть-шесть-шесть», потом нарисовал кружок, греческую омегу и буквы «П-А-Т». Ник, ты вырос в Греции. Я вернусь через пару минут, и ты расскажешь мне все, что знаешь об омеге.

31

Дейв Коллинз сидел в выцветшем шезлонге на лодке Ника и потягивал из кружки черный кофе по-гречески. Он перегнулся через борт, чтобы увидеть, как О’Брайен идет по причалу, а за ним спешит Макс.

– Спасибо, что позаботился о Макс и отвел ее на «Юпитер» перед уходом, – сказал О’Брайен. – Ты починил протечку у дочери?

– После пары проб и ошибок. Пришлось заночевать в одежде прямо у нее на диване. Ты был прав. Ты сказал, следующей целью может стать отец Каллахан. Ник рассказал мне, что случилось. Мне очень жаль. Я и видел его всего один раз, у тебя на лодке, но он был тем редким человеком, которого, кажется, знаешь давным-давно.

– Шон, выпей кофе, – крикнул Ник с камбуза. – Я готовлю рыбу и яйца.

Макс гавкнула и помчалась к камбузу, на запах жареной рыбы, феты и маслин.

– С добрым утром, сосиска, – сказал Ник, кидая Макс кусочек рыбы.

О’Брайен взглянул на Дейва и покачал головой.

– Ни одной зацепки, по крайней мере сейчас.

– Как его убили?

– Застрелили.

Дейв сжал обеими руками кружку и вдохнул пар.

– Ты чувствовал, что все идет к этому.

– Но я не смог поспеть вовремя.

О’Брайен пересказал Дейву все, что мог вспомнить. Он описал место преступления и последний разговор с отцом Каллаханом.

Дейв молчал и размышлял. Он допил кофе и произнес:

– Послание, оставленное отцом Каллаханом… все в нем… где-то в нем. Интересно, почему он не попытался написать нечто более определенное. Имя убийцы, если он его знал, или описание. Чтобы спасти жизнь Чарли Уильямса, тебе нужно не взламывать шифр. Тебе нужны доказательства. Я так и вижу, как окружной прокурор интересуется: «И как же это связано с Чарли Уильямсом?»

– Еда готова, – крикнул Ник с камбуза.

Мужчины уселись за маленький столик и принялись завтракать жаренным в оливковом масле окунем и яичницей, приправленной луком и фетой. Ник разлил кофе в три чашки и сказал:

– Я прочитаю молитву за отца Каллахана. Господи, помоги нашему другу Шону О’Брайену найти человека, который так ужасно поступил с одним из твоих учителей… Аминь.

Он перекрестился и засунул в рот полную ложку яичницы.

– Здесь не помешала бы «Кровавая Мэри».

– У меня нет времени рассиживаться, – сказал О’Брайен, – но я не знаю, каким путем идти.

Дейв глотнул кофе и откинулся назад на деревянном табурете.

– Шон, я помню отца Каллахана как прекрасного искусствоведа и человека с безупречным лингвистическим слухом. Его последнее послание как-то связано с его познаниями.

– Что ты имеешь в виду? – спросил О’Брайен.

– По твоим словам, отец Каллахан написал «шесть-шесть-шесть», букву «омега», круг с чем-то вроде женского профиля и буквы «П-А-Т», причем, судя по смазанной «Т», тут он потерял сознание.

Ник, задумчиво жуя, заявил:

– Чудной набор. Три шестерки – из Библии, знак зверя. Омега, ну, в Греции это последняя буква, двадцать четвертая. Но это не просто буква. Как альфа, которая олицетворяет начало, омега означает конец чего-нибудь. Конец любви. Жизни. Конец времени, чего угодно. Бах, и все! Может, потому отец Каллахан и написал там омегу… конец его жизни.

– Это не объясняет всего остального, что он сумел нацарапать, – заметил Дейв. – Следует ли нам пытаться читать его послание слева направо, как предложение, или вся совокупность знаков и букв составляет картину, которая указывает тебе прямо на убийцу? Шон, можешь набросать это на салфетке, как можно ближе к оригинальному рисунку?

– Я могу сделать еще лучше. Я сфотографировал его послание на мобильник. Сейчас отправлю вам по электронной почте. Может, на большом компьютерном мониторе его будет легче прочитать.

О’Брайен потянулся к поясу за телефоном, и тут мобильник зазвонил.

– Он всегда звонит, когда ты его достаешь? – осведомился Дейв.

О’Брайен взглянул на экран. Незнакомый номер.

– Шон, это Дэн Грант. Медики подтверждают наши догадки о поддельном священнике. Спеллинга задушили. Наш убийца очень умен, проворен и исключительно опасен.

32

О’Брайен взглянул на Дейва, вопросительно поднявшего брови. Детектив Грант в телефоне продолжал:

– В обычной ситуации я бы о таком и не подумал, но при этих обстоятельствах…

– Дэн, что у тебя есть?

– Охранника зовут Лайл Джонсон. Пытался связаться с ним через Управление исполнения наказаний. Его начальник сказал, что Джонсон в первой смене, с семи утра до трех дня. Но сегодня утром он не появился на работе. По словам босса, Джонсон всегда пунктуален, но сегодня не позвонил. Вообще никак не проявился.

– Ты пытался позвонить ему домой, с женой связаться?

– Позвонил ей. Да толку мало.

– Что она рассказала?

– Немного. Судя по голосу, она либо принимает какие-то сильные таблетки, либо здорово выпила. Но она сказала кое-что странное.

– Что?

– Сказала, собиралась звонить в розыск… но знает, управление не пошевелится, пока с момента исчезновения ее мужа не пройдет сорока восьми часов. Я сказал ей, что она права. И тут она вдруг рассмеялась. Такой болезненный смех, ну, знаешь, что я имею в виду. Когда все неправильно, все идет прахом.

– Понимаю, о чем ты.

– Она сказала, что может никуда не звонить и дождаться, пока не найдут его тело, поскольку она знает – живым домой он уже не вернется.

– Ты спросил, почему?

– Она сказала, у нее такое чувство.

– Звонок записан?

– Все наши разговоры пишутся. А что?

– Возможно, она обвиняет себя в убийстве.

– Мы не нашли тело. И я сомневаюсь, что она убила своего мужа.

– Я тоже, – ответил О’Брайен. – Но она явно говорила с ним… и он, видимо, что-то ей сказал. Если он прочитал письмо Спеллинга или подслушал исповедь, то мог знать имя преступника. Он мог попытаться связаться с ним и заключить ту же сделку, что и Спеллинг.

– И если так?

– Тогда, возможно, он мертв, как и Спеллинг. Тебе нужно поговорить с ней. Если она думает, что как-то связана с исчезновением мужа, она захочет рассказать тебе все, что от него услышала. Проверь телефонные переговоры, банковские счета. Если у Джонсона была причина связаться с преступником, тогда мы на шаг к нему ближе.

О’Брайен взглянул на часы.

– У нас есть примерно шестьдесят девять часов, чтобы не допустить казни невиновного. Когда я был детективом, как ты, я вел расследования, следуя правилам, интуиции и рассудку. Но сейчас у нас слишком мало времени, чтобы отследить все зацепки.

– Шон, к чему ты клонишь?

– Если мы срочно не добудем чего-нибудь, расшифровки отпечатка письма Спеллинга или имени, которое Лайл Джонсон назвал своей жене… Чарли Уильямса казнят.

О’Брайен сделал паузу.

– Дэн, я говорю это все потому, что мы работали вместе. Я полагаюсь на тебя, полагаюсь на твое доверие. Мне понадобится твоя помощь.

– Не вопрос, но что именно?

– Мне нужно заставить заговорить некоторых людей. Это будет скорейший путь к истине. Я не люблю действовать таким образом, но если от этого отказаться, Уильямс умрет. А я этого не допущу.

– Я собираюсь допросить жену Джонсона, – сказал Дэн. – Где ты будешь?

– В тюрьме. Мне пора поговорить с Чарли Уильямсом.

33

Старк во Флориде – одна из американских столиц смерти. В Старке находится тюрьма штата, место, где смертные приговоры обжалуются и остаются в силе чаще, чем в любой другой тюрьме Америки. Здешний перечень казненных содержит немало известных имен, включая Тэда Банди и серийную убийцу Эйлин Уорнос.

Управлению исполнения наказаний потребовалось пятнадцать минут, чтобы привести Чарли Уильямса на свидание с Шоном О’Брайеном. Уильямса сопровождали три охранника, двое по бокам и один сзади. Его движения сковывали цепи, руки были в наручниках.

О’Брайен едва узнал Уильямса. Даже его походка выражала недоверие. Подозрительный взгляд. Опущенные плечи. Тощий. Сейчас он был готов только защищаться. Одиннадцать лет в тюрьме, в камере смертников, превратили здорового сельского парня из Северной Каролины в мужчину с угрюмым лицом и опасливым взглядом.

Мужчины, разделенные стеклянной перегородкой, уселись друг напротив друга. С левой стороны лба Уильямса виднелся старый шрам, который исчезал под тонкими, посеревшими от времени волосами.

О’Брайен первым взял телефонную трубку. Уильямс сидел и смотрел на него сквозь толстое стекло. Наконец и он медленно поднял трубку.

– Чарли, я рад, что ты согласился встретиться со мной, – сказал О’Брайен. – Как ты держишься?

– А как, по-твоему, я держусь?

– Слушай…

– О’Брайен, какого хрена тебе нужно?

– Спасти твою жизнь.

– Ты немного опоздал, детектив.

– Я больше не детектив.

– Тогда что же ты за хрень? И зачем ты сюда приперся?

– Я верю, что ты не убивал Александрию Коул.

Уильямс делано рассмеялся.

– Тебе понадобилось на это всего одиннадцать лет?

– Тогда была совершена страшная ошибка. Я хочу, чтобы ты знал – я ужасно себя чувствую. Доказательства были на редкость убедительны. Я хочу сказать, что мне очень жаль…

– Дерьмо это все! Ты хотел запрятать меня сюда. Я здесь из-за тебя, детектив О’Брайен. Из-за тебя меня избивали, дважды порезали, изнасиловали, а теперь собираются вколоть мне яд, от которого я медленно отброшу коньки. И все это потому, что тебе требовалось закрыть очередное дело.

– У тебя все права злиться, но послушай меня секунду. Пожалуйста. Просто послушай. У нас нет времени…

– У нас нет времени! У кого это…

– Я говорю, мы – ты и я – должны остановить эту казнь. Я знаю, ты не убивал девушку. Но чтобы освободить тебя, мне понадобится твоя помощь.

– Иди на хрен и оставь меня в покое! Ты что, нашел Бога или еще что?

– Я нашел два трупа.

34

Пересохшие губы Чарли Уильямса раздвинулись. Взгляд стал растерянным.

– Что?

– Два человека мертвы, – сказал О’Брайен. – И общего между ними только одно – оба знали, кто убил Александрию Коул. Один был священником, моим близким другом. Второй – заключенным. Ты знал Сэма Спеллинга?

Долгие секунды Уильямс молчал. Взгляд уперся в наручники на запястьях. Потом он вновь посмотрел сквозь стекло на О’Брайена.

– Сэм Спеллинг. Парень, в которого стреляли, когда его привезли давать показания о коксе?

– Он самый.

– Я встречал его. Он водился со всякой мразью, с которой мне было неуютно… хотя в этом нужнике и так не слишком много приличных людей.

– Расскажи мне о Спеллинге. Ты когда-нибудь говорил с ним? Можешь припомнить какой-то разговор… о твоем прошлом или о его? Он прощупывал тебя насчет убийства?

Уильямс задумался, его взгляд стал отстраненным.

– По правде говоря, в тюрьме никогда не обсуждают только одну тему: как ты сюда попал. Сексуальные извращенцы, те, кто покушались на детей… о них узнают. Но остальные… они же все невиновны, верно? – усмехнулся Уильямс.

– Думай! – едва не крикнул О’Брайен, смущенный его тоном. – Какие-то случайные слова Спеллинга или твоя обмолвка, которые могут дать мне ключ к убийству Александрии Коул?

– Иногда я замечал, как Спеллинг глядит на меня, когда мне разрешали делать упражнения. Думал, он собирается ткнуть меня заточкой. Однажды спросил его, что за дела. Он сказал, я не похож на человека, которому здесь место. Говорил, когда ему было четыре, мать заставила вызубрить двадцать третий псалом. Говорил, если я затвержу его и буду верить, то никогда не останусь одиноким, даже когда они привяжут меня к каталке.

– Чарли, Сэм Спеллинг знал, кто убил Александрию.

– Откуда он знал?

– Он видел, как настоящий убийца прятал оружие. Спеллинг шантажировал убийцу.

Уильямс замолчал. Он прикрыл глаза и глубоко вдохнул.

– Почему я?

– В предсмертной исповеди он сказал священнику, что ты невиновен. Священник попросил его написать заявление. Спеллинг написал. И его убили.

– Я слышал, его застрелили. Чтобы он не мог давать показания.

О’Брайен рассказал Уильямсу, почему он верит, что Спеллинг был убит, и добавил:

– Преступник выяснил, что Спеллинг раскрыл священнику его личность и место, где спрятано орудие убийства. Спеллинг был убит на больничной кровати, когда приходил в себя после операции. А потом преступник вышел из больницы, отправился в церковь и убил отца Джона Каллахана.

– Но почему убийца вылез спустя столько времени, чтобы убрать Спеллинга и священника?

– Отец Каллахан сказал, что охранник, парень отсюда, который помогал перевозить Спеллинга, подслушал часть исповеди в палате больницы скорой помощи. Я полагаю, он стащил признание, написанное Спеллингом для отца Каллахана, и связался с преступником.

– Но зачем?

– Чтобы шантажировать его.

– Так давай снимем с меня эти железные браслеты и выпустим меня отсюда.

– Мне нужно представить что-то окружному прокурору. Какую-то физическую улику, которая докажет личность настоящего убийцы Александрии.

– У тебя уже есть два покойника, что тебе еще нужно?

– Я не могу непосредственно связать их с убийством Александрии. Ваш разговор со Спеллингом доказывает, что где-то в глубине души он чувствовал вину.

– Ага, только недостаточно сильно, чтобы рассказать кому-то о моей невиновности.

– Чарли, вспомни время перед смертью Александрии. Она доверялась тебе? Может, упоминала что-то беспокоящее? Или пугающее?

– Не особо. Но она была немного не здесь.

– В смысле?

– Не знаю, типа она все время поглядывала через плечо.

– Ты думаешь, она боялась своего менеджера, Джонатана Руссо?

– Он определенно ее использовал, присосался, как клещ к лошадиному уху. Я ненавидел этого мерзавца.

– Не представляю, зачем Руссо убивать человека, который приносит ему деньги.

– Алекс сказала мне, что выгнала его. У нее уже был новый агент, в Нью-Йорке.

Тыльной стороной руки, скованной наручниками, Уильямс вытер пот со лба.

– С тех пор как я здесь очутился, они казнили семь мужчин и одну женщину. И каждый, кого выводили из камеры, боялся до усрачки. Можешь выучить любой стих из Библии, но когда тебя пристегивают, они открывают занавески, чтобы все видели твой последний вздох. И тогда, О’Брайен, важно только то, что у тебя внутри. Можешь вытатуировать стих из Библии на обратной стороне своих век. Но если ты не веришь всем сердцем – и я не про чушь вроде «прийти к Богу в последнюю минуту», – тогда ты с тем же успехом можешь усесться за стол к дьяволу. И сейчас меня собираются принести в жертву в освященном дьяволом месте – в камере смерти. А я невиновен!

О’Брайен покачал головой.

– Я знаю, что ты невиновен, и собираюсь вытащить тебя отсюда.

– Как, мужик? Мне осталось жить шестьдесят семь часов. Они сказали, чтобы я решил, что хочу на последнюю трапезу. И знаешь, О’Брайен… она не может стоить больше двадцати долларов! Мой адвокат опустил руки. Он сказал маме, что поможет с похоронами. Ну и что, на хрен, ты сделаешь, чтобы не дать штату убить меня? Скажи мне, а?

– Мне очень, очень жаль, что с тобой так вышло. Я собираюсь сделать все, что в моих силах, но исправить эту несправедливость. Если ты сможешь вспомнить хоть что-то…

– О’Брайен, я не могу думать! Не могу спать. Мужик, мне страшно. И я невиновен!

Из глаз Уильямса потекли слезы.

– Я найду убийцу, – сказал О’Брайен.

– Не пори херню! У тебя осталось шестьдесят семь часов, а потом они отравят меня. Как ты собираешься найти за это время убийцу? А? Скажи мне! У тебя ушло одиннадцать лет, чтобы выяснить, что я не виновен. Ну и что, на хрен, ты сделаешь за шестьдесят семь часов?

О’Брайен молчал.

– Скажи мне, О’Брайен! – закричал Уильямс. – Будешь так же стараться вытащить меня, как старался засадить сюда?

Он выронил трубку. По щекам текли слезы, губы дрожали, из уголка рта текла слюна. Двое охранников подхватили его и сдернули с металлического стула. Пока они тащили Уильямса назад, в камеру смертников, он продолжал кричать:

– Я любил ее! Я любил Алекс! Что ты теперь будешь делать, О’Брайен? Ответь мне!

35

В зеркале заднего вида отражались белые здания, вышки с охранниками и ощетинившийся забор тюрьмы штата Флорида. О’Брайен достал телефон и набрал справочную:

– Соедините меня, пожалуйста, с офисом генерального прокурора Флориды.

– Оставайтесь на линии.

После трех переключений О’Брайена соединили с референтом-помощником генерального прокурора.

– Чем могу помочь?

О’Брайен объяснил, зачем звонит.

– Подождите, пожалуйста.

Минута с лишним записанного на пленку обращения губернатора, и референт вновь появилась на линии.

– Генеральный прокурор Биллингсли на встрече. Затем у него совещание в правительстве. Могу я записать ваш номер?

– Время Чарли Уильямса на исходе. Если генеральный прокурор занят, соедините меня, пожалуйста, с его заместителем.

– Подождите, пожалуйста, – уже взволнованно сказала референт.

О’Брайен слушал записанное обращение губернатора, рассуждающего о своих успехах в области образования и создании рабочих мест. Потом на линии послышался мужской голос:

– Карл Ривера, чем могу вам помочь?

– Вы заместитель генерального прокурора?

– Нет, я помощник прокурора в этом офисе.

О’Брайен подавил желание вышвырнуть телефон из окна джипа.

– Я постараюсь говорить быстро и по существу.

Помощник прокурора слушал его, не прерывая. Потом сказал:

– Мистер О’Брайен, эта история трагична, как и само убийство, но подавать ходатайство вне нашей юрисдикции и полномочий. Дело исходно рассматривалось в Майами. Я предлагаю вам начать оттуда.

– Генеральная прокуратура должна первой рассматривать апелляции по делу о тягчайших преступлениях.

– Совершенно верно, но это не апелляция. Речь идет об отсрочке казни. Такое распоряжение может отдать только губернатор.

– Каждый раз, когда кто-нибудь из вашего офиса просил меня подождать на линии, я слушал его обращение. Оставайтесь на линии и соедините меня с офисом губернатора.

– Я могу соединить вас, но должен предупредить, что губернатор Оуэнс за пределами страны. Он на ознакомительной поездке в Саудовской Аравии.

– Факты в этом деле могут стоить жизни невиновному человеку. Губернатор должен знать об этом. СМИ могут здорово развлечься в его отсутствие. Я оставлю вам номер своего мобильного телефона. Мне нужно поговорить с генеральным прокурором. Он может, по крайней мере, изучить новые сведения и связаться с губернатором. У нас есть спутники и телефоны, то есть все необходимое, если кому-то понадобится позвонить.

– Мистер О’Брайен, продиктуйте ваш номер.

О’Брайен продиктовал номер, отключился и тут же стал набирать штаб-квартиру ФБР в Майами. Пока его соединяли, он размышлял над словами помощника прокурора. И над тем – что тоже интересно, – как правительство штата может заседать в отсутствие губернатора.

– Специальный агент Майлз, – послышался голос в телефоне.

– Лорин, привет, это Шон О’Брайен. Как поживаешь?

– Будь я проклята… сам Шон О’Брайен… лучший отставник полиции Майами. Чем я заслужила такое счастье? Последний раз ты вылезал во время расследования дела Мигуэля Сантаны. После вашей встречи мы так и не нашли его тело.

– А я провел семь дней в больнице. Лорин, я не просил, чтобы мне дали расследовать дело Сантаны, но у меня не было выбора. У меня нет выбора и в другом очень срочном деле. И на этот раз мне нужна твоя помощь.

О’Брайен услышал, как она резко вдохнула.

– Не знаю. Чего ты хочешь?

– Я кое-что тебе везу. Нет времени объяснять по телефону. Я успеваю на рейс до Майами, сегодня. Я приеду к тебе в офис…

– Шон, погоди минуту…

– Лорин, пожалуйста. Это действительно дело жизни и смерти. Я отправлю тебе по электронной почте рисунок послания, оставленного кровью.

– Ладно, буду ждать, – вздохнула она.

О’Брайен отключился и позвонил в полицию Майами, Рону Гамильтону.

– Детектив Гамильтон, отдел по расследованию убийств.

– Рон, это Шон.

– Здорово, старина. Должно быть, ты здорово продвинулся в жизни. Ты еще не преподаешь в Университете Флориды или, может, лодку сдаешь напрокат?

– Хотелось бы. Помнишь убийство супермодели Александрии Коул?

– Конечно. Как я могу забыть такую потерю и такое лицо?

– Парень, которого я арестовал и отправил в тюрьму, невиновен.

– Что?

О’Брайен быстро ввел Гамильтона в курс дела и потом сказал:

– Расскажу подробнее, когда приеду. Я сегодня вылетаю в Майами. Прошу о большом одолжении.

– Только скажи.

– Достань для меня материалы того дела.

– Шон, что происходит?

– Вчера вечером убиты два человека. Оба знали, кто настоящий убийца. Чарли Уильямс сидит в камере смертников и через шестьдесят шесть часов получит иголку. Охранник, который мог знать личность преступника, пропал без вести. Окружной прокурор все еще Дон Гилдер?

– Гилдер ушел в отставку. Его место занял Стэнли Розен.

– Розен, припоминаю такое имя. Гилдер был незаурядным обвинителем. Можешь срочно организовать мне встречу с Розеном?

– Посмотрим, что получится. Но хорошо бы иметь что-то такое, во что можно впиться зубами. Если такого не будет, зубы вопьются в меня.

– О’кей. Рон, еще одно. Я отправляю посылку на твой домашний адрес.

– И что в ней?

– Мой пистолет.

36

Прокурор округа Дейд, Флорида, сказал, что может уделить Шону О’Брайену пятнадцать минут. О’Брайен думал об этом, пока парковал арендованный джип в гараже и поднимался на лифте на одиннадцатый этаж.

– Пятнадцать минут, – сказал Рон Гамильтон. – Шон, это все, что я мог сделать в такой спешке.

Гамильтон должен был давать показания в суде и не мог встретиться с О’Брайеном раньше пяти.

В лифте О’Брайен взглянул на часы.

Осталось шестьдесят два часа.

Офис окружного прокурора был отделан в естественных тонах, в приемной множество растений, на стенах фотографии суда округа Дейд и Верховного суда Флориды. Все вместе создавало сдержанную атмосферу. Молодые юристы в темных костюмах переходили из зала в зал. Некоторые останавливались у стойки рецепции и брали из серебряной чаши, стоящей рядом со стопками визитных карточек, мятные конфеты.

– Мистер О’Брайен, мистер Розен сейчас вас примет, – сказала миниатюрная девушка-администратор, перебивая мягкие трели телефонов, и указала направо. – До конца коридора, налево… двойная дверь.

О’Брайен последовал указаниям и встретился с секретарем Розена, женщиной с теплой улыбкой.

– Сюда, мистер О’Брайен, – произнесла она.

Когда О’Брайен вошел в кабинет окружного прокурора Стэнли Розена, тот не потрудился встать из-за своего массивного стола. О’Брайен узнал Розена. Прокурору было около пятидесяти пяти. Волосы, сейчас совсем поседевшие, расчесаны на косой пробор в мальчишеском стиле. Кожа покрыта глубоким моряцким загаром. О’Брайен помнил Розена как одного из государственных обвинителей по делу об убийстве. Женщина выпустила в мужа шесть пуль, последнюю – в пах. Он издевался над ней двадцать с лишним лет.

Розен, стучавший по клавиатуре, на секунду поднял глаза и бегло улыбнулся О’Брайену.

– Мистер О’Брайен, присаживайтесь, пожалуйста. Через минуту я освобожусь.

Секретарша вышла, тихо прикрыв дверь. О’Брайен уселся на один из двух стульев, стоящих вдоль большого стола. Он разглядывал фотографии Розена с губернатором Оуэнсом и мэром Майами. На одной фотографии Розен стоял с Сильвестром Сталлоне на турнире по гольфу.

Розен перестал печатать.

– Рон Гамильтон упомянул о срочности. Он сказал, вы все объясните. Я помню некоторые ваши достижения в полиции Майами. Кажется, у вас было отличное досье задержаний и судимостей. Я припоминаю и сообщения об изучении отделом внутренних расследований неких утверждений о неправомерных методах допросов и арестов, которые вы то ли использовали, то ли нет. Ваш приезд к нам в офис как-то с этим связан?

– Если вы спрашиваете, не предъявил ли кто-то из арестованных мной жалобу округу, ответ – нет, – ответил О’Брайен и подался вперед. – За последние тридцать пять часов в округе Вэлуш произошло два убийства.

– Какое они имеют отношение к округу Майами-Дейд?

– Убийства – прямое следствие ареста и осуждения за убийство в округе Дейд одиннадцать лет назад. Осужденный, Чарли Уильямс, невиновен. Он был признан виновным после того, как я арестовал его за убийство его подруги Александрии Коул.

– Мистер О’Брайен, так чего же вы хотите от нашего офиса?

О’Брайен пересказал Розену произошедшие события, включая свою встречу с Чарли Уильямсом. Потом заключил:

– Это дело необходимо открыть заново и начать совершенно новое расследование личности настоящего преступника. Я не думаю, что он больше никого не убьет. Охранника УИН пока не нашли, а он – прямая связь между убийцей и отцом Каллаханом и Сэмом Спеллингом.

– Но вы не можете этого доказать, – заметил Розен.

– Я докажу.

– Мне нужно нечто большее.

– Вы это получите.

– Когда вы принесете мне доказательства, мы продолжим разговор.

– У нас нет времени на игру «Мусорщик идет на охоту»[7]. Мне нужна ваша помощь, чтобы отложить казнь, пока я не найду преступника.

Розен откинулся на спинку кожаного кресла, скрестил пальцы и поджал губы.

– Мистер О’Брайен, эти убийства ужасны. Я не хочу, чтобы вам показалось, будто я собираюсь принизить серьезность сказанного вами. Однако без конкретики, без весомых доказательств, которые я мог бы представить суду, я не в состоянии заново открыть дело, связанное с тягчайшим преступлением, особенно такое известное. Я не могу возобновить дело, основываясь на рассуждениях и логических построениях бывшего детектива, тем более если они построены на свидетельствах людей, которые мертвы и не могут подтвердить свои показания. Прошу прощения, если мои слова звучат черство, но это факт. Вы не сообщили мне ничего, что я мог бы представить большому жюри или хотя бы уголовному суду присяжных по делу об убийстве. События, о которых вы рассказали, сами по себе – отвратительные преступления, но связаны ли они с убийством Александрии Коул одиннадцать лет назад? Возможно. Доказывают ли они невиновность Чарли Уильямса и указывают ли на другое лицо, совершившее преступление? Нет.

– Это прокуратура округа Дейд, – повысил голос О’Брайен. – Слишком резонансное дело, и поэтому вам не хватает решимости? Заново открыть это дело – ваш моральный долг. Если вы не откроете его и Чарли Уильямса казнят, вся прокуратура и вы лично будете виновны в его убийстве. Именно так это и расценивается – убийство невиновного человека, которое можно было предотвратить. Докажите, что это не подходит под определение убийства, советник.

Розен встал.

– Вероятно, именно из-за вашего норова отдел внутренних расследований трижды отмечался в вашем досье, пока вы служили в убойном отделе. О’Брайен, я не открываю закрытые дела ради развлечения СМИ. Налогоплательщики заслуживают лучшего.

– Чарли Уильямс заслуживает жизни!

– К сожалению, мой график не позволяет продолжать наш разговор. Спасибо, что зашли ко мне. Если Рон Гамильтон и полиция Майами хотят поковыряться в этом деле – на здоровье. Когда они, или даже вы, принесут мне что-то пригодное… мы поговорим. До свидания, мистер О’Брайен.

– Вам нужно что-нибудь вещественное? Я приведу вам убийцу… тогда вы сможете повесить его снимок на стену вместе с прочими сувенирами.

37

По пути в штаб-квартиру ФБР в Майами Шон О’Брайен позвонил на мобильник Рону Гамильтону. Гамильтон ответил шепотом:

– Шон, я в коридоре у зала суда. Только что закончил давать показания. Дай мне отойти подальше, к окну.

– Давай встретимся, – сказал О’Брайен.

– Где?

– «Денни» на Оушен-драйв. Около восьми.

– О’кей.

– Захвати копию материалов дела Александрии Коул и мою посылку.

– Как прошло с Розеном?

– Не очень. Расскажу, когда встретимся.

О’Брайен взял тонкую папку и запер машину. Он знал, что с того момента, как он вышел из арендованного джипа на стоянке федерального здания, каждое его движение записывается. Фэбээровцы неплохо постарались, пряча камеры. На видных местах, как металлические украшения, торчали только фальшивые.

В приемной охранник в форме предложил О’Брайену расписаться и подождать. Он также приказал обмакнуть большой палец правой руки в прозрачные чернила и сделать отпечаток на стеклянной поверхности портативного устройства. Устройство напоминало маленькую копировальную машину. Оно считало отпечаток пальца О’Брайена.

Охранник позвонил Лорин Майлз.

– Пришел человек по имени Шон О’Брайен. Говорит, что у вас назначена встреча.

– Сейчас спущусь.

На устройстве загорелась маленькая зеленая лампочка.

– Похоже, прошло, – пробормотал охранник.

О’Брайен криво улыбнулся, кивнул и отошел к высокому окну и стал смотреть на поток машин, проносящихся по Секонд-авеню, размышляя о расследовании, которое вел одиннадцать лет назад. Вспоминал, где был, когда ему позвонили. Он пригласил на ужин свою жену Шерри. Это была их первая годовщина. Не успели они сделать заказ, как О’Брайену позвонили – убийство в кондоминиуме Саут-бич, смерть известной супермодели. Шерри сказала, что «понимает». Она всегда так себя вела, улыбалась своей обаятельной улыбкой, даже когда детища зла раз за разом поднимали свои уродливые головы.

– Привет, Шон О’Брайен. Добро пожаловать в ФБР.

О’Брайен обернулся и увидел Лорин Майлз. Она широко улыбалась, напоминая О’Брайену Сандру Буллок – любознательные карие глаза и темные волосы до плеч.

– Спасибо, Лорин, что согласилась так быстро со мной встретиться.

– Так что там за история жизни и смерти?

О’Брайен открыл папку и достал чистый лист бумаги.

– Что это? – спросила она.

– Возможно, личность преступника, который убил священника и информатора.

– Выкладывай, Шон. Я ничего не вижу на этой бумажке.

– Этот листок лежал под письменным заявлением информатора, сделанным по просьбе моего друга – священника, который принимал исповедь в палате больницы скорой помощи. Мне нужно, чтобы ваша лаборатория проверила, не удастся ли снять отпечаток признания. Это связано с убийством модели Александрии Коул.

– Я мало что помню о том деле, – сказала Лорин. – Там работали наши агенты.

– По тому убийству не создавали совместной рабочей группы.

– Мы не работали над убийством. Мы тянули ниточку к наркотикам вместе с УБН[8], еще до убийства.

– Какую ниточку?

– Давай поговорим в моем кабинете.

– У меня нет времени бродить по этому зданию. Кто был вашей ниточкой?

– Его звали Джонатан Руссо.

– Джонатан Руссо был менеджером Александрии Коул. Я знал, что УБН следит за ним. Но я не слыхал об участии ФБР.

– Давай поговорим.

38

Лорин Майлз провела О’Брайена по лабиринту коридоров, минуя застекленные кабинеты и конференц-залы. Он не мог не отметить разницу между своим старым кабинетом и той мебелью и оборудованием, которые позволяют себе федералы.

Когда они подошли к кабинетам отдела Лорин, она сказала:

– Давай пройдем дальше. Мы можем поговорить за моим столом, или я застолблю свободную переговорную.

Они миновали десяток больших кубиклов, агенты приглушенными голосами разговаривали по телефонам, их взгляды не отрывались от экранов компьютеров.

– Большинство агентов в этой зоне занимаются контрразведкой, мошенничеством и организованной преступностью, – заметила Лорин.

Дорогу Лорин заступил высокий седовласый человек в темном костюме в полоску.

– Мне нужна информация по налету на Федеральный банк Дейда, – сказал он. – В Веро произошел второй случай. Почерк схожий. Ограбление, потом стрельба.

– Майк, это Шон О’Брайен. Шон много лет проработал в убойном отделе полиции Майами. Шон, это Майк Чемберс. Майк – глава нашего бюро.

– Вы больше не работаете в Майами-Дейд? – поинтересовался Чемберс.

– В отставке, – ответил О’Брайен.

Чемберс собрался было задать какой-то вопрос, но только сказал: «Приятно познакомиться». Потом вновь обратился к Лорин:

– Завтра утром отчет должен лежать у меня на столе.

– Завтра утром, – кивнула она.

Чемберс пошел дальше, модельные туфли громко стучали по мраморной плитке.

Рабочее место Лорин было аскетично. Все на местах. Ни единой фотографии семьи или друзей.

– Похоже, непросто отыскать фэн-шуй в опенспейсе, – заметил О’Брайен.

– Да, зато я легко могу отыскать в нем все остальное. Ладно, Шон, я вся – внимание.

О’Брайен пересказал ей события, произошедшие с момента звонка отца Каллахана, и историю расследования убийства Александрии. Когда он закончил, Лорин помолчала, глядя на стол и собираясь с мыслями, потом заговорила:

– Я получила картинку, которую ты послал по электронной почте. От этого послания священника озноб по коже. Три шестерки… греческая омега… нечто вроде детского рисунка Человека с Луны… и буквы «П-А-Т»… мы можем попробовать. Прокрутим со всех сторон суперкомпьютерами в Куантико[9]. Но обещать ничего не могу… шифры так просто не взламываются.

– Отец Каллахан оставил не шифр, это след, а возможно, и личность убийцы.

– Это вполне может быть и шифром, потому что оно бессмысленно.

– Сейчас для меня в нем столько же смысла, сколько в информации, что ФБР вело расследование в отношении одного из моих подозреваемых в убийстве Александрии Коул. Есть какие-то причины, по которым эту информацию не передали в полицию Майами?

– Посмотрим, что можно нарыть.

Лорин ввела пароли в своем компьютере. Потом нахмурила брови. Она заложила прядь темных волос за ухо и сказала:

– Для этого нужно влезть на самое дно архивов. Тут, конечно, не тонна материалов, но, насколько я вижу, единственная причина нашего вмешательства – просьба УБН. Тогда руководителем УБН в Майами был Тодд Джеффрис. Они расследовали торговлю кокаином в Майами через клуб «Саут-Бич», якобы связанный с преступными семьями Майами и Нью-Йорка. Они считали, что Руссо ответственен за поставки кучи товара из Колумбии. Днем он занимался парой-тройкой знаменитостей класса «Б», продвигал какие-то группы, занимался карьерой Александрии Коул и продюсировал паршивые фильмы, которые выходили сразу на DVD. Судя по всему, мы поймали Руссо только с частью товара. Он получил полтора года тюрьмы облегченного режима. И это все, что у меня есть. Майк Чемберс работал по этому делу с Кристианом Манеру. Сегодня Манеру я еще не видела. Его кабинет дальше по коридору. Сейчас позвоню ему.

– А могу я поговорить с тем парнем, с которым сейчас познакомился, с Чемберсом?

Лорин, нажимая на кнопки, покачала головой.

– Майк сегодня настроен по-военному, нынче он – «генерал Майк», как я это называю. Тебе придется не говорить, а слушать.

– Ладно, я не против послушать – после того как задам один вопрос.

– Манеру, – послышался голос из телефонной трубки.

– Кристиан, у меня в кабинете один мой старый друг из полиции Майами. Он расследует дело, над которым работали вы с Майком, и окольным путем оно ведет к нам. Твоя помощь может пригодиться. Есть минутка? Спасибо.

Она повесила трубку и обернулась к О’Брайену.

– У Кристиана отличная память. Особенно на детали.

При появлении Кристиана О’Брайен встал. Манеру был в отличной форме для мужчины на пятом десятке: гладкая темная кожа, темные глаза, густые волосы с проседью, рукава закатаны. Лорин познакомила мужчин.

– Спасибо, что нашли время, – сказал О’Брайен.

– Без проблем. Лорин сказала, вы из Майами-Дейд. Какой отдел?

– Раньше был убойный. Теперь я сам по себе.

– Частный детектив.

– По случаю. Только что убит мой старый друг. Я полагаю, что это связано с расследованием дела об убийстве, которое я вел больше десяти лет назад. В то время я занимался смертью Александрии Коул. Супермодель, которую зарезали.

– Я помню это дело, – заметил Манеру.

– Я говорила Шону, что мы работали с УБН по просьбе Тодда Джеффриса как раз в то время, когда была убита жертва, – сказала Лорин. – Как оказалось, мы занимались Джонатаном Руссо, менеджером Александрии Коул.

– Точно, – кивнул Манеру. – Он не тот человек, которого легко забыть. Может, днем Руссо и работал менеджером своей супермодели, но настоящие деньги он зарабатывал на торговле кокаином, рэкете и отмывании денег. Чтобы взять Руссо, мы отправили курьера с микрофоном. Но он выдал недостаточно для надежных похорон. Он ручкался с адвокатами, которые летают на собственных «Лирджетах». К тому времени, когда дело дошло до суда, они заключили сделку. Руссо получил полтора года.

– Где он сейчас? – спросил О’Брайен.

– Вернулся в Майами. В Саут-Бич. Ему удалось сохранить клуб. Открылся заново под другим названием, переоборудованный и напичканный хай-теком стоимостью в пару миллионов долларов. Надо полагать, он спрятал порядочно доходов от наркоты в офшорных депозитариях. Могу поклясться, что этот клуб – просто ширма для отмывания денег; возможно, он еще ведет дела с крупными игроками. Я слышал и то, что он менеджер нескольких местных рок-групп.

– Человек, арестованный и осужденный за убийство Коул, невиновен, – сказал О’Брайен.

– В каком смысле? – переспросил Манеру.

– Все данные экспертизы указывали на бывшего дружка Александрии – сельского парня из Северной Каролины. Сейчас, в канун его казни, заключенный, который видел убийство или, по крайней мере, видел, как убийца прятал орудие преступления, исповедался священнику.

О’Брайен ввел Манеру в курс дела и сказал:

– Вскоре после этого священник, мой близкий друг, был убит. Он получил от заключенного письменное признание. Но мы не можем его найти.

– И что, по-твоему, с ним случилось? – поинтересовалась Лорин.

– Я полагаю, либо преступник забрал его у священника, либо это сделал охранник из УИН, который, возможно, тоже мертв. Он пропал без вести.

О’Брайен приподнял тонкую папку.

– Здесь лежит второй лист бумаги. Когда Сэм Спеллинг писал свое признание на первом листе, он довольно сильно давил на ручку. Я надеюсь, ваша лаборатория сможет прочитать то, что здесь отпечаталось. Возможно, здесь есть имя убийцы.

О’Брайен протянул папку Лорин.

– Сколько у нас есть времени? – спросил Манеру.

– До казни?

– Да.

О’Брайен посмотрел на часы.

– Чуть меньше пятидесяти девяти часов.

39

Лорин скрестила руки на груди и посмотрела на календарь, висящий над компьютером.

– Утро пятницы.

– Чем мы можем помочь? – спросил Манеру.

– Вы можете вспомнить что-нибудь о Руссо, какую-нибудь деталь, от которой можно оттолкнуться? Любую информацию, связывающую его со смертью Коул?

– Помимо того, что он был богатым, высокомерным, самовлюбленным… ну, и все подобные черты характера. Хотел бы я добавить что-то полезное.

Манеру задумался, понизил голос и сказал:

– Может, кое-что и есть. Мы прослушивали его телефон. Он оставил сообщение парню… кажется, его звали Конти…

– Серхио Конти? – спросил О’Брайен.

– Он самый. Они столько раз репетировали алиби Руссо, что я даже кое-что запомнил.

Мимо проходил глава бюро, Майк Чемберс, и Манеру помахал ему рукой.

– Майк, – сказал он, – помнишь, когда мы работали с Тоддом Джеффрисом из УБН по делу Джонатана Руссо – владелец клуба «Саут-Бич», взятый за торговлю коксом?

– И что с ним?

– Помнишь, как он старательно репетировал алиби, которое я слушал в записи?

– Это насчет каменных крабов?

– То самое. Руссо тренировал своего приятеля говорить, что они съели несколько фунтов каменных крабов, поскольку был сезон. Ели на балконе его пентхауса и швыряли панцири на пляж. Называли это «крабовый дождь». Такая бредятина, что я вспоминаю о ней всякий раз, когда вижу каменных крабов в меню.

– Нам бы очень помогло, если бы мы об этом знали, – сказал О’Брайен.

– УБН знало, – сказал Чемберс, скрестив на груди руки. – А в чем проблема?

– Невиновный человек, одиннадцать лет назад осужденный за убийство своей подружки, Александрии Коул, скоро получит в Старке смертельную инъекцию. А сейчас я узнаю, что ваше агентство занималось расследованием наркоторговли, связанным с Джонатаном Руссо, который тогда был менеджером Александрии.

Лорин стала что-то говорить, но Чемберс спросил:

– И что вы предлагаете, мистер О’Брайен?

– Почему нас не информировали, что федералы пасутся на том же поле?

– Возможно, ваш отдел был в курсе, но до вас это не дошло, – сказал Чемберс.

О’Брайен молчал, его взгляд не отрывался от Чемберса.

– К сожалению, – пожал плечами Манеру, – когда два агентства – или три, считая УБН, – следят за одним подозреваемым в двух независимых расследованиях, и ни одно не знает о другом, какая-то информация может закатиться под шкаф. Мы считали, что Руссо связан с разгрузкой примерно десяти тонн кокаина, за которыми мы следили, пока контейнеровоз вез наркотики в порт Майами. Поскольку тогда мы готовились к грандиозной облаве, этот разговор нас не заинтересовал, но сейчас, оглядываясь назад, можно предположить, что алиби было сфабриковано и он действительно мог в ту ночь убить девушку.

– Я бы сказал, – заметил Чемберс, – эта информация помещает Руссо в центр круга подозреваемых.

– Пока этот круг больше похож на точку, – отозвался О’Брайен.

Чемберс почти улыбнулся. Он качнулся на каблуках и сказал:

– Иногда даже лучшие каналы связи не срабатывают. Жаль, что мы не смогли помочь вам с Руссо в вашем расследовании. Рад был познакомиться, О’Брайен. Прошу прощения, у меня сейчас видеоконференция с директором.

Он повернулся и ушел.

– Похоже, «генерал Майк» сейчас в задумчивом настроении, – заметила Лорин.

– О нем хорошо отзываются, – ответил Манеру и обернулся к О’Брайену: – Откуда вы знали имя Конти?

– Руссо сослался на него, говоря о своем алиби.

– Вы допрашивали Конти?

– Да, и он подтвердил слова Руссо.

– Жаль, что мы не знали о связи перехваченного разговора об алиби по делу об убийстве. ФБР, УНБ, Управление охраны порядка, полиция Майами-Дейд… видимо, мы походили на корабли, беззвучно расходящиеся во тьме. Это очень печально.

– А у вас сохранилась запись того разговора? – спросил О’Брайен.

– Только до вынесения приговора. Мы держали часы аналоговых записей. Это дело и еще сотни других, и все занимали уйму места. Это сейчас мы храним все в цифровом виде.

– А как теперь называется клуб «Саут-Бич» Руссо?

– «Оз», клуб «Оз», а что?

– Исходя из того, что вы с Майком рассказали, мне пора двинуться в страну Оз. Посмотрим, что прячется за занавесью[10].

40

О’Брайен выезжал из гаража, когда у него зазвонил мобильник. Это был детектив Дэн Грант.

– Патрульный доложил, что вчера вечером останавливал пикап Лайла Джонсона. Сообщил, что Джонсон не остановился на знаке «Стоп» на перекрестке шоссе 15 и 44. Патрульный сделал Джонсону предупреждение. Он сказал, Джонсон нервничал, причем значительно сильнее, чем бывает после предупреждения.

– Тебе удалось еще раз поговорить с его женой?

– Шон, с этой дамой грустная история.

– В смысле?

– Она в синяках.

– Бытовое насилие?

– Скажем так… Человек, который охраняет заключенных, бьет свою жену… причем делает это, или делал, регулярно.

– Что она говорит?

– Скорее, не говорит. Она сгрызла ногти до мяса. Нервничает. Сказала, что последний раз муж говорил с ней около десяти вечера в понедельник. Говорил, что собирается встретиться с каким-то парнем, но не сказал с кем. Ему в руки попало некое дельце, и все должно закончиться этой ночью. Он сказал, если не вернется домой к часу ночи, то пусть забирает ребенка и уезжает к своей матери как можно скорее.

– У нее есть какие-то мысли, где Джонсон должен был встречаться с этим парнем?

– Нет.

– Если он умен, то выбрал какой-нибудь бар. Общественное место.

* * *

О’Брайен взглянул на часы.

Пятьдесят восемь часов. Он позвонил в справочную и попросил соединить с клубом «Оз».

– «Оз», – произнес знойный женский голос.

– Джонатана Руссо.

– Кто спрашивает?

– Серхио Конти.

– Подождите, пожалуйста.

О’Брайен проехал еще квартал в сторону «Денни», слушая записанную музыку и рекламные предложения: «Вечеринка в «Оз» в эту пятницу с всемирно известным диджеем Филипом Кейманом».

– Мистер Конти?

– Да?

– Мистер Руссо последние два дня отсутствует. Он должен вернуться вечером. Оставить ему сообщение?

– Спасибо, я перезвоню.

* * *

Детектив Рон Гамильтон ждал О’Брайена за столиком в углу ресторана «Денни». О’Брайен подошел к столику, держа в руке номер «Майами геральд». Он удивился, увидев, что его старый напарник набрал вес. У Гамильтона был нос картошкой, темные глаза, густые брови и тонкие волосы. При росте не больше пяти футов восьми дюймов Гамильтон на вид тянул на все двести фунтов[11]. На нем была спортивная коричневая куртка, которой требовалась химчистка. Галстук ослаблен до первой пуговицы под воротником. Гамильтон пил черный кофе.

– Рон, спасибо, что встретился со мной.

– Нет проблем. Хотел бы сказать, что отставка хорошо на тебя повлияла. Ты вообще спал?

– Немного. На мне висит проклятая ответственность за все, что случилось с Чарли Уильямсом и людьми вроде отца Каллахана, которые всего лишь оказались в неудачное время в неудачном месте.

– Шон, не грызи себя. Ты вообще не должен был встревать в эту историю. Однако ты решил попытаться что-то сделать. И это уже очень много значит. Зная, как быстро ты умеешь работать, готов допустить, что ты единственный парень, который успеет остановить тиканье часов для Чарли Уильямса. Как прошел разговор с вечнозагорелым прокурором Розеном?

– Не очень. Похоже, его больше беспокоит общественное мнение, чем спасение человеческой жизни.

– Потому он и сидит на своем месте.

– Розен резво ухватился за мои черные метки времен убойного отдела – внутренние расследования. Швырнул мне в лицо как еще одно оправдание того, что не собирается заново открывать дело об убийстве Александрии Коул.

– Этот парень мало что забывает, особенно если речь идет о делах, связанных со знаменитостями. Ему бы хотелось, чтобы О. Джей[12] дал маху здесь, в Майами, как это случилось в Вегасе. Когда я позвонил Розену, Шон, он вспомнил тебя через две секунды. Спросил меня, тот ли это О’Брайен, за которым – я цитирую – «тенью ходил отдел внутренних расследований». Я сказал ему, что ты был лучшим детективом из всех мне известных.

– Возможно, твое одобрение как-то повлияло на его предвзятое мнение обо мне.

– Шон, не принимай это на свой счет. Розен из тех обвинителей, которые идут в суд только за победой. Ничьих для него не существует.

– Сейчас в зачет идут очки только за одно – сохранить жизнь Чарли Уильямсу. Ты принес копию материалов дела?

– Ага. Вот они… на твоей посылке.

Гамильтон поднял с соседнего стула толстую папку и положил ее перед О’Брайеном.

– Не забудь ее где-нибудь. На копирование этих материалов у меня ушла чертова уйма времени.

– Спасибо, Рон. Тут все сводится к запасу времени Чарли Уильямса.

– Ты не можешь получить отсрочку в каком-нибудь суде?

– Губернатора нет в стране. Все ходатайства адвоката Уильямса проигнорированы либо отложены. Если даже какой-то судья или суд захочет меня выслушать, я не смогу выложить на стол ничего, кроме интуитивных рассуждений. Поскольку Верховный суд определил, что смертельная инъекция не является жестоким или необычным способом казни, к палачу образовалась очередь.

Гамильтон отхлебнул кофе.

– Многие обитатели камеры смертников заслуживают того, где оказались, и встречают судьбу, которую заслужили.

– Но Чарли Уильямс не из них. Я только со встречи с Лорин Майлз в ФБР. Во время судебного разбирательства с Чарли Уильямсом они работали по коксу вместе с УБН. Федералы занимались менеджером Александрии Коул, Джонатаном Руссо, как раз тогда, когда я допрашивал его о смерти Александрии.

О’Брайен посмотрел на папку, лежащую на столе, и ткнул в нее пальцем.

– Где-то там я писал, что в ночь убийства Александрии Коул Руссо ужинал со своим деловым партнером, парнем по имени Серхио Конти. Сейчас я знаю, что это алиби – ложь. Так где же он был?

– Праведником Руссо не назовешь. Нам известно, что его клуб отмывает грязные деньги. Но одно дело знать, и совсем другое – доказать.

О’Брайен смотрел в окно ресторана, следя за огнями машин на мосту Рикенбакер Козуэй.

– Рон, чтобы получить ответы от Руссо, я собираюсь пройти по самой грани. Он жестокий и самовлюбленный. Этот парень считает, что невосприимчив к серьезным проблемам. Будь у меня время, я вел бы расследование иначе, строго по правилам и фиксируя каждый шаг. Но я не стану, я не могу. Сейчас я начинаю с нуля, и мне приходится выбирать самый быстрый путь для спасения жизни Чарли Уильямса. Мне не нравится такой метод расследования. В общем, дружище, прикрой меня, если сможешь. Возможно, нам с тобой удастся спасти Чарли. Но если ты не можешь, я пойму.

Рон добавил в кофе сахара и размешал.

– Сделаю, что смогу. С тех пор, как ты ушел, в Майами стало еще хуже. Парни вроде Руссо пленных не берут. Шон, если ты не вовремя моргнешь или совершишь ошибку, мы никогда не найдем твое тело.

41

– Вы остановитесь у нас только на одну ночь? – уточнил дежурный портье, парень студенческих лет.

О’Брайен закончил заполнять регистрационную карточку и ответил:

– Да, только одна ночь.

Портье прочитал карточку.

– Мистер Снайдер, хотите ли вы оставить данные вашей кредитной карты на случай мелких расходов?

– Нет, спасибо.

– В вашем номере есть мини-бар.

– Он мне не требуется.

– Да, сэр. Тогда вам нужно внести предоплату за одну ночь.

О’Брайен открыл бумажник и отсчитал деньги.

– Как мне попасть в номер?

– Выйдите наружу и идите по дорожке вдоль здания справа. Вверх по ступенькам. Номер двадцать девять. Мистер Снайдер, вам нужна помощь с багажом?

– Нет, спасибо. Я налегке.

Портье кивнул и положил регистрационную карточку на стопку таких же, рядом с недоеденным сэндвичем с арахисовым маслом и джемом.

О’Брайен запарковал машину у здания напротив своего номера. Он взял папку и прошелся до «Севен-элевен» рядом с отелем. Там он купил готовый сэндвич с ветчиной, большой кофе и упаковку сникерсов. Всю обратную дорогу он изучал парковку, тени в нишах и номера машин, которых не было, когда он уходил в магазин. Рон Гамильтон уехал на ночь домой. О’Брайен надеялся, что Рону никогда не придется признавать или отрицать свою осведомленность о его планах.

О’Брайен отпер дверь номера и включил свет. В номере пахло, как в багажнике машины, набитом старым тряпьем. В букете чувствовалась нотка хлорки. О’Брайен запер дверь, положил «глок» на тумбочку у кровати и сел за маленький столик, чтобы просмотреть материалы и перекусить.

Он просматривал собственноручно написанные слова, и картина смерти Александрии возвращалась во всех подробностях. Он вспомнил, как допрашивал Джуди Нилсон, соседку Александрии по квартире. Допрос шел прямо на месте преступления. Она всхлипывала, на лице и шее – красные пятна. Непоследовательные, бессвязные фразы. Потрясение – найти свою лучшую подругу мертвой, с ножевыми ранами в груди.

Когда он во второй раз допрашивал Джуди Нилсон, ее поведение изменилось. Теперь она держала себя в руках и была непоколебима в изложении фактов жизни Александрии и ее смерти. Сейчас ее глаза, которые не могли больше плакать, наполняла жажда возмездия. Ужас этого убийства сильно повлиял на девушку. О’Брайен читал слова Джуди и вспоминал, как она сидела в комнате для допросов полиции Майами. Светлые волосы собраны сзади, потрясающее лицо без макияжа, ухоженные руки сложены на коленях, плечи расправлены. Она говорила решительным голосом, но сквозь сдержанное выражение лица прорывалась печаль по убитой подруге. «Алекс была одним из самых добрых и любящих людей, которых я знала. Я думаю, она все еще любила Чарли, но чувствовала, что из этого ничего не выйдет. Он сильно хандрил. Ошивался около нее, как кот, который гуляет, а по ночам возвращается в дом. У Алекс было щедрое сердце, и она всегда открывала ему. Они ссорились и мирились. В конце концов он перестал появляться.

Не приходил большую часть лета, и у нее хватило времени, чтобы сравнить Чарли с теми гадами, которые вились вокруг. Думаю, тогда она стала воспринимать его гораздо лучше. Она говорила, что в ее сердце всегда есть место для Чарли… Ей просто нужно время, чтобы немного разобраться во всем. Этот ее менеджер-собственник, Джонатан Руссо, слишком часто появлялся у нас в квартире. Алекс клялась, что между ними ничего нет, но я видела – он держит ее на коротком поводке. Она ужасно не любила ходить в его клуб, но у Алекс была своя слабость, как у любого человека. Ей нравилось быть знаменитостью, нравилась известность. Руссо подсадил ее на кокаин… и тогда она и вправду стала от него зависеть, в худшем смысле этого слова. Чарли услыхал об этом. Вернулся из Северной Каролины и перемолвился с Руссо. Алекс говорила мне, что Руссо угрожал убить Чарли, если тот еще хоть раз появится в его клубе. Я знаю, Чарли не мог смотреть, как Алекс катится вниз. У Чарли были проблемы с алкоголем, но в глубине сердца я не могу поверить, чтобы он настолько вышел из себя. Я знаю, у Руссо были люди, которые следили за квартирой. Иногда я замечала, как один из его наемников сидит в машине и смотрит. У меня от них мурашки бежали по коже».

* * *

О’Брайен откусил от сэндвича и запил кофе. Перелистал страницы до стенограммы допроса Джонатана Руссо. Он хорошо помнил, как вел себя Руссо: развалился на стуле, сквозь притворную скуку и высокомерие прорывались вспышки злости. О’Брайен помнил загорелое лицо, шрам-паутинку на переносице. Тонкие губы. Темные волосы, собранные в хвост. Гвоздик с бриллиантом в правом ухе. Оливково-зеленый костюм от Армани за тысячу долларов. И под боком – адвокат за пятьсот долларов в час.

«С чего это мне убивать Лекси, а? Она была одним из моих самых дорогих талантов. И вообще, в то время, которое указал коронер, я сидел с приятелем Серхио Конте в его квартире. Мы взяли кувшин шардоне и пару фунтов каменных крабов на пристани, ели их и швыряли панцири с балкона на песок – это был гребаный крабий дождь. Кидали панцири и немного мяса, чтобы птицы утром порадовались. Меня учили пускать в переработку все естественные отходы. Крабы все равно вечно ползают по пляжу. Мусорщики».

О’Брайен поднял папку и развернул к себе фотографию Александрии Коул. Он помнил, как полицейский фотограф залез на стремянку, чтобы поймать в кадр всю кровать. На фотографии молодая девушка лежала на спине, а выше пояса зияли семь ножевых ран. Груди были глубоко разрезаны. Кровь пропитала простыни и засохла темными пятнами под раскинутыми руками, будто у тела выросли алые крылья ангела.

О’Брайен посмотрел на фотографию и произнес:

– Прости, Александрия. Мне жаль, что с тобой такое случилось, а убийца до сих пор живет своей жизнью. Хоть я и опоздал на одиннадцать лет, но буду изо всех сил наверстывать время… ради тебя и ради Чарли Уильямса.

О’Брайен закрыл папку, засунул за пояс «глок» и вышел из номера в ночь.

42

О’Брайен ехал по Оушен-драйв в Саут-Бич и смотрел, как над Атлантикой встает луна. Она походила на большое гусиное яйцо, висящее над горизонтом, по воде бежала длинная лунная дорожка. Маленькая тучка, проплывавшая мимо настоящей луны, размыла края нижней трети. О’Брайен опустил окно джипа, чтобы был слышен шум прибоя.

Он ехал медленно, разглядывая людей, которые брели через улицу, направляясь в модные рестораны и дорогие винные бары и кофе-бары. О’Брайен заметил мужчину с блондинкой модельной внешности, которые вылезли из красного «Феррари» перед ночным клубом под названием «Опиумный сад». До О’Брайена доносилась пульсация музыки, запахи жаренной на гриле рыбы и чеснока, смешивающиеся со вкусом океана. Он скучал по кое-чему из жизни Майами – в основном по еде, но точно не по торопливому, состоящему из мимолетных наслаждений псевдостилю жизни Саут-Бич: «на людей посмотреть, себя показать».

О’Брайен остановился на светофоре, глядя сквозь пальмы на луну, висящую над водой. Тучка поднималась через центр луны человеческой тенью, лишенной рук: будто кто-то садился в кровати, натянув на голову простыню. Потом, подобно пузырю в лавовой лампе, она преобразилась в темный профиль в женском платке. О’Брайен улыбнулся. Человек на Луне[13] стал Женщиной на Луне.

И тут сердце О’Брайена вздрогнуло. Он уже где-то видел этот рисунок.

Но где?

Сзади сигналила машина. О’Брайен тронулся, вытянув шею, чтобы видеть луну сквозь высокие королевские пальмы Саут-Бич.

Он смотрел на изображение – на силуэт. Но где же он его видел?

– Ты что делаешь? Придурок, что ли? – крикнул ему с обочины мужчина на велосипеде.

О’Брайен вывернул руль, едва разминувшись с велосипедистом.

Сходство. С чем? Думай. Книга. Журнал. Картина? Где? Может, в музее. Или на занятиях в колледже.

И на полу церкви Святого Франциска.

Рисунок кровью отца Джона Каллахана.

О’Брайен свернул на тротуар, загородив машиной дорогу двум мальчишкам со скейтами. Он выскочил из машины и сфотографировал луну на мобильник.

– Блин, это же просто луна, – заметил один из подростков. – Типа ты ее первый раз видишь?

О’Брайен набрал на мобильнике номер Дейва Коллинза.

– Вижу, что это ты, Шон, а я даже еще не нацепил очки.

– Пойди найди их. Я отправлю тебе фотографию луны.

– Что?

– Фотографию. Только что снял луну.

– Сегодня затмение?

– Нет, я хочу, чтобы ты как следует посмотрел на нее. Скажи, на что она похожа.

– А ты где? – спросил Коллинз низким от рома и усталости голосом.

– Саут-Бич. Как Макс?

– Ник заходил пару часов назад, сказал, что теперь его очередь за ней присматривать. Взял ее с собой на ужин в тики-бар. Он сказал, что она поможет ему снимать девиц.

Перед мысленным взором О’Брайена возникла картинка его маленькой таксы, сидящей на барной табуретке рядом с Ником Кронусом.

– Дейв, забери ее к себе на лодку, пока не слишком поздно. У Ника недаром нет детей. Он забывает, куда их дел.

– Ким, наша прекрасная барменша, не упустит Макс из виду, уж поверь мне. Эта женщина не прочь заработать пару очков в твоих глазах. А я прослежу, чтобы на ночь Макс забрали. Шон, дорогой ты мой друг, ты слишком долго уклоняешься от женского общества. С тех пор как твоя жена умерла от рака, а ту девушку-полицейского… как же ее звали?

– Лесли. Слушай…

– С тех пор как ее застрелили, ты так и не вернулся к жизни. Мне кажется…

– Дейв, прошу тебя!

– Что?

– Пожалуйста, просто послушай минутку. Я отправлю тебе фотографию по электронной почте. Посмотри на нее внимательно. Попробуй сообразить, кто рисовал нечто похожее. Я точно видел это, то ли на занятиях по истории искусств, то ли где-то еще.

– Зачем?

– Это изображение очень похоже на то, что нарисовал на полу церкви отец Каллахан. Возможно, когда он умирал, то видел луну в одном из витражных окон. Не знаю. Она могла о чем-то ему напомнить – и это что-то поможет разобраться в его послании, если нам удастся соотнести рисунок с художником. Может, тут есть связь с именем Пэт. Есть шанс, что картина художника содержит прямую подсказку, которая укажет на убийцу или место.

Коллинз мгновение молчал. О’Брайен слышал, как позвякивает лед в его стакане. Наконец Коллинз произнес:

– Шон, мне всегда нравилось, как работает твой ум… но когда ты воешь на луну в Саут-Бич… Все, что ты мне сейчас сказал, и есть причина, по которой людей, верящих во влияние луны, называют психами. Впрочем, если Человек на Луне, спутник наш небесный, второй после Солнца по яркости, может влиять на менструальный цикл женщин, то что уж говорить о нас, смертных мужиках?

– К утру у тебя в голове прояснится, Дейв. Спокойной ночи.

О’Брайен отключился, думая о Макс.

– В следующий раз добуду ей настоящую собачью няньку, – пробормотал он, забрался в джип и съехал с тротуара на дорогу.

О’Брайен выехал на Вашингтон-авеню и направился на север. Проезжая мимо клуба «Оз», он увидел, как у дверей собирается очередь. Парковщики метались, расставляя «Мерседесы», «Ягуары» и «БМВ». Бомонд подтягивался к техно-собору, выстроенному на фундаменте нарциссизма. К зданию, созданному Джонатаном Руссо, человеком настолько же нарочитым, насколько нарочита музыка, играющая у него. Иди по дороге из желтого кирпича в страну Оз и заблудись в маковых полях.

Внутри клуба, не сомневался О’Брайен, музыка грохочет с такой силой, что ни один из блестящих клиентов не услышит хлопка пистолетного выстрела. А если и услышат, он не отличим от хлопков «Дом Периньон» или «Крюг», бьющих фонтанами в VIP-закутках.

Но О’Брайен приехал сюда не убивать Руссо, а заставить его говорить. Ствол пистолета, прижатый ко лбу, говорит лучше всяких слов. Прежде чем зайти в «Оз», О’Брайену нужно побывать у Серхио Конти. Пока О’Брайен ехал на север по Вашингтон-авеню, он миновал легендарный ресторан «Каменный краб Джо» и дорогой стрип-клуб «Парадайз». И теперь у него созрел новый план.

43

Шикарные многоэтажные дома Уэйверли возвышались над заливом Бискейн и мерцающими огоньками яхт за миллионы долларов; яхты стояли у причалов, аренда которых стоила дороже месячных выплат за шикарную квартиру.

О’Брайен припарковался в «Палм-Бей Марина», рядом с Уэйверли, нацепил на голову панаму и пошел к многоэтажке. О’Брайен нес в руке маленький ящик с инструментами и, огибая толстые канарские пальмы и террасы бугенвиллей, шел вдоль здания к пляжу. По дороге он поглядывал на электрические кабели, питающие левый, отдаленный, сектор здания. Он заметил распределительную коробку кабельного телевидения, из которой кабели расходились по секциям. Проходя мимо, О’Брайен небрежно достал складной нож и быстро, как садовник, подрезающий розу, перерезал основной кабель. Не задерживаясь, он пошел дальше, в сторону бассейна, находящегося позади здания у океана.

Теперь, подумал он, будем ждать. Пять-десять минут, и на ночного менеджера обрушится шквал звонков. О’Брайен разложил шезлонг рядом со спа, уселся в него, посмотрел на часы и опустил поля шляпы. Десять минут, и он отправится к входной двери. Десять минут – год в масштабах оставшейся у Чарли Уильямса жизни.

О’Брайен поднялся и подошел к ограде, отделяющей зону бассейна от людей на пляже. Он посмотрел сквозь сварные прутья двери, через которую можно было пройти к лесенке, спускающейся на песок. Луна уже поднялась высоко над океаном, ее свет смягчал белизну песка. Вдоль прибоя, рука об руку, шла влюбленная парочка. О’Брайен представил, что же видит Чарли Уильямс сквозь прутья своей камеры.

Он посмотрел вверх, на балконы с видами за миллион долларов, и вспомнил, где он допрашивал Серхио Конти. Верхний левый пентхаус. Там горел свет, и О’Брайен пошел к двери.

* * *

– Охрана, – произнес голос с испанским акцентом.

– Кабельное Майами. Мне звонили, что ваша система вышла из строя.

– Ага, даже здесь, в офисе. Я смотрел, как Бразилия разносит Мексику, и тут все сдохло. А почему ты не в униформе компании?

– Парню с этой смены пришлось ехать с женой в больницу. Это их первый ребенок. Меня вызвали, потому что я живу неподалеку.

– Блин, это круто. Верни нам побыстрей картинку. У меня уже телефон разрывается.

– Да не вопрос. Мне нужно посмотреть на соединения. Снаружи уже проверил. Пока не понял, в чем дело. Должно быть, что-то внутри – соленый воздух может разъедать коннекторы. Могу проверить под крышей, где линии распределяются.

О’Брайен взглянул на надписи под стеклом. «Конти, S-1795».

– Коробка раздает с крыши вниз. У тебя есть пустые номера на семнадцатом этаже? Я проверю один из их телевизоров, тогда будет ясно, где проблема.

– Само собой. Народ из семнадцать-два в Европе. Сейчас дам ключ.

* * *

О’Брайен поднялся на стеклянном лифте к пентхаусам. Лифт открылся в большой атриум, который выглядел в точности как главный вестибюль, вплоть до полов из итальянского мрамора и фонтанов. О’Брайен спустился в шикарный зал со скрытым освещением, украшенный иностранными картинами и небольшими романскими статуями. Он остановился у двери с надписью «1795», открыл ящик с инструментами и достал из него «глок». Потом нажал кнопку запись на маленьком диктофоне, спрятанном в кармане рубашки, и постучал в дверь.

– Кто там? – спросил грубый голос.

– Техническое обслуживание, сэр. Молния попала в систему и поджарила несколько кабельных приемников.

44

Мужчина отпер дверь и открыл ее.

– Ага, я смотрел «Дискавери», и мой гребаный телик вырубился, как раз когда там вскрывали египетскую гробницу.

Серхио Конти. Лысый, без рубашки, на толстых щеках трехдневная белая щетина, над шортами свисает живот.

О’Брайен ткнул стволом прямо в широкий нос Конти, вошел в комнату и прикрыл за собой дверь.

– Если ты не скажешь то, что я хочу услышать, они запечатают твою гробницу.

Конти поднял руки вверх и отступил.

– Мне нужны честные ответы, причем прямо сейчас, – сказал О’Брайен. – Не вздумай лгать, или твое тело найдут семнадцатью этажами ниже, а крабы будут жевать твои уши. Насколько я помню, ты любишь каменных крабов.

– Ты кто такой, твою мать?

– Я могу оказаться последним человеком, которого ты видишь.

– А, я тебя помню… гребаный детектив. Ни хрена я тебе не скажу, пока не позвоню адвокату.

– О, ты скажешь не только хрена, но и много всего другого. Я не детектив. Я здесь по поручению другого человека. Он не смог прийти сам, потому что заперт.

– Кто тебя послал? Сколько бы ты ни получил, я дам вдвое больше.

– Вниз лететь далеко. И пулю не найдут. Когда ты прыгал, ты был пьян и в ужасной депрессии. И это хорошо, еще один кондо освободится. Я слышал, на такие дорогие камеры по-прежнему есть спрос.

– Ты гребаный псих!

О’Брайен молчал.

– Что тебе нужно? – выпалил Конти, кровь из его левой ноздри затекала в уголок рта.

– На допросе ты заявил, что в ночь убийства Александрии Коул Джонатан Руссо ужинал с тобой у тебя на балконе.

– Да это ж было хрен знает когда, и что?

– Он ужинал с тобой?

– Если я так сказал, конечно, – пожал плечами Конти.

– Руссо никогда не ужинал у тебя на балконе.

– А какая разница-то? Ты взял ее дружка. Он ее убил.

– Нет, он не убивал.

– Похоже, приятель, у тебя разборка с Руссо. Не со мной.

– Где был Руссо в ночь убийства Александрии? Он был с ней?

– А почему ты не пойдешь и не спросишь у него?

– Он использовал тебя для алиби, но его здесь не было. Ты лгал мне во время первоначального расследования. Это делает тебя соучастником убийства.

– Да пошел ты! Я сейчас позвоню своему адвокату, а потом – настоящим копам.

О’Брайен медленно отвел ствол «глока» от носа Конти. Конти улыбнулся и стер жирной рукой кровь с лица.

– Ага, ты одумался.

– Иди к балкону, – приказал О’Брайен.

– Что? Я не собираюсь отчаливать с этого гребаного балкона!

– Я сказал, пошел!

– Да в чем вообще дело? Эта сучка все равно давно мертва.

О’Брайен наотмашь ударил Конти по лицу и сунул ствол пистолета ему под жирный подбородок.

– В ночь убийства Александрии Коул ты ужинал на балконе с Руссо? Отвечай, гребаный сукин сын!

– Нет! Его не было!

– Где он был в ту ночь?

– Блин, да не знаю я!

– Он был с Александрией, когда ее убили?

– Ей-богу, не знаю. Ему нравились молоденькие девушки, ну, знаешь, которые хотели попасть в модельный бизнес – подростки. Он платил, чтобы я подыскивал ему таких. До сих пор платит. Его жена, теперь бывшая, застала его с одной из них и угрожала подать на развод. Руссо до смерти перепугался, что она его разорит. Поэтому я обеспечивал ему алиби… много раз.

– Руссо убил Александрию?

– Я не знаю! Бог свидетель, это гребаная правда!

О’Брайен опустил пистолет и вытащил нож.

– Ты что делаешь? – испуганно спросил Конти, пытаясь отодвинуться подальше.

О’Брайен открыл ящик с инструментами, отрезал кусок веревки и толкнул к Конти стул с высокой спинкой.

– Садись и заложи руки за спину. Быстро!

Конти выдохнул, как бык, и сел. О’Брайен связал Конти руки за спинкой стула, потом обрезал телефонный провод, бросил мобильник Конти на мраморный пол и раздавил его каблуком.

– Да ты совсем охренел! – закричал Конти. – Я же могу умереть тут, связанный, пока меня не найдут. Горничная не придет до субботы.

О’Брайен наклонился к нему и негромко, почти шепотом, сказал:

– Если тебе как-то удастся освободиться, если ты позвонишь Руссо и предупредишь его, я вернусь. И если мне придется вернуться, утром ты будешь лежать на песке, и чайки будут выклевывать корм промеж твоих отбеленных зубов. Сиди тихо, как хороший мальчик, и утром я позвоню в обслугу и скажу, что слышал какой-то шум в семнадцать девяносто пять. Они придут, найдут тебя и освободят. Иначе будешь ждать горничную. Но к тому времени ты уже завоняешь.

– Ты ублюдок! Я тебя достану! Слышишь, Богом клянусь, достану!

– Руки коротки.

О’Брайен достал из ящика моток липкой ленты, оторвал кусок и залепил им рот Конти.

– Дверь я запру, – сказал он.

45

Ведя машину обратно по Коллинз-авеню, О’Брайен набрал Лорин Майлз. Она ответила только после пяти гудков. Судя по фону, Лорин находилась в баре или ресторане.

– Еще раз спасибо за дневную встречу, – сказал О’Брайен.

– Не за что. Хочешь встретиться и выпить? Было бы мило… по старой памяти. Я в «Фрайдиз» с подругами.

– Хотелось бы. Но у меня еще одна остановка. Поздно освобожусь.

– Ничего страшного. У тебя есть где остановиться? Шон, когда ты в последний раз заходил в гости с ночевкой?

В ее голосе, немного невнятном, слышался призыв.

– Спасибо, у меня есть комната. Как ты думаешь, когда лаборатория сможет получить бумагу, которую я тебе оставил?

Она помолчала секунду и ответила:

– Ты отдал ее в конце рабочего дня. В лаборатории все уже ушли. Утром я передам ее специалисту. Он у меня в долгу.

– Каждый час отрезает кусок времени, оставшегося Чарли Уильямсу.

– А что, если мы не сможем вытянуть из этой бумажки личность преступника?

– Давай посмотрим, что получится.

Она вздохнула, икнула и ответила:

– Ладно. А чем ты пока будешь заниматься?

– Надо заехать в пару мест. В том числе расспросить Джонатана Руссо.

– Нужна поддержка? – спросила она, еще раз икнув.

– Спасибо, я справлюсь. Сообщи, когда получишь результаты из лаборатории. Пока.

О’Брайен отключился и набрал справочную.

– Соедините меня с рестораном «Каменный краб Джо».

После трех гудков мужской голос ответил:

– «Каменный краб Джо».

– Вы предлагаете блюда навынос?

– Да, сэр. Что именно?

– Есть живые крабы?

– Они все живы, пока не попадут в горшок.

– Хорошо. Я хочу заказать самого большого, который у вас есть. Но не готовьте его.

– Не вопрос. Но большинство людей предпочитают в приготовленном виде.

– Не сегодня.

Мужчина помолчал.

– О’кей, вам повезло. Сегодня мы получили целую кучу от рыбаков, и я видел там одного размером с суповую тарелку.

– Отлично. Оставьте его для меня.

– На какое имя?

– Ральф Джонс.

О’Брайен проехал еще несколько кварталов и завернул в магазин «Уолгринс». Там он купил самую большую дамскую сумочку, вернулся в машину и поехал в сторону клуба «Парадиз».

* * *

Этот стрип-клуб обслуживал серьезных воротил, спортсменов и знаменитостей, находящихся в Саут-Бич проездом. О’Брайен присел за столик в углу и стал смотреть на обнаженную танцовщицу на сцене. Статная брюнетка с великолепным телом и высокими, будто вылепленными скулами.

На нижнем уровне работали с десяток женщин. Одна из них, официантка, подошла к столику.

– Привет, – сказала она. – Я Лиз. Что вам принести?

– Кофе, спасибо. Не могли бы вы попросить девушку на сцене спуститься сюда, когда она закончит?

– Конечно, симпатяга, – улыбнулась официантка и пошла к следующему столику.

О’Брайен оглядел зал. Десяток бизнесменов с ослабленными галстуками; алкоголь заставлял их терять приличия и деньги. Через два столика стройная блондинка забралась на колени к игроку НБА, которого О’Брайен знал по «Майами Хит»[14]. Она крутилась волчком, балансируя у него на ноге и не касаясь ступнями пола.

– Привет. Я слышала, ты просил меня подойти.

Женщина, которая несколько минут назад танцевала обнаженной на сцене, сейчас стояла рядом со столиком О’Брайена, одетая в коктейльное платье. У нее были длинные черные волосы, изумрудные глаза и безупречная кожа.

– Так и есть, – улыбнулся он. – Спасибо, что спустилась.

– Лиз права, ты симпатичный.

– Спасибо.

– Я Барби. А как тебя зовут?

– Кен.

– Правда? Тебя правда зовут Кен?

– А тебя – Барби?

– Мне нравится мое имя. Большинство людей думает, я его выдумала. Большинство думает, что мои сиськи тоже искусственные. Но они настоящие.

– Вижу.

– Хочешь увидеть еще что-нибудь?

– Нет, спасибо.

– А я думала, ты хочешь танец, – разочарованно сказала она.

– Я хочу посмотреть на тебя. Присядь, пожалуйста.

Она села, и О’Брайен сказал:

– Расскажи мне о себе.

– В смысле?

– Твои мечты. Что ты хочешь сделать со своей жизнью.

– Ты что, продюсер или кто-то такой?

– Нет, просто любопытствую.

– Я только поступила в колледж… Местный колледж в Майами-Дейд. Пошла сюда работать, чтобы проще было оплачивать расходы. А потом я хочу быть учительницей в начальной школе.

– Почему в начальной?

– Моя любимая учительница, мисс Стаффорд, работала там. Но главное – я очень люблю детей. Мне кажется, я смогу привнести в их жизнь хорошее. Может, и звучит как пустая болтовня – я ведь никто, стриптизерша, – но это чистая правда.

– Я верю тебе, – улыбнулся О’Брайен, – и верю, что у тебя получится, если ты постараешься как следует. Послушай, Барби, ты когда-нибудь бывала в клубе «Оз»?

– Нет, и я слышала, там только за вход берут тридцать долларов.

– Не хочешь туда съездить?

– Ты, типа, серьезно?

– Долгая история. Ты поможешь мне прорваться мимо очереди и попасть внутрь.

– Ну, я не знаю. А что, если…

– Когда ты отсюда выходишь?

– Моя смена заканчивается через час.

– А ты можешь уйти сейчас? Я не какой-нибудь придурок. Мне нужно повидаться с одним человеком в клубе «Оз».

– С кем, с волшебником?

Она рассмеялась собственной шутке. Отличная улыбка и безупречные зубки.

– Я заплачу тебе три сотни долларов, чтобы ты помогла мне попасть туда. А потом останешься, если захочешь, или вызовешь такси.

– Ну, ты же сам видел, я люблю танцевать. А что ты собираешься делать?

– Навестить одного старого знакомца.

– Мне нечего надеть.

– Поверь, твое платье отлично подойдет.

– О’кей, наверное. Но у меня еще час смены.

– Скажи, что приболела.

– Я скажу, у меня эти дни настали раньше времени. Тогда и платье смогу взять – вроде как постирать. Но я не хочу, чтобы видели, что я выхожу с тобой. Решат, я подрабатываю на стороне. Так что это мое условие.

– Встречу тебя снаружи. Я на джипе.

– Я сейчас выйду, но сначала позвоню подруге, опишу ей тебя и расскажу, куда я собираюсь. Я попрошу ее позвонить в полицию, если я не перезвоню до полуночи.

– Отличная мысль, – улыбнулся О’Брайен.

На улице О’Брайен отпер джип и убедился, что «глок» на месте. Он завел мотор и подъехал к главному входу в клуб. Барби расчесала свои длинные черные волосы, добавила блеска для губ и чуть накрасилась. Она шла, как манекенщица. Потрясающая женщина. Изгибы фигуры затянуты в красное платье с разрезом, открывающим правую ногу до коричневого бедра. Глубокий вырез подчеркивал ложбинку между грудей. На ногах у девушки были туфли на шпильке, и при ходьбе груди подпрыгивали. Она прошла в добрых сорока ярдах за его машиной, повернула за угол и исчезла.

– Умная девочка, – пробормотал О’Брайен.

Он медленно поехал в ту сторону, повернул и увидел, что она стоит в тени толстой пальмы. Он остановил машину. Барби быстро огляделась, нырнула внутрь и сказала:

– Никогда еще не ездила в джипе. А можно опустить верх? Люблю без верха.

О’Брайен рассмеялся, и звук собственного смеха показался ему каким-то чужим. Он уже забыл, на что это похоже, когда сам смеешься.

– Конечно, можно.

Он отстегнул верх и закатал его.

Они ехали по Оушен-драйв, ветер развевал волосы Барби, а ее груди грозили выпрыгнуть из платья.

– Мне нравится! – воскликнула она. – Сумасшедшая свиданка, но мне нравится!

– А ведь ночь только начинается, – заметил О’Брайен и повел машину к «Каменному крабу Джо».

46

Даже поздним вечером во вторник парковка у «Каменного краба Джо» была почти полна. О’Брайен съехал с Вашингтон-авеню и остановился. Барби обеими руками убрала с лица волосы и заявила:

– Ничего так прокатились. Я обожаю каменных крабов! И чесноком пахнет. А я проголодалась.

– Я взял навынос, – сказал О’Брайен. – Подожди здесь. Я заберу заказ.

О’Брайен подошел к окошку.

– Я заказывал одного живого краба.

Потный кассир вытер руки полотенцем.

– На какое имя?

– Ральф Джонс.

– Сейчас принесу, мистер Джонс.

– А у вас есть какая-нибудь коробка, вроде пенопластового контейнера, чтобы положить его?

– Конечно.

Помощник менеджера вернулся с коробкой из пенопласта, сбоку на ней был изображен красный каменный краб. О’Брайен открыл крышку.

– Клешни связаны.

– Ага, обычно мы так делаем. Каменный краб может отхватить палец. Самые мощные клешни из всех крабов в нашей части света. Давление почти две тысячи фунтов на квадратный дюйм.

– Хорошо, а вы можете срезать ленту?

– Конечно.

Мужчина достал ножницы и разрезал эластичную ленту, стягивающую могучие клешни.

– Только не держите его в этой коробке слишком долго, он вырвется наружу.

– Спасибо.

О’Брайен расплатился и пошел обратно к «Джипу».

Барби видела, как он приближается, и поинтересовалась:

– А ты не захватил чего-нибудь выпить? «Колы» или еще чего?

– Барби, ты любишь суши?

Она наморщила нос.

– В жизни не стану есть сырую рыбу.

– Тогда тебе не понравится сырой краб, – заметил О’Брайен, пристраивая коробку между сиденьями.

– А насколько сырым они его приготовили? – спросила она, поднимая коробку.

– Если откроешь, я буду звать тебя Пандорой.

– Милое имя, – сказала она, открывая крышку. – О господи! Там живой краб! Здоровенный!

Она захлопнула крышку. О’Брайен завел мотор.

– А зачем тебе краб в коробке? – поинтересовалась Барби.

– Потом он переберется в сумочку.

Она взглянула на свою маленькую сумочку и замотала головой.

– Ни за что! Этой ужасной штуки в моей сумочке не будет!

– Не в твою, в ту, которая сзади. Не достанешь ее? Должна быть где-то на полу.

Барби повернулась и пошарила рукой.

– Тяжелая. А что в ней?

– Открой, – предложил О’Брайен.

– Я теперь боюсь. Там случаем не змея?

Барби медленно открыла сумку и заглянула внутрь.

– Ты что, какой-то псих? Зачем тебе наручники и диктофон?

– Склад, – пояснил О’Брайен.

Он забрал сумку у девушки, открыл ее, перевалил туда краба из коробки и застегнул сумку.

– Ради всего святого, что ты делаешь? Зачем ты засунул бедного краба в сумку?

– Когда летишь в страну Оз, соберись и держись покрепче.

* * *

О’Брайену удалось найти место для парковки на Вашингтон-авеню в двух кварталах от «Оз».

– О’кей, шоу начинается, – объявил он.

– Ты ничего не забыл? – спросила Барби.

– Что?

– Я понимаю, у нас очень странная свиданка, но ты сказал, что заплатишь мне. Ты не мог бы отдать мне деньги до того, как мы войдем? Дело не в том, что мне не хочется верить тебе. Ты, похоже, хороший человек.

– Ты права, – улыбнулся О’Брайен.

Он открыл бумажник и отсчитал деньги. Она сложила их и бросила в сумочку.

– Мне нужно, чтобы ты взяла и вторую сумку, – сказал О’Брайен.

– А если этот краб выскочит? И ты не думаешь, что девушка с двумя сумочками странно выглядит?

– Барби, никто не станет смотреть на твою сумочку или сумочки. А теперь слушай план. Очередь слишком большая, мы не можем ждать. Поэтому иди к дверям – а я пойду сразу за тобой – и скажи тому мускулистому парню в черном, что тебе срочно нужно в дамскую комнату. Слабый мочевой пузырь и все такое. Когда он согласится, скажи, твой дружок – старый друг Серхио Конти, и Серхио хочет показать ему клуб, но не может сделать это лично, поскольку сейчас крайне занят.

– Скажи еще раз, как его зовут?

– Серхио Конти.

Она прошептала имя, на секунду закрыла глаза и заявила:

– О’кей, пошли.

Когда О’Брайен с Барби шли по Вашингтон-авеню, мимо в «Лексусе»-кабриолете проезжали двое латиноамериканцев. Из машины гремел регги.

– Охеренная задница! – крикнул один из них.

Очередь в клуб «Оз» растянулась далеко за бархатные канаты, висящие на блестящих золотистых стойках. О’Брайен следовал за Барби. Они шли мимо загорелых тел, которые проводили большую часть дня на пляже, а сейчас приняли душ и переоделись в белое и все цвета Карибов. В общем запахе парфюмерии чувствовалась нотка марихуаны.

– Не могу поверить, что мы это делаем, – пробормотала Барби. – Это же лучший клуб в Саут-Бич.

– Не останавливайся.

– На нас все пялятся.

– Они пялятся на тебя. Меня никто не замечает.

– Краб шевелится в сумке. Я чувствую. Честное слово, Кен, – если тебя и вправду так зовут, – если он высунет клешню и ущипнет меня за задницу, я так завизжу, что меня услышат в порту Майами.

– Просто улыбайся и иди, – посоветовал О’Брайен.

Когда они добрались до начала очереди, Барби улыбнулась, сделала знак швейцару ухоженным пальчиком и подошла к нему. Мужчина смотрел на ее вздымающуюся грудь. Барби мастерски пользовалась своими формами. Мужчина кивнул, посмотрел на О’Брайена, который улыбнулся, и махнул рукой, что означало «проходите».

Они вошли в коридор огней, который вливался в огромный зал: сотни людей кружились здесь на танцполе или укрывались за тонированными стеклами VIP-комнат.

Барби обернулась к О’Брайену:

– Так вот он какой, «Оз».

47

– Ребята, вы больше не в Канзасе![15] – закричал в микрофон диджей. – Время веселиться, как в стране Оз!

Диджей стоял за приподнятой платформой и выделывался, как дирижер в последние секунды перед крещендо.

О’Брайен и Барби прошли мимо водопада, подсвеченного синими лампами. Потом прошли по извилистой желтой дорожке, исчезающей у огромного искусственного дерева. С того места, где стоял О’Брайен, было видно шесть барных стоек. По огромному помещению пробегали волны света всех цветов радуги. За пятидесятифутовым пластиковым экраном, подвешенным под потолком, сменяли друг друга стилизованные изображения Льва, Страшилы, Железного Дровосека и сражающихся ведьм в черном и белом.

На втором этаже виднелся с десяток VIP-комнат, выходящих на танцпол. За тонированными стеклами перемещались силуэты, напоминающие тени на жалюзи.

Фотомодель, подрабатывающая официанткой, подошла к паре с подносом, уставленным выпивкой.

– А как нам попасть туда? – спросил О’Брайен, указывая на VIP-комнаты.

– Спросите у администратора. Вон там, в черном платье, – ответила официантка, указывая на женщину за лимонным подиумом рядом с лифтом из пузырчатого стекла.

Подойдя с Барби к подиуму, О’Брайен прошел по тигрово-полосатому коврику у подножия помоста. У женщины в черном коротком платье был беспроводной наушник и серый микрофон.

– Мы хотели бы VIP-комнату, – сказал О’Брайен.

– Ваше имя, сэр.

– Конти.

Барби взглянула на О’Брайена и улыбнулась.

– Вы хотите оставить реквизиты кредитной карты для резервирования комнаты? – спросила администратор.

– Сейчас еще рано. Спорю, у вас есть несколько свободных. Вообще-то я даже вижу одну свободную, вон там, – заявил О’Брайен, ткнув в сторону темной комнаты.

– Она зарезервирована с часа ночи.

О’Брайен сунул ей двадцатку со словами:

– К тому времени мы уже уйдем. А пока нас бы порадовало ваше лучшее шампанское.

Администратор улыбнулась и заговорила в микрофон: «Шейла, наши гости сейчас поднимутся на лифте. Пожалуйста, проведи их в «Опиумную курильню».

Стеклянный лифт в форме воздушного шара поднимался очень медленно, и по мере движения О’Брайен мог охватить взором весь густо усеянный людьми танцпол.

За всеми этими огнями, думал О’Брайен, за фасадом страны Оз прячется по-настоящему порочный волшебник. Один из темных альковов ведет к тому месту, откуда злой волшебник за занавеской дергает за людские ниточки. Где-то в здании находится кабинет Джонатана Руссо. Но как его найти? О’Брайен вышел из лифта на второй этаж и увидел, как раздвигаются шторы в VIP-комнате.

Теперь у него появился отличный план.

48

Барби села на кожаный диван и заметила:

– Там, где я работаю, таких диванов точно нет. Ты только посмотри на эту комнату! Настоящий мех. И все эти подушки. Мягкий свет. Цветы и фонтанчик в углу. У них даже есть шторы. Тут симпатичней, чем в моей квартире. Кен, давай танцевать!

В дверь постучали.

– Войдите, – сказала Барби.

В комнату вошла женщина в коротком белом платье-тоге. Белая ткань подчеркивала ее темную кожу. Высокие скулы. Загар без единой светлой полоски. Женщина двигалась с царственной элегантностью. Она присела на диван рядом с ними, скрестила ноги и сказала:

– Я Никки. Добро пожаловать в клуб «Оз» и вашу комнату «Опиумная курильня». Я буду вас обслуживать. Мы можем предложить вам все, что пожелаете. Превосходную еду и напитки. Даже массаж.

– Звучит здорово, – отозвалась Барби.

О’Брайен промолчал.

– Вот меню, – продолжала Никки. – Наше фирменное блюдо – деликатесные тапас[16]. Не желаете что-нибудь выпить, пока вы выбираете?

– У вас есть шампанское «Крюг»? – спросил О’Брайен.

– Конечно. Какой год вы предпочитаете?

– На ваш выбор.

– Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой великолепен, – улыбнулась Никки.

О’Брайен взглянул в карту вин. «Крюг» 1987 года шел по полторы тысячи долларов за бутылку.

– Похоже, хороший год, – сказал он с улыбкой.

– Я здорово проголодалась, – вступила Барби. – Я могу сделать заказ?

– Конечно, – ответила Никки.

– Я возьму цыпленка… как вы это называете, котэ…

– Цыплята Côte d’Azur, – подсказала Никки и встала, собираясь выйти.

– Никки, – произнес О’Брайен.

– Да?

– Пожалуйста, передайте Джонатану, что пришел мистер Серхио Конти и ждет его в «Опиумной курильне».

О’Брайен взглянул на Барби.

– Скажите Джонатану, что я принес подарок… подарок моложе этого шампанского, и я надеюсь, он к нам присоединится.

Никки улыбнулась, посмотрела на Барби и сказала:

– Я передам ваше послание.

Едва Никки закрыла двери, Барби спросила:

– Ты сейчас сделал именно то, что я подумала?

– Что?

– Свел меня с каким-то мужиком?

– Нет, Барби. Слушай внимательно. Через пару минут сюда придет очень плохой человек. Просто подыграй мне. Я попрошу тебя сделать одну штуку, а потом можешь танцевать хоть всю ночь.

– И что это за штука?

– Защелкни на нем наручники, когда я дам сигнал.

– Так я и знала. Ты коп, да?

– Типа того.

– В каком смысле?

– В смысле, я неофициально расследую преступление.

– Какое преступление?

– Убийство.

– Убийство!

– Когда ее убили, она была не старше тебя.

– А этот парень, которого ты позвал сюда… этот чувак Джонатан… он ее убил?

– Я не знаю.

– Что ты собираешься делать? А если у него есть пушка?

О’Брайен встал, закрыл шторы и молча достал из-под рубашки «глок».

– О боже мой! – выпалила Барби, увидев пистолет. – Ты собираешься его убить!

– Успокойся, ладно? Я пришел взглянуть, не подойдет ли туфелька.

– Ты, наверное, один из охотников за наживой?

– Моя единственная нажива – исправление серьезной ошибки.

– Какой ошибки?

– Барби, невиновный человек сидит в тюрьме. В камере смертников. Парень, который сейчас войдет сюда, может знать нечто, что позволит освободить невиновного.

– Я понимаю, я все время задаю вопросы, но если ты считаешь, что мне это не надо знать, не отвечай.

– Я считаю, ты будешь хорошим свидетелем, если он мне понадобится. Ты честная женщина.

Послышался стук в дверь.

О’Брайен сунул «глок» под рубашку и кивнул Барби.

– Войдите.

В комнату вошла Никки с еще одной женщиной, одетой в короткую тогу. Стройная блондинка. И ямочки на щеках, когда улыбается. Никки поставила на столик бутылку шампанского и бокалы и стала открывать шампанское со словами:

– Это Шана. Она тоже готова помочь вам во всем, что понадобится.

Шана поставила на стеклянный кофейный столик небольшой поднос с цыпленком Côte d’Azur.

– Какая восхитительная компания, – заметил О’Брайен. – Надеюсь, Джонатан придет к нам до того, как шампанское закончится.

– Мистер Руссо скоро будет. Можем мы предложить вам что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, – ответил О’Брайен.

Женщины вышли.

– Я невероятно проголодалась, – заявила Барби.

Она подхватила один из плоских тапас. Он выглядел как кусок цыпленка, уложенный на ломтик запеченной питы.

– Какое объедение, – выговорила она, наливая в бокал шампанское, и отпила глоток. – Ого! Вроде и сладкое, и сухое. Обожаю пузырики. Ты не будешь есть?

– Я уже поел, – ответил О’Брайен.

– Кен, коп ты или нет, по-моему, ты хороший человек. У меня еще никогда не было такого суперского и извращенного свидания.

Она допила шампанское, и в эту секунду дверь отворилась.

В комнату вошел Джонатан Руссо.

49

На нем был темный костюм, под пиджаком – черная футболка. Тронутые сединой волосы собраны в хвост. Широкие плечи. Плоский живот. Манера двигаться, как у бодибилдера. Качок в узком пиджаке от Армани.

– Ты не Серхио Конти, – сказал Руссо.

– А ты не Волшебник страны Оз, – ответил О’Брайен. – Садись.

– Иди на хрен!

О’Брайен схватил Руссо и швырнул его на диван. Брови мужчины выгнулись так, будто их нарисовали на лбу. Когда он попытался сесть, О’Брайен ладонью толкнул его обратно на диван. Руссо открыл рот, но возражения застряли в горле, когда О’Брайен наотмашь хлестнул его по лицу и достал «глок».

Барби подскочила, рассыпав еду по полу.

– Ты труп! – закричал Руссо. – Ты кто вообще такой? Где Серж?

– Его заткнули.

– Что?

О’Брайен нацелил «глок» прямо между глаз Руссо и сказал:

– Мне нужно было арестовать тебя одиннадцать лет назад.

– Чего? Парень, иди на хрен!

О’Брайен запер дверь, включил диктофон и положил его на стеклянный столик.

– Ты убил Александрию Коул одиннадцать лет назад, – сказал он. – Ты убил Сэма Спеллинга. Ты убил моего друга, священника, отца Джона Каллахана.

– Погоди-ка! – вскричал Руссо, скидывая руки. – Я тебя помню. Ты коп, детектив, вертелся вокруг, когда нашли тело Лекси. Ты забрал за убийство ее дружка-деревенщину.

– Я ошибся. И позволил этой ошибке привести к другим. Но теперь ты поменяешься местами с Чарли Уильямсом.

– Ты гребаный псих! Я же говорил тебе тогда, я ее не убивал. Она несла золотые яйца. Спасибо Лекси, благодаря ей мне хватило бабла на партнерство в этом клубе. Мы открыли три новые точки в Саут-Бич. И меня вовсе не порадовало, что этот мудак из захолустной Каролины с ней сделал.

– Встань!

– Что?

– Встань! – приказал О’Брайен, шагнув к Руссо.

– Я поджарю тебе задницу за то, что ты сюда явился, и…

– Заткнись! Здесь так ревет музыка, что никто не услышит, если я тебя пристрелю. Здесь даже бомбу можно взорвать.

Руссо встал. Он тяжело дышал. Пульс был таким частым, что золотой медальон на груди подрагивал.

– Положи обе руки на ручку двери, – приказал О’Брайен.

Руссо медленно подчинился. О’Брайен быстро мотнул головой в сторону Барби.

– Барби, пристегни его к двери.

– Чего ты хочешь? – спросил Руссо.

– Правды. И она нужна мне прямо сейчас, иначе умрет невиновный.

Барби схватила наручники, защелкнула один браслет на левой руке Руссо, потом пропустила цепочку через дверную ручку и защелкнула второй на правой.

О’Брайен держал «глок» в двух футах от лица Руссо.

– Раз уж тебе нелегко вспомнить ту ночь, когда ты убил Александрию Коул, давай начнем с недавних событий. Где ты был последние три дня?

– Я уезжал из города… по делам.

– Где?

– Я был в Детройте в субботу и воскресенье. В Орландо в понедельник и до того момента, пока не вылетел сегодня днем обратно в Майами.

– С кем ты встречался?

– С инвесторами.

– Назови имена!

– Ну, Роберт Кон и Тед Джейкобс в Детройте. Они из «Мичиган Энтерпрайзес». В Орландо я встречался с э… с Робертом Колдуэллом и его юристом, его зовут Райс, Джим Райс.

– Это все алиби, Руссо, верно? У тебя хорошо выходит одалживаться, подбирать людей, которые ручаются за тебя – нет, лгут ради тебя. Одиннадцать лет назад это был Серхио Конти. Ты сказал Конти говорить мне и остальным следователям, что в ту ночь ты сидел у него, ел каменных крабов и швырял панцири с балкона.

Руссо молчал.

– Кто-нибудь говорил тебе, что однажды ложь вернется и вцепится в тебя?

50

Руссо ерзал у двери, на лбу выступил пот.

– Я не лгал.

– Разумеется, лгал, – ответил О’Брайен. – Ты сказал, что в ночь, когда Александрию Коул семь раз ударили ножом, ты ужинал каменными крабами. И это была ложь, Руссо. Твой приятель Конти признался мне сегодня, что это ложь. Он сказал мне – и все записано на этот диктофон, – что ты, извращенец, трахал какую-то несовершеннолетнюю девочку. Но у меня другая версия. Я думаю, ты убивал Александрию Коул, которая тебя уволила. Она больше не хотела терпеть рядом дерьмо вроде тебя. Ты пытался удержать ее, подсадить на таблетки и кокс. Но в конце концов ее все это достало. Ты не мог потерять деньги и связи, которые она давала. Ты знал, что она встречается со своим приятелем. Он даже занимался с ней сексом в ту ночь, когда ты в ярости убил ее.

– Ты гребаный псих.

– Ты не только мог ее убить, у тебя отсутствовало алиби и был мотив. Ты много знал о ее приятеле, так что смог вымазать ее кровью его пикап. Как ты это сделал, собрал ее кровь в пакет, а потом разбрызгал по одежде парня и сиденью, пока он валялся там пьяный?

Руссо молчал. Потом облизнул пересохшие губы.

– Ты совершаешь большую ошибку.

– Это ты совершил большую ошибку, – ответил О’Брайен, – когда забрал орудие убийства и выбросил, поскольку кое-кто видел тебя. Он тебя шантажировал. Он знал – у менеджера классной супермодели и владельца ночного клуба полно денег. Много лет все было тихо, поскольку он сидел за решеткой, но чем ближе была свобода, тем сильнее ему хотелось снова залезть в твой кошелек. И когда Сэма Спеллинга привезли из тюрьмы, чтобы он дал свидетельские показания по абсолютно не связанному с тобой делу о наркотиках, ты выстрелил в него или нанял стрелка. Ты понимал, что, если убьешь его, копы сочтут это заказом со стороны ответчика по судебному разбирательству. Но на самом деле ты затыкал старого врага, который поймал тебя на убийстве.

– Да я даже не слышал никогда об этом хрене Сэме Спеллинге.

– Ну конечно, слышал. Ты же его убил. А когда ты убил его, ты убил одного из лучших людей, которых я когда-либо знал, отца Джона Каллахана.

– Да я гребаный католик! Думаешь, я могу шлепнуть священника?

– Я думаю, ты убивал каждого, кто встал на твоем пути, включая тюремного охранника, о пропаже которого сообщила его жена. Того самого охранника, который подслушал разговор Сэма Спеллинга с отцом Каллаханом. Спорю, ему просто захотелось легких денег, совсем как Сэму Спеллингу. Он позвонил тебе, и ты расплатился с ним так же, как и со Спеллингом.

Руссо попытался вырвать дверную ручку. Ремешок часов лопнул, и часы упали на пол. О’Брайен подобрал их.

– «Омега». Наверняка были на тебе в ту ночь, когда ты стрелял в отца Каллахана. Я хочу спросить тебя в последний раз, зачем ты убил Александрию Коул?

– Я ее не убивал.

– Твое алиби – вранье! Серхио Конти признался, в ночь убийства ты вовсе не ел с ним каменных крабов. Где ты был?

Руссо облизал губы. Ворот его футболки промок от пота.

– Слушай, мужик. Я был тогда с тем, с кем не следовало, о’кей?

– С кем?

– С девушкой.

– Какой девушкой?

– Я даже не знаю, как ее зовут. Я купил ее у сутенера, на пару часов. У меня есть одна проблемка.

Он остановился и посмотрел на Барби.

– Меня тянет к девушкам… ну, понимаешь, к молодым. Она сказала, ее зовут Люси, но откуда мне знать-то. Они все врут.

– Нелегка жизнь педофила, – заметил О’Брайен. – Столько детей, и так мало времени.

– Я ни разу не преследовал девчонок. Вокруг меня полно женщин – уйма взрослых сучек. Это здорово, заниматься сексом с девушкой, которую ты можешь учить, которая не будет тебе перечить. Теперь ты знаешь мою тайну.

– Где эта девушка? И где сутенер?

– Черт, я не знаю, прошло одиннадцать лет. Может, у нее уже выводок детей, а он давно умер.

– А может, после твоего учения вся ее жизнь пошла насмарку.

– Так заведено еще со времен римлян, – пожал плечами Руссо.

– Заткнись! Ты мразь! Я верю твоему рассказу, самовлюбленный ублюдок. Вот только все это случилось совсем не в ту ночь, когда убили Александрию. Ты разозлился до предела и зарезал ее.

– У тебя, детектив, просто страсть ко всяким фантазиям.

О’Брайен придвинулся вплотную к Руссо, ища в его глазах или позе хоть какой-то намек на обман.

– Смотри на меня! Что ты сделал с письмом, которое Спеллинг написал для отца Каллахана?

– Что еще за хреново письмо? – улыбнулся Руссо.

О’Брайен пристально посмотрел на Руссо и произнес:

– Барби, дай мне сумочку.

– Раз уж все записывается, – сказала она, – технически это не моя сумочка.

– Дай ее мне.

Она протянула О’Брайену сумку. Он запустил руку внутрь и достал за панцирь каменного краба. Две здоровенные клешни раскрылись и щелкнули, глаза краба были темны, как маленькие черные жемчужины.

– Эй! Мужик, ты чего? Какого хрена ты делаешь? – воскликнул Руссо высоким, просящим голосом.

– Каменный краб такого размера, – произнес О’Брайен, – выдает почти две тысячи фунтов давления, когда сжимает клешни.

Взгляд Руссо метался между крабом и О’Брайеном:

– Ты спятил.

51

– Да подожди же минутку! – закричал Руссо.

– Ты говорил, что ел таких крабов, – сказал О’Брайен, – на балконе у Серхио Конти, а потом кидал вниз панцири. У них потрясающие клешни – кажется, будто они больше самого тела. Крабы давят ими раковины моллюсков. Представь, что такая клешня сделает с твоим носом.

– О’Брайен, ты покойник.

О’Брайен с крабом в руке подошел поближе, клешни краба распахнулись, как дуги капкана.

– Скажи, сколько ты хочешь! – торопливо произнес Руссо. – Слушай, я дам тебе все, что пожелаешь. Сто кусков, и ты вместе с большими сиськами можешь уехать на какой-нибудь гребаный остров.

– Я хочу только правды.

– Я говорю тебе чистую правду! – выкрикнул Руссо, глядя на огромного краба.

– Если этот краб может раздавить раковину моллюска, – сказал О’Брайен, – он раздавит твой мизинец, как куриную косточку.

– О’Брайен… пожалуйста…

Барби прижала руку ко рту:

– Вот теперь у меня точно пропал аппетит.

– Сотня тысяч баксов! Я дам тебе наличными. И ты уйдешь отсюда. Без вопросов. Мы договорились, и все забыто.

– Где письмо Спеллинга? – крикнул О’Брайен, а клешни краба щелкнули в воздухе.

– Ты пришел не к тому парню! Ищи среди своих…

Лицо Руссо перекосило, будто с него стала слезать кожа. Вены на шее вздулись. Он побагровел, а потом с лица сбежали все краски.

– Грудь! – выкрикнул он. – Мне дышать нечем! Сердце!

– Штат в полном праве упрятать тебя подальше, Руссо, так что я сейчас позвоню в девять-один-один, но сначала… скажи мне, ты убил Александрию Коул? Скажи правду!

– Ладно! – заорал Руссо. – Ладно! Я убил эту суку! Доволен? Я ее зарезал!

Он замолчал. Его руки тряслись. Руссо осел на колени, изо рта побежала струйка слюны.

– Кен! – крикнула Барби. – Сделай что-нибудь! Он умирает!

– Слева от дивана, на столе, местный телефон, – сказал О’Брайен. – Позвони им и скажи, что у Джонатана Руссо сердечный приступ в «Опиумной курильне».

О’Брайен расстегнул наручники, и Руссо, как сломанная кукла, упал на пол лицом вниз. Пока Барби говорила по телефону, О’Брайен засунул краба в сумку и подобрал наручники и диктофон.

– Кен, я боюсь.

– Не стоит.

– А если он умрет?

В дверь постучали. О’Брайен открыл. В комнату вошли двое здоровенных вышибал, одетых в черное.

– Что за херня тут происходит? – спросил один из них.

– Джонатан немного перевозбудился, – ответил О’Брайен. – Барби подняла ему настроение сильнее того снежка, который он нюхает. Бедняга просто рухнул на пол.

Вышибала опустился на колени и приложил палец к шее Руссо.

– Пульса почти нет. «Скорая» приедет с минуты на минуту. Мы вызвали ее, как только девушка положила трубку.

В комнату вошел еще один мужчина в черном. Перед дверью стояла Никки и еще пяток официанток. Один из вышибал сказал другому:

– Джонни, помоги уложить мистера Руссо на диван.

Вышибалы осторожно подняли Руссо и устроили его на диване.

– Барби, пойдем, – сказал О’Брайен.

Вышибала, стоящий на коленях рядом с Руссо, поднял взгляд и заметил пистолет, торчащий из-под рубашки О’Брайена.

– Вы оба останетесь, – приказал он.

– Вряд ли, – ответил О’Брайен.

Вышибала двумя руками схватил О’Брайена за плечо, рассчитывая вывести его из равновесия. О’Брайен извернулся, заводя руку мужчины ему за спину, а потом врезал ему кулаком в челюсть. Звук был такой, будто молоток пробил гипсокартонную стенку.

Второй вышибала шагнул вперед и попытался двинуть О’Брайену в челюсть. Тот уклонился от удара, схватил мужчину за футболку и швырнул в стеклянную стенку. Стекло осыпалось дождем мелких осколков.

В дверях появился третий мужчина, он уже тянулся к пистолету под черным спортивным пиджаком. Доля секунды, и у его лица оказался «глок» О’Брайена.

– Замри! – крикнул О’Брайен. – Руки вверх! Быстро!

Мужчина поднял руки, и О’Брайен вытащил у него из-за пояса пистолет. По глазам мужчины было ясно, что он не испуган. У него были крупные, исчерченные шрамами руки бойца. Аккуратно подстриженная черная бородка. Мощные мышцы плеч. Тонкие губы и глаза цвета мокрого вулканического камня.

Мужчина взглянул на Барби:

– Еле узнал тебя в одежде. Несколько не в своей лиге, Барбс, а? У мистера Руссо отличные отношения с твоим заведением. Может, не стоило подставляться, а?

– Заткнись и сядь! – приказал О’Брайен, качнув «глоком».

Мужчина усмехнулся, в его взгляде читалась издевка. Он поджал губы, хрустнул мозолистыми кулаками, напоминавшими древесные наросты, и сел в черное кожаное кресло.

О’Брайен схватил Барби за руку и вышел из комнаты. Десятки людей вылезли из своих VIP-комнат. Проходя мимо Никки, О’Брайен бросил ей:

– За «Крюг» заплатит мистер Руссо. Вы были правы. Это отличный год.

Барби сняла туфли на шпильках, чтобы поспеть за О’Брайеном, который спустился по пластиковым ступенькам, пробрался через толпу и шагнул в теплый воздух Майами-Бич.

Они постояли у входа в клуб. Было слышно, как приближаются сирены полиции и «Скорой». О’Брайен махнул такси, потом взглянул на Барби с туфлями в одной руке и двумя сумочками – в другой.

– Возьми деньги. Езжай на такси домой, – сказал он.

– А можно мне с тобой?

– Слишком опасно для тебя. Полиция получит мое описание. Если Руссо выживет, он бросится за мной. А откуда ты знаешь того парня, который тебя узнал?

– Я видела его в клубе с неделю назад. Мерзкий парень. Крутился поблизости пару недель. Одна из девушек сказала, он профи, работает на каких-то чуваков из наркобизнеса. Может, он просто высокооплачиваемый посыльный для типов вроде Руссо.

– Помнишь его имя?

– Карлос Салазар. Я запомнила, потому что одна девушка говорила, он редкий извращенец.

– Барби, мне кажется, Салазар не просто посыльный Руссо. Раз он тебя узнал, будь очень осторожна. Заляг на дно. И не ходи никуда одна.

– Кен, ты меня пугаешь.

Звук сирены раздавался все ближе.

– Ты делаешь хорошее дело… хочешь защитить эту убитую бедняжку и остальных.

Сирены выли всего в двух кварталах отсюда.

– Барби, мне нужно идти. Дай мне большую сумку.

– Ты будешь странно выглядеть с ней, – улыбнулась она. – Правда, здесь никто и глазом не моргнет. А что ты собираешься сделать с крабом?

– Выпущу. Он заслужил свободу.

Барби помешкала. Потом наклонилась к О’Брайену и поцеловала его в щеку.

– Кен, ты хороший человек. Будь осторожен.

– Ты тоже, – улыбнулся О’Брайен.

Он взял сумку и пошел к своему джипу. Барби, открывая дверь такси, проводила О’Брайена взглядом.

– Спасибо за свидание, симпатяга, – прошептала она. – Очень жаль, что мы так и не потанцевали.

52

Когда О’Брайен завел мотор джипа, мимо него к клубу «Оз» с завываниями пронеслись две «Скорые» и штук пять полицейских машин. О’Брайен выехал на Вашингтон-авеню, срезал по Оушен-драйв и поехал на север, в сторону зоны отдыха «Северный берег». Он не знал, жив Руссо или умер. Он не представлял, как окружной прокурор отнесется к признанию, записанному на пленку. Возможно, его отбросят, сочтут полученным под давлением, но это, по крайней мере, признание вины. Господи, подумал он, пусть эта запись отвоюет хоть толику времени для Чарли Уильямса.

Главный вопрос, на который у Руссо не было отрепетированного ответа, – что случилось с письмом Сэма Спеллинга? Но почему, когда О’Брайен спросил о письме, у Руссо не проявилось ни единого признака лжи?

О’Брайен нутром чуял – с Руссо что-то не так. Сведения, оставленные отцом Каллаханом… как они соотносятся с Руссо? Указывает ли омега на часы Руссо? А рисунок… он как-то связан с клубом «Оз»? Ведьма, летящая на фоне луны? Или нечто иное? Три шестерки. «Р-А-Т». Что все это значит?

Чтобы выжить, Руссо пойдет на все. У каждого свои тараканы в голове. Его психоз – часть личности, которая требует адвокатов с шестизначными договорами. Адвокаты Руссо будут утверждать, что его признание получено под угрозой физического насилия. О’Брайен – не полицейский. Поэтому права Миранды[17] тут ни при чем. Есть только признание на пленке. Но юристы штата смогут его разыграть, оно позволит окружному судье подписать распоряжение об отсрочке казни. Если лаборатории ФБР удастся прочитать отпечаток письма Спеллинга, в нем может оказаться упоминание о месте, где спрятано орудие убийства. И тогда О’Брайен получит время на поиск физических доказательств.

Руссо мог оставить на ноже отпечатки пальцев, ведь он не сомневался, что нож будет погребен под тоннами мусора. Однако Руссо не знал о Сэме Спеллинге, который следил за ним в ту ночь.

Уже близко, подумал О’Брайен. Какие-то части головоломки соединились. В состоянии стресса, вызванного жестким допросом и угрозой близкого знакомства с клешнями краба, реакция Руссо, хоть он и недочеловек, выглядела правдоподобно. Если он сам не убивал отца Каллахана, то мог послать к нему убийцу.

О’Брайен остановил машину под высокой королевской пальмой. Он слышал прибой, чувствовал запах морской соли. Он стянул с ног мокасины, достал из сумки вялого краба и пошел к полосе прибоя.

– Держись, приятель. Ты почти дома, – сказал он крабу.

Идя навстречу набегающим волнам, осторожно положил краба в воду. Соленая вода смыла усталость с животного. Краб прополз пару дюймов. Потом его приподняло волной, и краб исчез в темном океане.

О’Брайен вернулся на сухой песок, к ряду королевских пальм. Он устало сел под пальму и прислонился спиной к стволу. Океанский бриз приятно овевал лицо. На секунду О’Брайен прикрыл воспаленные глаза и просто слушал шум прибоя. Он чувствовал, как усталость нарастает в сознании, как там дрейфует туман. О’Брайен откинул голову назад и посмотрел на луну, сияющую сквозь ветви высокой пальмы. Что же за изображение он видел? На что походила сфотографированная им луна? Он снял телефон с пояса и вызвал картинку. Женщина на луне? Где он это видел? Он так вымотался, что едва мог сосредоточиться.

О’Брайен смотрел сквозь пальмовые листья на луну, висящую прямо над головой. На одной из ветвей виднелся силуэт скопы, которая пристроилась на ночевку.

Он вспомнил картину с луной, где тоже была птица – ястреб или орел, – но прочие детали были затемнены. Опустил голову и посмотрел на фотографию на экране телефона. Глаза горели. Сейчас изображение напоминало ему покойную жену, Шерри, но картинка была туманной. О’Брайен покачал головой. Она все еще была с ним. Призрачная. Он со щелчком закрыл телефон.

О’Брайен посмотрел на волнорез. Он помнил тот день, когда развеял прах Шерри над океаном, медленно рассыпая его с бушприта их яхты. Однако сейчас он не мог припомнить черты ее лица, ее чудесной улыбки. Господи, как же ее не хватает. Он смотрел на прибой, на потоки белой воды и кусочки морской пены, которые океанский бриз уносил и разбрасывал, как ватные шарики, по песку. Он вспоминал, как впервые встретился с Шерри на Майами-Бич много лет назад. Она входила в прибой, и это зрелище покорило его взгляд. А потом вошла в его жизнь и покорила сердце.

О’Брайен вытряхнул из головы призраков и побрел к джипу. Проходя мимо мусорного бака, он поднял крышку и бросил в него сумку. Из бака поползла вонь тухлых сомов, пиццы и кокосового масла.

По дороге к гостинице он думал о картинке с луной, которую увидел и сфотографировал. Он думал о скопе, сидящей на пальме, и о Шерри. Если немного вздремнуть, возможно, во сне он доберется до той точки во времени, того места в подсознании, где рисунок обретет смысл. Если бы ему удалось вытащить это из подсознания, что бы он увидел? Где в ячейках его памяти кроется картина, оставившая только смутный образ? В каком из архивов сознания она висит? Цена этой находки – человеческая жизнь.

Он просто не мог вспомнить. Думай! Он прикрыл глаза, но не мог впомнить даже лицо жены. Как он хотел, чтобы она была рядом.

Поговорить.

Выслушать.

О’Брайен посмотрел на часы. Два часа ночи.

Что это?

Где оно?

От напряжения ему казалось, что мозг плавится в черепе.

Когда он вернулся в гостиницу, то приказал себе спать только четыре часа. Он надеялся, что во сне ему явится Ткач Грез и поможет связать оборванные концы.

53

О’Брайен поставил внутренний будильник на 6:30. Он растянулся на жестком матрасе в номере мотеля и слушал тарахтение кондиционера. Старенькое устройство дуло то теплом, то холодом, а воздух пах так, будто его пропустили через нечищеный пылесборник.

О’Брайен следил за пульсацией фиолетовой неоновой вывески «Есть места», свет которой пробивался широкой горизонтальной полосой в том месте, где у жалюзи не хватало сегмента. Среди далекого рева проезжающих грузовиков и шума кондиционера он задремал.

Во сне О’Брайен оказался у средневекового собора. В каком-то глухом месте – поля темных цветов на краю древнего леса, стволы и листва цвета темных оливок. Тяжелая деревянная дверь медленно отворилась. О’Брайен не вошел в собор, он вплыл и в следующее мгновение уже сидел на резной каменной скамье. Внутри никого не было. Потом ему показалось, что между скамьями что-то снует.

Он опустился на колени, руки и ноги ощущали холодный и твердый пол. О’Брайен заглянул под скамью и увидел большую крысу. Крыса уставилась на О’Брайена, ее глаза по форме и размеру напоминали жемчужины, но пылали огнем. Потом крыса обернулась фантастической фигуркой, человечком, напоминающим гнома, с лицом старым, как мир. Человечек зарычал на О’Брайена и выскочил в поле черных цветов.

Интерьер собора сменил цвет, став из серого лимонно-желтым. О’Брайен посмотрел вперед и увидел, как нечто спускается из открытого окна. Он медленно пошел туда. Молодая женщина с тонкими чертами лица. И с крыльями, которые сложились за спиной, когда она встала на пол. Фигура с крыльями ангела улыбнулась, скромно прикрыла глаза и поплыла к кафедре.

В открытую дверь влетел ястреб и уселся на спинку каменной скамьи. О’Браейн обернулся и увидел, как птица поворачивает голову, следя за плывущей женщиной.

В следующее мгновение О’Брайен стоял на высоком берегу и смотрел на залив с гаванью и кораблями. Вода была цвета чая. На вечернем небе опускались темные тучи, открывая луну. О’Брайен видел изображение женщины, проплывающей мимо луны; на этот раз он мог разглядеть ее лицо, лицо Девы Марии.

– Кто ты? – услышал О’Брайен собственные слова. – Где я?

Он потянулся к фигуре и коснулся влажной краски на холсте. Когда он взглянул на свои пальцы, их кончики покрывала телесная краска. Он вновь посмотрел на картину, но лицо женщины было размытым.

О’Брайен резко сел на кровати. Сердце колотилось, по бокам тек пот, впитываясь в простыни.

Он взглянул на часы. 6:30. Если внутренний будильник установлен, он всегда срабатывает. Всегда вырывает его из сна.

О’Брайен принял душ, надел чистую рубашку и джинсы и пошел к джипу. Проехал несколько миль, пока не добрался до «Севен-элевен» на Артур-Годфри-роад, и припарковался, чтобы позвонить из автомата. Он набрал Уэйверли Кондос и сообщил о сильном шуме в 1795-м. Вскоре он пересек Макартур-козуэй, повернул на юг и остановился у «Корнер-кафе», чтобы позавтракать. Дизайн заведения подражал ирландскому пабу и ресторану – десяток бело-зеленых кабинок и столько же столов. В блеклом баре был единственный клиент и пожилая барменша, на груди которой болталась табличка с именем «Джесси». Пахло беконом, пивом и сигаретами.

Официантка, за сорок, с характерным кашлем курильщика, взяла меню, пожелтевшее, забранное в исцарапанный пластик, и провела О’Брайена мимо стойки бара в угловую кабинку. По телевизору, висевшему над стойкой, шла программа «Сегодня».

– Нужна пара минут, или ты уже знаешь, чего хочешь? – спросила официантка.

– Яичницу. Пшеничные тосты, картошку и черный кофе.

– Сейчас принесу кофе, дорогой.

О’Брайен протянул ей заляпанное меню. Когда официантка отошла, он достал телефон и стал набирать письмо Дейву Коллинзу. К письму он приложил сделанную вечером фотографию луны с облаком.

«Дейв, к письму приложена фотография луны, о которой я упоминал вчера вечером. Тебе не кажется, что она похожа на рисунок отца Каллахана? Я уже где-то видел это или что-то очень похожее. Картину. Кажется, старую. Возможно, Ренессанс или еще более раннюю. Еще там может быть хищная птица. Попробуй провести небольшое исследование… и посмотрим, что тебе удастся отыскать, о’кей? Спасибо. Как Макс?»

Официантка принесла О’Брайену кофе.

– Заказ будет готов через минуту.

О’Брайен кивнул и отпил кофе. Потом открыл папку с делом. Когда он добрался до расшифровки показаний Джуди Нилсон, соседки Александрии по квартире, он обнаружил подробности, о которых не помнил. Отвечая на вопрос, как часто Джонатан Руссо бывал в их квартире, Джуди сказала: «Слишком часто. А потом он перестал появляться. Не знаю почему. Алекс не хотела об этом говорить. Я думаю, она боялась, что я расскажу Чарли. В любом случае тогда Алекс начала получать звонки, после которых ей приходилось уходить. Она ненавидела туда идти. Говорила, что этот парень наводит на нее жуть. Она возвращалась со встреч с ним, наверное, в мотеле, и долго стояла под душем. Однажды я услышала, как она плачет в душе, я усадила ее, и мы поговорили. Она сказала, что думает о самоубийстве. Я сказала, если ее жизнь стала настолько ужасной, пора что-то предпринять. Списать убытки и бежать. А через три дня ее убили».

О’Брайен перечитал документ. Он отхлебнул кофе и задумался над словами Джуди. Что-то не сходится. Зачем Руссо встречаться с Александрией в мотеле? В клубе у него был личный кабинет, а на берегу залива – дом в средиземноморском стиле. В момент убийства Александрии было двадцать четыре года, не самый подходящий возраст для педофила.

Мобильник О’Брайена зазвонил.

– Где тебя носит? – спросил детектив Рон Гамильтон.

– Завтракаю. Рон, у меня есть записанное на пленку признание Руссо.

– А у нас есть ордер на тебя. Адвокат Руссо дал показания, чтобы выписали ордер.

– Какие обвинения?

– Для начала словесное оскорбление и угроза физического насилия при отягчающих обстоятельствах, избиение, уничтожение имущества и кража в особо крупных размерах.

54

В боковое окно «Корнер-кафе» О’Брайен видел, как полицейская машина свернула на ресторанную парковку и остановилась перед соседним заведением «Уаффл-хаус».

– Кража? – переспросил О’Брайен.

– Руссо говорит, ты украл у него бутылку шампанского за полторы тысячи долларов. И что ты вытащил пистолет и угрожал ему смертоносным оружием.

– Крабом?

– Что? Ты угрожал ему крабом?

– Не простым, а каменным.

– Шон, ты в дерьме, причем серьезно. Обвинение в нападении включает избиение трех его сотрудников и уничтожение собственности. Говорит, ты нанес ущерба на пять штук, разбил звуконепроницаемое стекло в VIP-кабинке. Руссо в кардиологическом отделении «Джексон Мемориал».

– Он пытается прикрыть задницу, потому что знает – я записал его признание в убийстве Александрии Коул.

– Он клянется, что принудили и он сделал признание только под угрозой физического насилия.

– У меня есть свидетель.

– Кто?

– Женщина.

– Кто именно?

– Девушка по имени Барби. Работает в клубе «Парадиз».

– Как стриптизерша стала твоим свидетелем? Нет, лучше не рассказывай.

– Я взял ее с собой, поскольку знал, что иначе мне придется три часа ждать, пока я попаду в клуб. У Чарли Уильямса нет лишних трех часов. Руссо пришел в VIP-кабинку, потому что решил – его сутенер Серхио Конти привел ему очередную малолетнюю девчонку.

– Так откуда взялся чертов краб?

– Помнишь его алиби насчет ужина с каменными крабами? У его пятидесяти-с-чем-то-летнего приятеля-педофила в ночь убийства Александрии Конти.

– Я читал об этом, но уже не помнил с того времени, когда ты работал по делу.

О’Брайен молчал.

– Шон, ты здесь?

– Да, Рон, здесь. Ты был моим напарником и не помнишь информацию, которая всплыла во время расследования.

– Знаешь, со сколькими делами я работал? Думаешь, я могу помнить…

– Конечно нет, – сказал О’Брайен. – Когда я проезжал мимо «Каменного краба Джо», мне пришла в голову идея насчет краба. Похоже, Руссо так испугался краба, что забыл, что можно соврать, и я получил результат. Слушай, у меня есть запись. Я спросил, убил ли он Александрию Коул, и он ответил, цитирую: «Я убил эту суку». Рон, отнеси запись прокурору. Может, Стэнли Розену удастся получить постановление суда об отсрочке казни, тогда у нас будет время вытащить из тюрьмы невиновного.

– Этот, как ты его назвал, пятидесяти-с-чем-то-летний педофил Серхио Конти, – вздохнул Гамильтон, – тоже выдвинул обвинения. Конти говорит, ты угрожал ему смертоносным оружием.

– Ага, своей ладонью. Рон, эти уроды врали ФБР, УБН и мне.

– Я не о том думаю. С Розеном будут проблемы из-за того, как ты получил признание. А сейчас против тебя выдвинуто штук пять обвинений.

– Ты знаешь лучше прочих, мы просто не успеем сохранить жизнь Чарли Уильямса, если начнем сейчас протискиваться через всю систему.

– Я на твоей стороне. Но тебе придется самому принести пленку окружному прокурору.

О’Брайен молчал.

– Если я заберу у тебя пленку, – продолжал Гамильтон, – прокурор захочет узнать, откуда она взялась, а потом – почему я не взял тебя под стражу. Не подумай, что я тебя бросаю, но тут я мало что могу сделать. Извини.

– Под угрозой человеческая жизнь.

– Мне приходится действовать по правилам. Дай мне то, во что можно воткнуть здоровый крюк, и я буду крутить катушку до самого конца. Но сейчас у нас есть только пустой крючок, а единственная добыча – это ты.

– Если я соберу пресс-конференцию, кто-нибудь услышит признание этого мудака.

– Ты и так уже высунулся намного дальше, чем стоило.

О’Брайен взглянул в телевизор, где программа «Сегодня» прервалась на свежие новости местного канала.

Молодая миниатюрная телеведущая говорила: «Полиция Майами-Бич прочесывает местность в поисках мужчины и женщины, которые подозреваются в попытке убийства одного из владельцев клуба «Оз», ночного клуба в Саут-Бич. Камеры видеонаблюдения сохранили изображение этой пары. Их личности установлены. Это Шон О’Брайен, бывший детектив убойного отдела полиции Майами, и Элизабет (Барби) Бекман, стриптизерша из клуба «Парадиз». Пара сбежала после того, как они, по утверждениям, угрожали оружием владельцу клуба Джонатану Руссо и уничтожили собственность клуба стоимостью в тысячи долларов. Руссо госпитализирован в «Джексон Мемориал» и находится в удовлетворительном состоянии».

О’Брайен встал и оглядел ресторан. С десяток посетителей читали газеты или беседовали. Он заметил фотографию Барби на первой странице «Майами геральд», мужчина, который читал газету, просматривал спортивный раздел.

О’Брайен пошел к дверям. Ведущая продолжала: «Полиция считает, что со стрельбой в клубе «Оз» связано произошедшее ранее незаконное проникновение в квартиру. О’Брайен подозревается в том, что он ворвался в шикарный кондоминиум, принадлежащий кино- и музыкальному продюсеру Серхио Конти, угрожал Конти и связал его. Конти и Руссо известны как деловые партнеры. Шон О’Брайен меньше двух лет назад резко оборвал свою тринадцатилетнюю карьеру в полиции Майами».

Когда О’Брайен проходил мимо барной стойки, там сидел единственный посетитель – пожилой мужчина в бейсболке «Джим Бим», который в девять утра нянчил запотевшую бутылку «Будвайзера». Мужчина оторвался от бутылки и проводил взглядом О’Брайена, который миновал бар и вышел.

– Будь я проклят. Этот парень из телика только что вышел за дверь. Джесс, звони копам.

К ним подошла официантка, которая обслуживала О’Брайена. Она посмотрела, как О’Брайен садится в машину.

– Он оставил приличные чаевые. Не звони никуда… хотя, может, за него обещана хорошая награда.

Когда машина О’Брайена вырулила с парковки, официантка сказала:

– Дай-ка мне телефон, Джесс.

55

Выруливая на шоссе А1А, О’Брайен взглянул в зеркало заднего вида. Пока он выписывал кривую, полицейская машина продолжала стоять напротив «Уаффл-хаус». Он набрал номер мобильного телефона агента Лорин Майлз.

– Ситуация немного напряглась. Тебе удалось добыть своего специалиста из лаборатории?

– Шон, я чуть соком не подавилась, когда увидела твою фотографию в «Геральд». А кто эта женщина… эта девушка? И да, он пришел – не в службу, а в дружбу.

– Долгая история, а у меня нет времени. Пока специалист работает над письмом Спеллинга, может кто-нибудь отредактировать для меня аудиозапись?

– В каком смысле отредактировать?

– Сократить. У меня есть пленка с признанием Джонатана Руссо.

– Ты действительно разнес ради этого часть его клуба?

– Не верь всему, что говорят в новостях. Руссо признается, что убил Александрию. Я хочу отдать эту запись окружному прокурору, Стэнли Розену. Если он прослушает запись, он может попросить судью отсрочить казнь, пока дело не рассмотрит апелляционный суд.

– Розен поддержит тебя, только если будет уверен, что ты принесешь ему новое очко в списке побед. Ему нет смысла набирать очки ради общественного защитника.

– Но казнь невиновного человека, особенно если его невиновность будет доказана после казни, не лучшим образом отразится на Розене. В моем варианте он выглядит героем и в то же время действует в пользу разумного применения смертной казни. Две победы на счету.

– Эри из лаборатории хорошо ладит с электроникой. Он легко отредактирует запись и сделает тебе копию.

– Когда он будет этим заниматься, сделай пару лишних дубликатов.

– А где ты?

– Примерно в двадцати минутах от офиса ФБР.

– Я встречу тебя на парковке.

О’Брайен молчал.

– Шон, давай встретимся на парковке, ладно? Через двадцать минут.

– Я очень ценю твою помощь. Но сейчас мне нужно держаться как можно незаметнее. Давай встретимся в парке Саут-Пуанте со стороны Вашингтон-авеню.

– Захватить закуски для пикника?

– Я только что позавтракал, и этот вкус останется со мной на весь день.

– Шон, будь осторожен.

О’Брайен взглянул на часы.

Осталось сорок пять часов.

* * *

Съехав с А1А на второстепенную дорогу, О’Брайен внимательно осматривал на подъезде каждый перекресток. Его взгляд прочесывал окрестности, выискивая патрульные машины и автомобили без опознавательных знаков. Следить за полицией – чистый сюр. Он ехал чуть медленнее установленных ограничений скорости и смотрел в зеркала, готовый, если понадобится, свернуть на боковую дорогу, в проулок или сквозной проезд очередного фастфуда.

Зазвонил мобильник. О’Брайен узнал номер детектива Дэна Гранта.

– Шон, мы нашли пикап Лайла Джонсона.

– А где Джонсон?

– Не знаю. Дорожный патруль засек двух подростков, которые гнали под сотню на участке с ограничением в сорок пять, на шоссе 27. Они сказали, что нашли пикап с ключами в замке зажигания. Решили взять его и погонять. Сильно помрачнели, когда им оформили угон автомобиля.

– А где они его нашли?

– В «Деревне первопоселенцев». Говорят, пикап нашли на обочине грунтовой дороги под деревом. Эта деревня – одна из этих проектов… ну, знаешь, живой истории. Удаленное местечко на западе округа Вэлуш на берегу реки. У округа там несколько столетних хозпостроек, домов, амбаров и прочей ерунды. Школы возят туда детей на экскурсии. Сейчас территорию прочесывают наши помощники шерифа.

– Спасибо, Дэн. Вернись в кабинет службы безопасности больницы. Посмотри, нет ли у них на видео Лайла Джонсона, который говорит по мобильному, пока Спеллинг лежит в палате. Подними записи его телефонных разговоров. Посмотри, не звонил ли он в Майами-Бич.

– Где ты?

– В Майами-Бич. Встречаюсь с ФБР. Возможно, у нас есть информация, которая позволит отсрочить казнь.

– Удалось разобраться в рисунке священника?

– Пока нет.

Дэн вздохнул.

– Надеюсь, нам удастся поскорее разгадать эту загадку. «ТруТиВи» хочет сделать чертов «разоблачительный материал», они зовут это «сатанинским ритуальным убийством». Женщина с Си-эн-эн, обвинитель, которая стала телеведущей – забыл, как ее зовут… впрочем, неважно, – брала интервью у шефа полиции в прямом эфире и спросила, считает ли он, что священник был убит каким-то культом, типа принесен в жертву. Откуда вообще полезло это дерьмо?

– Хотел бы я знать.

– Люди все время ездят мимо этой церкви. Им пришлось нанять охрану. Когда ты вернешься в город?

– Смотри, что у нас на руках: Сэм Спеллинг убит в кровати, отец Каллахан убит в церкви, а сейчас ты, похоже, найдешь тело Лайла Джонсона. Три убийства меньше чем за шесть часов.

– У нас есть убийца, который засиживается на работе допоздна.

– Руссо признался в убийстве Александрии Коул, но после этого допроса я не верю, что он настолько хорош – три убийства за шесть часов. Это признак профессионала.

– Хочешь сказать, Руссо нанял стрелка?

– Ага, и, похоже, я знаю, кого именно.

56

Помощник шерифа Рэй Бойд узнал этих мух. Он помнил, как они появлялись, когда дед забивал свиней на ферме в Валдосте, в Джорджии. Дедушка называл их мясными мухами и мухами-сосальщиками. У мясных мух были большие красные глаза и зеленое тело. У мух-присосок глаза тоже были красными, но тело – полосатое, желто-серое. И те и другие пили кровь. Слепни тоже пили кровь, но они кусали живых животных. А эти мухи сосали кровь из мертвых.

Помощник Бойд оставил патрульную машину на въезде в «Деревню первопоселенцев», а сам пошел по периметру вдоль забора из деревянных реек, ограничивающего территорию. Первая муха, которую он заметил, сидела на рейке забора.

Потом их стало больше.

Поблизости есть что-то мертвое. Может, ручной козел или одна из тех кур, каких он видел в маленьком загоне.

За восемь месяцев работы в департаменте шерифа Бойд ни разу не сталкивался с трупами. Он сошел с дорожки и двинулся напрямик к задней части старого магазина. Бойд прошел мимо логотипа «Берма-Шейв», нарисованного на побеленной кипарисовой стене. Полдень еще не наступил, а шею уже обжигало горячее флоридское солнце.

Черный ворон каркнул и слетел с высокой сосны на верхнюю ступеньку башни, держащей лопасти ветряной мельницы. Налетевший ветер несколько раз провернул лопасти, но их скрип не испугал ворона.

Помощник Бойд почувствовал запах. Свиные туши так не пахли. Бойд обошел магазин и вышел к фасаду, к крыльцу. И разом потянулся к пистолету и ко рту. «Только не блевать», – приказал он себе.

Мертвец сидел в кресле-качалке. Голова упала на плечо, будто шея сломана. Глаза и рот открыты. Мухи вились надо ртом, кусали посиневший, опухший язык. Стая мух трудилась над зияющей раной в голове.

Карканье ворона, взлетевшего с мельницы, показалось издевательским смехом.

Помощник Бойд крутанулся на месте, целясь из пистолета в порхающих бабочек и утренние тени между амбаром и старой церковью. Потом повернулся к телу. Трясущимися руками Бойд снял с пояса рацию. Под качалкой виднелась лужа, напоминающая темное масло. Бойд отступил назад. Отступил от крыльца. От запаха смерти.

Он включил рацию и произнес:

– У меня тут десять пятьдесят шесть…[18] тяжелый случай.

57

О’Брайен припарковался в двух кварталах от пляжа и пошел к парку Саут-Пуанте. Две женщины на роликах в одних бикини, смеясь, обогнули его и умчались на север к Вашингтон-авеню.

Лорин Майлз одиноко сидела на скамейке. О’Брайен подошел к ней.

– Я очень признателен, что ты пришла сюда.

– Ерунда. Я пришла всего пару минут назад. Смотрела на ту пляжную фотосессию. Небось в следующем месяце появится на обложке какого-нибудь журнала.

Она посмотрела на пляж, где фотограф с длинными светлыми волосами, в открытой белой рубашке и белых хлопковых штанах сгорбился над камерой, снимая модель, на которой был только низ от розового бикини. Девушка сложила руки, прикрывая обнаженную грудь.

О’Брайен сел рядом с Лорин.

– Вот пленка. Нужен кусок с его признанием – я задаю вопрос, он отвечает.

Он дал Лорин прослушать ленту.

– Вся эта тема занимает меньше тридцати секунд, – сказала Лорин. – Мы легко сделаем пару дублей. Надеюсь, что ты сможешь выдать это Розену за фишку для его победного списка. Там хорошо слышно, что на Руссо давят. Возможно, угрожают его жизни.

– Только его мизинцу с бриллиантовым колечком. Когда он сделал это заявление, пистолет был спрятан. Я приковал Руссо наручниками к двери. Он общеизвестный педофил, который не желал, чтобы я выжал из него сок. Мы немного потрепались, и он признался.

Лорин кинула взгляд на О’Брайена, а потом, разглядывая какое-то пятно на скамье, спросила:

– Шон, что не так?

– В каком смысле?

– Ты не рад этому признанию. Я вижу. Оно может отсрочить казнь, но для признания виновным его недостаточно, верно?

– Руссо мог вызвать профи, наемника, и натравить его на Спеллинга и отца Каллахана. Стрелок мог убрать и охранника, который, как мы считаем, подслушал исповедь Спеллинга. Охранник, Лайл Джонсон, мог позвонить Руссо, пытаться шантажировать его, и был ликвидирован. Вчера ночью я видел парня, который вполне мог перевоплотиться в священника и убить Спеллинга. Я видел на черно-белой записи камер видеонаблюдения священника-самозванца, зашедшего в палату Спеллинга. Он последним видел Спеллинга живым. У него была бородка, очень похожая. Если это тот самый парень, он работает на Руссо. Он был в клубе «Оз». Уже потянулся за пушкой. Но я успел чуть раньше. Можешь пробить его имя через NAIS?[19] Карлос Салазар.

Пока Лорин записывала имя, О’Брайен продолжил:

– Добавь туда еще одно имя. Джуди Нилсон. Она была моделью в индустрии высокой моды в Майами во время убийства Александрии Коул. Она жила с Коул в одной квартире.

– После стольких лет ты ее в чем-то подозреваешь?

– Нет, но я перечитал запись ее допроса. Она упоминала, что Александрию куда-то вызывали, предположительно заниматься сексом с Руссо. Но сейчас я знаю – Александрия была заметно старше его предпочтений. Я хочу еще раз расспросить Джуди.

– Шон, тебе следовало все это иметь в виду одиннадцать лет назад. Люди забывают.

– Кое-что нельзя забыть. Я бы хотел знать, живет ли она сейчас в Майами.

– Посмотрю, может, что-то выплывет.

Лорин умолкла. Она следила за проплывающей в океане яхтой.

– У тебя ведь была яхта?

– Давно. Она продана.

– А почему ты от нее избавился?

– Она стала для меня кораблем призраков. В последнее плаванье я развеял над океаном прах жены.

– Мне жаль.

– Спасибо… теперь я плаваю на моторке – вонючем старом дизеле. Тридцать восемь футов в длину. Купил на аукционе по десять центов за доллар, округ распродавал конфискованные лодки наркоторговцев. Я отремонтировал ее, собирался изучить чартерный бизнес. У меня отличный учитель. Он грек, в его крови течет соленая вода, – улыбнулся О’Брайен.

Лорин заложила прядь волос за ухо и повернулась к О’Брайену.

– А на твоей лодке есть кухня?

– Да, только она называется камбуз.

– Когда это все прекратится, – сказала Лорин, подыскивая верные слова. – Когда оно закончится, может, мы проведем какое-то время на твоей лодке, вонючей и старой, как ты ее рекомендуешь. Сплаваем на рыбалку или еще куда. Я отлично готовлю дары моря.

Она улыбнулась и прикусила губу.

– Я был бы рад, – ответил О’Брайен.

Лорин расплылась в улыбке и поверх плеча О’Брайена проводила взглядом трех бурых пеликанов, летящих над верхушками пальм.

– Я немного узнала тебя во время охоты на Сантану. Может, сейчас нам удастся узнать друг друга чуточку лучше.

– Если нам удастся спасти Чарли Уильямса, отпразднуем вместе, – отозвался О’Брайен, вручая ей диктофон. – Вот пленка. Как скоро мы сможем что-то получить из письма Спеллинга?

– Дай нам время до шести.

– Ладно, я позвоню тебе на мобильник. Еще один вопрос… ты знаешь, где живет окружной прокурор? Где дом Стэнли Розена?

– Ты собираешься завалиться к нему домой без предупреждения?

– Именно.

58

Барби Бекман сквозь сон слышала звонок телефона. В конце концов она не выдержала, перекатилась на кровати и взяла трубку.

– Даа…

– Барби?

– Ага.

– Это Сью. Барби, я даже тебя не узнала. Ты видела газету?

– А?

– Газету, милая, вроде «Майами геральд».

– Нет, а что?

– Там твоя чудная мордашка, напечатана на первой странице.

– Господи!

– И ты там бежишь с каким-то симпатичным парнем… похож на актера Клайва Оуэна.

– Значит, на самом деле он не Кен.

– Что?

– Нет, ничего.

– Барби, ты собираешься заложить этого парня или схватишь его и сбежишь, как Бонни и Клайд? Ой, а здорово выходит… Барби и Клайд.

– В каком смысле… заложить?

– Солнышко, ты моя любимая двоюродная сестричка. Я буду только рада, если ты прославишься. Ну, попадешь в «Плейбой», станешь чирлидером «Майами Хит» или еще что, но отправить человека в больницу, разгромить клуб… Это чересчур!

– Что?

– По телевизору сказали, что вы прихватили с собой шампанское за две тыщи долларов. Знаешь, той марки, которую пьют в клубах исполнители хип-хопа. Эй, а вы с симпатягой небось пили шампанское из горлышка на заднем сиденье такси, когда ехали оттуда, да?

– Сью, слушай, я только проснулась. Я тебе перезвоню. А мама это тоже видела?

– Не знаю. Хочешь, чтобы я ей позвонила… типа подготовить почву?

– Нет! Нет, я сама ей позвоню. Пока.

Барби натянула на себя простыню и уселась на краю кровати, чтобы обдумать ситуацию.

Телефон снова зазвонил.

Барби посмотрела на номер. Клуб «Парадиз». Она взяла трубку.

– Привет.

– Барби, это Джуд. Ко мне приходили двое полицейских, и детектив задавал вопросы о тебе. Я уже видел в новостях это дерьмо, которое вы устроили в «Оз» с бывшим копом. Чем ты, блин, думала?

– Джуд, слушай, я ничего не делала. У нас в «Оз» было что-то вроде свидания, и все. Я просто там была.

– Вы с бывшим копом решили разнести неподходящий клуб и набить морду неподходящему парню. У Руссо есть связи. Многие люди ему обязаны, понимаешь, о чем я? Ты, глупая…

– Ага, я поняла.

– Возьми пару дней, пока все не уляжется. Потом возвращайся.

– Мне нужны деньги. Аренда и…

– А мне не нужна лишняя головная боль, не говоря уже об огласке.

Он повесил трубку.

Барби натянула джинсы, футболку и сунула ноги в шлепанцы. Она поправила волосы и выскочила из квартиры, оставив дверь незапертой. Спустившись по лестнице на первый этаж, она добыла из автомата газету. Один взгляд на ее фотографию с О’Брайеном заставил девушку покраснеть. Она прочитала несколько строк, прижала газету к груди и посмотрела по сторонам. Потом пошла обратно в квартиру.

Барби заперла дверь и уселась на диван прочитать статью, подложив под себя ноги. Через пару минут она пробормотала:

– Вот блин… Все было совсем не так…

Послышался какой-то звук. Скрип полимерного пола, имитирующего деревянный. Барби встала. Прислушалась. Она положила газету на диван, взяла на кухне нож и медленно пошла по коридору к своей спальне. Вот бы соседка была дома. Но Джен еще не вернулась с работы. Барби осторожно открыла дверь в спальню Джен, сердце колотилось, как бешеное. Пусто. Только незастеленная кровать и джинсы, брошенные на стул.

В дверь постучали.

Барби опустила нож и на цыпочках добралась до гостиной. Она на долю дюйма сдвинула жалюзи и посмотрела в окно.

Полиция. Один в форме, второй в рубашке с галстуком. Наверное, детектив. Они снова постучали. Громче.

– Мисс Бекман, – сказал один из них в дверь. – Это полиция Майами-Бич. Пожалуйста, откройте дверь. Нам нужно с вами поговорить.

Тишина.

Барби старалась выровнять дыхание. Ей казалось, что сердце сейчас выскочит из груди. Во рту было сухо, горло тоже пересохло.

– Ладно, мисс Бекман, в следующий раз мы придем с ордерами на обыск и арест. Вместо разговора в вашей квартире нам придется отвезти вас в центр для допроса.

Барби выждала целую минуту, потом на цыпочках подкралась к двери. Она посмотрела в глазок. Ушли. Она перевела дыхание и пошла в спальню.

В ванной Барби положила нож на полочку, сбросила одежду и залезла под горячий душ. Она долго стояла под душем, закрыв глаза. Потом открыла их и потянулась за мылом.

Дверца душевой кабинки была открыта. Барби закричала.

В ванной стоял – и смотрел на нее – мужчина, держа в руке разделочный нож. Он изучал обнаженное тело девушки, как кот, следящий за птичкой в клетке. Примитивным, первобытным взглядом. Тонкие губы мужчины были ярко-красными и влажными от слюны. Мышцы на его лице напряглись, и короткая бородка дернулась, как существо, заползающее под ковер.

– Привет, Барби, – сказал Карлос Салазар. – Ого, какой у тебя острый ножик.

59

Специалист лаборатории ФБР Эрик Вайнберг сдвинул очки на переносицу и с полминуты молча смотрел на экран компьютера. Пробежался пальцами по клавиатуре, увеличивая изображение. Потом повернулся к Лорин Майлз:

– Кое-что можно прочитать, но потом текст уже менее отчетлив, как будто человек слабел, пока писал.

– Давай посмотрим что есть, – предложила Лорин.

– Я отправлю то, что вышло, на монитор с высоким разрешением.

Он нажал несколько кнопок, и на экране появилось письмо Сэма Спеллинга.

«Отцу Джону и Господу

Меня зовут Сэм Спеллинг. Мне очень жаль, что я так много грешил. Я хочу попросить у Господа прощения… теперь я понимаю, что сделал в своей жизни немало дурного. Я надеюсь загладить свою вину. В ночь на 18 июня 1999 года я пытался надыбать немного кокаина у кондо «Таинственные острова» в Майами. Я должен был встретиться там с дилером. Это был тот самый вечер, когда зарезали Александрию Коул. Я сидел в машине на парковке, ждал, когда покажется дилер, и увидел мужчину, который выходил из квартиры мисс Коул. Но прежде, чем я буду писать дальше, я хочу сразу написать, где спрятан нож, на случай, если у меня не хватит сил закончить письмо. Он находится в городе Ст…»

Лорин изучала экран.

– Похоже, Спеллинг писал о городе, начинающемся с «Сент»…. может, это Сент-Питерсберг?[20]

– Возможно, – сказал Эрик.

– Посмотри все города Флориды, которые начинаются на «Ст».

Эрик набрал запрос. Через пару секунд он прочитал:

– Старк, Стюарт, Сент-Огестин, Сент-Питерсберг, Сент-Клауд, Стейнхетчи и Сент-Джордж-Айленд.

– Может, в одном из них у Спеллинга есть или была семья. Посмотри, что найдется.

Эрик кивнул.

– Собираешься отправить письмо в штаб-квартиру? – спросил он.

– Да, экспрессом.

Он протянул Лорин бумагу. Она аккуратно уложила листок в файл.

– Спасибо, Эрик. Я очень признательна, что ты задержался и помог мне.

* * *

Лорин спустилась на лифте к себе на этаж. Она вошла в свой отдел и увидела, как кто-то идет в сторону комнаты отдыха. Она последовала за человеком. Когда Лорин вошла в комнату, Кристиан Манеру наливал себе чашку кофе.

– А, Кристиан, это ты. Я думала, все уже ушли домой.

– Ага, я забыл папку по «Дейд Федерал».

Манеру взглянул на файл в руках Лорин.

– А ты почему задержалась?

– Пытаюсь немного помочь Шону О’Брайену.

– Да уж, судя по «Геральд», О’Брайена очень хочет отыскать его старый работодатель, полиция Майами.

– Шон всегда шел по краю, но когда он был детективом, он выдавал исключительные результаты. Он знает, что время работает против него, до казни Уильямса осталось совсем немного, и скоро все превратится в дежурство над свежим покойником. Шон давит на Руссо.

– УБН было не так-то просто добиться для Руссо обвинительного приговора по наркотикам. Думаю, О’Брайену придется крепко потрудиться, особенно после того, как первый заход прошел не очень. У Руссо было достаточно времени, чтобы отойти подальше от дела Коул.

– Может сработать и против него. Спустя столько времени он позабудет, когда и о чем лгал.

– Лорин, я знаю, ты высоко ценишь Шона О’Брайена. Ты работала с ним по делу Сантаны. Если я чем-то могу помочь, только скажи. Сейчас я не слишком загружен работой и могу, если нужно, предложить помощь. Нужно только получить согласие Майка. Я отлично помню Руссо. Первостатейный сукин сын. Скажи, если нужна помощь.

– С разрешением Майка могут быть проблемы – он чем-то сильно озабочен. Может, даже немного ревнует насчет расследования Руссо – Коул. Хотя вообще это на него не похоже. Но ты можешь его спросить.

– На Майка сильно давят. Может, тебе удастся что-то выудить из той страницы, которую оставил О’Брайен.

– Уже. Мне помог Эрик.

– И что он нашел?

Мобильник Лорин зазвонил. О’Брайен. Она быстро заговорила в трубку:

– Нам удалось кое-что выяснить. Где ты хочешь встретиться?

– Майами-Бич Марина, со стороны Алтон-роуд. Спасибо, Лорин. Поторопись, пожалуйста.

* * *

Через пятнадцать минут Лорин Майлз медленно свернула на парковку Майами-Бич Марина и увидела машину О’Брайена. Тот подъехал и опустил стекло джипа.

– Спасибо, что приехала. Что удалось выяснить?

– Удалось прочитать часть письма Спеллинга. Сначала он сожалеет о своей жизни, хочет загладить вину и пишет, что в ту ночь сидел на парковке кондо, рассчитывая надыбать немного кокаина. Качество отпечатка ушло, когда он описывал, где спрятал нож. Город во Флориде, первые буквы «Ст».

– Самый крупный – Сент-Питерсберг.

– Но есть еще шесть, включая его старый дом – тюрьму штата Флорида в Старке. Вот перечень, – протянула она О’Брайену листок бумаги. – А вот твой диктофон и две копии признания Руссо. Письмо Спеллинга в этом пакете. Я собираюсь в аэропорт, отправить его в Квантико. Посмотрим, не сумеют ли они прочесть больше.

– Лорин, я очень ценю твою помощь, – сказал О’Брайен, касаясь ее плеча.

Зазвонил мобильник О’Брайена. Дэн Грант.

– Дэн, у тебя что-то есть?

– Один из наших помощников нашел тело Лайла Джонсона. Мерзкое дело, Шон. Лучшая попытка изобразить самоубийство, которую мне доводилось видеть. На руке Джонсона следы пороха. Преступник выстрелил Джонсону в правый висок. Вероятно, дослал патрон после того, как убил Джонсона. Могу поспорить, он сжал кисть Джонсона на пистолете, когда стрелял второй раз. Если бы не связь между Джонсоном и Спеллингом, это классифицировали бы как самоубийство, учитывая семейные ссоры Джонсона и его долги. Как нам поймать такого профи за то время, которое осталось у Чарли Уильямса?

– Начни с того, с кем говорил Джонсон до убийства. Посмотри, не звонил ли он Джонатану Руссо.

60

К тому времени, когда окружной прокурор Стэнли Розен закончил десятый круг в своем бассейне на заднем дворе, было уже почти семь вечера. Он вылез, обтерся полотенцем и сейчас стоял на терракотовых плитках маленького бара, смешивая себе водку с тоником. Выжимая в коктейль лайм, он заметил какое-то движение слева.

– Здравствуйте, советник, – сказал О’Брайен, открывая стеклянную дверь бассейна и заходя в мощенное мексиканской плиткой патио.

– Что вы тут делаете, О’Брайен? – поинтересовался Розен, отпивая коктейль.

– У меня есть аудиозапись, на которой Джонатан Руссо признается, что одиннадцать лет назад убил Александрию Коул.

– Вам потребовалось напасть на Руссо, чтобы ее получить?

– СМИ вольно обращаются с информацией.

О’Брайен нажал кнопку на маленьком диктофоне. Из динамика донесся его голос:

«– Штат в полном праве упрятать тебя подальше, Руссо, так что я сейчас позвоню в девять-один-один, но сначала… скажи мне, ты убил Александрию Коул? Скажи правду!

– Ладно! – заорал Руссо. – Ладно! Я убил эту суку! Доволен? Я ее зарезал!»

– А что вы имели в виду, когда сказали «штат в полном праве упрятать тебя»? – осведомился Розен.

– Я хотел, чтобы Руссо признал себя виновным в убийстве Александрии Коул.

Розен потягивал коктейль.

– Во-первых, мы должны предъявить обвинение Руссо. Если он будет признан виновным…

– Вы можете воспользоваться его признанием, чтобы испросить отсрочку казни. Розен, купите мне немного времени.

– Для чего? Только не думайте, что я собираюсь это делать. Более того, как я уже говорил в своем кабинете, в том месте, где и должны вестись подобные дискуссии, я не собираюсь выходить на жюри и заново открывать дело Коул, пока не получу твердых доказательств – реальных доказательств, – которые позволят мне добиться обвинения. Ваша перепалка с Руссо к ним не относится.

– Возможно, нет, но отсрочка казни даст мне время найти то, что вам нужно.

– Что именно?

– Для начала – орудие убийства. В ФБР поработали с листком бумаги, который лежал под признанием Сэма Спеллинга. Мы не смогли найти письмо Спеллинга на теле отца Каллахана, но полагаем, что отыщем нож в считаные дни.

– Даже если вы его найдете, О’Брайен, вы не знаете, есть ли там что-то полезное. Не исключено, что он начисто вытерт.

– Не исключено, но мы не узнаем, пока не проведем тесты.

– Вы не узнаете, пока не найдете его. А пока буду признателен, если вы покинете мой дом. И в следующий раз договаривайтесь о встрече.

Розен отвернулся от О’Брайена и уселся в шезлонг.

– Александрия Коул была убита, – сказал О’Брайен. – За последние два дня были убиты три человека, которые знали личность преступника. Последний – охранник, подслушавший исповедь Спеллинга отцу Каллахану. Его тело только что нашли. Выстрел в голову. С близкого расстояния. Я думаю, Руссо нанял профи. А Чарли Уильямсу осталось жить тридцать пять часов. Его переведут в камеру ожидания, в пятидесяти футах от комнаты, где приводят приговор в исполнение. У вас есть шанс отложить казнь на несколько дней. Даже если я не смогу найти доказательства, вы хотя бы попытаетесь спасти человеческую жизнь.

– Двенадцать человек согласились: Уильямс убил свою подругу в приступе ревности. Вы помогали осудить его, помните? И ничто, сказанное или показанное вами, этого не изменит. Если вы не уйдете через десять секунд, я позабочусь, чтобы вас закрыли.

– Я признаю свою ошибку. А вы даже не хотите задуматься над тем, что можете ее сделать. Тогда, советник, задумайтесь над другим. Если Уильямс умрет, вы будете виновны в его смерти не меньше Руссо. Если я отыщу доказательства после казни Уильямса, вам придется объяснять СМИ, почему вы и пальцем не пошевелили.

О’Брайен пошел к своей машине, припаркованной на обочине усаженной пальмами улицы.

Розен допил коктейль и взял со стула свой мобильный телефон. Он набрал номер и произнес:

– Это окружной прокурор Стэн Розен. Насколько я понимаю, Шон О’Брайен объявлен в розыск.

Он сделал паузу.

– О’Брайен только что вышел из моего дома на Монро-терис. Похоже, он в зеленом джипе и направляется на юг, к Коллинз.

61

Полицейский диспетчер, сидящая в управлении полиции перед затемненной консолью, посмотрела на подсвеченную карту с координатной сеткой и включила микрофон.

– Воздух, группа три.

– Группа три.

– Нужна птичка для воздушной разведки в районе парка Фламинго и Коллинз.

– Десять-четыре.

– Объект – зеленый джип. В этом районе есть две наземные группы. Объект считается вооруженным и опасным. Шон О’Брайен, сорок три года. Хорошо знает территорию. Бывший сотрудник убойного отдела полиции Майами.

– Буду в воздухе через три минуты.

Когда два пилота натянули снаряжение и выбегали из здания, один из них бросил:

– Давай-ка загоним Грязного Гарри[21].

* * *

О’Брайен ехал на восток по Одиннадцатой улице и поглядывал в зеркало заднего вида. Он допускал, что Розен позвонит в полицию. О’Брайен свернул с Одиннадцатой в переулок и поехал медленно, пока не увидел перед одним из домов табличку «Продается». Лужайка перед домом уже требовала стрижки, а на окнах не было занавесок. О’Брайен заехал на подъездную дорожку, заглушил мотор и стал ждать. Он опустил стекло и прислушался. Потрескивает остывающий мотор, на дереве заливается пересмешник, стучит по мячу теннисная ракетка, и воют сирены. О’Брайен опустил стекло пониже. Этот звук невозможно перепутать – откуда-то приближается вертолет. О’Брайен завел мотор и проехал по дорожке дальше, под прикрытие массивного баньяна.

Спустя минуту прямо над ним пролетел вертолет. Несколько листьев, сбитых потоком воздуха, по спирали опустились на капот и ветровое стекло джипа.

О’Брайен открыл ноутбук, поймал сигнал и ввел имя: Такер Хьюстон, адвокат, Майами, Флорида. Просмотрел биографию. Такер Хьюстон отошел от дел девять лет назад и жил в Коконат-Гроув. О’Брайен ввел адрес в навигатор, выехал с дорожки и направился в противоположную от облавы сторону.

Не прошло и пяти минут, как О’Брайен подъехал к Макартур-козуэй. Перекресток был заблокирован аварией, и О’Брайен неожиданно оказался в пробке. Он не мог ни развернуться, ни повернуть направо или налево. Застрял.

Когда О’Брайен проезжал перекресток, лицо байкера как раз закрывали простыней. О’Брайен намеренно не смотрел прямо на полицейского, который разгонял машины вокруг места происшествия. Проехав, О’Брайен взглянул в зеркало. Полицейский остановил колонну машин и смотрел на удаляющийся джип. Потом склонил голову к левому плечу, включил микрофон и начал говорить:

– Всем постам, джип объекта розыска только что проехал мимо, сигнал семнадцать на перекрестке Евклида и Восьмой. Похоже, направляется к Мак-козуэй.

О’Брайен понимал, что его сделали. Он свернул с Евклида, срезал путь через парковку «Севен-элевен», выехал на бульвар Пойнсиана и направился на север. Лавируя в потоке машин, он разогнался до девяноста миль. Слышались сирены. Десятки машин. И среди них наверняка группы с «Тазерами» и снайперы спецназа.

О’Брайен резко нажал на тормоз и свернул на улицу, усаженную баньянами. Он повел машину на север, к Коллинз, срезав через парковку «Холовер Гольф Курс». Потом въехал на парковку торгового центра. Мальчишка со склада заканчивал свою смену. Подросток прошел через парковку, открыл дверцу своего зеленого джипа и включил кондиционер. Потом, дожидаясь, пока авто охладится, начал трепаться по мобильнику со своей подружкой.

О’Брайен проехал в глубь парковки, вдали звучали сирены. Он юркнул на заправку «Мобайл» и объехал здание, направляясь к крытой автоматической мойке. Он засунул деньги в приемник и въехал в мойку, остановившись, когда загорелся красный свет. Через пару секунд мойка заработала. Но даже сквозь шум воды О’Брайен слышал, как поблизости кружит вертолет полиции Майами.

* * *

Спецназ окружил зеленый джип на парковке. Подросток, сидящий в машине, раскачивался в такт громкой музыке и болтал с подружкой по телефону.

– Руки на руль! Быстро! – послышался рев полицейского мегафона.

Подросток нервно сглотнул и сказал в телефон:

– Вот блин! Тут вокруг полно копов! Они целятся в меня из пушек! Звони моей маме!

* * *

О’Брайен выехал из мойки и вырвался с парковки на Коллинз-авеню. Мобильник зазвонил. Это был детектив Рон Гамильтон.

– Шон, я слышал эту суматоху по радио. Тебе надо сдаться! Все можно объяснить.

– Ты не хуже меня знаешь, быстро это не объяснить. Меня запрут, потом выпустят под залог. И на это уйдет львиная доля времени, отпущенного Чарли Уильямсу. И поэтому я не могу сдаться, ради него.

– Ты не можешь не пойти!

– Люди шерифа округа Вэлуш нашли тело тюремного охранника. Его звали Лайл Джонсон. Его назначили охранять Сэма Спеллинга. Тот человек, который убил Спеллинга и Каллахана, убил и Джонсона.

– Ты думаешь, это Руссо?

– Я думаю, это один из его наемников.

– Мы нашли ту девушку, с которой ты был в клубе «Оз».

– Как она? – спросил О’Брайен, уже практически зная ответ.

– Один из наших детективов поехал домой к Барби Бекман. В первый раз она не ответила. Во второй раз мы пришли с ордером. Нашли ее на полу в ванной.

– Она жива?

– Едва. Она в «Джексон Мемориал». В плохом состоянии.

62

В двух кварталах от больницы «Джексон Мемориал» О’Брайен заметил магазин медицинских товаров. Он припарковался и вошел в магазин. Взял черный стетоскоп за полторы сотни долларов и голубой хирургический костюм – блузу и штаны. Заплатил и вернулся в машину. Теперь у О’Брайена была временная лицензия на медицинскую практику – меньше чем за двести долларов.

Он пробирался вдоль двойного ряда припаркованных машин на стоянке больницы «Джексон Мемориал», пока не обнаружил местечко в дальнем конце стоянки для сотрудников. О’Брайен поставил машину, переоделся и пошел к служебному входу.

* * *

На втором этаже О’Брайен вышел из лифта и пошел в сторону охранника, одиноко сидящего у дверей палаты. Когда О’Брайен подошел, охранник, полицейский из Майами-Дейд, читал спортивный раздел газеты.

– Думаете, новичок по драфту у «Дельфинов»[22] улучшит нападение? – спросил О’Брайен.

– Здрасте, доктор… мм… не знаю, у него были шансы на «Хейсман»[23]. В колледже он неплохо забивал.

– Может, он и пригодится. Сезон скоро начнется. Как мисс Бекман?

– Я не заходил в палату, но отсюда она выглядит не ахти как.

– Я загляну к ней.

О’Брайен улыбнулся и вошел в палату Барби.

На двери значилось имя пациентки, «Элизабет Барби Бекман», но женщина в кровати походила на мумию. Ее лицо было настолько избито, что отеки, похожие на темную сливу и цветом, и размером, закрывала оба глаза. На голове шишка размером с лимон. На обеих руках капельницы. Одна рука – в гипсе. В левом ухе виднелась запекшаяся кровь.

О’Брайен подошел к кровати. Женщина дышала неглубоко и часто. Он посмотрел на мониторы. Пульс высокий, даже во сне. Она слабо поскуливала во сне, как маленький щенок. Тело вздрагивало, будто она пыталась стряхнуть плохие сны. О’Брайен наклонился, почти касаясь губами ее уха.

– Барби, это Шон О’Брайен. Ты меня слышишь?

Она не двигалась. Ресницы не дернулись. Ничего. О’Брайен подумал, что она может быть в коме.

– Барби, это Кен. Как ты себя чувствуешь? – попробовал он еще раз.

Тихий стон, слова пытаются прорваться на волю. Она ухитрилась открыть правый глаз. Весь белок стал темно-красным, цвета заплесневевшей клубники.

– Кен, – пробормотала она. – Ты здесь…

– Барби, кто это с тобой сделал?

– Он так меня избил, – прошептала она.

В глазах набухли слезы, они стекали из опухших уголков на марлю.

– Кто это сделал?

– Они тебя убьют…

– Барби, кто тебя избил?

Она всхлипнула и хриплым шепотом ответила:

– Карлос Салазар.

– Человек Руссо…

– Пожалуйста, не надо… они бандиты… солдатня… Жизнь для них ничего не значит.

О’Брайен взял ее за руку, стараясь не сбить капельницу.

– Послушай меня, ни один человек не имеет права такое с тобой делать. Ты поняла?

– Я очень боюсь… Он так меня избил…

О’Брайен осторожно вытер пальцем слезы, бегущие из ее правого глаза. Потом наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Я помогу тебе.

Она попыталась улыбнуться, но скобки на распухших губах сдержали улыбку.

– Когда мы изучали английскую литературу, – выговорила она, – я читала про высшую справедливость… знаешь, те шекспировские пьесы, где добро побеждает зло…

О’Брайен улыбнулся.

– Это типа высшей справедливости, – продолжала Барби, – что я попала в ту же больницу, куда отвезли Руссо. Я прочла в газете, что его положили сюда. Ты отправил его в больницу. А один из его парней отправил в больницу меня. Правда, я не понимаю… если добро побеждает зло, почему я здесь?

– Это еще не конец.

63

Выходя из палаты Барби, О’Брайен прихватил с тумбочки планшет. Когда двери лифта открылись на одиннадцатом этаже, О’Брайен вышел. Он небрежно посмотрел налево и направо. Почти в самом конце коридора стоял мужчина в тропической рубашке. О’Брайен пошел в его сторону. По пути он приостанавливался у каждой двери, смотрел на планшет, а потом делал вид, что читает имя пациента на двери. Когда до палаты 1103 оставалась пара футов, мужчина в тропической рубашке оторвался от окна, выходящего на парковку. О’Брайен подошел к нему и сказал:

– Мистер Руссо удобно устроен?

Лицо мужчины было настолько обрюзгшим, что глаза превратились в щелки. Он тяжело дышал. От него пахло засохшим потом, пивом и сигаретным дымом. Мужчина подозрительно посмотрел на О’Брайена и ответил:

– Было бы лучше, если бы вы дали ему поспать. А вы какой доктор?

– По голове.

– Психиатр, что ли?

О’Брайен улыбнулся, бросил взгляд на планшет и сказал:

– Нет, прямо по голове.

Он врезал мужчине кулаком в челюсть, одним ударом отправив того в нокаут. О’Брайен затащил мужчину в подсобное помещение и зашел в палату Руссо.

– О’Брайен! Как ты сюда попал?

– Твой сторож уютно устроился рядом со швабрами. Впрочем, проснется он с противной головной болью.

Руссо потянулся к кнопке вызова медсестры. О’Брайен успел к пульту первым и оторвал его от стены.

Руссо попытался сесть в кровати. Монитор зачастил.

– Чего тебе надо?

– Зачем ты натравил своих собак на Барби?

– Кого заботит эта гребаная шлюха? – с отвращением спросил Руссо.

О’Брайен поднял «глок», держа его за ствол, рукоятка пистолета смотрела прямо в лицо Руссо.

– Меня, – произнес он. – Вот сюда твой ублюдок ударил Барби. Отсюда я и начну с тобой работать. И имей в виду, Руссо, если она впадет в кому или умрет… с тобой случится то же самое.

Руссо отползал по кровати, пока не вжался в спинку, присоски электродов отскакивали от груди.

– О’Брайен, пожалуйста… Я больной человек.

– Зачем ты приказал избить девушку?

– Хотел убедиться, что она не вздумает вылезти в свидетели, когда мы потащим твою задницу в суд. Решил, что мы сможем получить для тебя от пяти до семи, и это станет ясным знаком для всех – для копов, частных детективов и всех остальных, кто думает, что может наезжать на нас или врываться в наши заведения, громить их и угрожать нам.

– И кто эти «мы»?

– Я и Серхио Конти.

– Полагаю, ты нанял Карлоса Салазара, чтобы избить, а то и убить девушку. Точно так, как нанял его убить трех человек – ты хотел быть чертовски уверен, что письмо Спеллинга выведено из обращения. Ты хотел убедиться, что Чарли Уильямс получит иголку в вену. И если убрать меня из общей картины, почти наверняка так и будет. Ты избил Барби, поскольку она была со мной в клубе. Хотел послать мне весточку или даже напугать.

Взгляд Руссо на долю секунды метнулся к двери. О’Брайену хватило этого мгновения, чтобы понять – кто-то вошел в комнату.

О’Брайен упал на пол, перекатился и поднялся, целясь из «глока» в лицо мужчины.

– Брось пушку!

Мужчина с распухшей челюстью и заплывшим правым глазом держал пистолет перед собой. О’Брайен был справа и под углом не меньше пятнадцати градусов.

– Думал, ты проспишь подольше, – сказал О’Брайен. – У тебя есть выбор… можешь рискнуть, прицелиться в меня и выстрелить раньше, чем я. Или можешь положить пистолет на пол, толкнуть его ко мне, а потом отойти в глубь комнаты.

– Стреляй в него! – приказал Руссо.

Мужчина, не поворачивая головы, посмотрел сначала на Руссо, потом на О’Брайена.

– Он шлепнет меня, – сказал он.

– Ты гребаный трус!

Мужчина медленно опустил пистолет на пол.

– Пни его сюда! – распорядился О’Брайен.

Мужчина пнул пистолет. О’Брайен подобрал его.

– Спорю, если отдать его на баллистическую экспертизу, выяснится, что из него или из его братца был убит отец Каллахан. Единственное, чего я не знаю, кто выпустил ту пулю – ты… или Карлос Салазар.

– Это не я! Мистер Руссо, скажите ему!

– Не знаю, приятель, – сказал О’Брайен. – Ты так хотел пульнуть в меня. Может, ты и есть тот стрелок, который за последние три дня убил трех человек. Священник был моим близким другом.

О’Брайен шагнул вперед.

– Не стрелял я ни в какого священника! Мистер Руссо, ну скажите же ему! Гребаный псих… сейчас убьет меня!

– Заткнись! – отрезал Руссо.

Сирены вопили уже где-то рядом с больницей. О’Брайен подошел к окну и выглянул. Штук пять патрульных машин выстроились перед главным входом. Он повернулся к Руссо.

– Рассказываю план. Руссо, ты позвонишь детективу Рону Гамильтону. Ты скажешь ему, что вы с Серхио отзываете все обвинения против меня. Дальше. Ты покроешь все расходы на лечение Барби Бекман. А когда она выздоровеет, ты оплатишь ее обучение в колледже.

– А если нет?

– Я пришел в твой клуб и достал тебя. Я достал тебя в больничной палате. Я достану тебя где угодно. Теперь последний пункт. Где Карлос Салазар?

– Он время от времени звонит нам. Объявляется, когда хочет. У меня нет его номера. Иногда он заходит в клуб.

О’Брайен прицелился в человека в углу палаты.

– Где Салазар?

– Он часто бывает в тренажерке на Шестой улице. Любит снимать бассейн в одном местечке, «Стикс», в Маленькой Гаване, любит покупать кисок в классных клубах. Выбирай.

О’Брайен засунул оба пистолета за ремень и прикрыл их рубашкой. Открывая дверь, он обернулся к Руссо.

– Твое время пошло. Звони Гамильтону.

Едва за О’Брайеном закрылась дверь, Руссо приказал телохранителю:

– Дозвонись до Салазара, твою мать! Быстро!

64

О’Брайен шел по больничному коридору, следуя указателям к операционной. Там он нырнул в кладовку и нашел упаковку пакетов для мусора. О’Брайен завернул оба пистолета в постельное белье, уложил сверток в мусорный пакет, завязал его и пошел к служебному лифту. На лифте он спустился на первый этаж.

Рядом с зоной выписки пациентов одиноко сидела в кресле-каталке пожилая женщина, держа на коленях чемоданчик. О’Брайен подошел к ней и улыбнулся.

– Мэм, вы ждете, что вас кто-то заберет?

– Да, – улыбнулась она в ответ. – Муж пошел за машиной.

– Согласно больничным правилам мы должны отвезти вас на дорожку в зоне выписки и убедиться в безопасности вашей перевозки.

Она улыбнулась и кивнула.

О’Брайен взял ее чемоданчик, повесил пакет на ручку кресла и повез его по коридору к зоне выписки. Мимо пронеслись трое полицейских, придерживая пистолеты в кобуре. У главного входа полиции было еще больше.

– Почему все так возбуждены? – спросила О’Брайена пожилая женщина.

– Затрудняюсь ответить.

– Может, какой-то сумасшедший что-то натворил, как вы думаете?

– Возможно.

О’Брайен докатил кресло до двойных стеклянных дверей, которые автоматически открылись. Прочие пациенты, все в креслах-каталках, держали цветы и сумки и ждали, когда их заберут.

Женщина указала на «Бьюик»:

– Вон Гарольд. Он как раз останавливается.

Гарольд, стройный мужчина за семьдесят, с тонкими белоснежными усами и аккуратным пробором в седых волосах, выбрался из машины и бодро пошел к ним. Он улыбнулся, открыл багажник и ждал, когда его жену подкатят к машине.

– Давайте усадим Кэролайн на переднее сиденье, – сказал Гарольд.

– Конечно, сэр, – ответил О’Брайен.

Они встали по бокам кресла-каталки и осторожно помогли Кэролайн подняться на ноги. При поддержке О’Брайена и мужа она сделала три шага до машины. Устроившись на переднем сиденье, она объявила:

– Отвези меня домой. Я хочу посмотреть на свои розы.

– Сэр, позвольте уложить чемодан вашей жены в багажник, – сказал О’Брайен.

– Благодарю вас за помощь, – ответил Гарольд.

О’Брайен, закрывая багажник, обратился к Гарольду:

– Я только что закончил работу. Машина моего друга на стоянке L. Он работает здесь, в «Скорой». Мы по очереди подвозим друг друга, но начальник попросил его остаться на вторую смену. Я поймаю такси до дома, но нельзя ли навязаться к вам и попросить подбросить меня до его машины? Я оставил там кое-какие вещи. Я не стал бы просить, но сегодня в операционной был тяжелый день.

– Вы ничуть не навязываетесь, – улыбнулся Гарольд.

– Отлично. Я только закину свою сумку, и мы можем ехать.

О’Брайен бросил пакет на заднее сиденье и покатил каталку к специальному навесу на тротуаре.

Двое полицейских шли под крытым проездом для машин, направляясь в сторону О’Брайена. Он повернулся к ним спиной и присел у каталки с маленькой девочкой, которая держала в руках плюшевого мишку.

– Позаботься о мишке, ладно?

Девочка улыбнулась и посмотрела на маму, которая ответила:

– Им обоим уже лучше.

О’Брайен улыбнулся им и залез на заднее сиденье «Бьюика».

– Спасибо вам.

– Рад помочь, – отозвался Гарольд. – Теперь подсказывайте, где парковка L.

– С другой стороны больницы. Можно выехать отсюда, повернуть налево и ехать по дорожке вокруг здания.

Пока Гарольд вел машину к парковке L, О’Брайен присматривался к парковке, выискивая людей в непримечательных машинах – людей, которые говорят по рации.

– Вон тот джип под деревом, – сказал О’Брайен. – Я буквально на пару секунд.

– Не спешите, – ответила Кэролайн.

О’Брайен отпер джип и перегнулся через сиденье за ноутбуком и диктофоном. Взглянул сквозь заднее стекло и увидел.

Блик. От чего-то отразился свет. Луч заходящего солнца упал на небольшую линзу. На крыше здания рядом с больницей. О’Брайен не знал, что это за линза – бинокль или ружейный прицел.

Он схватил ноутбук и диктофон, бросил ключи от машины под сиденье и обошел джип, заслоняясь им от отражения на крыше.

Добравшись до «Бьюика», О’Брайен юркнул внутрь и сказал:

– Можно влиться в поток через тот переулок, он выходит на Десятую авеню.

– Вы здорово выучили дороги вокруг больницы, – заметил Гарольд.

– Приходится, – ответил О’Брайен.

Старик выехал с парковки и углубился в переулок.

* * *

Полицейский снайпер произнес в рацию:

– Объект только что выходил и снова сел в синий «Бьюик». Направляется к Десятой и Ньюман.

– Всем свободным соединениям: за ним! – рявкнул приказ по радио.

* * *

Когда Гарольд проехал угол Десятой, О’Брайен сказал:

– Отлично. Я вылезу на светофоре. Вы были очень любезны. Отсюда я доберусь.

– Вы уверены? Может, подбросить вас дальше? – спросила Кэролайн.

– Нет, мэм. Здесь удобно. А вы езжайте домой и присмотрите за розами.

– Всего хорошего, – сказал Гарольд, когда О’Брайен вылезал из машины.

О’Брайен перебежал через улицу к автобусу, который уже отъезжал, и постучал в дверь. Водитель притормозил, открыл дверь, и О’Брайен залез внутрь. Он заплатил и прошел мимо десятка заинтересованных физиономий. Уселся в конце автобуса рядом с пожилой латиноамериканкой, придерживающей бумажный пакет с бананами.

Когда автобус выбрался на дорогу и поехал на север по Седьмой авеню, О’Брайен взглянул в заднее стекло. Группа полицейских машин направлялась в противоположную сторону. Выли сирены. Копы готовились поймать одного из своих, уверенные, что этот человек перешел черту.

65

В двух милях от больницы О’Брайен вышел из автобуса, зашел в туалетную комнату супермаркета и переоделся в свою одежду. На выходе из здания он швырнул больничный костюм в мусорный бак и махнул проезжавшему такси.

– Куда едем, сэр? – спросил водитель с густым кубинским акцентом.

– Коконат-грув, Гибискус-корт, сто тридцать восемь.

– Двадцать минут, не вопрос.

Пока водитель встраивался в поток машин, О’Брайен взглянул на часы.

Осталось тридцать четыре часа.

Он достал мобильник и позвонил Лорин Майлз.

– Удалось что-нибудь выяснить по Джуди Нилсон или Карлосу Салазару? – спросил он.

– Как раз собиралась тебе звонить. Начну с Нилсон. После убийства Александрии Коул и суда над Чарли Уильямсом она переехала из Майами в Нью-Йорк. Работала моделью, но яркие огни большого города, видимо, потускнели. Она вернулась во Флориду, вышла замуж, потом развелась. Сейчас продает дом неподалеку от Орландо. Салазар – жуткий тип.

– Насколько?

– Вымогательство, рэкет, пять обвинений в избиении при отягчающих обстоятельствах. И на закуску главное… похоже, Салазар завербован Арийским братством.

– Он вроде бы немножко не той национальности.

– Во Флориде групп ненависти больше, чем в любом другом штате. Более того, омега, символ, нарисованный умирающим священником, увязывается с крайне правой экстремистской группировкой из Тампы. Они называют себя «Орден Омега». Они, в частности, проповедуют, что насилие – пригодное средство и оправдано их целями. Своего рода джихадистское кредо. Люди с навыками Салазара – вольнонаемные. Эти группы не предлагают им присоединяться. Их нанимают в качестве инструкторов.

– И чему они учат?

– Ясно как божий день – убивать.

– Неужели им нужны дополнительные занятия?

– Нет, Шон. Им нужны люди, которые могут обучить искусству бесследного убийства.

– Бесследного?

– Они называют это «непыльной чисткой».

– Как он сделал со Спеллингом и отцом Каллаханом. Теперь нужно добавить еще одного.

– Кого?

– Охранника УИН, назначенного стеречь Спеллинга. Люди из офиса шерифа округа Вэлуш нашли его тело в пригороде. Преступник застрелил его в упор. Изобразил самоубийство. Не оставив следов, как ты сказала.

– Ты думаешь, это Салазар?

– Он или кто-то, связанный с ним и с Руссо. Этот человек исключительно точен, расчетлив и очень быстр. За пару часов он убил трех человек, кто мог связать Руссо с убийством одиннадцатилетней давности. Я знаю, что Руссо послал Салазара, чтобы тот запугал и избил Барби Бекман.

– Откуда ты знаешь?

– Она в «Джексон Мемориал», несколькими этажами ниже палаты Руссо.

– Я так понимаю, ты навестил обоих.

О’Брайен промолчал.

– Шон, нам известно, что Руссо использует свой клуб в качестве прикрытия для наркотиков. Эти люди настолько глубоко сидят в картеле, что у них десятки подставных компаний. Они дружат кое с кем из мафиозных семей Майами и дотягиваются до их близких родственников из Нью-Йорка и Чикаго. Одна из придурей Руссо в том, что он любит побарахтаться среди моделей, в мире музыки и кино. Клуб «Оз» обеспечивает ему подходящие условия. Салазар – один из десятка профи, что у него есть. Ты не потянешь на армию из одного человека. Это самоубийство.

– Время Чарли Уильямса на исходе. У меня нет выбора.

– Ты готов напасть… позвони мне, о’кей? Пока, Шон.

В окно такси О’Брайен увидел скоростной моторный катер, скользящий по стеклянной поверхности залива Бискейн. О’Брайен набрал Рона Гамильтона.

– Тебе может позвонить Руссо и отказаться от всех обвинений.

– И почему он откажется?

– Потому что знает: это в его интересах. Но он наверняка не позвонит, пока я не решу вопрос с Карлосом Салазаром.

– Где Салазар?

– Я начну с тренажерного зала на Шестой улице, потом поеду в биллиардный зал «Стикс» в Маленькой Гаване. Если в этих местах его нет, может, кто-то подскажет, где его искать.

– И что ты собираешься делать? Шон, Христа ради, ты даже не можешь его арестовать. У тебя есть доказательства его связи с убийствами Спеллинга, священника или охранника?

– Пока нет. Но он едва не убил Барби. Ты сможешь задержать его за это.

– Так ты хочешь, чтобы я был там… Вопрос только в том, нужен ли я тебе в качестве прикрытия или в качестве человека, который возьмет для тебя Салазара?

– Ты должен прийти один. Любой другой человек из твоего отдела попытается арестовать меня. Ты возьмешь Салазара, пока он не улизнул. А я добуду гвоздь, чтобы прибить его хорошенько.

– Сдается мне, он сможет улизнуть разве что из зала суда.

– Согласен, – улыбнулся О’Брайен. – Но могу поспорить, что Руссо уже предупредил Салазара. Так что будь осторожен на подходе.

– Когда?

– Мне нужно заехать еще в одно место. Увидимся через час. Рон…

– Да?

– Спасибо.

66

Солнце уже заходило, когда О’Брайен выбрался из такси перед небольшим домиком, прячущимся за старыми баньянами и террасами цветущих бугенвиллей. Дом был построен в конце пятидесятых. Средиземноморский стиль. Бежевая штукатурка фасада скрывалась за листьями баньянов. Розовые кусты нуждались в обрезке. Пока О’Брайен шел по дорожке из речного камня, он вдыхал запахи свежескошенной травы, роз, банановых перцев и цветущей мимозы.

О’Брайен постучал в дверь и стал ждать, глядя на шмеля, парящего над желтыми барвинками. Дверь открылась, и мужчина под семьдесят уставился на О’Брайена поверх очков для чтения. Мужчина не казался удивленным. Густые, как заросли его роз, брови, добрые голубые глаза, растрепанные седые волосы и обожженные солнцем предплечья. На нем были застиранные купальные трусы и футболка с майамскими «Дельфинами».

– Я тебя узнал, – сказал Такер Хьюстон. – Как ты, Шон?

– Отлично. Давно не виделись, Такер. Можно поговорить с вами?

– Заходи.

О’Брайен проследовал за Такером Хьюстоном через дом к широкой летней террасе у маленького бассейна.

– Присаживайся, Шон. Прости за беспорядок. Силы природы берут верх. Где бы я ни оставил книгу или журнал, они становятся неподъемными, и потому я редко убираю с тех пор, как ушла Маргарет. Хочешь выпить что-нибудь?

– Нет, спасибо. Мне жаль слышать о Маргарет. После смерти Шерри я вроде как оторвался от жизни.

– И ты уехал из Майами. Потом я отошел от дел. Думаю, мы оба объявили об уходе, но, судя по «Геральд», ты вернулся, и об этом знает весь город.

– Я пришел попросить вас об одолжении.

О’Брайен долго смотрел на голубую воду бассейна, потом повернулся к Такеру.

– Когда я был полицейским, я часто о вас думал.

– Как это?

– Вы сделали меня хорошим полицейским. Потому что едва ли не в первую очередь я думал, как защита будет работать с делом – как с делом будет работать Такер Хьюстон. Вы столько раз поджаривали меня на свидетельском месте, что я знал – вы хорошо готовились. И заставляли меня готовиться не хуже.

Такер Хьюстон молча слушал О’Брайена, который включил аудиозапись, а потом рассказал о деле Александрии Коул и всех событиях последних трех дней.

– Я понимаю твои затруднения, – сказал Такер, откинувшись на спинку шезлонга. – Не уверен, что смогу помочь. Я уже отошел от лазеек законодательства.

– Уйма адвокатов ищет подонков, чтобы заработать доллар: неудачников, которых они оправдывают перед судом и обдирают, наркоманов, периодически возвращающихся в оборот, стукачей… а вы выглядели безупречно. Мне всегда хотелось сказать это вам. Весы правосудия в деле Чарли Уильямса склонились не в ту сторону… одиннадцать лет и близкая казнь стоят того, чтобы добавить гирьку Уильямсу. Вы можете получить у федерального судьи распоряжение об отсрочке хотя бы на тридцать дней?

Такер молчал, в его глазах отражалась синева воды.

– Если завтра мне удастся поймать Сэмюэла Дэвидсона, старого судью окружного суда, у меня есть шанс до него достучаться.

– Спасибо вам, – с улыбкой сказал О’Брайен.

Он взглянул на часы и поднялся.

– Мне нужно вызвать такси. Надо заехать в пару мест в центре.

– Вот что я тебе скажу. У меня тут стоят две машины – на одну больше, чем нужно. Так и не смог расстаться с черным «Тандербердом» Маргарет, когда она умерла. Она любила эту машину. Мы хорошо проводили время, опускали у нее верх и ездили на Ки-Ларго на выходные. Одна из последних моделей «Форда», пока они не прекратили производство в ноль пятом. Прошла всего три тысячи миль. Машине нужно ездить. Возьми ее. Вернешь, когда закончишь.

* * *

О’Брайен пересек Макартур-козуэй, удерживая маленький «Ти-берд» на границе разрешенной скорости. Зазвонил мобильник. Дейв Коллинз.

– Возможно, я отыскал подсказку на фото луны, которое ты мне отправил. Я сравнил его с обрезанным крупным планом рисунка отца Каллахана, который мне прислал Дэн Грант. Похоже, это связано с одним художником пятнадцатого века. Многие люди считали его помешанным. Но, учитывая познания отца Каллахана в истории искусств, тут есть смысл.

– Какой?

– Этот художник использовал символ омеги. Многие его работы посвящены добру и злу, небесам и аду… Это может объяснять три шестерки.

О’Брайен подумал о том вечере, когда нашел отца Каллахана мертвым – открытые глаза были прикованы к витражу.

– Шон, ты должен это увидеть.

67

Когда О’Брайен неторопливо подъехал к тренажерному залу на Шестой улице, уже стемнело и накрапывал дождь. Зал помещался в двухэтажном здании в стиле арт-деко, отремонтированном и выкрашенном в оттенок чуть светлее ломтика свежей дыни. На красной неоновой вывеске под холщовым тентом значилось:

ТРЕНАЖЕРНЫЙ ЗАЛ НА ШЕСТОЙ УЛИЦЕ

ОБУЧЕНИЕ БОКСУ, ДЖИУ-ДЖИТСУ И ТАЙ-ЧИ

ЛУЧШИЕ В МИРЕ СИЛОВЫЕ ТРЕНИРОВКИ И АЭРОБИКА

О’Брайен прочитал вывеску, пока проезжал мимо, сделал круг и припарковался за квартал, на Семьдесят первой улице. Он шел под дождем, наблюдая за светом фар, проносящимся по мрачным мокрым улицам, и за неоном, лавой затекающим в темные лужи.

О’Брайен заметил женщину, которая вылезла из машины, припаркованной на противоположной стороне улицы. Женщина обеими руками поправила мини-юбку, зашла под навес, чтобы закурить сигарету, выпустила клуб дыма через плечо и пошла дальше. Ее каблуки отбивали барабанную дробь по мокрому тротуару.

Мужчина в машине отъехал от обочины, газанул на блестящей от дождя улице, потом притормозил у поворота – стоп-сигналы оставили на мостовой красный след – и исчез.

О’Брайен подошел к передней двери зала на Шестой улице. У обочины стояли «Кадиллак Эскалада», белый пикап «Шеви» и желтый «Феррари». Черные буквы надписи на дынного цвета двери, имитирующие японские иероглифы, были составлены из маленьких самурайских мечей. Надпись гласила:

БОКС – КИКБОКСИНГ – КАРАТЕ

ЗАНЯТИЯ С ГРУШАМИ – ЛИЧНЫЕ ТРЕНЕРЫ

ЛУЧШИЕ В МИРЕ УПРАЖНЕНИЯ

ДЛЯ ТЕЛА И ДУХА

Вход в логово драконов, подумал О’Брайен, открывая дверь в громкую музыку и запах тренировочного пота. Вестибюль напоминал зал славы. На обеих стенах висели фотографии боксеров и знаменитостей мира бокса. Кид Гэвилан. Шугар Рамос. Кид Чоклит. Сталлоне. Али. Мики Рурк. Форман. Шугар Рэй. Анджело Данди. Среди них была и старая черно-белая фотография, на которой Эрнест Хемингуэй стоял на ринге против мужчины помельче. Под фотографией значилось: «Пончо и Папа».

О’Брайен слышал звуки глухих ударов по боксерским мешкам, трескотню груш, звон металла о металл, жужжание машин и рок-н-ролл из динамиков. Поворачивая за угол, ко входу в зал, О’Брайен думал: увидит он Карлоса Салазара поднимающим тяжести, бьющим по мешку или готовым снести ему, О’Брайену, голову.

О’Брайен вошел в зал. За стойкой администратора было пусто. В дальнем конце зала висел большой американский флаг. С десяток мужчин занимались на тренажерах, поднимали штанги или крутили педали велотренажеров, еще человек пять работали с тяжелыми мешками. С беспроводными наушниками на головах, они молотили по мешкам в ритме слышной только им музыки.

В зале было два отдельных ринга. Тренеры на рингах одобряли удары, били сами или издевались над боксерами. В руках они держали доски, а боксеры лупили по ним кулаками в легких перчатках.

О’Брайен встал рядом со свободным мешком. С этого места он старался разглядеть как можно больше лиц. В основном – мужчины. В основном – белые. На обнаженных торсах много татуировок. Тестостерона в воздухе не меньше, чем запаха пота.

Латиноамериканка лет двадцати пяти с прекрасной фигурой, в узких черных шортах и розовых боксерских перчатках, спарринговала с тренером.

О’Брайен прошел через зал, стараясь не казаться человеком, который кого-то ищет. Футах в десяти справа от него мужчина приступил к упражнению на массу бицепса с тридцатифунтовым весом. На плече у него виднелся вытатуированный ирландский трилистник – сходящиеся листочки клевера образовывали «666». В левом ухе у мужчины была сережка из черного оникса в форме глаза.

О’Брайен взглянул мужчине в лицо. Румяный. Американский ирландец. Ширококостный. Плечи как у буйвола.

– Эй, приятель, я тебе кого-то напоминаю? – спросил мужчина с простонародным ирландским акцентом.

– Нет, просто иду мимо, – сказал О’Брайен.

Мужчина промолчал, но подозрительно посматривал на О’Брайена. Потом поднял вес, и сухожилия на шее натянулись, как струны рояля.

О’Брайен направился к центральному рингу. Тренер как раз закончил раунд спарринга с мужчиной, который явно служил в армии. Бритоголовый. На правом предплечье татуировка – американский флаг, а под ним эмблема спецназа. На левой руке – маленькая карта Ирака и даты «2006–2007». Мужчина снял перчатки, вытер лицо и спрыгнул с ринга на противоположной от О’Брайена стороне.

Тренер подошел к О’Брайену:

– Могу чем-то помочь?

Мужчина в пропотевшей майке, лицо квадратное, угловатое. Один глаз немного косит, между левой ноздрей и губой белый шрам. Стальные бицепсы и предплечья. Тренер развязывал зубами шнурок на левой перчатке.

– Мне нравится ваш зал. А сколько стоят тренировки с личным тренером?

– По-разному. Лучше всего работать вместе с тренером с тяжелым мешком. Отлично подходит для сердца и торса. Станете выносливее и нарастите мышцы ног.

– А как насчет тренировок на ринге?

– Супер. Закаляет душу и тело. Зачем сидеть на велотренажере и пялиться на какого-нибудь клоуна в телевизоре, если можно выйти на ринг, один на один?

– Кажется, вы предлагаете обучение боевым искусствам?

– Точно так. У нас лучшие тренеры в Майами.

– Карлос Салазар – один из них?

Тренер чуть повернул голову, стрельнув в О’Брайена левым глазом, и напрягся, как ящерица, готовая атаковать жука.

– Никогда не слышал о таком парне.

– Если он не обучает боевым искусствам, может, он просто заходит сюда как посетитель. Крупный парень, вроде вас. Короткая бородка…

– Нет, такого чувака не припомню. Меня ждет другой клиент.

– Этого чувака несложно узнать. Он выглядит как трус, потому что бьет женщин и священников. Если увидите Салазара, передайте ему наилучшие пожелания от Шона О’Брайена.

Тыльной стороной кисти с разбитыми костяшками тренер стер с подбородка каплю пота. Он обошел О’Брайена, задев его левым плечом и оставив темное пятно пота на рубашке.

О’Брайен отошел в дальний угол зала и позвонил Рону Гамильтону.

– Я в зале на Шестой. Говорил с одним из тренеров. Он знает Салазара. Не признался, но определенно знает.

– Я у «Стикса». Сделал кружок, смотрел машину Салазара на парковке. Ее здесь нет.

– На чем он ездит?

– Мы проверили базу. В мире контрабанды и выборочного истребления неплохие зарплаты. На имя Карлоса Салазара зарегистрирован «Феррари» 2009 года.

– Он здесь. Срочно приезжай сюда.

Прерывая звонок, О’Брайен увидел отражение в темном экране телефона. Слабое движение. Кто-то сзади. И уже не успеть уклониться.

Время замерло в яркой вспышке белого света, а потом исчезло во тьме.

68

В лицо плеснули холодной водой. О’Брайен открыл глаза. Подташнивало. Болела голова. Он лежал во весь рост на жестком полотне. О’Брайен потянулся за спину, за «глоком». Пистолет исчез. Кто-то его забрал. О’Брайен прищурился от ярких ламп, висящих над рингом. Он повернулся на бок, медленно сел и попытался встать. Ноги затекли, будто он спал, и сейчас кровь проталкивалась по икрам и стопам.

Где он? И сколько времени пробыл в отключке?

– Надеюсь, этот ринг тебе по душе!

О’Брайен обернулся. В круг света у ринга вступил Карлос Салазар. На нем были только боксерские шорты. Поджарое тело, крепкое и мускулистое. Мышцы волнами перекатывались под кожей. Мощная безволосая грудь. Посередине груди виднелось изображение Девы Марии, а ниже – два слова на испанском, «La Virgen».

Салазар залез на ринг, сцепил руки над головой и медленно повернулся кругом. На спине у него красовалась другая, красно-синяя, татуировка: мускулистая фигура крылатого демона, с копытами и змеиным хвостом. Надпись под рисунком гласила «el Satanas». Салазар шагнул к О’Брайену.

– Любишь искусство? Их сделал лучший мастер Боготы. А знаешь, что делает великое искусство еще лучше?

О’Брайен молчал.

– Я скажу тебе, – продолжал Салазар. – Великое искусство становится еще ценнее после смерти художника. Когда он больше не может творить, все оставшееся, скажем так, ограничено в количестве. Когда мастер закончил работать со мной, я повернулся к старику и дал ему пожевать один гриб. Он говорил, что наслаждается этим ощущением, этой иллюзией – картины на моем теле оживают. И когда он посмотрел на рисунки, я сказал ему: «Старик, у тебя в жизни есть выбор. Ты можешь выбрать добро, как Богородица, или зло, как Люцифер. Ты хороший художник. Правда, я злой человек. Я сделаю тебя великим мастером, оборвав твою жизнь, пока твой талант еще не истлел. Это навечно утвердит тебя в искусстве и удержит за мной местечко в аду».

О’Брайен помотал головой. Это, должно быть, просто сон, кошмар. Он услышал приглушенный звук. Потом несколько звуков сразу. Гул перешептываний. Шарканье ног. А на краю завесы света – обувь, брюки, мягкие, темные очертания сидящих людей. Зрителей, наблюдающих, что происходит на ринге. Наблюдающих за ним и Салазаром.

– И знаешь, что я сделал, мистер детектив О’Брайен? Я перерезал старику горло.

Салазар быстро провел указательным пальцем по своему горлу, от уха до уха, улыбнулся и продолжал:

– Этот старик, он посмотрел, как кровь красит его рубашку, потом коснулся ее пальцем и поставил красную точку мне на грудь – туда, где у Богородицы рот. Он добавил губам красного цвета. Потом улыбнулся и прошептал «шедевр»… и уснул, навсегда.

– Чего ты хочешь? – спросил О’Брайен, его голос звучал как из дренажной трубы.

– Чего я хочу? Разве это не то, чего ты хочешь? Ты хочешь меня, верно? Разве не так ты сказал Руссо, а потом пришел сюда и сказал то же самое Майклу? Ты хочешь меня. Ну, бывший коп, ты меня получил. А может, это я тебя получил… потому что сейчас у нас время ежемесячных боев. Мы проводим их только для приглашенных гостей. Это не бой на несколько раундов, это бой насмерть.

Он рассмеялся.

– Но, раз уж ты спросил, я скажу, чего я хочу. Я хочу сделать тебя моим шедевром. Возможно, холст у тебя под ногами станет моим произведением искусства. В единственном цвете, цвете твоей крови, пота, а под конец… твоих слез. Потому что в конце ты будешь стоять на коленях в луже крови и мочи и рыдать.

Салазар подошел к канатам.

– Потому что они – включите свет – они хотят видеть искусство в движении, физический и психологический процесс творчества.

Вокруг ринга сидело около тридцати человек. Все мужчины. Несколько японцев. Несколько латиноамериканцев. Бизнесмены. Другие выглядели так, будто присутствовали на торжественном мероприятии в своем загородном клубе. Они сидели, перешептывались и делали ставки.

Салазар натянул пару черных кожаных перчаток с обрезанными на среднем суставе пальцами.

– Посмотри туда, О’Брайен, – сказал он, указывая на камеру в потолке и еще две на штативах по обе стороны ринга. – Искусство будет снято на видео, а потом оформлено для продажи по всему миру, на DVD и закрытом сайте.

Салазар повернулся к мужчине, которого О’Брайен не видел, когда осматривал зал.

– Мое лицо.

Мужчина бросил ему резиновую маску. Салазар натянул маску на голову. Это была маска японского театра Но – белая, изображающая лицо пожилого японца с козлиной бородкой, седыми волосами и красными губами.

– Начнем бой, – объявил Салазар.

Лампы в зрительном зале погасли. Ринг освещал единственный прожектор. О’Брайен видел маленькие красные огоньки видеокамер. Он надеялся, что микрофоны записывают звук. Возможно, ему удастся заставить Салазара свидетельствовать против себя.

– Руссо смеется над тобой, – произнес О’Брайен. – Он зовет тебя своей лошадкой. Говорит, ты ненамного умнее тех мулов, которые возят его кокс, но твоего здравого смысла даже на лошадку не хватит.

– Чувак, я поставил тебя на ринг. И кто из нас тупой осел, а?

– Ты, Карлос, ты, потому что Руссо собирается пропустить тебя через измельчитель и скормить остатки рыбам с борта своей яхты.

– Иди на хер, коп! Это пустая болтовня. У тебя ничего нет.

– Правда? У ФБР есть шестьдесят семь часов разговоров на защищенном жестком диске. Одно удовольствие смотреть, как умные головы из АНБ работают вместе с ФБР. «Патриотический акт» дал им лицензию вживить тебе в голову чип, пока ты спишь. Они знают, где ты ешь. Они следят за тобой. Платят правильным людям – людям из самых дорогих ресторанов Саут-Бич. Добавляют немного «лекарства» тебе в салат, ты его даже не чувствуешь. Отсроченное действие, пока ты не вернешься домой. Обычно срубает через три часа после приема. И ты засыпаешь крепким сном. А потом, в четыре утра, профи затыкают твою сигнализацию, открывают замки и заходят в твою спальню. Им нужно три минуты, чтобы вживить микрочип под кожу головы. В нем есть GPS и трансляция через Интернет на пятьдесят миль. Ты просыпаешься. Ничего не чувствуешь. Разве что кожа иногда зудит, но ты думаешь, это просто перхоть. Федералы рассказывали мне, что в первую неделю, когда Руссо чесался, у них шел звук как от кота в мусорном ведре.

Зрители зашептались.

– Я не стану вдаваться в подробности того, что федералы собираются повесить на Руссо, – продолжал О’Брайен, – но, скорее всего, они не пойдут в большое жюри, пока не уберут тебя из картинки. У Руссо есть на тебя контракт, Карлос. Прости, приятель.

– Ты просто мешок дерьма!

– Спорю, имя Винсент Питтс тебе ни о чем не говорит, а?

– Никогда о нем не слышал.

– Может, ты слышал его профессиональную кличку – Питбуль. Говорят, Питтс получил это прозвище, потому что, как питбуль, всегда добирается до горла. Любит пользоваться гарротой. Предпочитает струны от пианино, это растягивает удовольствие.

– Заткнись! Ты наговорил столько дерьма, что я тоже собираюсь растянуть удовольствие и убивать тебя подольше.

Красные огоньки камер мерцали.

– Ты сказал это и отцу Каллахану перед его убийством? – спросил О’Брайен. – Руссо говорит, он приказал тебе сказать это Сэму Спеллингу, «потому что он» – я цитирую, – «потому что он жадный мудак и это его последняя сказка на ночь». Так ты выполнил приказ Руссо и рассказал Спеллингу сказку на ночь?

Салазар ухмыльнулся, протанцевал на ринге и отвесил удар в сторону О’Брайена.

– Руссо не говорит мне, что делать. Когда я кого-то убираю, я сам решаю, что сказать! Этот чувак, Спеллинг. Хочешь узнать, что он услышал? Я скажу тебе перед тем, как нанесу последний удар – смертельный.

69

Рон Гамильтон стоял в пробке. Дворники с трудом справлялись с дождем. Он смотрел на скопление мигающих синих огней на перекрестке. Гамильтон попытался набрать номер О’Брайена. Нет ответа. Впереди столкнулись три машины, и Гамильтон застрял на залитом дождем Дикси-хайвей. Он мог выставить на крышу мигалку и объехать пробку через перекресток. Но до перекрестка было еще пятьдесят ярдов. А тут и ткнуться некуда.

Он еще раз попробовал позвонить О’Брайену. Телефон переключился на автоответчик.

* * *

Салазар двинулся к О’Брайену и принялся танцевать вокруг него. Удары по корпусу. Обман, уклонение. Нырки. Из-под маски смеялись черные глаза.

О’Брайен поворачивался. Его все еще пошатывало от удара по голове. Он встречал каждое движение Салазара, лицо овевал ветерок от ударов. Скользящий задел лоб О’Брайена и содрал кожу над глазом.

На пол брызнула кровь. Салазар протанцевал к канатам и объявил зрителям:

– Я представляю вам первый взмах кисти!

Толпа взревела. Салазар, приплясывая как рок-звезда, обошел ринг. Потом бросился на О’Брайена. Резко остановился и с разворота ударил ногой О’Брайена в грудь. Из желудка накатила волна тошноты. Левый глаз заливала кровь. О’Брайен потряс головой, и на помост брызнула темная кровь.

– Искусство в чистейшем виде! – крикнул Салазар.

Послышался смех и аплодисменты. Салазар приземлился в атакующую стойку и еще нанес удар ногой, задев пяткой кончик носа О’Брайена. О’Брайен дернулся назад, и в этот момент Салазар опять ударил с разворота ему в грудь. Рот О’Брайена наполнился кровью. Он сплюнул кровь и стер едкий пот с уцелевшего глаза.

– Друзья мои, работа продвигается! – воскликнул Салазар.

Аплодисменты и несколько язвительных криков в адрес О’Брайена. Салазар взглянул в камеру на потолке.

– Снимай полотно. Я назову эту картину «Танец бабочки»!

Взрыв аплодисментов и смеха. Салазар сделал обратное сальто и приземлился в низкую стойку, широко разведя руки и следя взглядом за О’Брайеном.

Салазар медленно двинулся вокруг О’Брайена.

– Только не выходи из картины, у нас еще много чистого холста.

Салазар атаковал, нанеся удар ногой с полного оборота. Его правая ступня прошла буквально в дюйме от О’Брайена. Тот резко ударил Салазара в бок. Зрители загалдели.

Салазар дважды рысцой обежал ринг. Потом остановился и, пригнувшись, как кот, готовый броситься на добычу, двинулся вперед. Он атаковал О’Брайена тройным ударом в прыжке, ударив левой пяткой ему в грудь.

На секунду у бывшего копа побелело в глазах. Он прикрыл один глаз, пытаясь избавиться от двоящегося изображения. Изо рта текла кровь.

– Это станет моей лучшей картиной! – воскликнул Салазар, торжествующе подняв кулак.

Он повернулся к О’Брайену спиной. Зрители уже встали. Крики стали громче, глумливее.

О’Брайен сосредоточился на сине-красной татуировке на спине Салазара. Сконцентрировался на изображении мускулистой крылатой бестии с копытами и рогами. Он шагнул вперед. Еще ближе. Он уже замахнулся, готовясь нанести удар прямо между рогов бестии, в позвоночник Салазара.

Салазар резко развернулся и ударил О’Брайена левой ногой в живот. Сила удара отбросила О’Брайена к канатам. Салазар рассмеялся. Он бил в корпус. Он танцевал и насмехался над О’Брайеном. А потом допустил ошибку – он повернулся к одной из камер.

«Сосредоточься». О’Брайен отключился от шума толпы. Он слышал только собственное дыхание. Видел только одну точку – подбородок Салазара. И когда Салазар стал медленно поворачиваться, О’Брайен нанес ему мощный прямой правой. От удара Салазара развернуло на месте. О’Брайен ждал той секунды, когда перед ним вновь окажется маска. И ударил левой в резиновые губы. О’Брайен не сомневался, что избавил Салазара от пары передних зубов. Из-под маски потекла кровь. Салазар споткнулся. Зрители завопили.

Боксер потряс головой, встал покрепче и ударил О’Брайена в живот. О’Брайен врезал предплечьем в центр маски. Послышался звук, как будто кто-то сплющил пластиковый стаканчик. О’Брайен изо всех сил нанес удар в солнечное сплетение Салазара. Тот согнулся, его вытошнило в маску. И тут О’Брайен резко двинул коленом в подбородок. От удара Салазар свалился назад, будто ноги у него на мгновение исчезли.

– Убей! Убей! Убей! – скандировала толпа.

О’Брайен шагнул к Салазару, который оказался на коленях, его руки бессильно свисали, как у марионетки с оборванными веревочками. Из-под маски текла кровь, заляпывая изображение Девы Марии. Левой рукой О’Брайен стащил с головы Салазара маску.

Толпа стала скандировать еще громче. Глаза Салазара закатились. О’Брайен придерживал рукой его голову. Он абстрагировался от скандирования. Слышал только хлюпающие, сосущие звуки – Салазар втягивал воздух сквозь кровь.

Сосредоточься.

Никаких звуков. Только натужное дыхание Салазара.

О’Брайен отвел правый кулак назад.

– Что ты сказал Сэму Спеллингу перед тем, как убить его? Что ты сказал отцу Каллахану перед тем, как выстрелить? Отвечай!

Наемник – выбитые зубы, окровавленные десны, раздавленные губы – пытался улыбнуться. Мышцы лица дергались, губы вздрагивали. Он закашлялся и хрипло ответил:

– Я избил девчонку, а вот остальные – это ваши с Руссо дела, коп, потому что хрен его знает, о ком ты говорил.

Салазар откинулся назад и рухнул спиной на помост, изображение демона прижималось к окровавленному полу ринга. Он, тяжело дыша, уставился в верхнюю камеру, маленький красный огонек тускло светился, будто далекая планета в черной Вселенной.

О’Брайен, пошатываясь, пересек ринг и повис на канатах. Правый глаз заплыл. Он попытался подлезть под канаты, запнулся и упал на бетонный пол. Опять накатила волна тошноты. Он чувствовал, как кто-то поднимает его и пристраивает на широком плече.

Левым глазом О’Брайен увидел сверкающий черный зрачок, сережку, висящую на мочке уха. О’Брайен слабо толкнул ее, и сережка выпала на пол. Потом вокруг потемнело. О’Брайен подавлял вкус желчи и рвотные позывы. Последнее, что он услышал, были слова, сказанные с ирландским акцентом:

– А ты, чувак, – крутой сукин сын. Спорю, ты его убил.

70

О’Брайен очнулся от гортанных криков бродячих котов, бросающих друг другу вызов. Их протяжные вопли и шипение эхом отдавались от кирпичных стен переулка. Крики накладывались друг на друга, будто двое котов встретились на дне колодца, выгнув спины, и фальцетом вызывали друг друга на бой в темноте. О’Брайен открыл глаза. Здоровым глазом он видел граффити, сплошь покрывающие стены. Другому глазу граффити представлялись размазанными, будто О’Брайен смотрел сквозь замочную скважину на таблицы окулиста с буквами не в фокусе.

Он лежал на спине в переулке, брошенный между пластиковыми мусорными баками и стопкой влажных газет. От черного полиэтиленового пакета, лежащего у его головы, воняло наполнителем для кошачьего туалета, едкой мочой и калом. Его туфли и носки промокли. О’Брайен убрал ногу из выбоины в тротуаре, заполненной дождевой водой. Над задним входом заведения под названием «Лора Лаундж» горела одинокая лампочка.

О’Брайен коснулся лица и почувствовал кровь, засохшую вокруг рта, глаз и носа. Нащупал лоскут кожи размером с мелкую монетку, свисавший над бровью. Попытался сесть, и в поясницу врезался «глок», заткнутый за пояс. Похоже, он спал на пистолете, рукоятка упиралась в позвоночник. Он оперся о влажный кирпич и подумал, не получил ли черепно-мозговую травму.

– Имя: Шон О’Брайен, – зашептал он. – День рождения: 12 декабря… девичья… фамилия матери… Льюис.

Он взглянул на часы. 6:01. Сколько он здесь пролежал? Где он? Где одолженная им машина? Что случилось с Роном Гамильтоном?

Салазар. Он мертв? 6:01. У Чарли осталось двадцать четыре часа.

О’Брайен посмотрел на свежеободранные костяшки: две на правой руке, одна на левой. Не отрываясь от стены, он попытался встать. Проверил карманы. Ключи и бумажник на месте, мобильник – тоже.

Были свидетели. Видеокамеры. Если он избил Салазара до смерти, то это – самозащита. Когда он, наконец, выпрямился у стены, пошел дождь. По истерзанному и окровавленному лицу потекли холодные капли. О’Брайен попытался медленно переставить ноги, ребра горели огнем. В голове стучало, а все тело болело так, будто его охаживали молотком.

Добравшись до конца переулка, он вышел на тротуар и стал искать табличку с названием улицы. Бискейн-стрит. Теперь О’Брайен знал, где он. В десяти кварталах от зала на Шестой. Кто-то бросил его среди отбросов, достаточно далеко от заведения, чтобы уберечь свое грязное белье от бывшего копа.

О’Брайен повернул направо. До океана меньше квартала. В эту секунду море – его лучший друг, лучшее место для отдыха. Он шагал по пустынным улицам, редкие машины притормаживали, чтобы подвезти, но потом, увидев окровавленное лицо О’Брайена, спешили дальше.

Чернокожий бездомный мужчина скрючился у закрытой двери типографии. Он укрывался от дождя, завернувшись в пожелтевшую душевую занавеску. Когда О’Брайен медленно проходил мимо него, он сказал:

– Эй, братишка! Ты похож на чей-то ходячий кошмар. Чувак, ты весь в крови. Тебе не помешает немного подлечиться. До больницы не близко, пешком не дойдешь. Можешь кровью истечь.

О’Брайен кивнул и двинулся дальше.

– Хреново, конечно, просить тебя, чувак, тебе хужее, чем мне, но вдруг у тебя есть доллар? Я бы пончик купил через часок или когда там магазин откроется.

Руки у О’Брайена болели, кровоточили, и он с трудом открыл бумажник. Он достал десятидолларовую бумажку и протянул ее мужчине. Тот встал.

– Спасибо тебе большущее, отзывчивый ты парень.

О’Брайен кивнул и пошел дальше, к шуму моря.

* * *

Голубой мир – и он останется таким еще минут пятнадцать, пока над Атлантикой не поднимется солнце, а вода и небо не станут кобальтово-синими. О’Брайен одиноко стоял в рассеянном утреннем свете – ни людей, ни ветра, только несколько мелькнувших машин. Он разделся до трусов, аккуратно сложил всю одежду, прикрыв ею пистолет и телефон, оставил стопку у подножия высокой пальмы и вошел в спокойный океан. Когда теплая вода дошла до груди, он откинулся назад и погрузился. Задержал дыхание и дал соленой влаге просочиться в каждую пору своего тела. Потом поплыл на спине, глядя в небо, которое уже светлело в ожидании рассвета.

Луна висела над горизонтом Саут-Бич, как тыква, идеальная рекламная картинка. О’Брайен взглянул в лицо луне и подумал о словах Дейва Коллинза: «Ты должен это увидеть».

Откроет ли луна то, что не смог открыть едва пережитый им смертельный бой? Лгал ли Салазар, стоя на коленях? Он признал избиение Барби, но сказал, что не слышал об остальных. «Остальные – это ваши с Руссо дела…».

О’Брайен ушел в темную воду. Тепло отмели было приятным. Мягкая зыбь вымывала яд, потенциальную инфекцию, из ссадин и царапин. Ссадина над глазом потребует скобок. Нужно посмотреть, что с ребрами. О’Брайен вылез из воды и вернулся к дереву. Оделся, сел на скамейку и набрал домашний номер друга – человека, с которым он не виделся со времени смерти Шерри.

Доктор Сет Ромберг снял трубку после третьего гудка.

– Доктор Ромберг слушает.

– Сет, это Шон О’Брайен.

– Шон, как поживаешь?

– Бывали утра и получше. Надо наложить пару скобок. Может, сделать укол от столбняка. Я бы подождал и позвонил тебе попозже, но у меня маловато времени.

– Маловато? Я понимаю, я провел много времени с тобой и Шерри. Но не хочешь ли ты обратиться в «Скорую»? Я не…

– Сет, я никогда не стал бы тебя просить, если бы речь не шла о жизни и смерти.

– Ты так серьезно пострадал?

– Нет, но если я не потороплюсь, серьезно пострадает другой человек. Пожалуйста, прими меня.

– Через сорок пять минут в моем кабинете.

О’Брайен отключился. Когда его зашьют, он наберет Рона Гамильтона, чтобы узнать, нашли ли тело – тело Салазара. А потом будет видно, намерены ли его обвинить в убийстве.

Сейчас он сидел и смотрел на восходящее солнце четверга. На горизонте разбегались нежные оранжевые и алые полосы. Поверхность воды сияла индиго. По пурпурному небу пролетел пеликан, он парил, лишь дважды взмахнул крыльями. А океан одевался в цвета нового дня.

71

Доктор Сет Ромберг зашивал О’Брайену бровь, когда в маленький кабинет, находящийся всего в двух кварталах от больницы, зашел детектив Рон Гамильтон. Гамильтон посмотрел на О’Брайена.

– Шон, Бога ради, что случилось? Здорово досталось?

– Жить будет, но какое-то время поболит, – ответил доктор.

Врач – чуть за тридцать, ранняя лысина – стал выписывать рецепт. Потом посмотрел на О’Брайена поверх очков.

– Шон, начни принимать это дважды в день, как можно скорее, чтобы убить инфекцию. Положи пакет со льдом на глаз. А вот это – болеутоляющее.

Уже повернувшись к двери, он добавил:

– Печально слышать, что тебя ограбили.

Доктор исчез в соседней комнате, и Гамильтон немедленно переспросил:

– Ограбили?

– А что я должен был ему сказать? Док, меня швырнули на ринг с психопатом-убийцей, который в буквальном смысле хотел оторвать мне голову. Меня чуть не угробили на людской бойне. Туристы из разных стран приезжают, чтобы посмотреть, как один человек забивает другого до смерти. А если тебе не удалось попасть на живое шоу, можешь купить запись на черном рынке DVD и интернет-сайтах для кабинетных извращенцев.

– Ты можешь ходить? – спросил Гамильтон.

– Ноги мне не переломали.

– Тогда давай выйдем отсюда и поговорим, ладно?

* * *

Гамильтон и О’Брайен сели в полицейскую машину без опознавательных знаков, и О’Брайен откинулся на подголовник. Его мобильник зазвонил. Дэн Грант.

– Шон, мы просмотрели записи о разговорах с мобильника Лайла Джонсона в день убийства. Там только один звонок. Он звонил на домашний номер – жене.

– И никаких звонков в Майами?

– Нет.

– Он звонил куда-то еще. Возможно, стащил чей-то телефон в больнице. Посмотри заявления об украденных телефонах. Если найдешь, проверь звонки с этих номеров в тот день. Спасибо, Дэн.

О’Брайен отключился и посмотрел на Гамильтона.

– Прежде чем я расскажу, как провел эту ночь, могу я узнать, что случилось с тобой? Рон, если мне когда-либо требовалась поддержка, то именно этой ночью.

– Авария, Седьмая и Коллинз. Даже с мигалкой я двадцать минут не мог никуда выбраться. К тому времени, когда я доехал до зала, это место было пусто, как церковь по понедельникам. Все заперто. Темно. Никаких следов желтого «Феррари». Вообще никого. В квартале оттуда видел черный «Ти-Берд». Все.

– «Ти-Берд» – мой.

– Твой?

– Одолжил у бывшего адвоката, Такера Хьюстона.

– Погоди минутку… На тебя работает Такер Хьюстон?

– Он оказывает мне любезность. В действительности он оказывает любезность Чарли Уильямсу. Он пытается получить распоряжение об отсрочке казни у федерального судьи, Сэмюэла Дэвидсона.

– Как тебе удалось уговорить Такера Хьюстона ввязаться в это дело?

– Просто. Он честный адвокат. Когда ты приехал к залу?

– После девяти.

– Если только у меня не случился провал во времени… примерно тогда из меня в прямом смысле выбивали дерьмо.

Следующие десять минут О’Брайен рассказывал Гамильтону, что произошло между тем моментом, когда он вошел в тренажерный зал, и пробуждением в переулке рядом с кучей мусора.

Гамильтон откинулся на спинку сиденья и издал неопределенный звук, то ли вздох, то ли ворчание.

– Думаешь, ты убил Салазара? – спросил он.

– Нет. Но хотел. Он лежал, и когда я грохнулся с ринга… он еще дышал.

– Ставки на смертельные бои – такое скорее можно встретить в Малайзии или еще каком чертовом месте.

– Почему бы кокаиновой столице мира не устроить для своих клиентов зрелищные, мирового класса бои насмерть? – поинтересовался О’Брайен.

– Руссо не звонил мне и не отзывал обвинения.

– Скорее всего, потому, что он поручил Салазару убить меня. Теперь в моем портфолио, помимо этих обвинений, потенциально есть непредумышленное убийство, а Чарли Уильямс встретит свою смерть через… – О’Брайен взглянул на часы, – двадцать два часа.

Гамильтон начал что-то говорить, но тут его мобильник ожил.

Он ответил, кивнул, потом спросил:

– Где именно нашли тело?… А что думает медик?

Длинная пауза, потом Гамильтон сказал:

– Спасибо, Джим.

Он повесил трубку и выдохнул.

– Мы нашли тело Салазара. Они говорят, он выглядел так, будто его лупили алюминиевой битой. Предварительное заключение коронера – смерть от перелома шейных позвонков.

– Сломанная шея? Кто-то убил его после нашего боя. Где они нашли тело?

– Переулок у Девятой и Джэсмин. Лежал за мусорным баком. Меньше полквартала от того места, где ты провел ночь. У тебя нет воспоминаний о драке с ним снаружи, в переулке?

– Нет. Такого не было. Меня там бросили. Спорю, Салазара – тоже. Чтобы снять подозрения с зала и, возможно, с Руссо, если у него был интерес в этом деле. Если бы патрульная машина заметила меня в том переулке прежде, чем я пришел в себя, так близко от Салазара… Сейчас бы я сидел за решеткой. Поехали.

– Куда?

– В зал на Шестой.

72

Когда О’Брайен и Гамильтон подъехали к залу на Шестой, там стояло с десяток машин. Входя в переднюю дверь, Гамильтон спросил:

– Как ты держишься? Выглядишь исключительно хреново.

– Тело есть храм, – ответил О’Брайен. – Просто мой немного потрескался.

Они миновали вестибюль и вошли в зал. О’Брайен всматривался в потные лица, рассчитывая увидеть тех, кто был здесь прошлым вечером. Он никого не узнавал. Он встал рядом с мешком, продолжая наблюдать. Взгляд наткнулся на мужчину, который прыгал через скакалку рядом с большим американским флагом у дальней стены. Здесь что-то изменилось.

Флаг передвинули. Сдвинули ближе к левому углу, где сейчас прыгал мужчина. Вчера флаг был туго натянут поперек двери. А сейчас его нижний край свисал свободно.

Послышался шум, напоминающий звук работающей пилы. О’Брайен повернулся к маленькой комнатке без окон поодаль от груш.

– Тот парень, с блендером… вчера вечером он здесь был, – сказал О’Брайен Гамильтону. – У него заметный ирландский акцент.

Они подошли к мужчине, переливавшему смузи из блендера, заполняя до краев большой пластиковый стакан.

– Доброе утро, господа. Пришли позаниматься? – сказал он и добавил, обращаясь к О’Брайену: – Ого! Скажете, «видел бы ты того, с кем я подрался»?

– Я бы сказал, но он мертв.

Тренер отпил из стакана. Никакой реакции. Потом заметил:

– Видимо, уроки бокса вам не нужны.

– Мне нужен прямой ответ. Что случилось с твоим акцентом?

– Прошу прощения?

– Ирландский акцент. Сейчас его нет. Почему?

– Простите, приятель, но я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Черта с два не имеешь! Ты вынес меня с ринга. И, вероятно, именно ты прикончил Салазара.

– Ринг? Салазар?

– Бой! Салазар нападал на меня на глазах по меньшей мере трех десятков зрителей. Они кричали, делали ставки. Ты что, погрузил их всех в автобус и развез по гостиницам?

– Я думаю, вам пора идти.

Рон Гамильтон показал свой значок и объявил:

– Я скажу, когда будет пора. Мы расследуем убийство. И, насколько я могу судить, мы находимся на месте преступления. Как вас зовут? И покажите мне какое-нибудь удостоверение личности.

– Майкл Киллен.

– Где ринг? – спросил О’Брайен.

– Сами видите, у нас два ринга.

– Не эти. Есть еще один. Приватное помещение для ваших любителей смерти.

– Не представляю, приятель, о чем вы, – заметил тренер, отхлебывая из стакана.

– Правда? – переспросил О’Брайен. – А я говорю, что ты врешь. Ты держишь тело в форме, но не можешь контролировать пульс сонной артерии. Он говорит за тебя.

О’Брайен повернулся и пошел к американскому флагу.

– Давайте посмотрим, что скрывается за дверью номер один.

73

Гамильтон и тренер пошли следом. О’Брайен приподнял нижний край флага. За ним виднелась большая серая металлическая двухстворчатая дверь. Он попробовал открыть дверь, но она была заперта.

– Открывай!

– Только с ордером, – ответил тренер, допивая смузи.

– На месте преступления не требуется ордер на обыск, – сказал Гамильтон.

– Это не место преступления.

– Оно самое, – заявил Гамильтон. – Сегодня горячих новостей нет. Поэтому один звонок – и тут будет не продохнуть от репортеров. Мы повесим перед вашей дверью желтую ленту, и этот зал будет заклеймен на много лет вперед.

Взгляд тренера на секунду ушел в пол зала, потом мужчина произнес:

– Там просто склад старья.

– Тогда открывай, – приказал О’Брайен.

Тренер вздохнул, вытащил из кармана ключ и отпер дверь. Они вошли внутрь. Там не было ринга. Не было рядов сидений. Не было видеокамер. В одном углу сложены металлические стулья, вдоль стен лежат груды старых набивных мешков, сломанных гантелей, запчасти от ринга – канаты, стойки, покрытие, старые бойцовские плакаты, и ступеньки.

Если бы лицо болело чуть меньше, О’Брайен бы рассмеялся.

– Как вы это сделали?

– Что сделали? – спросил тренер с безразличным лицом.

– Разобрали, сложили и подмели этот зал так, будто сюда никто не заходил.

– Может, дело в том, что сюда никто и не заходил уже много недель.

– Разверни покрытие!

– Что?

– Возьми тот свернутый мат в углу и раскатай его на полу.

Тренер рассмеялся, покачал головой, пнул здоровенной ногой мат и раскатал его. Мат был старым и потертым, никаких признаков свежих пятен.

– Где тот, которым вы пользовались вчера вечером?

– Этой подстилкой не пользовались с тех пор, как на ней тренировался Форман. Слушай, приятель, этот склад типа кладбища для разного боксерского хлама… устаревшего барахла… в лучшем случае – сувениров. Тут есть кое-что еще с тех времен, когда Али тренировался с Данди на Пятой улице. Только взгляни на тот плакат с Бешеным Быком, Быком из Бронкса, стариной Джейком Ламоттой. Мне рассказывали, он управлял клубом в Майами, когда ушел на покой. Но это было еще до меня.

О’Брайен выдернул из-за спины «глок» и прицелился тренеру в грудь.

– Еще до тебя? – сказал он. – Говорят, у Ламотты был гранитный подбородок. А как насчет тебя, сволочь?

– Убери от меня этого гребаного психа! – заорал тренер Гамильтону.

– Прости, но он независимый подрядчик. Я за него не отвечаю.

Тренер выпучил глаза.

– Я подам в суд!

– Нет, не подашь, – заметил О’Брайен. – Ты вынес меня отсюда. Бросил меня среди мусора. Ты, или кто-то из твоих солдат, грохнул Салазара и оставил его тело неподалеку от меня, чтобы полиция решила, это я его убил.

– Ты псих!

– Да! Да, я псих. Хочешь узнать, насколько? На кого работаешь?

У Гамильтона зазвонил телефон; объем склада создавал ощущение, будто звук идет откуда-то издалека. Гамильтон взял трубку, послушал, потом махнул рукой, привлекая внимание О’Брайена. Зажав телефон плечом, он показал руками «тайм-аут».

– Нужно заявление в письменном виде, – сказал он в телефон. – Ваш юрист может принести письменные показания под присягой или связаться с прокурором и передать их ему. Это относится и к Серхио Конти.

Потом что-то проворчал и повесил трубку.

– Шон, пойдем поговорим, – сказал он О’Брайену.

О’Брайен опустил «глок». Тренер ухмыльнулся.

– Не двигайся! – приказал ему О’Брайен.

О’Брайен и Гамильтон отошли к противоположной стене склада.

– Не поверишь, кто звонил, – усмехнулся Гамильтон.

– Руссо.

– Откуда ты знаешь?

– Со смертью Салазара исчезло последнее связующее звено между Руссо и Чарли Уильямсом. Теперь на меня можно не обращать внимания.

– Теперь у нас на руках еще одно убийство. На этот раз – наемного убийцы.

– И спорю на дневной доход Руссо от торговли наркотиками, что этот здоровенный лепрекон не понаслышке знаком с тюрьмой. Я уверен, он работает на Руссо. И, возможно, сломал Салазару шею, как только выбросил меня на помойку.

Неожиданно О’Брайен заметил какой-то отблеск. Что-то лежало на полу рядом со стопкой картонных коробок. Он подошел к ним, присел и поднял предмет. Поднес его к свету.

– Что это? – спросил Гамильтон. – Похоже на глаз.

– Сережка с черным ониксом. Вчера вечером она болталась в ухе нашего ирландского хозяина. Я видел, как она упала, когда он перебросил меня через плечо.

– Вот вам и никто не заходил. Господи, это место – запасники музея бокса. Выглядит так, будто мы попали в сумеречную зону, провал во времени с выцветшими плакатами Джо Луиса и Рока. Убийца мертв. Кто-то сломал ему шею. Он дышал, когда ты покинул ринг. Этого боя никогда не было. В переулке были только крысы, тараканы и труп, найденный в сотне ярдов от тебя. И что?

– Рон, ты о чем?

– Говорю, у тебя осталось двадцать с чем-то часов, чтобы спасти жизнь Чарли Уильямса. У тебя все складывается. Посмотрим, не удастся ли отыскать что-то полезное и привязать этого стероидного к Салазару, который поскользнулся на банановой шкурке. Твои шансы бросить Уильямсу спасательный круг возросли с тех пор, как у тебя на борту Такер Хьюстон. Когда он встречается с судьей Дэвидсоном?

О’Брайен взглянул на часы.

– Через пять минут.

Когда они проходили мимо тренера, О’Брайен сказал:

– Ты хорошо тут убрался, но кое-что пропустил.

Он бросил тренеру сережку.

– Что-нибудь всегда закатывается в щели. Я было подумал, что серьга с ониксом, но это просто полированное барахло. Ты попал, приятель.

74

Одиннадцать утра, а от Такера Хьюстона ничего не слышно. О’Брайен опустил верх «Ти-Берда» и разогнался до восьмидесяти миль по Рикенбакер-козуэй, направляясь к дому Такера. Залив стал темно-сапфировым, полуденное солнце разбрасывало бриллиантовые блики по ряби, поднятой лодками. На большой яхте подняли треугольный парус, шкипер заглушил мотор, поймал ветер, и яхта направилась к устью, в открытое море.

Машина Такера Хьюстона стояла на дорожке. О’Брайен припарковался и постучал в дверь. Когда в дверях появился Такер, на нем были брюки со стрелками, серовато-голубая рубашка и бордовый галстук, приспущенный из-под воротника. Он сбросил туфли и пил из стеклянной кружки томатный сок.

– Господи, – произнес Такер. – Знай я, что ты будешь так выглядеть, я бы помолился за тебя перед началом схватки.

Такер махнул рукой, приглашая О’Брайена в дом. Мужчины, как и в прошлый раз, расположились на террасе у бассейна.

– Шон, какого дьявола с тобой случилось?

– Я ухитрился выжить в смертельном поединке.

– Что?

– Задняя комната спортзала.

О’Брайен рассказал Такеру, что произошло.

Такер отпил сок и заявил:

– Нужно уведомить ФБР об этой деятельности.

– Что сказал судья Дэвидсон?

– Его жена сказала, что он в Сиэтле, что-то связанное с их старшим сыном и каким-то деловым соглашением.

– Когда он вернется?

– Не раньше субботы.

– Какие у нас варианты?

– Я могу подать ходатайство в Апелляционный суд пятого округа. В связи с близостью страшного часа суд может передвинуть ходатайство поближе и заслушать его, если нам повезет.

– А если нет?

– Они могут просто отказаться его принять. И все. Тогда наши возможности заметно сужаются… остаются губернатор и Верховный суд.

– Вы имеете в виду Верховный суд Флориды?

– Верховный суд Соединенных Штатов.

О’Брайен молчал.

– Чтобы нас услышал губернатор Оуэнс, нам требуется нечто осязаемое. Например, тест ДНК. Он бы позволил законным образом аргументировать сомнения, пока не будут получены результаты… те или иные. Верховный суд может просто отказаться заслушать ходатайство. Мы могли бы ходатайствовать об отсрочке казни посредством смертельной инъекции, упирая на жестокость и необычность способа исполнить приговор суда низшей инстанции. Однако всем этим мы просто заявляем, что если нужно убить Уильямса, то просто следует сделать это более мягким и менее болезненным способом.

– И каковы наши шансы в любом из этих сценариев?

– Так себе. Я буду бить тревогу всеми законными способами, которыми смогу. А ты чем сейчас займешься?

– Я собираюсь посмотреть на картину.

– Что?

– Картину пятнадцатого века.

– Ты выбрал паршивое время для похода в музей.

– Пожалуй. Но сейчас картина из прошлого может оказаться лучшим способом остановить казнь Уильямса.

– Каким образом?

– Сам толком не знаю. Мой друг просидел последнюю пару дней у компьютера, изучая и анализируя картинку, которую отец Каллахан нарисовал своей кровью.

О’Брайен помолчал.

– Понимаю, это может звучать странно…

– Поверь мне, адвокату ничто не кажется странным.

– А это может. Картина каким-то образом связана с греческой буквой омега, последней, двадцать четвертой буквой греческого алфавита. И если найти эту связь, все связи, они могут дать нам настоящее имя убийцы или весомое доказательство для любого суда.

Такер улыбнулся и уточнил:

– Ты имеешь в виду ту фигуру в плаще или какой-то силуэт напротив луны, верно?

– Я знаю, я где-то уже видел этот рисунок. Ощущение, как будто слышишь запах, которого не чувствовал много лет, или переживаешь воспоминания о давно забытых временах и местах. В ту ночь я увидел тучу, закрывающую луну, и вспомнил картину с Девой Марией. Она то ли спускалась с луны, то ли всходила на нее. Сейчас я вспомнил, что она смотрела вниз, на человека. Не знаю, кто он, но он смотрел на нее вверх и писал. Вы не могли бы подбросить меня в аэропорт?

– Поехали.

75

Макс первой увидела, как О’Брайен идет по причалу. Она металась по кокпиту лодки Дейва Коллинза, поскуливала, хвост делал милю в секунду, из пасти торчал розовый язык. Потом она залаяла.

– Ну, как моя девочка? – спросил О’Брайен.

Дейв высунул голову из каюты, ухмыльнулся и сказал:

– Последний раз я видел Макс такой возбужденной, когда вчера вечером готовил креветок на гриле с дубовыми дровами.

– Креветки – одно из ее любимых лакомств, – пояснил О’Брайен.

Он поднял Макс, и она немедленно облизала ему лицо и, возбужденно сопя, с обожанием уставилась на О’Брайена карими глазами.

– Предположу, что она по тебе соскучилась, – сказал Дейв.

– Удивительно, как она не убежала. Раньше я выглядел лучше.

– Я как раз собирался спросить, с кем ты сражался в Майами-Бич, с целым кокаиновым картелем?

– Типа того, – ответил О’Брайен, забираясь на «Гибралтар». – Спасибо, что присмотрел за Макс.

– Она отличный компаньон. Металась между нашими с Ником лодками. Даже не знаю, поддерживала контакты или просто хотела выяснить, кто ее лучше накормит.

– Кажется, она немного набрала вес. Ладно, показывай, что ты нашел.

– Взгляни в мое окно в мир искусства эпохи Возрождения – в мой компьютер.

О’Брайен понес ноутбук в одной руке, а Макс – в другой.

Дейв устроился у своего маленького офисного стола. Он набрал несколько слов и сказал:

– Для удобства показа я разделю экран на части. Левая половина пока останется черной. На правой – то изображение рисунка отца Каллахана, которое мне прислал Дэн Грант. Через минуту я выведу в левой половине увеличенную фотографию луны, которую ты сделал ночью.

Он взглянул на О’Брайена поверх очков.

– Тебе удалось оказаться в нужное время в нужном месте, при подходящих атмосферных условиях…

– Ты имеешь в виду тучи?

– Далеко не только их. Весьма примечательно, что тебе удалось увидеть это и сфотографировать. Смена времен года, ход планет и времени.

– Что?

– Равноденствие – уникальный момент, когда день и ночь, или черное и белое, если желаешь, равны друг другу. Луна восходит строго напротив солнца. Когда луна восходит, поднимается с востока над океаном, создается оптическая иллюзия. Из-за нее луна над горизонтом кажется намного больше, чем в любой другой точке неба. Над поверхностью земли или, как в нашем случае, над поверхностью океана возникает ложная перспектива, в результате чего луна в эту ночь и именно в этот момент кажется больше, чем обычно.

– Но я видел и сфотографировал не иллюзию, а реальность.

– И вот перед нами отличное полотно, огромная полная луна, а потом на нее надвигается черное – туча, которая как бы застывает, и ты успеваешь ее сфотографировать. Не Мона Лиза, конечно, но фотография поражает. Знаешь, есть такое выражение «парад планет»… А у тебя были атмосферные условия, подходящее время года, луна в нужном месте над океаном, и все это дало тебе отличную возможность…

Дейв нажал клавишу. В левой половине экрана появилась фотография луны, сделанная О’Брайеном.

– Посмотри сюда, – сказал Дейв. – Твоя луна в равноденствии, прикрытая тучей, имеет, как ты и думал, поразительное сходство с рисунком отца Каллахана.

О’Брайен сел рядом с Дейвом и стал молча изучать оба изображения. Макс подбежала и устроилась рядом с ним.

– Когда я увидел, – произнес О’Брайен, – как эта туча затягивает луну, у меня в голове всплыло кое-что виденное в прошлом. Нашел тело отца Каллахана, я не смог прочесть его рисунок, но когда заметил силуэт на луне, то почувствовал, что две картинки как-то связаны. Во сне я видел… изображение Девы Марии. Она сходила с луны. Луна висела над заливом, кораблями… кажется, один корабль в гавани горел. Ястреб летал по старому собору. Еще там был волшебный человечек и ангел. Потом ангел указал на Деву Марию. Я видел мужчину в ниспадающем халате, который читал книгу, возможно, Библию. Я помню, как потянулся, чтобы дотронуться до Марии, и коснулся влажного холста.

Дейв кивнул.

– Я прочесал залы всех музеев, которые выставляют свои коллекции онлайн, а большинство из них так и делают. И даже если нет, работы мастеров можно найти на самых разных сайтах.

– Мастеров?

– Именно, Шон. Тебе снился не дрянной кошмар, друг мой. Ты собирал в памяти кусочки картины одного из лучших и, возможно, наиболее проработанного специалистами художника в истории искусства Ренессанса.

– Кого?

– Сегодня его понимают ничуть не лучше, чем в его дни, в конце четырнадцатого столетия. Когда Колумб открывал Новый Свет, этот художник писал свет истязуемый. Место, где существуют сад земных наслаждений, семь смертных грехов, Страшный суд… и сейчас, Шон О’Брайен, я покажу тебе картину Иеронима Босха, которая сводит вместе кусочки головоломки.

Дейв нажал несколько клавиш. Оба изображения исчезли с экрана, и на их месте появилась картина. Старая картина. На ней был изображен мужчина, сидящий на холме над гаванью. В гавани горел корабль. В левом углу картины сидел ястреб. Справа стоял на цыпочках гномоподобный человечек. На заднем плане на холме высился ангел. Он указывал на изображение солнца или луны, в центре которого сидела на полумесяце Дева Мария, держащая на руках младенца.

О’Брайен наклонился к экрану.

– Это она! Я помню, я видел ее в детстве, когда ходил на передвижную выставку в испанском музее.

– Эта картина Босха называется «Святой Иоанн на Патмосе».

О’Брайен посмотрел на Дейва.

– Патмос. Теперь понятно, что имел в виду отец Каллахан, когда писал «П-А-Т».

76

«Гибралтар» качнулся.

– У нас компания, – заметил О’Брайен.

Дейв взглянул на часы.

– Это Ник. Мы договаривались примерно в это время пойти в «Тики Хат» на ужин.

В каюту вошел Ник Кронус. Он ухмыльнулся, и густые усы поехали вверх, как у персонажа мультфильма.

– Шон, что с тобой стряслось?

– Долго рассказывать. А если коротко, то чтобы спасти человека от камеры смертников, приходится перешагивать или наступать на людей, которые не хотят его спасения.

Ник фыркнул, хрустнул мозолистыми руками и заявил:

– Мужик, прежде чем лезть в такую ситуацию, нужно было позвонить мне.

– Поверь, Ник, я и не подозревал, что окажусь на боксерском ринге, где поединок заканчивается смертью.

– Что? Иди ты! Да что случилось-то?

– Я все расскажу, когда будет больше времени. Дейв только что показал мне изображение одной очень старой картины. Художника зовут Босх. Он написал много картин, изображающих силы добра и зла. Взгляни сюда.

Ник подошел к компьютеру.

– Это одна из его картин, – сказал О’Брайен. – Она называется «Святой Иоанн на Патмосе». Ты что-нибудь знаешь об этом греческом острове?

Ник изучил картину и ответил:

– Это святой остров. Там есть большой монастырь. Многие греки приходят туда хотя бы раз в жизни. Туда был изгнан святой Иоанн. Он выжил с Божьей помощью. Жил там в пещере почти два года. Прислушивался к Богу и предсказывал Апокалипсис… Армагеддон.

– Откровение Иоанна Богослова? – уточнил Дейв.

– Ага, оно самое. Он был избран Господом, чтобы выложить все как есть, ну, ты понимаешь. Человек портачит… в смысле, по-крупному портачит – и не попадает в Царство Божие. Добро побеждает зло. То место, где жил святой, мы в Греции зовем Святым гротом.

Дейв посмотрел на картину.

– Все это явно повлияло на Босха. Но понять бы еще, что навело отца Каллахана на мысль нарисовать омегу.

Дейв нажал несколько клавиш, и на экране появилось новое полотно.

– Эта картина Босха называется «Искушение святого Антония». Давай я выведу вот этот фрагмент. Смотрите сюда.

О’Брайен и Ник придвинулись к экрану.

– Точно, мужик, – заявил Ник. – Это она, омега.

– Посмотри внимательно, – сказал Дейв, – выше куска ткани, на котором он рисует, рядом с парнем в цилиндре. Над ним видно скобу, место, к которому можно приковать узника… и она изображена в виде безупречной омеги.

Дейв нажал другую клавишу, и на экране появилась следующая картина.

– А эта картина Босха называется «Корабль дураков». Кое-кто в мире искусства теоретизирует насчет развевающегося на мачте вымпела, если развернуть мачту горизонтально…

Дейв коснулся клавиши и повернул изображение на девяносто градусов.

– Вот так хорошо видно, что развевающийся вымпел образует омегу.

– Этот чувак, Босх, – фыркнул Ник, – похоже, объелся красок.

– Похоже, – ответил О’Брайен, – он предоставлял зрителю истолковывать увиденное.

– Именно, – согласился Дейв. – Босх создавал аллегории. Его картины содержат всевозможные символы, каждый из которых то ли имеет скрытый смысл, то ли нет. Он стоял на границе средневекового искусства и Возрождения и ходил по грани между добром и злом в их извечной борьбе. Босх был вдохновителем Сальвадора Дали.

– Похоже, он вдохновлял не только Дали, но и отца Каллахана, – заметил О’Брайен. – Но почему? В чем значимость омеги, картины Босха со святым Иоанном и трех шестерок?

Ник покосился на картину.

– Этому парню, Босху, нравилось рисовать кучи носящихся тут и там голых людей. Стоит взглянуть на них, и у меня начинает голова болеть. Пойдем поедим.

– У меня нет времени на еду, – ответил О’Брайен.

– Двадцать минут, не больше, – сказал Дейв. – Мы хотим услышать, что же случилось в Майами-Бич. А я расскажу тебе, что еще узнал про омегу.

77

Они заняли угловой столик в «Тики Хат» подальше от туристов и нескольких капитанов чартерных лодок, которые сидели у барной стойки и травили истории о том, каким образом и как часто им приходилось учить туристов рыбачить, едва они выбирались к рифам или мелководью.

О’Брайен привязал поводок Макс к ножке своего стула и посмотрел на часы.

У стола появилась Ким Дэвис, держа в руках три меню.

– Шон, что с тобой стряслось?

– Моя боксерская карьера завершена, – ответил О’Брайен. – Ким, я очень тороплюсь.

– Не вопрос. Хочешь льда для глаза?

– Да он уже и так приходит в норму.

Ким, улыбаясь, ждала, пока мужчины сделают заказ.

– Первый круг за мной, – объявил Дейв. – Три «Короны».

– Я принесу мисс Макс миску холодной воды.

Когда Ким ушла, Дейв повернулся к О’Брайену.

– Ладно, так что же случилось в Майами-Бич?

– Как думаешь, у них тут вечером будут каменные крабы?

– Не знаю, а что? – спросил Ник.

О’Брайен начал рассказ о событиях в Майами-Бич. Ник с Дейвом молча слушали О’Брайена, пока Ким не принесла пиво.

– Шон, моя старая седая голова уже кружится, – сказал Дейв. – Давай сделаем передышку на пиво.

Они заказали еду и потянулись за пивом.

– Такер Хьюстон, – заключил О’Брайен, – подал все ходатайства, которые смог придумать, чтобы какой-нибудь суд вмешался. Я отслеживаю соседку Александрии по квартире и пытаюсь разобраться в смысле послания отца Каллахана. Чарли Уильямс меряет шагами камеру, и я хочу, чтобы он знал – мы уже близко, но боюсь дать ему ложную надежду. Я уже отправил его в ад на целых одиннадцать лет. Его казнь назначена на завтра, на шесть утра.

– Сейчас у него нет ничего, кроме надежды, ложной или настоящей, – заметил Дейв.

Ник поднял бутылку:

– За тебя, Шон, за то, что ты выбрался с того ринга живым.

– Сейчас я даже не могу доказать, что был на этом ринге. Он вроде какого-то гротескного сна.

– Вроде картин Босха, – сказал Дейв.

Ким принесла еду, и они заказали пиво по второму кругу.

Дейв очистил горячую креветку, запахло чесноком и приправой «Олд Бэй».

– Давай я попробую разложить все по полочкам, – сказал он. – Как только было найдено тело Салазара, Руссо отозвал все обвинения. Его соратник-педофил, Серхио Конти, поступил так же. Салазар, наемный убийца Руссо, мертв. Предполагая, что Салазар ни с кем не говорил об убийстве Спеллинга, отца Каллахана и Лайла Джонсона, он унес секрет с собой в могилу. Руссо известно, что у тебя нет информации, которая позволит задержать или остановить казнь Уильямса. И сейчас он залег и ждет, пока штат не казнит смертника. Пока все верно?

– Все верно, – ответил О’Брайен, протянув Макс кусочек камбалы.

– Далее, – продолжал Дейв, – Лорин Майлз вместе с ФБР ждет, не удастся ли лаборатории в Квантико определить название города во Флориде, где живет мать Спеллинга. Ты отслеживаешь соседку Александрии. Адвокат из Майами пытается найти способ объявить смертельную инъекцию незаконной. Тем временем мы стараемся помочь тебе разгадать загадку, достойную сфинкса, оставленную отцом Каллаханом, что требует титанических усилий. А у тебя, – взглянул он на часы, – осталось всего восемнадцать часов.

– Отлично подытожил.

Ник отвалился от стола.

– Шон, в который раз повторяю, продай свой старый домик на реке. Мужик, я научу тебя рыбачить, и вся эта херня будет обходить тебя стороной.

– Рано или поздно, Ник. Я стараюсь, – ответил О’Брайен и обратился к Дейву: – А что ты можешь рассказать нам об омеге?

– Я же говорил, – встрял Ник, – она означает конец чего-то.

– Он прав, – усмехнулся Дейв. – Меня заинтриговала омега на картинах Босха и в послании отца Каллахана, и я провел небольшое исследование. Омега – греческая буква, которую физики и космологи выбрали для уравнения, могущего выражать конец мира и Вселенной или их продолжение.

– То есть конец, – подхватил Ник.

– Возможно, – ответил Дейв. – В нашей Вселенной проходит грандиозное перетягивание каната. Планеты тянет к центру нашей системы, Солнцу, но и тащит наружу под влиянием других галактик – толчок и рывок, гравитация против материи, своего рода инь-ян. Говоря по-простому, омега равна толчку или рывку.

– Так которому из них? – уточнил О’Брайен.

– Никому не известно значение омеги – ключа к судьбе мира. Если омега больше единицы, значит, рывок во Вселенной сильнее толчка, что приводит к инверсии теории Большого взрыва. Это называется «Большое схлопывание» – конец жизни. Если омега меньше единицы, Вселенная и наша маленькая Земля будут вечно расширяться. Но, как и при поиске улик в убийстве Александрии Коул, у ученых, которые охотятся на омегу, есть главная проблема: они не могут измерять расстояния в единицах пространства или материи. Шон, от первого убийства тебя отделяют одиннадцать лет времени и пространства.

Ким принесла пиво и забрала тарелки.

Когда она ушла, Дейв продолжил:

– Я полагаю, омега, двадцать четвертая буква или первое число, связана с убийцей отца Каллахана и всех остальных. Мало того, что она отыскалась на картинах Босха и появилась на жутком рисунке отца Каллахана кровью, омега – истинный символ того, о чем Святой Иоанн писал в своей пещере. Сегодня омега – питательная среда жизни, бульон, который объединяет в одну духовную похлебку физику и теологию. Если она перекипает, жизнь заканчивается. Если варится еще миллиард лет, то дает жизнь и неплоха на вкус. Охота на омегу напоминает охоту на убийцу Александрии. Обоих трудно выследить, и время может выйти в любой момент. Омега известна как пророчество Армагеддона, ниспосланное святому Иоанну на Патмосе. Суть двадцать четвертой буквы каким-то образом неразрывно связана со смертью отца Каллахана и в конечном счете Александрии Коул. И спасением невиновного… Чарли Уильямса.

– Мужик, – произнес Ник, – у меня такое ощущение, будто надо перекреститься.

– Шон, что ты думаешь? – спросил Дейв.

– Я вернусь к тому месту и времени, когда стреляли в Сэма Спеллинга. Но прежде чем отправиться туда, мне нужно пройти весь путь к самому началу – убийству Александрии Коул. К альфе. Возможно, там я отыщу то, что пропустил.

78

Джуди Нилсон жила в отдаленном районе в восточной части Сент-Клауда, неподалеку от Орландо. Пока О’Брайен проверял GPS и ехал по маршруту, проложенному к дому Нилсон, он размышлял: название Сент-Клауда в сокращенном виде начинается с букв «СТ». Не здесь ли Сэм Спеллинг спрятал орудие убийства?

У дома стояла единственная машина. «Лексус» последней модели. Лорин Майлз и база данных ФБР наскребли достаточно информации о Джуди Нилсон, и О’Брайен знал, что она занимается продажей таймшеров. Вероятно, работает по выходным и свободна в будни.

Он припарковался и позвонил. Дверь приоткрылась, из-за цепочки выглянула женщина.

– Джуди? – с улыбкой спросил О’Брайен.

– Да?

– Я Шон О’Брайен. Я арестовал Чарли Уильямса за убийство Александрии Коул.

– Что вам нужно?

– Можно войти? Это по поводу Александрии.

– Не знаю, какое это имеет ко мне отношение. Заходите.

Она открыла дверь и провела О’Брайена в гостиную. В дыхании женщины ощущался винный перегар. На ней был длинный лавандовый халат, завязанный на талии. Обуви нет. Темные волосы заколоты. О’Брайен помнил, каким было ее лицо одиннадцать лет назад. Она была близка к супермоделям, и по праву. А сейчас… Ранняя седина, темная кожа под опухшими, подозрительными глазами на исхудавшем лице. Изжеванные ногти. Красноватые ноздри.

– Не хотите выпить? – спросила она. – Кофе или еще чего?

– Нет, спасибо.

– У меня выходной, и я сделала себе чуть-чуть «Кровавой Мэри».

– На здоровье, – улыбнулся О’Брайен.

– Насколько я помню, я еще тогда рассказала все, что знала об убийстве Александрии.

– Джуди, недавно произошло несколько событий, которые убедили меня в невиновности Чарли Уильямса.

– Какие события?

– Убийство священника и еще двух человек, которым было известно, что Уильямс ее не убивал.

– Тогда кто?

– Я надеюсь, что вы мне подскажете.

– Я рассказала все, что знала.

– Не могли бы вы освежить в моей памяти подробности связи Александрии с Руссо?

Она усмехнулась, размешала коктейль стеблем сельдерея и ответила:

– Он был редкостной задницей. Он мне не нравился, когда управлял карьерой Алекс. Из-за него она здорово подсела на кокс. Но я никогда не думала, что он ее зарезал. Чарли жутко ссорился с Алекс, хотел вернуть ее в Северную Каролину и пытался оторвать ее от Руссо. Я думаю, Чарли чертовски перепил, слетел с катушек и убил ее.

Джуди шмыгнула носом.

– Я перечитал протоколы ваших показаний, данных одиннадцать лет назад. В одном месте вы сказали, что кто-то стал звонить Алекс, в разное время, и после этих звонков ей приходилось бросать все и идти. Вы сказали, что ей ужасно не хотелось уходить и… «этот парень наводил на нее жуть». Вы сказали, она возвращалась со встреч с ним в мотеле и долго стояла под душем. Вы говорили, что в один из дней услышали, как она плачет в ванной, и сели поговорить с ней. Как подруга с подругой. Алекс упоминала, что думает о самоубийстве, а через три дня ее убили.

Джуди уставилась на кофейный столик. О’Брайен видел, как повлажнели ее глаза. Потом она посмотрела на фотографию на каминной полке – Джуди с Александрией стоят у зоопарка.

– Я помню. Я думала об этом со дня ее смерти.

– Вы рассказали мне все? Абсолютно все?

– Алекс говорила, что чувствует себя одинокой – она так и сказала, «одинокая». И оскверненной. Я помню, она завернулась в большое пушистое полотенце, села на край ванны, и мы говорили. В основном я слушала, а она не выдержала и рассказала, что ее отчим надругался над ней, когда ей было одиннадцать. А сейчас этот новый ублюдок звонил ей и возвращал старые кошмары. Она сказала, что чувствует себя беспомощной, как маленькая девочка. Некуда бежать и не к кому. Я обнимала ее, как ребенка, а она все плакала и плакала.

Джуди стиснула стакан с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Когда вы впервые сказали мне об этих звонках, – заговорил О’Брайен, – я решил, что речь идет о домогательствах Руссо. О нарциссической его сущности. Но за последние несколько дней я выяснил, что Руссо – мразь того же типа, что отчим Александрии.

Джуди подошла к маленькому бару и спросила:

– Может, чаю или еще чего?

– Нет, спасибо.

Она сделала себе новый коктейль и снова села.

– Так немного легче переваривать ваши новости.

– Работал ли в то время на Руссо какой-нибудь человек, который много пересекался с Александрией?

Джуди положила ногу на ногу и отпила из стакана.

– Вряд ли. Руссо ничего не выпускал из рук. Я помню, в ту ночь Алекс сказала мне, что, если она не будет сотрудничать, он разрушит ее карьеру. Но с чего бы ему разрушать карьеру человека, приносящего хренову кучу денег? Незадолго до смерти Алекс призналась мне, что употребляет героин.

– Героин?

– Она показала точку между пальцами ног и сказала, что туда он колол ей наркотик. Может, Чарли как-то узнал об этом и съехал… пытался вытащить ее из такой мерзости. Но это все равно его не оправдывает.

– Я не помню, чтобы во время первого расследования вы говорили о героине.

– Среди кокса, таблеток и прочего дерьма в ее жизни героин был просто еще одним свидетельством ее наивности, доверчивости и глупости. Алекс сказала, что больше никогда не будет его употреблять, и умоляла никому не рассказывать. Вы арестовали за убийство Чарли, и героин вроде как потерял значение, поскольку Чарли его не употреблял и определенно не давал ей.

– Тогда кто?

– Не знаю. Она не говорила, но я не думаю, что это был Руссо.

– Джуди, этот разговор с Алекс, разговор подруги с подругой, который вы описываете, наводит меня на мысль, что она могла выдать вам нечто большее.

– В каком смысле?

– Вы были ее лучшей подругой. Мне кажется, она могла довериться вам и рассказать, с кем она встречалась и кто подсадил ее на героин.

– Она боялась. Она сказала, что если я буду знать мало, то не окажусь в беде.

– Как вы думаете, что она подразумевала под бедой?

– Не знаю. Я припоминаю, она говорила, что иногда по ошибке можно довериться дурным людям… а они встречаются даже среди тех, кому платят за то, чтобы они тебя защищали. Я думаю, она имела в виду кого-то из охранников Руссо – его телохранителей. Парней, которые отгоняли от нее папарацци.

О’Брайен промолчал.

Джуди сняла с полочки фотографию. Она секунду смотрела на нее, улыбнулась и отпила коктейль. Потом протянула фотографию О’Брайену.

– Она снята в зоопарке Майами. Алекс любила ходить туда. Любила животных и покой этого места. С тех пор она не постарела ни на день. Душа Алекс была так же прекрасна, как ее внешность. Но шрамы покрывали ее сердце задолго до того дня, когда ее убили. Надеюсь, вы найдете этого парня.

79

Анита Джонсон проснулась позже, чем собиралась. Почтальон уже приходил? Она выскочила из кровати, завернулась в халат и посмотрела на малыша. Ронни еще спал. Наверное, устал от обратной дороги, подумала Анита. Мама была права. Уезжай и оставь Лайла. Оставь позади его побои и безумные схемы «быстро разбогатеть».

Она поставила кофе, выглянула из-за кухонных занавесок и стала ждать. Что же послал Лайл? Ее не было дома два дня с тех пор, как она говорила с Лайлом, она решила побыть с матерью. Она рассказала матери обо всем, даже о последнем странном разговоре с Лайлом. Сейчас она может его оставить. Анита провела за рулем пять часов и приехала домой поздно вечером. Она не могла уснуть, приняла чертовы таблетки, а сейчас уже день.

Она глотнула кофе, коснулась губ помадой, завязала поясок халата и пошла по грунтовой дорожке к почтовому ящику. Она прислушалась, надеясь услышать тарахтящий звук дизеля. Ничего. Только дурацкие трели пересмешника.

Она потянулась к почтовому ящику и почувствовала, как участился пульс. Нечего нервничать, сказала она себе. Просто какая-то ерунда, которую Лайлу не хватило мужества сказать лично. Сказать, когда он не был безумно пьян. Она вытащила пачку счетов. Свет. Ипотека. Реклама. Скидки. Деньги за новый телевизор будут выплачены, когда Ронни исполнится шесть. Четыре конверта с четырьмя счетами. От Лайла ничего нет. Где же он?

Послышался какой-то звук. Дизель. Он приближался. Грузовичок почтальона был у дома Мэдисонов, прямо за соснами. Нужно подождать.

– Давай, почтальон, – прошептала она.

Аните показалось, что она слышит плач ребенка. Она обернулась к дому. Разве она оставляла дверь открытой настежь? Ну давай, где же ты? Правительству следует покупать почтальонам транспорт получше. Чтобы злыми не были. Она почти улыбнулась собственной шутке.

Он показался из-за поворота. На почтальоне были панама, рубашка с коротким рукавом и синие шорты. И моржовые усы, которые давно следовало подстричь.

– Доброго утречка, – сказал он.

– Скорее, дня, – ответила Анита и улыбнулась одними губами.

– Ага, приехал чутка позже обычного.

Он порылся в письмах и сказал:

– Для вас только одно. Кто-то даже не поленился от руки написать адрес и имя.

Он протянул ей письмо.

– Я как раз говорил Ларри, с соседнего маршрута, что нынче рукописных адресов на моих письмах всего процентов пятнадцать.

Анита схватила письмо и кивнула.

– Спасибо.

Она повернулась и пошла к дому.

Анита заперла за собой дверь и подумала, не следует ли позвонить матери, чтобы та сразу услышала, что же хотел сказать ей Лайл. Она глубоко вздохнула и надорвала конверт. Пальцы дрожали и не слушались. Сердце стучало.

Ребенок заплакал.

– Сейчас, сейчас, Ронни… дай мамочке секунду.

Из его комнаты донесся жалобный всхлип.

– Иду-иду. Тебе, наверное, плохой сон приснился.

Она пошла к ребенку, на ходу вслух читая письмо мужа.

«Дорогая Анита, если ты читаешь это письмо, то скорее всего я мертв. Я хочу, чтобы ты знала, я всегда любил тебя. Даже если ничего другого не будет, ты получишь очень хорошую страховку и сможешь позаботиться о себе и ребенке. Первым делом тебе нужно позвонить в офис шерифа…»

Когда Анита вошла в комнату, ее руки так тряслись, что письмо приходилось держать двумя руками. Ронни лежал в кровати и плакал. Одеяло собралось складками у покрасневшего и заплаканного личика. Анита наклонилась поцеловать ребенка.

– Мамочка собирается искупать тебя и покормить. Только погоди секунду, солнышко.

Она продолжала читать.

«Позвони и скажи, что твой муж погиб. Нет, скажи, что его убили. Я напишу имя убийцы печатными буквами, чтобы в его личности не осталось никаких сомнений. Он – тот человек, который убил Сэма Спеллинга и…»

Ребенок закричал. Он смотрел куда-то вправо от нее. На дверь. Анита обернулась и успела увидеть мужчину в черной лыжной маске. А потом он зажал ей шею.

– Пожалуйста, не надо! – взмолилась она. – Пожалуйста, не трогайте меня! Я отдам все, что захотите!

– Шшш, – прошептал он. – Сейчас ты уснешь. Не сопротивляйся, и не почувствуешь боли.

Она сражалась изо всех сил, царапала и отталкивала лыжную маску. Он свернул ей шею. Из глаз текли слезы. Тело вздрагивало, пока сердце последними толчками пыталось гнать кровь. Потом мужчина выпустил ее, и Анита осела на коврик. Взгляд умирающих глаз был прикован к ребенку.

Мужчина наклонился, выдернул стиснутое в ее кулаке письмо и прошептал:

– Ты – последнее звено… Это письмо счастья умрет вместе с тобой.

80

О’Брайен выехал из микрорайона «Ивы на ветру» и не хотел оглядываться. Он думал о Джуди Нилсон, ставшей алкоголичкой, – она топила боль, наполнявшую душу и пропитывающую ее нынешнее существо.

Чего она никак не хотела принять? «Иногда по ошибке можно довериться дурным людям… а они встречаются даже среди тех, кому платят за то, чтобы они тебя защищали». О’Брайен задумался о героиновом следе. Джуди находит подругу мертвой с семью ножевыми ранами в груди. Кто мог так разозлиться на Александрию Коул?

Ведя машину на север, к Дейтоне, О’Брайен позвонил Такеру Хьюстону.

– Какая ситуация с судьей Дэвидсоном?

– Все еще в Сиэтле. Я дозвонился до него, но ему нужно подписать ордер лично, а прямо сейчас он в трех тысячах миль отсюда. Тем временем я поговорил с адвокатом Чарли Уильямса, Робертом Кэллэуэем. Он приятный парень, хотя и несколько подавленный. Он послал мне по электронной почте материалы, которые мне нужны по этому делу. Прямо сейчас, пока мы говорим, я готовлю ходатайства.

– И что вы собираетесь в них швырнуть?

– Я называю это обходной атакой – ходатайство о представлении арестованного в суд. Я начну с окружного суда, где однозначно проиграю. Потом будет Апелляционный суд пятого округа, где я тоже проиграю. Затем Верховный суд Флориды… и там, при помощи СМИ, я попробую добраться до губернатора Оуэнса или генерального прокурора Флориды. Ходатайство может оказаться на обсуждении в Верховном суде в последний момент. В воздухе уже достаточно опилок, чтобы их начало засасывать в систему. Дальше, Шон, все будет зависеть от тебя – удастся ли тебе добавить к ним что-то вещественное. А пока ты этим занят, я подаю в суд ходатайство об отсрочке казни на основании того, что Чарли Уильямс не был адекватно представлен суду при исходном разбирательстве. Я изучил записи и считаю: его судили не беспристрастно. Он утверждает, что занимался сексом с Александрией по обоюдному согласию. Она не была изнасилована, как заявляет штат. В день ее убийства куча людей входила и выходила из кондоминиума. Почему драка не могла случиться раньше? Но тут появляется неуклюжий Чарли, влюбленный щенок, который пытается спасти любимую девушку из тисков порока. Кокаин, таблетки, выпивка…

– Героин.

– Героин?

– Я только что разговаривал с бывшей соседкой Александрии, Джуди Нилсон. Она сказала, что за два дня до убийства у них с Александрией состоялся разговор по душам. После того как Джуди обнаружила Александрию в душе, когда та старалась отскрести кожу до костей, смыть с себя грязь от вынужденного секса.

– С кем?

– Говорит, что не знает. Вероятно, с тем же парнем, который подсунул ей героин. Токсикологическое исследование после аутопсии не обнаружило героина в крови, но если она какое-то время его не принимала, то следов могло и не быть. Когда, по вашему мнению, ждать какую-то реакцию суда?

– Надеюсь, к концу дня. Если на это набросятся национальные СМИ, то суды могут найти время на рассмотрение ходатайства, и Чарли Уильямс получит отсрочку. Но прямо сейчас, Шон, на это нельзя полагаться ни тебе, ни Уильямсу. Все мы будем исключительными глупцами, если решим, что, заслушав ходатайство, федеральные суды непременно к нему прислушаются.

– Позвоните мне, как только что-нибудь узнаете. Спасибо, Такер.

О’Брайен отключился и набрал Лорин Майлз.

– Из Квантико что-нибудь слышно?

– И да, и нет.

– Лорин, мне и так хватает загадок. Скажи прямо.

– Прямо так прямо. Саймон Томас, лучший в мире специалист по криминалистическому анализу 3D-электроскопии, сейчас, скорее всего, приземляется в аэропорту имени Рейгана. Он был основным докладчиком на криминалистической конференции в Лас-Вегасе. Я поговорила с ним еще до того, как он сел в самолет. Он пообещал сделать все возможное, как только доберется до своей лаборатории.

– Я понимаю, но время Чарли Уильямса на исходе.

– Я попросила одного друга из бюро пропустить послание отца Каллахана через их так называемые суперкомпьютеры. Пока ничего.

– Скажи своему другу, что мы разобрались с частью кода, но все еще не знаем, что хотел передать нам отец Каллахан. Один из символов, луна с силуэтом на ней, связана с картиной художника пятнадцатого века. Его зовут Иероним Босх. Картина называется «Святой Иоанн на Патмосе». Я полагаю, что буквы «П-А-Т» означают Патмос, греческий остров. Отец Каллахан умер, не успев дописать слово. Остаются омега и три шестерки. Возможно, знак зверя и конец Вселенной. Пусть суперкомпьютер прожует эту информацию.

– Мы хотим помочь тебе раскрыть убийство, а не решить судьбу рода человеческого.

– Лорин, я очень ценю все, что ты делаешь. Просто пока все мои старания впустую.

– Тебе не помешали бы еще люди. Я говорила с нашим начальником, Майком Чемберсом, и с Кристианом Манеру. У Кристиана сейчас есть свободное время. Он говорит, что будет рад помочь всем, чем сможет. Майк вздохнул, но смилостивился и сказал «о’кей».

– Отлично. Если мы ничего не вытащим из письма, может, ему удастся найти орудие убийства или оставшуюся семью Сэма Спеллинга.

– Я ему передам.

– Насколько я знаю, Кристиан и твой босс Чемберс были частью команды, которая взяла Руссо за торговлю наркотиками. Там фигурировал героин?

– Не думаю. Он сел ненадолго. Скорее всего, речь шла о нескольких килограммах кокса. Я спрошу Майка или Кристиана.

– Кроме того, не уверен, но считаю, что Руссо связан со спортзалом в Саут-Бич, который называется «Зал на Шестой улице». В заднем помещении, за большим американским флагом на стене, они организуют бои без перчаток. Смертельные поединки в духе гладиаторов. Они продают записи поединков на черном рынке. Рулит всем один из Стероидов, здоровенный рыжий парень. Его зовут Майк Киллен. По желанию добавляет в речь ирландский акцент. Спорю, если проверить этого парня, за ним потянется длинный хвост. Если тебе удастся выяснить дату очередного боя, хороший рейд положит им конец.

– А как ты об этом узнал?

– Я побил Салазара на ринге.

– Что? Ты убил Салазара?

– Нет. Я думаю, его убили после того, как швырнули меня в кучу мусора в переулке. Руссо и Конти после смерти Салазара отозвали все дутые обвинения против меня. Салазар, как наемный убийца Руссо, был последним живым звеном, которое связывало Руссо с убийством Александрии Коул.

О’Брайен услышал сигнал входящего вызова. Он взглянул на экран и сказал:

– Лорин, это Дэн Грант. Я лучше отвечу.

Он нажал кнопку.

– Шон, ситуация ухудшается, – сказал Грант.

– В смысле?

– Нашли Аниту Джонсон, жену Лайла Джонсона, – она убита.

81

Детектив Грант встретил О’Брайена на месте преступления. Подъездную дорожку и передний двор Джонсонов сплошь покрывали машины полиции и «Скорой». Рядом с домом стояла машина медэксперта округа Вэлуш.

Медэксперт вышел из дома в тот самый момент, когда Грант и О’Брайен подошли к крыльцу. На эксперте были темно-зеленые подтяжки, благодаря которым брюки, казалось, поддерживают брюшко. Очки без оправы. Седые волосы и бородка. Эксперт распустил галстук и сказал:

– Она умерла быстро.

– Что произошло? – спросил Грант.

– Надеюсь, господа, на этот вопрос ответите вы. Я могу только сказать, как она умерла. Сломанная шея. Кем бы ни был убийца, он чертовски хорошо знал, что делает. Полагаю, это мужчина, поскольку тут требуется сила. Шея человека – не шея цыпленка.

– Как вы оцениваете время смерти? – спросил О’Брайен.

– Несколько часов, максимум. Некоторое покраснение шеи и подкожное кровоизлияние вокруг глаз. Она умерла в спальне ребенка.

– Поговорим попозже, док, – сказал Грант и повел О’Брайена в дом. Внутри бродили человек пять криминалистов и помощников шерифа в форме. В открытой двери в конце коридора мелькали вспышки камеры. Мужчины вошли в комнату, когда полицейский фотограф делал последний снимок тела.

Анита Джонсон лежала на спине, прижав руки к груди. Ее глаза были открыты.

Детектив, сидевший на корточках у тела, поднялся и принялся что-то вводить в маленький ноутбук. Судя по всему, ему недолго осталось до пенсии. Седые волосы следовало подстричь еще две недели назад. Взгляд выражал решимость и пессимизм – лежащее на полу тело свидетельствовало о том, до чего докатился род людской. Он подошел к Гранту и О’Брайену, тихо присвистнул сквозь поджатые губы и произнес:

– Еще одна молодая женщина. Мать. Безумно жаль.

Дэн познакомил мужчин и сказал:

– Ральф, что думаешь?

– Нет явных признаков изнасилования. Нет признаков взлома. Соседка услышала крики и плач ребенка. Пошла посмотреть и увидела открытую дверь. Нашла тело и малыша в кроватке. Ребенок выплакал все глаза.

– Так он видел смерть матери? – спросил Грант.

– Похоже на то. Соседка позаботится о нем, пока не приедут социальные службы.

– Кто-то что-то видел? Незнакомцев? Доставку?

– Я расспросил соседку. Она ни черта не видела и не слышала, пока ребенок не начал заливаться. Здесь вообще мало что происходит. Может, мы получим отпечатки, но я сомневаюсь.

О’Брайен, отключившись от гудения детектива, оглядел комнату. На полу, у кроватки ребенка, лежал клочок бумаги размером с почтовую марку. О’Брайен поднял его при помощи зажима от своей ручки.

– Что-то нашел? – спросил Грант.

– Не знаю. Похоже на кусочек конверта. На нем верхняя часть какой-то изогнутой буквы. Вероятно, «S». Возможно, она вскрыла конверт, прочитала письмо, пошла успокоить ребенка, и тут на нее напали.

Он протянул клочок Гранту, который опустил бумажку в специальный пакет. О’Брайен присел на корточки рядом с телом. Он разглядывал положение тела. Угол, под которым повернута голова. Руки. Он молчал не меньше минуты.

– Шон, – позвал Грант, – приехали парни с мешком для трупов.

О’Брайен не отвечал.

– Пойдем, Шон, это место уже вычищено. Сфотографировано. Изучено криминалистами.

– Есть пинцет? – спросил О’Брайен.

– Пинцет?

Грант обернулся к криминалисту, стоящему у двери.

– Эй, Джимми, – сказал он, – дай мне какой-нибудь пинцет из твоего набора.

Криминалист залез в коробку размером с два средних ящичка для рыболовных снастей и протянул Гранту длинный пинцет. Грант передал его О’Брайену.

Мужчины смотрели, как О’Брайен что-то вытягивает из-под кольца на левой руке Аниты Джонсон. О’Брайен осторожно поднял пинцет. В его зубцах повисло еле заметное темное волокно.

– Что ты нашел?

– Похоже на шерстинку. Вряд ли она флоридским летом носила шерсть. Не подходит по цвету к ковру. Возможно, окрашена в черный цвет. Дай мне пакет.

О’Брайен опустил шерстинку в пакет, встал и сказал:

– Откуда под кольцо попала шерстинка?

– Хороший вопрос, – заметил Грант.

Старший детектив Ральф надел очки и наклонился над телом.

– Отличная добыча, – сказал он.

– Она зацепилась за камень, судя по размеру, хорошая имитация алмаза. Если это шерсть, волокно могло быть выдрано из лыжной маски, – сказал О’Брайен.

Он использовал свою ручку в качестве указки. Потом добавил:

– Она наносила помаду горизонтально, а вот здесь, в уголке рта, видна вертикальная насечка.

– Может, это след от чашки с кофе, – предположил Ральф.

– Возможно, – ответил О’Брайен, – но этот след может означать, что она укусила за руку парня, который сломал ей шею. Проверьте ее зубы на клетки кожи, а если на преступнике были пластиковые перчатки, посмотрите, не осталось ли между зубов крошечных кусочков пластика.

О’Брайен пошел к двери.

– Куда ты собрался? – спросил Грант.

– Посмотреть, не видел ли чего-нибудь наш единственный свидетель.

Ральф откашлялся.

– И кто же наш единственный свидетель?

– Почтальон, – ответил О’Брайен и вышел.

82

Дэн Грант пошел за О’Брайеном к его джипу. О’Брайен достал мобильник и стал прохаживаться вдоль машины, собираясь с мыслями.

– Ты здорово там поработал, – сказал Грант. – Зрение супермена отдыхает.

– Будь у меня взгляд получше во время расследования убийства Коул, мы бы не стояли сейчас здесь, имея на руках столько убитых. У нас большая проблема.

– Будто я не знаю. Эта женщина мертва.

– Проблема заключается в том, что убийца определенно не тот человек, которого я подозревал.

– Шон, поясни.

– Руссо прикован к больничной койке. Парень, которого я считал ответственным за убийства, Карлос Салазар, мертв. Кто бы ни убил Александрию, он прикончил четырех человек за последние три дня: Спеллинга, отца Каллахана, Джонсона, теперь – его жену, Аниту… и, возможно, Салазара.

О’Брайен шлепнул ладонью по крылу машины и повернулся к Дэну.

– Я гоняюсь за призраком. Настоящий убийца убрал последнего живого человека, который знал его имя. Я уверен, он уничтожил любое письмо, которое Джонсон мог отправить жене.

– И теперь мы знаем о мерзавце, устроившем нам эту серию убийств, не больше, чем о рисунке священника.

– Сейчас рисунок священника – единственный след, указывающий нам верное направление.

– Какое направление?

– Позвони в свой офис и попроси кого-нибудь связаться с почтой. Выясни, кто работает на этом маршруте. Нам срочно нужен этот почтальон.

* * *

О’Брайен гнал джип по проселочной дороге округа Лейк со скоростью сто миль в час. Дэн Грант, сидящий рядом, вцепился одной рукой в торпедо, а другой – в ручку дверцы.

– Эй, мужик, – сказал он. – Если ты нас сейчас угробишь, кто будет ловить преступника?

– Какой следующий поворот?

– Должен быть ближайший налево. Четверть мили, не больше. Диспетчер передал, что, по словам работников почты, этот почтальон заканчивает маршрут на Ривер-лейн, которая тянется на добрую милю. Возможно, на сегодня он уже закончил.

О’Брайен свернул на Ривер-лейн и задел пластиковый бак, который кто-то выставил слишком близко к проезжей части.

– Эй! – воскликнул Дэн.

– Вон он! – бросил О’Брайен, глядя на небольшой склон, по которому одиноко трясся белый почтовый грузовичок.

Почтальон открывал почтовый ящик, когда О’Брайен, визжа тормозами, резко остановил джип прямо перед его машиной. О’Брайен и Грант выскочили из машины и направились к перепуганному почтальону. Тот потянулся за мобильником.

– Я позвонил девять-один-один! Копы уже выехали!

– Мы уже приехали. Достаточно быстро? – сказал Грант, сверкнув своим жетоном.

– Я ничего не сделал! – закричал почтальон.

– Мы знаем, что вы ничего не сделали, – успокоил его О’Брайен. – Вы помните дом Джонсонов? Лайл и Анита Джонсон?

– Конечно. У меня на маршруте трое Джонсонов, но я знаю их ящик.

– Вы помните сегодняшнюю доставку?

– Ага. Нетрудно припомнить, потому что миссис Джонсон вышла к ящику поздороваться со мной.

– Что она сказала? – спросил Дэн.

– Мало что. Выглядела слегка встревоженной. Помнится, сегодня ей было только одно письмо.

– Почему вы это запомнили? – поинтересовался О’Брайен.

– От руки было написано. Крупные печатные буквы, вроде бы мужская рука. Не из тех, что по почтовому ведомству. Но я, помню, прочитал кое-что прямо над индексом.

– И что же? – спросил Грант.

– СП, – едва ли не застенчиво произнес почтальон. – Ну, «Скреплено поцелуем». Раньше часто попадалось. Теперь очень редко. Наверное, это из-за электронной почты.

– Она что-нибудь вам сказала? – спросил О’Брайен.

– Вроде нет. Миссис Джонсон выглядела… встревоженной. Самое подходящее слово, думаю.

– Вы видели кого-нибудь поблизости? – продолжал О’Брайен. – Курьера с доставкой… машину или грузовик, которых там обычно не бывает?

Почтальон на секунду задумался.

– Нет. А что случилось? С ней все в порядке?

– Она мертва, – ответил Дэн Грант.

* * *

О’Брайен и Грант были уже в миле от «Деревни первопоселенцев», когда мобильник О’Брайена ожил. Звонил Такер Хьюстон.

– Шон, штат отказался заслушать ходатайство. Я организовал отправку с посыльным в пятый округ. Клерк готов принять.

– Отлично! – сказал О’Брайен. – Вы можете добавить к своему ходатайству еще кое-что. У нас новый труп. Жена охранника, который подслушал исповедь Спеллинга отцу Каллахану. Соседка нашла ее мертвой. Сейчас ясно, что Руссо тут ни при чем.

– А кто же тогда?

– Купите мне немножко времени, и я выясню.

– Это последнее убийство купит нам охват всех чертовых диапазонов вещания. Если прогремит, какой-нибудь суд непременно нас услышит.

83

Желтая лента все еще окружала крыльцо старинной лавки. О’Брайен осмотрел крыльцо под разными углами. Взглянул на ветряную мельницу. Слушал кудахтанье кур и пытался представить сцену смерти Лайла Джонсона.

– Тело нашли прямо в этом кресле, – заметил Грант, указывая на кресло-качалку на крыльце.

О’Брайен не ответил. Он опустился на колени в траву у крыльца и посмотрел на старые кипарисовые доски. Потом встал и медленно поднялся по трем изъеденным временем ступенькам крыльца. Он оглядел кровавое пятно под креслом, потом изучил деревянную бочку, стоящую рядом.

– Шон, группа отработала это место. Они ничего не нашли, кроме крови и пистолета Джонсона, лежащего у кресла. Я знаю, ты хотел сюда заехать, но не теряем ли мы даром время, которого и так нет?

О’Брайен молчал.

– Мужик, чем ты занят? – не выдержал Грант. – Типа, вошел в какую-то зону? Ставишь себя на место жертвы? Или преступника? Лицо у тебя дико чудно́е.

О’Брайен осмотрел вилы, а потом уставился в какую-то точку на сучковатых досках крыльца. Он достал из кармана бумажную салфетку, обхватил ею вилы и передвинул их поближе, не вынимая из бочки. Потом пересек крыльцо, присел на корточки и посмотрел на маленькую дырочку в дереве.

– Взгляни, под каким углом идет эта дыра, – предложил О’Брайен.

– В этих досках полно старых червоточин. Некоторые нужно менять.

– Дэн, это свежая дырка. Над ней не работали дождь и плесень, зато тут видны следы ржавчины. Дерево не ржавеет. И посмотри на угол. Эту дыру мог оставить только какой-то предмет, летевший примерно от кресла-качалки.

– Например?

О’Брайен указал на дальний правый зубец вил.

– С него стерта ржавчина. А на кончиках остальных трех зубцов она есть. Этот чист, и на нем, как и на дыре в полу, не видно следов непогоды.

– То есть ты думаешь, – сказал Грант, – Лайл Джонсон схватил эти вилы и метнул их в преступника, как копье?

– Именно это я и думаю. Возможно, он попал. Или нет. Но пусть криминалисты проверят вилы и эту дыру на следы ДНК. Отправь это все в лабораторию как можно скорее.

Грант посмотрел на мельницу.

– Знаешь, О’Брайен, ты круче охотничьей собаки, – сказал он. – Хотел бы я работать с тобой в Майами. Ну, куда теперь… Шерлок?

– Туда, откуда стреляли в Сэма Спеллинга.

84

Грант провел О’Брайена по ступеням бокового входа окружного суда в Орландо, здания, выстроенного лет сорок назад. Дэн указал на верхнюю ступеньку:

– Спеллинг поднялся сюда. Федеральные маршалы, которые сопровождали его, сообщили, что Спеллинг обернулся к ним и спросил, нельзя ли ему выкурить тут сигарету, прежде чем он пойдет давать показания. Он нервничал. Пуля снайпера попала вот сюда, – продолжил он, указывая на точку между сердцем и плечом. Английский винтовочный патрон, 7,7 мм.

Дэн прошел пять шагов и указал на дальнюю левую дверь.

– Вот из этого места, зачищенного, заштукатуренного и окрашенного, мы извлекли пулю, которая прошла через Спеллинга. Чисто прошла. Даже не задела кость.

О’Брайен посмотрел в сторону многоярусной парковки на противоположной стороне улицы. Потом отошел назад и встал рядом с дверью. Правой рукой засек на двери свой рост, шесть футов два дюйма, провел ручкой черточку и при помощи водительского удостоверения отмерил три дюйма вниз, в сторону заделанной дыры. Посмотрел на то место, где стоял Спеллинг, когда в него попала пуля.

– Я вижу, куда ты смотришь, – заметил Грант. – Мне неприятно это говорить, но гараж прочесан сверху донизу. В нем всего девятнадцать этажей. Парни провели тут два дня. Металлоискатели. Собаки. Ничего не нашли. Даже пятна пота или царапины от ботинка.

– Как думаешь, насколько хорошо они проверили крышу?

– Туда они и полезли в первую очередь.

– А надо было – в последнюю. Как насчет третьего этажа?

– Один из девятнадцати в крупнейшем крытом паркинге города. Почему именно третий?

– Отсюда до гаража примерно сто ярдов. Рост Спеллинга – пять футов восемь дюймов. Если он стоял здесь, а выстрел пришелся сюда, пуля опустилась на полдюйма. Выстрел был сделан откуда-то между вторым и четвертым этажами. Давай начнем с середины, с третьего.

* * *

О’Брайен припарковал джип неподалеку от проема на третьем этаже, откуда открывался вид на здание суда. Вытащил из бардачка бинокль и сказал:

– Попробуем посмотреть отсюда глазами стрелка.

– Из всего, что у нас сейчас есть, бинокль ближе всего к прицелу, – заметил Грант.

О’Брайен подошел к дальнему правому углу.

– Я не вижу в этой зоне камеры наблюдения.

– Большинство установлено в зонах интенсивного движения. Мы проверили записи всех камер в период с часа до выстрела в Спеллинга и до получаса после. Все проверенное чисто, за исключением второго выехавшего автомобиля. Через две минуты после выстрела. Синий фургон. Номера краденые.

– На кого они зарегистрированы?

– Парень по имени Винсент Холл. Говорит, номера сняли с его «Мерседеса».

– А где стоял «Мерседес»?

– На третьем этаже.

– Где именно?

– Вон там, – указал в дальний угол Дэн.

– Сдается мне, этот синий фургон стоял прямо рядом с «Мерседесом». Преступник приехал рано – как можно раньше, – чтобы занять самое удобное место. Проверь по записям. Здесь он залег. Дождался, пока Спеллинга поведут по лестнице в суд, и выстрелил. Парень чертовски хорош, он спец.

О’Брайен подошел к углу. На ближайшем к углу и большим бетонным колоннам месте стоял красный «Кадиллак». О’Брайен посмотрел через открытый проем на лестницу у здания суда. Взглянул в бинокль.

Потом принялся обыскивать площадку. Он обнаружил смятую пачку сигарет. Но никаких признаков, что здесь кто-то курил. У края стояло пустое пятигаллонное ведро из-под гудрона. Оно было пристроено между одной из бетонных колонн и железной балкой. О’Брайен присел рядом с ведром.

– Дай-ка мне стеклышки.

Дэн протянул ему бинокль.

– Похоже, снайпер стрелял с этого ведра. Оно осталось после каких-то ремонтных работ. Твоему отделу нужно поставить сюда лазер. Траектория должна соответствовать дырке в двери.

О’Брайен посмотрел на сток, забранный полудюймовой решеткой. Решетка не мешала воде, но задерживала большую часть листьев и мусора. Сток бежал по полу вдоль всего этажа. О’Брайен заглянул в один из промежутков.

– Слишком темно, ничего не видно.

– Вряд ли ты найдешь там гильзу. Скорее всего, преступник подобрал ее. Умудриться потерять ее в одной из этих дыр не легче, чем набросить кольцо на штырь.

О’Брайен услышал, как захлопнулась дверца автомобиля. Он поднял взгляд и увидел женщину, которая запирала свою машину.

– Дэн, дай мне на секундочку твой жетон.

– Шон, одно дело ходить со мной и изображать полицейского, но если ты возьмешь мое удостоверение, тебя арестуют. И, кстати, на случай, если ты не в курсе: у нас несколько разный цвет кожи.

О’Брайен усмехнулся.

– Они всегда смотрят только на блестящий жетон.

Дэн вздохнул и протянул О’Брайену свое удостоверение с жетоном.

– Мэм! – крикнул О’Брайен.

Женщина, одетая в деловой костюм, обернулась. О’Брайен подошел к ней с удостоверением и заявил:

– Полиция, мэм. Мы расследуем стрельбу. И сейчас столкнулись с небольшим затруднением. Возможно, вы нам поможете.

– Я опаздываю в суд. Я не…

– Могу я позаимствовать пудреницу с зеркальцем, которая лежит в вашей сумочке?

– А откуда вы знаете, что она там лежит?

– Удачная догадка, – улыбнулся О’Брайен.

– Ну… наверное, да.

Она открыла сумочку.

– Вот, держите.

– Спасибо. Если вы подождете тридцать секунд, я сразу же верну ее.

О’Брайен взял пудреницу, открыл ее и придал зеркальцу такое положение, чтобы солнечные лучи отражались от него и светили в промежутки между прутьями решетки рядом с ведром. О’Брайен медленно перемещал зеркальце, будто миниатюрный прожектор. Он увидел гвозди, мелкую монетку, листья, а рядом с ними – какой-то предмет цвета полированной латуни.

– Дэн, ты не мог бы принести плечики из моего джипа?

Женщина наблюдала, как Грант достал плечики из машины и передал их О’Брайену. Тот разогнул их, смастерил небольшой крюк, сунул его в решетку и выудил из темноты гильзу. О’Брайен встал. В лучах вечернего солнца гильза поблескивала золотом.

– Дай мне пакет для улик, – сказал он.

О’Брайен опустил гильзу в пакет и произнес:

– 7,7 мм, английская, «Спрингфилд». Иногда и в игре в кольца везет.

85

Высадив Дэна Гранта у офиса шерифа, О’Брайен заказал разговор с тюрьмой штата Флорида в Старке. Звонок переводили трижды, пока трубку не взял второй заместитель начальника тюрьмы.

– Мистер О’Брайен, я понимаю, что вы указаны в утвержденном списке вызовов, но каждый звонок должен быть принят Чарли Уильямсом. От нас не зависит… с кем он разговаривает.

– Я это понимаю. Вы можете вызвать его к телефону?

– Вопрос не в том, как вызвать его к телефону, а в том, как донести телефон до него.

– В каком смысле?

– Губернатор подписал смертный приговор Уильямсу. Он переведен в камеру ожидания исполнения приговора. Это означает, что он крайне ограничен в телефонных разговорах.

– Но он по-прежнему может разговаривать со своим адвокатом, не так ли?

– А вы его адвокат?

– Я из его команды.

Послышался громкий вздох.

– Похоже, нам придется установить телефон в камере Уильямса. Ему названивают из всех СМИ. Си-эн-эн, Эй-би-си, Си-би-эс, Эн-би-си… Можете продолжить сами.

– Я понимаю ваше недовольство. Но неотъемлемой частью государственной системы Флориды является соблюдение процессуальных норм вплоть до того момента, когда заключенный будет фактически казнен. Никто не желает, чтобы в могилу сошел невиновный человек.

– Дайте мне ваш номер. Я посмотрю, что можно сделать.

– Спасибо.

О’Брайен поехал на восток по I-4, потом свернул на шоссе 46, к трассе № 1 и Понс-Инлет. Его мобильник зазвонил. Это был детектив Рон Гамильтон.

– Такер Хьюстон – самый подходящий парень для Чарли Уильямса, – заявил Гамильтон.

– Надеюсь, что так. Предыдущий адвокат опустил руки, когда все ходатайства о новом разбирательстве отклонили.

– Шон, может, здесь ничего и нет, но когда ты упомянул, что кто-то накачивал Александрию героином… я разговаривал с Джо Торресом, и тут всплыла одна подробность. Джо сейчас занимается наркотиками и бандами в этом районе. Торрес говорил с Тодом Джеффрисом из УБН. Джеффрис вел расследование по коксу, когда они засадили Руссо. Джеффрис работал над этим с ФБР и с одним агентом, который сейчас руководит их офисом в Майами.

– С кем?

– Майком Чемберсом. Я с ним встречался. Не особо общительный. Типичный человек Бюро. Другим спецагентом был Кристиан Манеру, вроде боевой такой парень. В любом случае, хотя Тодд Джеффрис и федералы взяли Руссо за торговлю кокаином, они нашли два кило чистого героина на поддоне с химикатами для бассейнов. Джеффрис сказал Торресу, что есть подозрение, что этот героин – глазурь на торте в сделке между криминальными семьями Майами и нью-йоркскими бандами. Героин нашли в самом низу кучи кокса, все было замаскировано под порошковую хлорку. Руссо в ходе сделки со следствием рассказал о своих подозрениях – чистый порошок был спрятан там неизвестным курьером как часть платы за услуги наемного убийцы. А убийцей у них был подонок по имени Койот, известный также как Карлос Салазар.

– А что случилось с героином?

– Джеффрис говорит, исчез.

– Исчез?

– Где-то между фотографированием, взвешиванием, маркировкой и упаковкой… и отправкой на склад для вещдоков, да, исчез. Скорее всего, был украден. Вследствие чего с Руссо были сняты обвинения в торговле героином.

– Я не представляю, как УБН могло потерять вещественные доказательства… или их потеряло ФБР?

– Не знаю, можем ли мы обвинять в этом федералов. Героин хранился в офисе шерифа округа Дейд и был заперт на охраняемом складе для вещдоков неподалеку от той зоны, где держат конфискованные самолеты, катера и много всего другого. Джеффрис подозревает, что одна из семей Майами, связанных с Руссо, имела там своего человека, которому предложили сотню штук, чтобы он сбросил наркоту в канал. Продал дозу аллигаторам. Не знаю, связано ли это как-то с убийством Коул, особенно теперь, но подумал, что стоит тебе рассказать.

О’Брайен не отвечал.

– Ты здесь? – спросил Гамильтон.

– Ага, здесь. Думаю. Джеффрис не говорил, кто из агентов ФБР, Майк Чемберс или Кристиан Манеру, играл главную роль в том расследовании?

– Нет, а что?

– Пока ничего. Ты не мог бы спросить его, как во время того расследования делились обязанности?

– Ты имеешь в виду, между Чемберсом и Манеру, кто был у руля?

– Ага.

– О’кей. Кстати, о федералах. Кто-то вломился в дом Лорин Майлз.

– С ней все в порядке?

– Ага, ее не было дома. Кто-то вынес DVD-плеер и жемчужное кольцо. Она звонила мне по поводу зала на Шестой. Хочет договориться с полицией Майами о совместной слежке. Видеокамеры, весь набор, чтобы попытаться прихватить этих уродов во время одного из их смертельных матчей. У того ирландского парня есть набор судимостей, а если посмотреть в графу «связи», увидим там несколько отборнейших флоридских групп ненависти.

О’Брайен услышал входящий вызов. Код зоны 352. Зона, в которую входят Старк и тюрьма штата Флорида. Он отключил Гамильтона и ответил.

– Мистер О’Брайен?

– Да.

– Чарли Уильямс здесь. У вас есть три минуты.

Через несколько секунд в телефоне послышался голос Чарли Уильямса:

– Алло.

– Чарли, это Шон О’Брайен. Я хочу, чтобы ты знал – я уже почти добрался до настоящего убийцы Александрии. Ты знал, что Александрия пристрастилась к героину?

– Я подозревал, что дело плохо – у нее слишком сильно менялось настроение.

– Но она ни разу не сказала об этом?

– Прямо – нет. Она говорила, чтобы я держался подальше. Сказала, есть люди, которые сразу уберут меня, даже следов не останется.

– Но она не называла этих людей или человека?

– Нет. Она боялась до усрачки. Потому я и пытался вытащить ее оттуда.

– Я понял, Чарли.

– Спасибо за то, что вы делаете. Этот адвокат, мистер Хьюстон, реально полезный. Он сует стопор всюду, куда дотягивается.

– Он лучший. Чарли, я просто хочу, чтобы ты держался. Не терял надежду.

– Надежда – все, что у меня осталось, О’Брайен.

– Чарли, поверь, у тебя будет не только она.

– Хотел бы я твоей уверенности, – нервно рассмеялся Чарли. – У этой камеры ожидания есть свои плюсы. Она чуток больше моей. Меня перевели из клетки восемь на девять в ящик двенадцать на девять. Пришлось оставить фотографии. Мне не разрешили принести сюда фото мамы и Лекси. Я получил койку, одеяло и… и все…

Ему перехватило горло, голос сорвался.

– Чарли, скоро ты выберешься оттуда, – сказал О’Брайен. – И тогда сможешь поехать домой и повидаться с матерью.

После долгого молчания Чарли ответил:

– Они спросили, что я хочу на последнюю трапезу. У меня такое ощущение, будто вся моя жизнь превратилась в кино с плохим концом. Один из охранников сказал, что сначала они делают первый укол, чтобы тебя отключить, но он не всегда срабатывает. А потом они делают второй укол, и ты просто лежишь там. Не можешь двигаться. Не можешь говорить. Но чувствуешь, слышишь и думаешь. Чувствуешь боль, когда твои органы начинают вырубаться… один за другим… особенно легкие. Я не хочу так умирать. Господи боже, не так невиновный человек должен уходить из этого мира… О’Брайен, помоги мне.

86

Уже смеркалось, когда О’Брайен въехал на парковку «Понс Марина». Над устьем поднимался туман, накатываясь на лодки. Он превращал старые ртутные фонари в шары рассеянного света, похожие на хэллоуинские тыквы, сияющие над причалами.

Макс услышала приближение О’Брайена раньше, чем увидела его. Она запрыгнула на портативный холодильник, стоявший в кокпите лодки Ника Кронуса, и дважды гавкнула.

– Сосиска, ты с кем разговариваешь? – спросил Ник, выбираясь из каюты.

О’Брайен присел на корме и потрепал Макс по голове. Отсюда ему был виден телевизор, стоящий в каюте.

– Спасибо, что присмотрел.

– Я собираюсь взять ее с собой на рыбалку. Когда рыбина сядет на крючок, я скажу ей: «Сосиска, взять!» Она прыгнет в воду и принесет рыбу ко мне.

– Макс может стать или самым маленьким в мире лабрадором, или наживкой для акулы.

– Хочешь пива? Ты ел?

– Да и нет. Хочу пива и еще не ел. Но сейчас у меня нет времени ни на то, ни на другое. Мне нужно тихонько посидеть на «Юпитере» и подумать. Я что-то упускаю во всех этих событиях, связанных с…

– Шон, оно все идет по телику. «Фокс ньюс» только что показывало интервью с этим адвокатом из Майами.

– А где Дейв?

– Сказал, собирается сходить в магазин за вином и приправами для спагетти.

О’Брайен поднял Макс и поставил ее на причал. Она тут же метнулась за сверчком.

– Спасибо, Ник. Макс, пойдем.

Макс заторопилась вперед. О’Брайен взял ее на руки, чтобы поднять на транец.

– Нет места лучше дома, верно, Макс?

Макс смотрела на него яркими глазами и виляла хвостом.

– Нам нужно вернуться в наш дом на реке. Старому причалу нужны новые доски. Вдобавок мне тебя не хватало, а может, не хватало нашего привычного уклада.

Макс гавкнула и практически кивнула головой. О’Брайен открыл дверь каюты и вошел, Макс вбежала следом. Он насыпал ей в миску сухого корма, открыл иллюминаторы, поставил ноутбук и разложил на столике документы из дела Коул. Он просматривал даты ареста, предъявления обвинения, даты слушаний. Разбирательств. Отсрочек и переносов.

Зазвонил мобильник. Рон Гамильтон.

– Шон, я говорил с Тодом Джеффрисом из УБН. Он сказал, что Майк Чемберс играл главную роль в расследовании и аресте Руссо, но агент Кристиан Манеру много и чертовски здорово работал по этому делу.

– Интересно, не было ли у Манеру каких-то предположений относительно истории с героином?

– Не знаю, Шон. Зато я отлично знаю тебя… и если ты говоришь таким тоном, значит, ты очень близко к чему-то подобрался.

– Готовлюсь к грандиозной облаве.

– Что?

– Одна фразочка Манеру. Смог бы ты спустя десять лет вспомнить диалог одного из своих допросов?

– Смотря какого. По прошествии времени все это дерьмо сваливается в одну кучу.

– Знаю.

– Шон, с чем ты там развлекаешься? У тебя есть что-то на Манеру?

– Давай поговорим попозже. Мне надо сделать одну домашнюю работу.

О’Брайен отключился и на секунду прикрыл воспаленные глаза. Что-то не сходится. Но что? Он вспомнил, как Джуди говорила ему о словах Александрии, сказанных накануне ее смерти. «Иногда по ошибке можно довериться дурным людям… а они встречаются даже среди тех, кому платят за то, чтобы они тебя защищали».

О’Брайен откинулся на спинку стула. Взгляд не отрывался от материалов дела, а перед глазами застыло лицо Кристиана Манеру.

– Ах ты, сукин сын…

87

О’Брайен схватил со стола свой мобильник и набрал Лорин Майлз.

– Почему ты не сказала мне, что в твой дом кто-то вломился?

– Что?

– Мне сказал Рон Гамильтон. Когда это случилось?

– Во вторник днем или вечером.

– Это случилось после того, как я дал тебе для расшифровки лист из блокнота Сэма Спеллинга?

– Да. В тот вечер я ушла с работы и отправилась с подругами в бар. Насколько помню, я приглашала тебя присоединяться.

– Лорин, образ жизни Кристиана Манеру как-то изменился с того времени, когда Руссо посадили за наркоторговлю?

– Что ты имеешь в виду? И будь добр, отвечай поаккуратнее.

– Я понимаю, прошло десять лет, все меняется, но не замечала ли ты что-нибудь, связанное с Кристианом… не отдельные события, выпадающие за рамки характера, а какое-нибудь едва заметное изменение стиля жизни? Может, он пару раз отдыхал в таких местах, на которые обычно не хватает зарплаты спецагента, но так, чтобы выдающихся…

– Ничего подобного не было. И мне не нравится характер нашего разговора, точнее, допроса. В чем дело? Кристиан – один из лучших, самых порядочных агентов в нашем Бюро.

– Ты забирала лист Спеллинга, файл с ним, домой?

– Да.

– Кристиан знал об этом?

– Я упоминала об этом мимоходом в тот день.

– Лорин, он спросил тебя о бумаге или ты сама заговорила о ней?

– Секунду, сейчас вспомню… Он упомянул ее, а что?

– Пока ничего.

– Шон! Ради бога, прошу тебя! Прекрати это, ладно? Я доверю Кристиану свою жизнь. Ты бьешь мимо ворот.

– Ты права! Я бью мимо ворот, так меня нацелил Кристиан. Нацелил на Руссо и отлично справился с задачей. Возможно, я так спешил спасти жизнь Чарли Уильямса, что даже не заметил этого. А может, просто не привык не доверять агентам ФБР, как ты.

– Нет!

– Я перезвоню.

О’Брайен отключился и принялся быстро пролистывать материалы дела. Он собирался взглянуть на часы и посмотреть, сколько осталось времени у Чарли Уильямса, но вместо этого продолжал корпеть над бумагами. Где же он видел или слышал фразу, не совпадающую с хронологией убийства Александрии Коул и осуждения Чарли Уильямса? О’Брайен закрыл глаза и постарался очистить ум.

Думай.

Макс сидела у его ноги и смотрела на него снизу вверх.

Когда О’Брайен изначально допрашивал Руссо и Серхио Конти, Руссо уже предъявили обвинение в торговле наркотиками, а до суда было еще далеко.

«Поскольку тогда мы готовились к грандиозной облаве, этот разговор нас не заинтересовал, но сейчас, оглядываясь назад, можно предположить, что алиби было сфабриковано, и он действительно мог в ту ночь убить девушку».

О’Брайен мысленно воспроизводил эти слова. Кристиан Манеру стоит у стола Лорин Майлз, цитируя алиби Руссо:

«Ели на балконе его пентхауса и швыряли панцири на пляж. Называли это «крабий дождь».

О’Брайен пролистал страницы, пока не добрался до нужного места и прочитал: «Джонатан Руссо заявил, что обедал на террасе кондоминиума Серхио Конти, и сообщил, что они взяли кувшин шардоне и несколько фунтов каменных крабов с пристани, ели их на балконе пентхауса и бросали панцири вниз, на пляж. Называли это «крабий дождь».

О’Брайен взглянул на даты. Александрия Коул была убита в пятницу 18 июня 1999 года. Он подключился к Интернету и застучал по клавишам. Через несколько секунд на экране появилось досье арестов Джонатана Руссо. О’Брайен просмотрел данные и остановился на дате ареста за хранение контрабанды – кокаина – в количестве более двух килограмм с целью продажи на территории США. В колонке «Дата ареста» стояло: 3 мая 1999 года.

Почему ФБР прослушивало Руссо, когда он уже был арестован и заперт?

«Поскольку тогда мы готовились к грандиозной облаве, этот разговор нас не заинтересовал, но сейчас, оглядываясь назад, можно предположить, что он действительно мог в ту ночь убить девушку».

О’Брайен откинулся на спинку стула и прошептал:

– Ты не связал запись разговора об алиби с убийством Александрии Коул, потому что никакой записи не было… ты прочитал об этом. Ты вовсе не готовился к облаве. Ты не слышал заявлений Руссо. Ты прочитал их в моем отчете. Мерзавец!

88

О’Брайен позвонил Лорин Майлз.

– Лорин…

– Шон.

Она почти задыхалась.

– Надеюсь, ты звонишь не по поводу Кристиана. Он все время из кожи вон лезет, только бы помочь мне. Я ему доверяю. И тебе тоже стоит. Я только что говорила с Саймоном Томасом. Ему немного повезло с письмом Спеллинга. Он умудрился прочитать следующую строчку. Спеллинг написал: «Нож находится в городе Сент-Огэстин, на Транквилити-трейл, у моей матери». С этого места, Шон, текст уже невозможно разобрать. Когда позвонил Саймон, я подключила к разговору Кристиана.

– Что? Зачем?

– Он предложил свою помощь! И я покажу тебе, насколько ты промазал. Учитывая, как мало осталось времени, предложение Кристиана и согласие Майка исключительно великодушны. Собственно говоря, Кристиан был в Лейклэнде, снимал показания, и сказал, что съездит для тебя в Сент-Огэстин.

– Он был там, потому что недавно убил там женщину! Если мать Спеллинга живет по этому адресу, он убьет и ее и заберет нож.

– Шон! Ты что, пьян?

– Кристиан не слышал записи разговора Руссо с Серхио Конти. Он прочитал об алиби в моем отчете.

– Что?

– Послушай меня! Поскольку два дела – убийство Александрии Коул и наркоторговля Руссо – накладывались друг на друга по времени, Кристиан или УБН залезли в мой отчет. Вероятно, надеялись добавить что-то к своим данным. Но Руссо был арестован за месяц с лишним до убийства Александрии. Кристиан много работал по делу Руссо и наверняка знал его компаньонов и сотрудников… и Александрию. Она была одной из самых прекрасных женщин мира. Он знал, что она принимает кокаин, и угрожал арестовать ее и разрушить ее карьеру, если она откажется спать с ним.

– Шон, ты обвиняешь авторитетного агента ФБР в связи с одной из свидетельниц по делу, которое он расследовал. Это очень серьезно.

– Убийство – тоже. Два кило героина, найденные среди упаковок с коксом, были украдены.

– И какое это имеет отношение к Кристиану?

– Он взял героин или его часть. Александрия пристрастилась к героину, и я думаю, Кристиан насильно подсадил ее на эту дрянь. Несколько раз – и готово, зависимость обеспечена.

– Я просто не могу поверить, что ты серьезно считаешь, будто Кристиан подсадил супермодель на героин.

– Подсадил, пользовался ею в постели, а потом убил.

– Шон! Хватит! Я не позволю тебе разрушить карьеру этого человека на основании домыслов.

– Рядом с Окалой Манеру убирал последнего живого свидетеля, который мог связать его с убийством Александрии. Жену охранника из УИН. Того охранника, которого Манеру убил в тот же день, что и отца Каллахана, и Сэма Спеллинга.

– Нет! В это невозможно поверить.

– Это правда. Поищи в его машине лыжную маску, если он ее не выбросил. Сходи к нему домой. Посмотри, есть ли в его гардеробе черный костюм, который мог бы носить священник. Если костюм не чистили, посмотри, нет ли на нем следов крови, волос или волокон, которые можно связать с одной из трех жертв, убитых тем вечером. Сними волосы с его расчески, возьми его чертову зубную щетку. Мне без разницы, что именно ты возьмешь, только возьми…

– Шон…

– Манеру был на службе? На военной службе?

– Кажется, служил. А что?

– Проверь его досье. Посмотри, обучался ли он в школе снайперов.

– Зачем?

– В Спеллинга мог выстрелить только человек со снайперским опытом.

– Шон, тебе нужно…

– Откуда эта фамилия, Манеру?

– В каком смысле?

– Национальность!

– Наверное, Франция или Греция. А что?

– Где Манеру родился?

– Не знаю.

– Ты у компьютера?

– Ну да…

– Зайди в справочник биографий агентов ФБР, где бы он там у вас ни находился. И посмотри место рождения Манеру.

О’Брайен мерил шагами лодку. Макс сидела и следила за ним.

Лорин вздохнула и сказала:

– Подожди минутку.

О’Брайен слышал, как ее ногти щелкают по клавишам, потом все затихло.

– Он родился в Греции, – еле слышно произнесла Лорин. – На острове Патмос… Шон, но это же тот самый остров, о котором ты говорил… о господи.

89

О’Брайен набрал Дэна Гранта.

– Дэн, ФБР смогло прочитать еще кусочек с бумаги Спеллинга. Возможно, Спеллинг оставил нож, которым убили Александрию, в доме своей матери. Транквилити-трейл, Сент-Огэстин.

– Посмотрим, удастся ли мне получить ордер на обыск.

– У тебя нет времени!

– Судья Франклин подпишет. Его дом недалеко от…

– Дэн, у тебя нет времени. Александрию убил агент ФБР Кристиан Манеру, и он же убил Сэма Спеллинга, Джонсона, жену Джонсона и отца Каллахана. Он знает адрес матери Спеллинга. Ты ближе к Сент-Огэстину, чем я. Возьми с собой подкрепление. Двигай!

* * *

О’Брайен позвонил Такеру Хьюстону.

– Такер, ФБР удалось считать адрес с того листа, который лежал под письмом Спеллинга. Это адрес дома его матери. Скорее всего, нож там.

– Отлично, Шон! Си-эн-эн делает интервью со мной в прямом эфире, из Шестой студии. О Чарли Уильямсе узнает вся страна. Сейчас все в руках девяти судей[24] и губернатора Флориды.

– Такер, послушайте. Я считаю, что Александрию Коул убил агент ФБР Кристиан Манеру. У него была с ней тайная связь. Подозреваю, что он заключил сделку с Руссо. Как только Манеру получил доступ к Коул, он подсадил ее на героин, а потом, в запале, убил ее и подставил Чарли Уильямса. Сейчас за ним целая серия убийств, он уничтожает всех, кто может знать его имя.

– Ты можешь это доказать?

– Мы собрали образцы ДНК в трех из четырех мест преступления. Сейчас их обрабатывают. Нам нужен только образец от Манеру.

– А он здесь, в Майами?

– Он был там. Но одна из агентов Бюро поделилась с Манеру адресом матери Спеллинга до того, как узнала, что он убийца.

Такер секунду молчал.

– И что ты собираешься теперь делать?

– Мне нужно добраться до дома матери Спеллинга раньше Манеру.

– Я не могу инкриминировать этому Манеру преступление, пока не буду располагать серьезными доказательствами. Но, Шон, теперь у меня есть что предъявить губернатору Оуэнсу.

– Давайте уж скорее. Через одиннадцать часов Чарли Уильямса пристегнут к каталке.

90

Дейв Коллинз собирался открывать бутылку вина, когда выглянул из каюты и увидел, как по причалу спешит О’Брайен, держа под мышкой Макс. Дейв крикнул в открытую раздвижную дверь:

– Шон, заходи. Раздавим бутылочку каберне. «Фоксен Кэньон» 99-го года. Хороший год для калифорнийского каберне.

– И плохой для Чарли Уильямса. Но теперь я знаю, кто это сделал.

– Кто?

– Агент ФБР. Кристиан Манеру.

– Боже милостивый, Шон. Это дело обсуждается во всех криминальных ток-шоу Америки. Должно быть, ты недавно говорил с Такером Хьюстоном. Он стал любимцем Си-эн-эн, с этим своим техасским галстуком и легким южным акцентом. Он только что рассказывал, как новое расследование дела уверенно вышло на убийцу, который пользовался своим служебным положением для сокрытия правды. Хьюстон сказал, что это «долг перед законом, моралью и совестью – отыскать истину в деле Уильямса». Агент ФБР. Кто бы мог подумать?

– Это объясняет, почему при первом расследовании я сразу перепрыгнул к заключению. Я шел не по случайным следам, оставленным Чарли Уильямсом. Я шел по хорошо продуманному следу, оставленному человеком, который разбирается в криминалистике. Когда он зарезал Александрию, то вполне мог воспользоваться пакетом для вещдоков и собрать в него кровь. А потом разбрызгать ее по переднему сиденью пикапа… Это стало уликой, что надежно пригвоздила Уильямса.

О’Брайен рассказывал подробности, а Дейв слушал и потягивал каберне.

– Если мы найдем нож, – заключил О’Брайен, – который подобрал и спрятал Спеллинг, то сможем отыскать что-то на Манеру. А местонахождение заявления Спеллинга кроется в кровавом послании, оставленном отцом Каллаханом.

Дейв откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на туман, дрейфующий над причалами, как дым от тлеющего костра.

– Кристиан Манеру, – произнес он. – На слух – Франция, возможно, Греция. И ты сказал, он родился на Патмосе. На том самом острове, который Иероним Босх изобразил на своей картине – «Святой Иоанн на Патмосе».

Дейв сделал паузу, отпил вина и продолжил:

– Если мы вернемся к иероглифам отца Каллахана, если посмотрим на них в свете уже известного – Босх, картина, омега и Патмос… останется только одно.

– Три шестерки, – сказал О’Брайен.

– Именно. Можем ли мы как-то связать нашу новую сенсацию – Манеру – с этими цифрами?

– Ты хочешь сказать, Кристиан – дьявол? Звучит как оксюморон…[25]

Дейв взял лист бумаги и написал на нем крупными печатными буквами фамилию Кристиана Манеру.

– Раз уж мы говорим о числах… древние греки активно использовали в нумерологии привязку к алфавиту. Они присваивали буквам численные значения. У омеги, последней буквы, было самое большое значение – восемьсот. Ты сказал – оксюморон. Что ж, как мы говорили тем вечером, современные ученые присваивают омеге значение «единица» в попытке отыскать уравнение судьбы Вселенной, но две тысячи лет назад греки присваивали омеге внушительный вес восьми сотен.

– А альфа равна единице, – сказал О’Брайен.

– Совершенно верно.

Дейв отпил вина и улыбнулся; его зубы порозовели от темного вина, взгляд оживляли новые открытия.

– Сейчас я поищу в Интернете численные значения всех двадцати четырех букв греческого алфавита, – сказал он.

Дейв набрал запрос, и на экране появился греческий алфавит и история греческой нумерологии.

– Шон, взгляни сюда.

Дейв развернул экран ноутбука, чтобы О’Брайену было лучше видно.

Дейв смотрел на экран, нахмурив брови, в его глазах отражался свет. Он взял ручку и стал писать.

– Нумерологическое значение твоего имени, Шон, будет S – 200 плюс E – 5 плюс A – 1 плюс N – 50, то есть 256. В нумерологии много древнего мистицизма. Некоторые утверждают, что она связана с гаданиями и, как в случае омеги, увязана с судьбой Вселенной. Греческий философ Пифагор был убежден, что весь космос можно выразить посредством чисел… что приводит нас к ускользающему числу 666.

Дейв написал число на бумаге и сказал:

– По сей день многие люди, даже среди иерархов католической церкви, считают, что три шестерки означают человека, убившего множество христиан, – Нерона. Это именно греческая форма имени. Значение его не дает 666. А если память меня не подводит, то…

Дейв написал «Нерон Цезарь».

– …Сложив вместе Neron и Caesar, мы получим 666.

О’Брайен уставился на слова, потом произнес:

– Дейв, взгляни-ка сюда.

Он написал печатными буквами MANEROU и подчеркнул четыре из них.

– А вот и наш нынешний Нерон: MANEROU.

– Интересно, – заметил Дейв. – Давай попробуем добавить остальные и посмотрим, не станет ли еще интереснее.

На «Гибралтаре» появился босой Ник Кронус. Он нес три греческих сэндвича, завернутые в алюминиевую фольгу, и упаковку «Будвайзера». Темные волосы топорщились из-под бейсболки, красный плавательный костюм выгорел до цвета лосося.

– С твоей лодки так и не запахло спагетти, – заявил он, – и я сказал себе: сегодняшний вечер хорош для морского окуня, салата, помидоров, особого соуса Ника, если все это завернуто в теплую питу.

– Большие греческие сэндвичи, – сказал Дейв. – Очень славно!

– Сосиска, я припас рыбы и для тебя, – заметил Ник и достал кусочек окуня, завернутый в фольгу. – Шон, хочешь пива? На мой взгляд, мужик, оно тебе не помешает, причем срочно.

Пока Ник открывал банку пива, у О’Брайена зазвонил мобильник. Это был Дэн Грант.

– Ты добрался до матери Спеллинга? – спросил О’Брайен.

– Федералы прочитали буквы, но не въехали в содержание.

– В каком смысле?

– В смысле Транквилити-трейл. Это не дом. Это, блин, кладбище.

– Что?

О’Брайен помолчал.

– Там, должно быть, похоронена мать Спеллинга. А улика зарыта вместе с ней.

– Шон, можно забить на подпись судьи под ордером на обыск, но чтобы раскапывать могилы, нужен ордер суда. Я знаю, у нас цейтнот. В Старке уже собираются демонстрации по поводу смертной казни, и за, и против. Но я не буду рыться в могилах, не зная, есть ли там хоть что-то.

О’Брайен молчал.

– Имей в виду, это чертовски старое кладбище, – продолжал Грант. – Еще со времен испанцев и французских гугенотов. Искать там ее могилу в такое время суток, да еще когда близится буря, все равно что иголку в стоге сена.

– Дэн, я перезвоню, – сказал О’Брайен и повесил трубку. – Ник, ты говорил, что был в детстве на Патмосе.

– Точно. Это религиозный опыт. Иногда мне хочется вернуться туда.

– Судя по картине Босха «Святой Иоанн на Патмосе», Иоанн записывает. Богородица сходит вниз, ангел указывает на нее, а в гавани горит корабль.

Ник сделал большой глоток пива.

– Домициан выпинал святого человека. Он жил на Патмосе. Господь сказал ему, или всему человечеству: либо мы разгребаем все дерьмо и учимся ладить друг с другом, либо встречаем конец, омегу. Апокалипсис. Это все есть в Откровении.

– Вот оно! – воскликнул О’Брайен, и его пальцы заметались по клавиатуре компьютера.

– Шон, успокойся, – сказал Ник. – Тебе нужно отправиться на Патмос и научиться обретать внутреннее спокойствие.

– Сейчас я скорее обрету письмо Сэма Спеллинга. Я знаю, где оно!

– Где? – спросил Дейв.

Он и Ник смотрели на экран ноутбука.

– Там, куда его спрятал отец Каллахан. Он оставил прямое указание на последнюю книгу Библии: Откровение Иоанна Богослова. Отец Каллахан откуда-то знал, что Манеру родился на Патмосе. Посмотри на экран.

О’Брайен указал на строку из Откровения.

– Вот здесь, стих 13:18. «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть». Фамилия Манеру в греческой нумерологии дает шестьсот шестьдесят шесть. Отец Каллахан, искусствовед, умирая, нарисовал символ с картины Босха. «Святой Иоанн на Патмосе». Он пытался написать «Патмос», но успел вывести только первые три буквы, а потом умер.

– Я лучше помолюсь, – заявил Ник. – Жуткое дело, мужики.

О’Брайен указал на экран.

– Омега, нарисованная отцом Каллаханом, есть прямо здесь, в Откровении. Вот стих 22:13 – «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний». И снова Апокалипсис – конец Библии, омега – конец. Я искал везде, а туда не посмотрел. Я уверен, отец Каллахан спрятал письмо Сэма Спеллинга в Откровении Иоанна – в Библии, которая лежит в церкви на кафедре. В каких-то пятнадцати футах от того места, где его убили.

– Не исключено, – заметил Дейв, – что отец Каллахан не написал название целиком, поскольку опасался возвращения убийцы. Он очень старался, Шон, чтобы ты разгадал его послание.

– И я еле справился.

– Но справился! – воскликнул Ник, кидая кусок питы Макс.

– Шон, загадка сфинкса была проще, – сказал Дейв, – но ты, друг мой, прошел все девять кругов ада Данте и достиг елисейских полей.

– Я еще не там, – ответил О’Брайен, поднимаясь со стула.

– Эй, сейчас полдвенадцатого, куда ты собрался в такое время? – спросил Ник.

– В церковь.

91

Когда О’Брайен поставил свой джип на парковку за Епископальной церковью Святого Франциска, была уже почти полночь. Туман рассеялся, по его следам шел холодный фронт, щупальца города затягивал запах дождя. О’Брайен достал из бардачка маленький фонарик и кожаный кисет. Он осмотрел стены здания, нашел ящик с электрощитом и, вырубив электричество, отключил сигнализацию.

У задней двери О’Брайен, зажав фонарик в зубах, вытащил из кисета отмычку и принялся за замок. Замок щелкнул, и он открыл дверь. Внутри церкви пахло свечами, благовониями и старыми книгами. Он посветил на мраморный пол, туда, где нашел тело отца Каллахана. Лужа крови исчезла, но память осталась. Отец Каллахан умер перед возвышением, на котором он простоял шестнадцать лет. Он стоял там и говорил о любви к Богу. Говорил о черте между добром и злом. Искушение пересечь черту, воля отказаться и мост, чтобы вернуться назад. Мост через Стикс, подумал О’Брайен.

Он поднялся на возвышение. Большая Библия была раскрыта на псалме 23. О’Брайен листал страницы до Откровения Иоанна Богослова. Наконец он добрался до стиха 13:18.

Письма не было.

Сквозь окна в крыше сверкали молнии, издалека донесся раскат грома. О’Брайен нашел стих 22:13. На развороте лежал сложенный лист бумаги.

О’Брайен развернул бумагу и прочитал слова Сэма Спеллинга:

Отцу Джону и Господу

Меня зовут Сэм Спеллинг. Мне очень жаль, что я так много грешил. Я хочу попросить у Господа прощения… теперь я понимаю, что сделал в своей жизни немало дурного. Я надеюсь загладить свою вину. В ночь на 18 июня 1999 года я пытался надыбать немного кокаина у кондо «Мистик Айлендз» в Майами. Я должен был повстречаться там с дилером. Это был тот самый вечер, когда зарезали Александрию Коул. Я сидел в машине на парковке, ждал, когда появится дилер, и увидел мужчину, который выходил из квартиры мисс Коул. Но прежде, чем я буду писать дальше, я хочу сразу написать, где спрятан нож, на случай, если у меня не хватит сил закончить письмо.

Он находится в городе Сент-Огэстин, Транквилити-трейл, у моей матери на кладбище. Она всегда любила это старое кладбище и хотела, чтобы ее там похоронили. Я положил нож в пластиковый контейнер и зарыл его через дорогу напротив ее могилы. Это место примерно в футе от статуи ангела с крыльями. Я зарыл контейнер под камнем. Ангел стоит около пруда. Правая рука ангела поднята.

Так вот. Я сидел в машине на парковке и ждал дилера, когда увидел, как из кондо мисс Коул выходит мужчина. Он не заметил меня, потому что я пригнулся. Я видел, что он пьян и чуть не упал несколько раз, пока шел к своему пикапу, который стоял в дальнем конце парковки. Мне стало интересно, что он делает, и я выбрался из машины, чтобы посмотреть. Мне показалось, что мужчина что-то взял из своего пикапа, а потом пошел через улицу к «Уэйлс Тейл Таверн». Я выбросил его из головы. Вернулся в машину и увидел, как в кондо мисс Коул заходит другой мужчина. Довольно скоро после этого я услышал крик. Я видел, как этот мужчина выбежал из ее кондо. Он выбежал и остановился под крытым проходом, а потом я увидел, как он идет к тому пикапу, который раньше открывал другой парень. Мне показалось, что второй чувак что-то положил в пикап. Я вернулся к своей машине и последовал за ним, когда он ушел. Он прошел квартал и бросил какой-то предмет, завернутый в газету… бросил его в мусорный бак.

Я заглянул в бак, увидел эту газету, развернул ее и увидел пластиковый пакет, а внутри лежал окровавленный нож. Когда я увидел нож в пакете, я понял, что он разбрызгал кровь в том пикапе. Мужчина, который убил Александрию Коул, – Кристиан Манеру, агент ФБР. Я узнал его по фотографии в газете. Он недавно участвовал в конфискации наркотиков, и это было связано с менеджером мисс Коул. Я позвонил ему и сказал, что видел его и знаю, что он сделал, и за сто штук исчезну и больше никогда не появлюсь. Он согласился. Я даже удивился, когда он принес столько налички, потому что взял бы и меньше. Он хотел нож, но я сказал, что зарыл его и сохраню как свой страховой полис. Я молюсь за душу Чарли Уильямса и прошу Господа простить меня за то, что я сделал.

Сэм Спеллинг

О’Брайен посмотрел на часы. Уже пятница. День, на который назначена казнь Чарли Уильямса. В 5:30 его отведут в комнату казни и пристегнут к каталке. В 6:00 ему введут первый из трех химикатов. А в 6:03 Чарли Уильямс будет мертв.

92

О’Брайен заехал в «Понс Марина», запечатал письмо в пакет для вещдоков, взял мощный фонарь и патроны для «глока». Потом позвонил Лорин Майлз.

– От Манеру что-нибудь слышно?

– Час назад. Он не знает, что ты идешь за ним. Он сказал, что постарается «помочь О’Брайену найти мать Спеллинга».

– Попроси своих ребят определить вышку, через которую шел его звонок.

– О’кей, Шон. Я проверила, у Манеру квалификация опытного стрелка.

– Не сомневаюсь. Ваша лаборатория прочитала письмо до того места, где текст исчезает. Спеллинг написал название города, улицу, и что его мать… А вот чего вы не прочитали, так это то, что его мать там похоронена.

– Похоронена? Так ты думаешь, Спеллинг зарыл нож в могиле матери?

– Нет, он зарыт перед статуей – крылатый ангел напротив могилы матери.

– Откуда ты это узнал?

– Я нашел письмо Спеллинга.

– Где?

– Перед тем, как его убили, отец Каллахан спрятал письмо в Библии – в Откровении Иоанна.

– Дай-ка угадаю: святой Иоанн, апостол, который записал продиктованное Богом Откровение.

– Он самый.

– Невероятно. А где ты сейчас?

– Направляюсь в Сент-Огэстин. Сейчас позвоню Такеру.

О’Брайен ехал сквозь дождь, дворники плохо справлялись с потоками воды. Он набрал номер Такера Хьюстона и сказал:

– Такер, я нашел письмо Спеллинга. Он называет агента ФБР Кристиана Манеру убийцей и пишет, что нож спрятан недалеко от могилы – могилы его матери.

– Где ты?

– Еду к Старому городскому кладбищу рядом с Сент-Огэстином. Спеллинг описал место, в котором закопал пластиковый контейнер с ножом. Если нам повезет, нож все еще в том пакете, которым Манеру пользовался для переноски крови Александрии.

– Одного этого письма может быть достаточно, чтобы остановить казнь. Я позвоню генеральному прокурору. У него есть номер мобильного телефона губернатора Оуэнса. Они все на связи. Стандартная процедура и при обычной казни, а это дело оказалось очень далеким от обыденности. Губернатор Оуэнс знает, что страна следит за происходящим. Шон, мы рассчитываем на тебя. Ты найдешь нож, и Чарли Уильямс выйдет на свободу.

К тому времени, когда О’Брайен подъехал к воротам Старого городского кладбища, ему казалось, что поездка заняла целую вечность. Он посмотрел на часы. 4:39. Он старался не думать о том, через что проходит Чарли Уильямс в свои последние два часа на земле, о его последней трапезе и последних словах.

Нет!

Сквозь ветви древних дубов и кованые ворота кладбища дул ветер. На столбе из ракушечника висела табличка. Кладбище было основано около 1598 года и названо объектом культурного наследия национального значения.

О’Брайен въехал в открытые ворота и повел машину по извилистой дороге мимо могил, которые были на две сотни лет старше Соединенных Штатов. Вдоль дороги росли дубы, на вид ничуть не моложе могил, с длинных ветвей свисали пряди испанского мха. Дубы казались стражами веков, охраняющими мертвых. При вспышках молний О’Брайен пытался разглядеть названия дорог поуже, которые бросались навстречу почти на каждом повороте. Он направил фонарь на изогнутую железную табличку. Надпись почти стерлась, как на старых надгробиях. О’Брайен прочел оставшиеся буквы: «ТРАНКВ Л-ТР Л».

Мобильник ожил. Лорин Майлз.

– Шон, мы определили координаты звонка Кристиана. Вышка сотовой связи к югу от Сент-Огэстина, неподалеку от кладбища. Шон, будь осторожен. Если Кристиан еще не там, то скоро будет.

93

О’Брайен молчал. Он выключил фары джипа.

– Шон, ты здесь? – спросила Лорин.

– Здесь.

– Я слышу только, как дождь барабанит по крыше твоей машины. Мы высылаем подкрепление.

– Вы не успеете вовремя! А местная полиция превратит все в цирк. Мне нужно только найти зарытый пакет. Манеру не знает, где Спеллинг ее спрятал. Я позвоню, когда найду.

Дождь перешел в град. Градины были размером с арахис, желтоватые камушки отскакивали от серых надгробий, колотились в брезентовый верх джипа. О’Брайен ехал медленно, узкую дорогу освещали только вспышки молний. В конце дороги, прежде чем она свернула влево и превратилась в тропинку, выложенную ракушечником, О’Брайен увидел статую ангела. Ему хватило увидеть силуэт статуи, чтобы понять – именно ее описывал Спеллинг. О’Брайен съехал с дороги и, миновав пять могил, спрятал машину за мавзолеем. Он выключил внутреннее освещение, взял «глок», достал небольшую лопатку и пошел к статуе.

О’Брайен встал под огромным дубом – с дороги его было не видно – и стал ждать очередной вспышки молний. Долго ждать не пришлось. Он посмотрел вдоль дороги – не идет ли по ней кто. Дорога была пуста. О’Брайен стал обходить дерево, и тут в его верхушку ударила молния. Рухнула наземь ветвь, ломая по пути мелкие сучья. О’Брайен нырнул вперед к какому-то надгробию. Зрение размылось. Казалось, что сердце замерло и только через мгновение вновь забилось. Волосы на руках и на шее встали дыбом. Еще секунду в глазах все плыло, а потом надпись на надгробии стала четкой:

Дотти Спеллинг

Любящая мать

1940–1996

На О’Брайена сыпались ветки и листья. Он прикрыл руками голову и медленно встал. Перебежал кладбищенскую дорогу и подошел к статуе. О’Брайен смотрел на статую крылатого ангела и думал о картине Босха «Святой Иоанн на Патмосе». Ангел с картины был похож на эту статую: правая рука приподнята, крылья расправлены, на лице спокойствие. В мерцающем свете молний О’Брайен разглядел небольшое озерцо футах в пятидесяти от статуи.

Перед статуей лежал кусок гранита размером с буханку хлеба. О’Брайен поднял камень и отложил его в сторону. Потом взглянул на часы. 5:29. Осталось меньше тридцати минут.

94

Двое сотрудников Управления исполнения наказаний вывели Чарли Уильямса из камеры смертников. Последовало неловкое молчание. Один из сотрудников, постарше, произнес:

– Сынок, надеюсь, ты примирился с Господом.

– А я надеюсь, вы знаете, что убиваете невиновного человека.

Его отвели в камеру смерти. Строго посреди белоснежной комнаты стояла каталка. Там же ждали еще двое охранников: руки сцеплены спереди, лица мрачные и осунувшиеся. В углу, рядом с черным телефоном, висящим на стене, стоял начальник тюрьмы. Белая занавеска на левой стене комнаты была задернута.

– Сынок, нам нужно тебя подготовить, – сказал охранник постарше. – Проходи и не нервничай. Ты должен лечь на стол.

Чарли посмотрел на занавеску, его губы задрожали, подбородок выпятился.

– Я не хочу, чтобы кто-то смотрел, как я умру. Это неправильно.

– Закон штата, – сказал начальник тюрьмы. – Управление тут ни при чем. Должны быть свидетели, на случай, если кто-то попытается заявить, что мы сделали что-то неправильно.

– Куда же еще неправильнее? Вы убиваете не того человека!

Начальник тюрьмы мотнул головой. Три охранника обступили Чарли Уильямса и повели его к каталке.

– Я не могу туда: будто лезу в кровать, чтобы меня убили, – сказал Чарли.

– Уложите его и пристегните, – распорядился начальник тюрьмы.

– Нееет! – закричал Чарли.

По его штанам растекалось мокрое пятно в форме листа.

– Не дайте им увидеть, как я обоссался! Пожалуйста! Господи, не пускайте их! Не открывайте занавеску! Я не убивал Алекс!

– Держись, сынок, – мягко сказал охранник.

Когда пристегнули ноги и приготовили первый препарат и иглы, открыли занавеску. Чарли Уильямс повернул голову и посмотрел на стеклянную перегородку. Он думал, что увидит головы сидящих по ту сторону людей, вроде косяка проплывающих под водой рыб. Но он видел только свое отражение. Он не узнавал своего перепуганного лица. И не мог сдержать слез.

95

О’Брайен начал копать, держа фонарик во рту. Мокрая земля легко поддавалась лопатке. Ветер шелестел листьями, хлопал кривыми ветвями дубов. Деревья скрипели и стонали в ночи.

Вдруг донесся звук удара металла о пластик.

О’Брайен принялся яростно копать руками, грязь летела во все стороны. Он стер землю с верха и боков и осторожно достал из ямы контейнер «Тапперуэр»[26].

О’Брайен присел у ног статуи и открыл крышку. Внутри лежал восьмидюймовый кухонный нож и пакет с красновато-коричневой пленкой засохшей крови.

Прогремел гром. В шею О’Брайена под левым ухом ткнулась холодная сталь.

– Вставай!

О’Брайен поднялся и в свете молнии увидел чистое зло. Лицо Кристиана Манеру. Его глаза буравили ночь, как зарница просвет в тучах. На нем был темный плащ с поднятым капюшоном, а пистолет целился точно в сердце О’Брайена.

– Манеру, они знают, что ты здесь. Самое умное, что ты сейчас можешь сделать, это сдаться, отговориться невменяемостью и провести остаток своей никчемной жизни в комнате с мягкими стенами на торазине[27].

– Умничаешь, О’Брайен? Ты ничто, ты перегоревший детектив из убойного отдела, жалкий человечишка, который одиннадцать лет назад не смог раскрыть смерть Александрии. И с тех пор ничего не изменилось. Я уничтожу улики, зарою тебя на кладбище, и на этом жизнь слабака кончится. Коп, который срезался на уважаемом федеральном агенте. Ты выбрал забавное место для смерти – рядом с ангелом.

Мысли О’Брайена метнулись к его сну – он касается картины Босха, краска влажная и липнет к кончикам пальцев.

– Зачем ты убил Александрию?

– Зачем? Ты не поймешь. Она была шедевром, воплощением всего, чем должна быть женщина, – богиней, совершенством во плоти.

– Тогда зачем ее убивать?

– Она боролась против меня! Она возражала. Александрия не понимала, что нам суждено быть вместе. И если ее не смог получить я… то и никто не должен.

– И поэтому ты накачивал ее героином?

– Разнюхал? Неважно. Люди называли ее супермоделью, но в душе она была художником. Александрия любила работать руками и сердцем… Героин помогал ей полностью проявить себя. А я был ее наставником.

– Героин – единственный способ контролировать женщину, до которой тебе было как до луны…

– Заткнись! Ты ничего не знаешь!

– Теперь я знаю, что Джонатан Руссо был законченным сутенером.

– О чем ты говоришь?

– Ты договорился с ним, верно? Пока ты расследовал торговлю коксом, ты до безумия влюбился в Александрию Коул. Ты нашел героин вместе с кокаином и решил заключить с Руссо маленькую сделку. Когда Тодд Джеффрис и его люди из УБН смотрели в другую сторону, ты стащил героин. Это сводило обвинения против Руссо практически к нулю, и он получил минимальный срок. А взамен ты захотел взять тело Александрии и владеть ее душой. Ты хотел награды, и Руссо с готовностью вручил ее тебе за непомерную цену – Александрия стала ценой вашей сделки. Ты придержал часть героина для Александрии и ухитрился продать остальное. Вот откуда ты взял наличные для Сэма Спеллинга, когда он тебя шантажировал. Ты знал, что эту наличку невозможно отследить…

– Заткнись! – выкрикнул Манеру и прицелился О’Брайену в голову.

– Ты знал, что без труда сфабрикуешь обвинение против Чарли Уильямса. Тебе надо было только следить и ждать, а потом нанести удар. Ты знал, что если я не найду связь между тобой и Александрией, тебя никогда не поймают. Поэтому ты и нацелил меня на «Оз» и своего сутенера Джонатана Руссо. Ты считал, что либо я убью его, и он замолчит навсегда, либо он убьет меня, и новое расследование убийства Александрии прекратится. И все это началось в тот момент, когда Сэм Спеллинг собирался выйти на свободу и захотел срубить с тебя еще деньжат. Он связался с тобой. Кристиан, твой план почти сработал. Ты едва не убил его на ступенях суда. Если бы у тебя получилось, твоя темная тайна была бы похоронена вместе со Спеллингом, а Чарли Уильямса казнили бы за твое первое преступление.

Манеру ухмыльнулся.

– Да, О’Брайен, впечатляет. Но вся твоя детективная работа сейчас ни черта не стоит, поскольку я держу тебя на прицеле. Я контролирую ситуацию, а ты беспомощно стоишь и ждешь, пока они готовят Уильямса к иголке. Приятно было познакомиться с тобой, детектив.

О’Брайен взглянул на часы. 5:51. Осталось девять минут.

Губы Манеру растянулись в ухмылке, его лицо блестело от дождя, во взгляде пылала ненависть.

– Время Чарли Уильямса вышло! Как вышло время того тупого охранника и его жены. Жадный Сэм Спеллинг… Перед смертью он пытался о чем-то болтать. А еще священник. Это ты, О’Брайен! Ты заставил меня убить этих людей. Прошло столько лет, и тебе понадобилось вмешаться. Теперь твоя очередь. Ты умрешь быстро и безболезненно.

Манеру прицелился в лоб О’Брайену, и тут по статуе и рядам деревьев пробежал свет фар. Манеру отвел взгляд всего на секунду. Но бывшему копу этого было достаточно. Он схватил руку, держащую пистолет, и саданул о статую. Пистолет выпал. Манеру выхватил из-за пояса нож и ударил. Кончик лезвия распорол О’Брайену плечо. О’Брайен врезал Манеру кулаком в губы, и тот грохнулся на землю, но тут же вскочил и перебросил нож в правую руку.

– Ты и правда решил, что справишься со мной?

Он сделал выпад, нож прошел в дюйме от живота О’Брайена. О’Брайен резко присел, набрал полные горсти грязи и швырнул ее в дикие, безумные глаза Манеру.

– Поешь земли, мерзавец!

О’Брайен захватил кисть Манеру и, удерживая руку с ножом слева, толкнул агента к статуе. Правое предплечье врезалось Манеру в лицо, и тот ударился головой о статую. О’Брайен старался прижать нож к шее Манеру. Руки у мужчин дрожали от напряжения, мышцы вздулись, а лица заливал дождь. О’Брайену удалось направить кончик лезвия на горло Манеру.

– Шон! Не надо! Не убивай его! Пусть этим займется штат! – закричал детектив Дэн Грант.

Грант и двое помощников шерифа с пистолетами и фонарями, направленными Манеру в голову. Грант прижал ствол пистолета ко лбу Манеру и скомандовал:

– Брось нож!

О’Брайен выкрутил Манеру кисть, и нож шлепнулся на землю.

– Держите его на месте! – крикнул О’Брайен сквозь шум дождя.

– Этот парень не уйдет дальше камеры смертников, – отозвался Дэн. – Бобби, защелкни на нем браслеты.

96

О’Брайен взглянул на часы. 5:57. Он набрал Такера Хьюстона.

– Такер, полиция взяла под стражу Манеру. У нас есть нож, которым он убил Коул. Он признался, что убил ее и всех остальных. И только что пытался убить меня.

– Я держу линию с офисом губернатора. Оставайся на связи. Переключаюсь. Сейчас вернусь.

* * *

В 5:59 черный телефон в камере смерти тюрьмы штата Флорида зазвонил. Начальник тюрьмы снял трубку:

– Начальник Стоун.

– Это губернатор Оуэнс. Каков статус заключенного?

– Сэр, мы готовы начинать.

– Не нужно. Я даю распоряжение об отсрочке казни. Через пару минут вы получите его по факсу.

– Слушаюсь, сэр.

– И, начальник Стоун, пожалуйста, передайте мистеру Уильямсу наши извинения за то, что ему пришлось пережить.

– Слушаюсь, сэр.

Начальник тюрьмы повернулся к Уильямсу:

– Мистер Уильямс, сейчас вас выведут из камеры смертников. Штат Флорида будет пересматривать ваше дело, сэр. Губернатор Оуэнс передает вам свои извинения.

Чарли Уильямс плакал. Он смотрел на свое отражение в зеркальном окне. И узнавал человека, которым был всегда.

Невиновного.

* * *

– Шон, – сказал Такер, – казнь остановили. Я пересказал все губернатору Оуэнсу. Чарли Уильямс жив. Мы вытащим его.

– Такер, спасибо.

– Шон, в этом деле герой – ты. Я рад, парень, что ты дал мне возможность сыграть для тебя роль человека за занавеской, который дергает за ниточки и заставляет деятелей прислушиваться. Поговорим позже.

О’Брайен повернулся к Дэну и помощникам.

– Казнь остановлена. Скоро Чарли выйдет на свободу.

– Заприте это животное, – добавил он, обращаясь к помощникам шерифа.

Они кивнули и повели Манеру со скованными сзади руками к полицейской машине, стоящей за машиной Дэна.

– Шон, тебе нужно в больницу, – сказал Грант. – У тебя из плеча течет кровь.

– Я справлюсь. Дэн, спасибо тебе за все. Мой джип стоит рядышком, за деревьями, и я уж как-нибудь сяду за руль. Вот нож, которым Манеру убил Александрию. Отправь его в лабораторию.

Дэн кивнул, взял контейнер и пошел к своей машине.

О’Брайен с минуту стоял перед статуей. Дождь утих, и мимо луны, как перекати-поле, мчались темные тучи. Близился рассвет. Луна была полной. Она висела в небе над рукой ангела, над его указательным пальцем.

О’Брайен вымотался и ослаб от потери крови. Он смотрел на статую и луну и пытался сморгнуть видение. Перед мысленным взором мелькали картина, обрывки сна, ангел, святой Иоанн и Дева Мария. Он сжал кровоточащее плечо, покачал головой и постарался сосредоточиться на статуе и луне, но через несколько секунд луну словно шелковым платком затянули белые облака.

Это было прекрасно, сказал себе О’Брайен. Завтрашней ночью луна вернется.

И Чарли Уильямс ее увидит.

97

Чарли Уильямс вышел на свободу. Он собирался вернуться в Северную Каролину. И попытаться компенсировать одиннадцать лет своей жизни, которые никогда не возвратить. Он всегда будет опасаться копов, толпы, системы, всегда будет смотреть, что у него за спиной. О’Брайен приехал к тому времени, когда Уильямс выходил из тюрьмы. Он встретил Уильямса на оживленной парковке, когда журналисты уже взяли у него интервью и готовили свои материалы.

– Рад видеть тебя, Чарли, – сказал О’Брайен.

– Я тоже рад вас видеть. Я благодарен за то, что вы для меня сделали.

О’Брайен кивнул.

– Прости, что ушло так много времени.

– Главное, О’Брайен, что я жив. И еду домой в Северную Каролину.

– Как ты собираешься туда добраться?

– Наверное, сяду на автобус.

– А как насчет того, чтобы прокатиться в кабриолете?

– В смысле? В кабриолете?

– Ага, – ответил О’Брайен и указал на стоящий у забора «Ти-Берд». – Чарли, это твоя машина.

– Да ты смеешься!

– Нет.

О’Брайен бросил Уильямсу ключи.

– Заправлена под завязку. Береги ее. Когда-нибудь она станет классикой.

– Да как же это так?

– Купил у старого приятеля. Думал, кабриолет мне понравится, но я все-таки из тех парней, которые по части джипов.

– Ты классный мужик, О’Брайен, – улыбнулся Уильямс. – Хороший человек.

Он подошел к машине, сел в нее и включил зажигание.

О’Брайен стоял на парковке и смотрел, как Уильямс уезжает из тюрьмы, ветер теребит его волосы, а из радио несется кантри. Не прошло и минуты, как «Ти-Берд» превратился в точку на горизонте.

* * *

Сенатор штата внес предложение компенсировать Чарли Уильямсу одиннадцать лет в тюрьме и четыре минуты на каталке в камере смерти, выплатив ему два миллиона долларов.

Прошел месяц. Плечо О’Брайена заживало хорошо. Мышцы и сухожилия практически восстановились. Швы уже сняли. Он потихоньку стал возобновлять силовые упражнения, ел рыбу и много салата. Ежедневно бегал от своего старого дома по индейской тропе вдоль реки.

О’Брайен сидел в конце причала. Макс свернулась калачиком у его ног и посапывала под лучами вечернего солнца. Он следил за детенышем аллигатора, который полз по бревну, ловя желтыми глазами уходящее тепло дня. О’Брайен размышлял над событиями последних недель и о том, что его ждет. Государственный прокурор округа Вэлуш возбудил дело против Кристиана Манеру за убийство Сэма Спеллинга, Лайла и Аниты Джонсон и отца Каллахана. В Майами окружной прокурор Стэнли Розен провел пресс-конференцию и заявил, что Манеру будет перевезен в округ Дейд и предстанет перед судом за убийство Александрии Коул.

Криминалисты нашли в пластиковом пакете ее кровь, а заодно – дюймовый волос, соответствующий ДНК Манеру. Та же ДНК была обнаружена на шерстинке, застрявшей в кольце Аниты Джонсон. Розен выдвинул против Руссо обвинение в пособничестве убийце, напомнив СМИ, что по делу об убийстве при отягчающих обстоятельствах срока давности не существует.

Отца Каллахана и Сэма Спеллинга похоронили рядом друг с другом. О’Брайен навестил могилы, как только ему зашили плечо. Он положил на могилы цветы и вознес безмолвную молитву. Потом О’Брайен отправил Барби Бекман подарочный сертификат на два обеда в «Каменном крабе Джо». Ее зачислили в колледж. Обучение было оплачено. О’Брайену предстояло стать главным свидетелем на двух отдельных процессах – по делам Кристиана Манеру и Джонатана Руссо. А пока ему нужен был источник дохода. Может, и вправду пора учиться у Ника организации рыболовного туризма.

Послышался звук захлопнувшейся дверцы автомобиля.

Макс вскинула голову, посмотрела в сторону дома и увидела, как из-за угла появилась женщина с корзинкой для пикника. Она приближалась к причалу. На Лорин Майлз были шорты и белая блузка, длинные каштановые волосы распущены.

– Ты точно вовремя, – улыбнулся О’Брайен. – Легко нас нашла?

Лорин поставила корзинку на деревянную скамью, погладила Макс и ответила:

– Ты дал отличные ориентиры.

– Ты принесла еду, а значит – навсегда завоевала сердце Макс.

– Она очаровательна. Макс, привет.

Лорин стояла и смотрела на реку. Пара ибисов гордо вышагивала по воде, их оперение отражалось в речной глади.

– Здесь прекрасно. Неудивительно, что ты уехал из Майами. Так, значит, вот как выглядит река Сент-Джонс. Она удивительно… мирная. Понимаю, почему ты ее любишь.

– Она завладевает тобой, просачивается в поры, вливается в кровь и меняет тебя.

– Как-нибудь расскажешь, откуда взялось ее название. Но не сейчас. Долой работу – время пикника на прекрасной реке, и, насколько я помню, ты обещал мне прогулку на лодке.

– Моя лодка, «Юпитер», стоит в «Понс Марина». На поиски подходящего места для рыбалки может уйти несколько дней. Большинство таких мест – на Атлантическом побережье, выше и ниже устья реки.

– У меня есть целая неделя, – улыбнулась Лорин.

– О’кей, тогда сегодня я покажу тебе закат на реке, потом мы поедем на пристань, закупим продукты, выберем хорошее вино и исчезнем в океане, по крайней мере, на время.

– Отличный план.

– Правда, есть один нюанс.

– И какой же?

– Я возьму с собой еще одну барышню.

– Прошу прощения?

– Она весит примерно девять фунтов.

Лорин улыбнулась, в карих глазах блеснули золотистые лучи заходящего солнца, волосы тронул речной ветерок.

– Другая барышня – это Макс?

– Она самая. Она мой первый помощник. Пусть Макс и не лабрадор, но она отлично выглядит, балансируя на бушприте, с развевающимися на ветру ушами, будто это крылья маленького ангела.

notes

Примечания

1

Кокпит – часть судна, откуда осуществляется рулевое управление.

2

«Берма-Шейв» – известная с середины 1920-х годов марка американского крема для бритья.

3

Бушель – англосаксонская единица объема сыпучих тел или мелкоштучных товаров, в основном селькохозяйственных продуктов, примерно равная 36,4 л метрической системы, а также иногда – специальная емкость для транспортировки сельскохозяйственных продуктов.

4

«Эта прекрасная жизнь» (англ. It’s a Wonderful Life) – фильм режиссера Фрэнка Капры (1946). Главный герой собирается совершить самоубийство в канун Рождества, но благодаря своему ангелу-хранителю видит, как он за свою жизнь помог разным людям. Этот классический фильм ежегодно перед Рождеством показывают по большинству телеканалов США.

5

На английском эти два слова – lived и devil.

6

Узо – греческая анисовая настойка.

7

«Мусорщик идет на охоту» (англ. Scavenger hunt) – игра, участники которой должны за определенное время найти и собрать конкретные предметы.

8

УБН (англ. DEA) – управление по борьбе с распространением наркотиков.

9

Куантико – город под Вашингтоном, где расположена база ФБР.

10

В книге «Волшебник страны Оз» Л.Ф. Баума герои разгадали личность волшебника, обнаружив его за ширмой.

11

То есть 90 с небольшим кг при росте под 173 см.

12

О. Джей (Ориентал Джеймс) Симпсон (р. 1947) – известный американский футболист, телеведущий и киноактер, оправданный в 1995 году в ходе процесса, где он обвинялся в двойном убийстве, чему была представлена масса доказательств. В 2007 г. Симпсон совершил ограбление в Лас-Вегасе и был осужден.

13

Имеются в виду зрительные иллюзии в виде человеческого лица или тела, которые возникают на диске полной луны.

14

«Майами Хит» (англ. Miami Heat) – команда Национальной баскетбольной ассоциации.

15

Фраза из «Вошебника из страны Оз», ставшая расхожей; обычно употребляется в негативном контексте и призвана обозначить, что дела пошли куда хуже.

16

Тапас – в испанской кухне широкий спектр закусок к алкогольным напиткам.

17

Права Миранды, или правило Миранды – названная по фамилии преступника-рецидивиста норма в США, регламентирующая задержание гражданина силами правопорядка: ему должны быть зачитаны права, причем при условии полной гарантии, что он способен воспринять и осознать сказанное.

18

Полицейский код, используемый в том числе для обозначения самоубийства.

19

Национальная ассоциация специалистов по расследованиям.

20

В английском языке для «сент» (англ. saint), «святой», в названиях зачастую используется сокращенная форма St.

21

После выхода в прокат фильма «Грязный Гарри» (1971 г., реж. Дон Сигел, в главной роли Клинт Иствуд) это прозвище героя стало нарицательным именем для полицейских, действующих на грани допустимого.

22

«Дельфины Майами» (англ. Miami Dolphins) – команда Американской конференции Национальной футбольной лиги.

23

Награда, присуждаемая наиболее выдающемуся футболисту из команд колледжей в США.

24

Имеется в виду Верховный суд штата Флорида.

25

По-английски – «Дьявол-христианин».

26

«Тапперуэр» (англ. Tupperware) – известная марка пластиковой посуды.

27

«Торазин» (торговая марка хлорпромазина в США) – препарат, использующийся при лечении психических заболеваний.