Annotation

На первый взгляд, вернувшись с фронтов Первой мировой к семье в Харбин, полковник русской армии Александр фон Адельберг ведет жизнь мирного обывателя. Сменив военный мундир на штатский костюм, ходит на службу в управление Китайской Восточной железной дороги, посещает с супругой званые обеды и балы, принимает гостей, выезжает на дачу. Его сын Сашик взрослеет в атмосфере любви, доверия и, казалось бы, не имеет секретов от родителей. Однако мир и благополучие города держится на хрупком равновесии. Слишком много разнонаправленных военных и политических интересов сошлись на территории Маньчжурии.

Евгений Анташкевич

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Евгений Анташкевич
Харбин. Книга 2. Нашествие

© Анташкевич Е.М., 2014

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

* * *

Степан Фёдорович ещё листал дело «Патрон», когда неожиданно услышал шаги в коридоре; он посмотрел на часы – было семь часов тридцать шесть минут.

«Уборщица, – подумал он и поднял голову. – Через полтора часа пойдут сотрудники, и спокойно почитать уже не получится. Буду им мешать!»

Он перевернул ещё несколько страниц и увидел документ, напечатанный на тонкой папиросной бумаге слабыми, уже почти выцветшими буквами:

«Вх. № 1612 копия с копии

От 28.У-29 г.

Телеграмма

Срочно Москва Карахану

Владивостока

Шифры и переписка уничтожены никто из сотрудников не арестован

Подробное письмо отправляется нарочным Мельников.

Копии: Тт. Сталину, Рыкову, Ворошилову, Ягоде, Трилиссеру, чл. Коллегии НКИД, т. Козловскому.

Верно: Общ. Политархив НКИД».

«Да! – подумал Соловьёв. – Значит, тогда, в мае двадцать девятого, белокитайцам действительно ничего не удалось найти».

За телеграммой была подшита «Сводка наружного наблюдения», но её было интересно читать только тем, кто её заказывал, – им были важны детали, и он стал искать «Меморандум».

«Меморандум» оказался сразу за «Сводкой» и был очень коротким, в нём было написано, что «объект Патрон 22 мая 1929 года вместе с семьёй отбыл из Харбина в Маоэршань на отдых и в районе советского генерального консульства на Гиринской улице зафиксирован не был».

Степан Фёдорович взял со стола календарный листок, заложил им то место, где был подшит «Меморандум», и ещё раз посмотрел на часы.

«Сегодня пятница, – подумал он. – Про Патрона хотелось бы дочитать без помех… Вечером собрание и банкет; начальник управления там обязательно будет, попрошу-ка я его, чтобы разрешил мне прийти завтра, в субботу, пусть Мальцев выпишет пропуск».

Он с сожалением закрыл дело, отодвинул его в сторону и взял вторую папку, тоненькую, с надписью:

УНКВД СССР по Хабаровскому краю.

Спецотряд № 16.

Контрольно-наблюдательное дело

«Императорская японская военная миссия»

г. Харбин. Маньчжурия.

Сотрудники.

Капитан Коити Кэндзи.

Том № 38.

1946 г.

«Коити Кэндзи! Хм! Это сколько же они перелопатили архивов, чтобы найти мне именно это! Молодцы!» – подумал Степан Фёдорович и развязал тесёмки.

Внутри папки, к его удивлению, не оказалось ни привычной «Описи документов», ни «Постановления о заведении», была только сделана запись на чистом листе о том, что «к данному делу приобщены личные письма (дневники) бывшего сотрудника харбинской Императорской японской военной миссии (ЯВМ) капитана Квантунской армии Коити Кэндзи».

Он перевернул её, за ней оказались подшитые суровой ниткой большие канцелярские конверты из плотной обёрточной бумаги; на конвертах не было никаких надписей и пояснений. Степан Фёдорович осторожно, чтобы не порвать ветхую, уже ломкую бумагу, открыл первый конверт и вынул из него страничку в косую линейку из обычной школьной тетрадки. Она была сильно помята, с чернильными потёками, и на ней было написано по-русски:

«Здравствуйте, уважаемая Софья Андреевна!

Пишу Вам из Хабаровска. Мы здесь живём хорошо. Нас хорошо кормят и не заставляют много работать. Сейчас ещё желтая тёплая осень. Мы изучаем много политической литературы обо всём в мире, и в первую очередь о Великом Советском Союзе. Я не считаю себя в плену, потому что Великий Вождь Товарищ Сталин не держит нас в плену, а учит хорошо работать и правильно понимать миролюбивую политику Первой страны социализма – Советского Союза. Сейчас я знаю, что мы – японские милитаристы – очень виноваты перед Великим Советским Народом, и мы должны исправиться и помочь строить социализм!

Всегда Ваш, Коити Кэндзи».

На этом письмо заканчивалось, и ниже шла сноска: «Данное письмо получено от агента Оки. К делу приобщить» – и подпись: «Ст. оперуполномоченный УМГБ при СМ СССР по Хабаровскому краю капитан Челноков А.С.».

Степан Фёдорович прочитал и задумался.

«Странно! Ни тебе конверта, ни адреса! Какой же Софье Андреевне мог писать капитан Коити? Зазнобу нашёл в Хабаровске? Вряд ли! Содержание в спецлагере было довольно строгое. Хотя бог его знает, стройка… поварихи! Да мало ли, давай дальше!»

Он открыл следующий конверт, в нём оказался лист, на нём было написано «Соня» вместо «Софья», по-русски и без отчества, а дальше шёл текст иероглифами.

«Черт! Опять эти «ерошки»!» – ругнулся про себя Степан Фёдорович, залез рукой в конверт и вытащил аккуратно сложенный лист машинописной бумаги, развернул его и прочитал:

Письмо № 2

(перевод с японского)

«Здравствуй, Соня!..»

«Ну вот! Есть перевод, уже легче, – подумал он. – Штабная культура! Итак!»

«Здравствуй, Соня!

Почему-то мне кажется, что ты меня могла уже забыть. Но надеюсь, что нет. Я живой. Много работаем на стройке, на свежем воздухе, поэтому сил много. Хотя зачем я это всё пишу? Ты никогда этого не прочитаешь, просто разговариваю с тобой, потому что все наши могут говорить только про любовь к твоей родине. Это не первое письмо, но все предыдущие я уничтожил. Я не хочу, чтобы кто-то читал мои мысли к тебе.

Как Верочка? Ходит ли она ещё в гимназию?

Хотя какая гимназия, она сейчас, наверное, уже невеста!

Интересно, что бы ты мне сейчас ответила, если бы его получила?

Твой Ко».

Степан Фёдорович дочитал последние слова и привычным движением подтолкнул пальцем сползавшие очки в тяжёлой чёрной пластмассовой оправе.

«Ну да! Ну да! Письмо как письмо… – подумал он. – Гимназия? Конечно, гимназия! Вера, Соня! Не о поварихе речь… давай дальше!»

Третий конверт тоже оказался с переводом.

Письмо № 3

(перевод с японского)

«Здравствуй, Сонечка!

Пишу тебе нечасто. Сейчас было бы уместно перед тобой извиниться, что я ещё не «совсем сумасшедший». Помнишь, как меня дразнила твоя сестра, когда они с Сашиком надо мной издевались!

Кстати, никогда не понимал, что такое «Сашик»! Знаю, что есть русское имя Александр, что можно сказать – Саша или, как вы говорите и как нас учили в университете в Токио, – Саня, Санька, а тут – «Сашик»! Мне одна его фамилия чего стоила – Адельберг, да ещё и фон. Помнишь, как я сократил его фамилию и обращался к его папе – Адэ-сан!..»

Соловьёв на секунду оторвался от письма: «Ну-ка, ну-ка!»

«…Мне за такое обращение к русским всегда здорово попадало от А-сан, хотя он и сам так называл его отца».

«А-сан»? Что за «А-сан»? – Степан Фёдорович задумался. – Понял! Это – Асакуса! Полковник Асакуса!»

«…Часто вспоминаю стишок, написанный твоей сестричкой. Верочка тогда на меня ещё сильно обиделась, помнишь, на набережной, когда я сказал, что он совсем детский и не везде правильно рифмованный…»

Степан Фёдорович прочитал название стихотворения и первую строчку:

Последняя слеза!
На молодой берёзке…

«Березки», «слёзки», – подумал он, стихотворение было длинное, он перевернул лист; на следующем оно заканчивалось:

…Безжалостно терзая
Ни в чём невинного птенца.

«Я воспроизвожу по памяти, может быть, с ошибками, пусть меня Вера простит.

Глупый я был тогда. А с другой стороны – это было так неожиданно. Совсем девочка, а пишет такие серьёзные и грустные стихи. Я был не готов к такому обороту. Она нас с Сашиком ещё обозвала «сумасшедшими извращенцами». От Сашика отлипло, а ко мне прилипло! Откуда она и слова такие знала? Хотя вы, русские, все немного сумасшедшие и извращенцы!

Всё, писать больше не могу. Сейчас придёт охрана».

Слова японского капитана о русских немного задели Степана Фёдоровича. «Почему это мы все сумасшедшие, – подумал он, – да ещё и извращенцы? А кто кого?»

Следующий конверт был толстый.

Письмо № 4

(перевод с японского)

«Здравствуй, моя хорошая!

Лежу в больничке. И сразу вспомнил…»

Соловьёв оторвался от чтения. «Теперь понятно, – подумал он. – Первое письмо, про Сталина, он выкинул, потому что понял – отправить его, тем более в Харбин, Соне, один хрен не удастся, мэй ёу фанцзы, и писал с учётом цензуры, то есть перлюстрации! Это ясно! А агентура, из своих же – агент Оки, уследила и передала кому следует. Ему, видимо, намекнули, он это понял и дальше писал для себя. Так сказать, – «дневники души», «в стол». Читаем!».

«…ты же не знала, что я офицер японской армии, ты многого не знала.

До сих пор тебе спасибо! Сейчас всё это вспоминается как-то странно, как писал наш поэт Гомэй:

Вон бабочки снуют
Туда-сюда – всё ищут
Ушедшую весну…»

Степан Фёдорович достал следующий лист:

«А я сейчас опять же, как у древнего поэта Басе:

Странник! – Это слово
Станет именем моим.
Долгий дождь осенний!»

На этом письмо № 4 заканчивалось.

«Интересный капитан! И грустный! Как он написал здесь… – Степан Фёдорович поискал глазами: «Странник! – Это слово станет именем моим!..» Действительно странник! А в общем, все мы – странники! Ко – Коити – Коити Кэндзи, объект оперативной разработки, псевдоним Молодой. Кстати, это письмо он не подписал. Может, помешали?»

Он открыл следующий конверт, тоже пухлый: «В карцере, что ли, сидел? Много времени было?»

Письмо № 5

(перевод с японского)

«Здравствуй, Сонечка!

Меня, как, наверное, самого неопасного, как они думают, перевели со стройки в канцелярию, на перевод документов к судебному процессу над японскими военными преступниками.

Сколько мы с тобой общались, а я так ни разу и не рассказал тебе ничего из моего детства. А оно было. Я сын и внук самурая. До универси…»

Дальше было неразборчиво, Степан Фёдорович повертел лист, попытался посмотреть его на просвет, но перевод читался только местами, в начале, в конце и отрывочно в середине. Он достал из конверта другие листы – ветхие, ломающиеся на сгибах, напечатанные через слабую синюю копирку – и попытался вчитаться. «До универси…» – разбирал он, – надо думать, «университета», а дальше наши следователи зачитали всё до дыр, видимо, здесь он правдиво описал что-то вроде своей биографии, что им и было интересно. Зачем же ему врать, если он пишет Соне, а по сути самому себе!»

Соловьёв перебрал листы и понял, что прочитать не получится, сложил и уложил их в конверт. Он не заметил, что его старческие нечувствительные пальцы не нащупали еще одного сложенного листа в этом большом конверте.

Письма что-то подняли в его душе, что-то всколыхнули, и снова начало «трепыхаться» сердце. Он почувствовал, что ему надо отвлечься, встал из-за стола, подошёл к окну и подумал, что сегодня вечером будет встреча с ветеранами и наверняка будет интересно и торжественно, но ему почему-то стало грустно. Будут много говорить, много вспоминать, но он уже никого здесь не знает. И нельзя не пойти, раз уж прилетел в такую даль, и грело согласие начальника управления, разрешившего полистать старые дела…

Ради этого и приехал.

Он ухмыльнулся. «А оперок-то, Евгений Мальцев!.. Сколько времени он просидел в архиве… ради меня! – подумал Степан Фёдорович. – Только ради меня? А капитан Коити, а Сашик – агент Енисей – Александр Александрович фон Адельберг-младший! Соня, Вера, полковник Асакуса?.. Генерал! Нет, не только ради меня…»

Он вернулся к столу, достал очередное письмо, оно было написано уже не на случайных листках, невесть откуда вырванных, а на настоящей, хотя и пожелтевшей машинописной бумаге.

«Да! Наверное, его действительно перевели в канцелярию. Там свободы было больше, было на чем писать и куда прятать… хотя не спрятал. Нашли!»

Содержимое конверта удивило – иероглифический текст на прежние был не похож; несколько листов были исписаны в одну колонку, разбитую, как стихи, на строфы по пять или три, а то и по две строки. Он ещё порылся в конверте и вынул три листа перевода с поправками и перечеркиваниями переводчика, без обращения к кому-либо:

Лишь там, где опадает вишни цвет…

Это были стихи, их было много, Соловьёв не стал их читать, только обратил внимание на строчку:

«Сонечка, хорошая моя, отчего-то мне сегодня очень грустно…»

«Что-то произошло с капитаном, сыном самурая и внуком самурая?» – подумал Степан Фёдорович и дальше читал отрывочно:

«Какая грусть в безжизненном песке!
Шуршит, шуршит.
И всё течёт сквозь пальцы, когда сожмёшь в руке…

…Я помню, как после концерта Вертинского мы вышли из зала. Настроение у всех было как в его песенках. И тогда я прочитал тебе танка, вот эту: «Я красотой цветов…»

От этой строки что-то исходило, и появилась строка следующего стихотворения, и он дочитал до конца:

О смерти думаю всегда как о лекарстве,
Которое от мук освободит…
Ведь сердце так болит!..

Я ко всему готов, Соня».

Часть первая

Глава 1

Коити оглядел рабочий стол – на краю лежала стопка газет, и он тихо выругался.

– Коматта-нэ! Опять чуть не забыл! – Он посмотрел на календарь. – Уже 5-е, а я ещё ничего не прочитал.

Каждое утро дежурный по миссии раскладывал на столах сотрудников свежую харбинскую прессу. Коити приходил в миссию не каждый день, а только тогда, когда его туда вызывали или у него у самого возникала необходимость поработать с секретными документами, поэтому прочитать местные харбинские газеты он успевал не всегда. Но сегодня его вызвал заместитель начальника миссии, и Коити знал, что тот может поинтересоваться, насколько он осведомлен о том, что пишут в русских газетах.

Это были несколько номеров первых январских дней только что наступившего нового, 1938 года. Верхняя газета была уже сложена так, что главное в номере было готово к прочтению, и он пробежал глазами заголовок большой статьи:

«В 1938 году к новым рубежам».

«Кто автор? – подумал он. – Автор не указан, значит, передовая. И что тут?»

В кабинете было уже темно, и он пододвинул настольную лампу.

«Всякий раз, переступая порог нового года, человечество оглядывается назад и в опыте прошлого пытается…»

«Как скучно! – подумал он. – Так может начинаться любая передовая в любой газете!»

«…Эти поиски редко бывают успешны, но такова неистребимая потребность человеческой души через определённые отрезки времени подводить итоги своей деятельности… Завтра – это вчера, просочившееся в сегодня…»

«Ксо! – глядя на неровно бегущие чёрные строчки на желтоватой газетной бумаге, чертыхнулся Коити и подумал о том, как бы их прочитать, так чтобы и вовсе не читать. – Почему я о русских журналистах и вообще о пишущих людях этой нации всегда думал лучше?»

«…всякий, кто живёт сознательной жизнью, не может довольствоваться констатацией фактов и вправе желать знать, что его ждёт в будущем. Ушедший в небытие 1937 год оставил своему преемнику 1938-му тяжёлое и запутанное наследство…»

«Тяжёлое и запутанное наследство» тридцать восьмому! – повторил Коити. – Интересно, а какое он мог ещё оставить?»

«…Международная обстановка за этот год усложнилась до крайности… внутри ряда стран обострились социальные кризисы, грозящие нарушить гражданский мир…»

«Нарушить гражданский мир»! – подумал он. – А где они его нашли, этот «гражданский мир»? Половина земного шара готовится воевать, вторая половина готовится защищаться!»

В этот момент настольная лампа стала мигать и несколько раз была готова погаснуть совсем. Коити ударил кулаком по столу:

– Коматта-на! Лампочка перегорает или опять перебои на электростанции?

«…Год тому назад можно было убаюкивать себя надеждами на общее оздоровление мирового хозяйства, за которым обычно следует политическое умиротворение. Сейчас нет и этого утешения. За последние полгода в некоторых государствах экономический подъём сменился депрессией…»

«Нет, это читать невозможно!» – Он побежал глазами по строчкам, выхватывая лишь отдельные слова и куски предложений: «…промышленные темпы замедлились… идет затоваривание рынка… растет армия безработных… рискованные опыты Рузвельта… полная неуверенность в завтрашнем дне и невозможность… завоевания Версаля…»

– О! – Он увидел, и его заинтересовало упоминание Версаля: «Это надо внимательно, про это полковник может спросить». И он вчитался: «…завоевания Версаля!., пошли на блок с большевиками…» Ага, вот: «…Вхождение Москвы в Женеву санкционировало… союз государств, которые ведут теперь лицемерную войну за «мир и свободу», вкладывая каждое своё содержание в эти слова. При помощи Москвы и в надежде на неё Англия, Франция и Америка пытались сохранить незыблемыми основы Версальского мира, разделившего весь мир на побеждённых и победителей, бедных и богатых. Безумно было бы мечтать, что такое положение вещей продлится многие годы. В противовес красной агрессии Москвы и сытому эгоизму держав-победительниц рано или поздно должен был создаться блок государств, которые не могли примириться ни с идеологией московских бунтарей, ни с нежеланием богатых расстаться с частью своих приобретений. В истёкшем году блок таких государств уже оформился. Ниппон, Германия и Италия образовали тот «треугольник», на который с ненавистью смотрят в Москве и с нескрываемой тревогой – в Париже, Лондоне и НьюЙорке. Чем дальше, тем шире…»

«И правда, «чем дальше, тем шире». – Он вздохнул и усмехнулся журналистскому штампу, положил газету, и его заинтересовала собственная только что возникшая мысль: «Интересное это оружие – журналистика. Важно только то, в чьих руках оно оказалось, – эта винтовка или пистолет, а может быть, граната! – Он посмотрел название газеты – «Заря»! – Автор наверняка сам или его отец воевал за Антанту, за этот самый Версальский мир! Как всё быстро меняется!» – подумал он и снова побежал по строчкам: «…Оглядываясь на пройденный за этот год путь, проживающая на территории Маньчжоу-Го русская эмиграция с чувством удовлетворённой гордости может сказать, что многое в этом направлении ею уже сделано. Процесс консолидации зарубежных дальневосточных сил проходит чрезвычайно интенсивно и плодотворно…»

Коити посмотрел в конец статьи и прочитал завершающие строки: «…Что делать! Не ошибается, в конце концов, тот, кто ничего не делает. Но, спотыкаясь и падая, сбиваясь с дороги, зачастую идя неверными путями, русская дальневосточная эмиграция все же направляется к этой заветной цели, имя которой – Великая Россия».

– Оясуминасай! Молодцы! Доехали, наконец, и до «Великой России»! Ладно, перед полковником уже стыдно не будет! – Коити поискал глазами по странице. – Что дальше? Ага, Андрей Перелыгин! Новогодние стихи:

Новый год с двенадцатым ударом,
Сблизив стрелки, наступает он…
…………………………………
Верить новогодним оболыценьям…

«А лучше не верить! – подумал Коити и увидел следующую строчку. – Вот! Это интересно!»

…Эта ночь взаправду хороша!
Дорогая, погляди мне в очи,
Погляди, прижмись ко мне плечом!..
Жизнь промчится выстрела короче,
И под старость – все мы ни при чём!

– До старости ещё дожить надо, – сказал Коити вслух; он сидел и смотрел, что можно было бы ещё прочитать. – Сатовский-Ржевский! Его пожелания всем ближним на 1938 год!

«Земля закончила ещё один апоплексический оборот вокруг…»

– Какой-какой? «Апоплексический»? – повторил он то, что только что прочитал, и поднёс газету ближе к свету. – «Эллиптический»! Нет! – Он кинул газету на стол. – Я так больше не могу!..

Не успел он договорить, как зазвонил телефон, и он взялся за трубку:

– Моси-моси!

– Господин лейтенант, вас ждут! – В трубке была русская речь.

– Алло! Да, извините, сейчас буду!

Через минуту лейтенант Коити Кэндзи осторожно постучал в высокую коричневую деревянную дверь заместителя начальника миссии.

– Входите!

Кэндзи открыл дверь и перешагнул порог.

– Присаживайтесь! – произнёс сидевший за письменным столом полковник.

Кэндзи прошёл на середину кабинета, поклонился висевшим на стене портретам Микадо и императора Маньчжоу-Го и сел в кожаное кресло, стоявшее напротив стола полковника Асакусы.

Асакуса перебирал лежавшие на столе документы.

Кэндзи уже знал его привычку не сразу начинать разговор и воспользовался паузой. Он с удовольствием, как это было уже не в первый раз, обвёл взглядом кабинет и стоявшую в нём мебель. Её было много, она была русская, большая, тяжёлая, громоздкая, но, что его всегда удивляло, удобная. Кроме письменного стола с ярким прямоугольником зелёного сукна, стоявшего у окна в дальнем правом углу, в кабинете вдоль всей левой стены были высокие, до потолка, книжные стеллажи. Между ними висела большая карта Маньчжурии, чаще всего задёрнутая шёлковой занавеской. В дальнем углу у другого окна стоял всегда накрытый европейским чайным сервизом низкий столик и рядом с ним два кресла.

Над головой Асакусы висели портреты императора Японии, императора Маньчжурии и государственный флаг Маньчжурской империи. Половина стены за спиной хозяина была закрыта длинной японской, крашенной чёрным лаком шести створчатой ширмой с перламутровой инкрустацией.

Не отрывая взгляда от бумаг, Асакуса спросил:

– Как продвигаются дела с Сорокиным?

– Никак, господин полковник!

– Почему? – Асакуса поднял глаза.

– Я получил дело на него две недели назад, ещё до Нового года, и планировал встречу в конце этой недели до их Рождества. Но вот уже неделю он шатается, прошу прощения, по притонам в Фуцзядяне, пьёт и кричит, что «мы победим Советы и принесём в Россию победу на японских штыках!». Думаю, до крещенских праздников он не остановится. Трезвый, когда с ним можно разговаривать, бывает крайне редко.

– Значит, вы с ним пока не познакомились?

– Нет, господин полковник, я подумал, что в такой ситуации трудно даже предположить, что может из этого получиться, и решил подождать, пока он придёт в себя, планировал…

– Понятно, после их Крещения, – задумчиво сказал Асакуса. – Может, оно и к лучшему, что не познакомились!.. А пить они не умеют!

Кэндзи удивлённо посмотрел на своего начальника, он везде слышал как раз обратное. Асакуса перехватил его взгляд:

– А вам, видимо, говорили, что пить русские умеют? – Он покрутил пальцами бамбуковую кисточку для письма и уложил её поверх тушечницы. – Пить можно, когда хорошо или чтобы было хорошо. А они пьют, когда плохо, – а это плохо. Хотя, с другой стороны, им больше ничего не остаётся. На чужбине хорошо жить и пить, когда твоя родина, как у нас с вами, – с тобой, а не против тебя.

Асакуса встал из кресла и, опираясь на катану, начал выходить из-за стола.

«Вот это катана!» – в который раз восхищённо подумал Кэндзи и тоже встал, но полковник молча махнул рукой, усаживая его на место.

О полковнике Асакусе говорили разное, особенно русские сотрудники миссии. Кэндзи знал, что он начинал поручиком японских оккупационных войск в начале двадцатых на Дальнем Востоке, где-то под Читой или под Владивостоком. Он удивлял Кэндзи: чаще всего он был молчалив и холоден, а иной раз, по непонятным причинам, вдруг становился мягким и казался доверчивым. Это никак не сочеталось с его внешностью, биографией и древней катаной, которой было не менее лет ста пятидесяти и которая служила, наверное, ещё деду полковника, а может быть, и прадеду.

– Ладно, на Сорокина мы больше не будем тратить времени, сдайте материалы в секретную канцелярию, мы передадим его Номуре. Пусть поработает на жандармерию. У меня для вас, господин лейтенант, – Кэндзи снова встал, но Асакуса опять усадил его на место, – есть другой объект.

Кэндзи, стараясь этого не показывать, вздохнул с облегчением, ему очень не хотелось встречаться с Сорокиным и пить с ним водку «в связи с оперативной необходимостью». Почему-то это напоминало ему детство, когда крестьяне на праздники напивались сакэ.

– Тем более если Сорокин, – продолжил полковник, – и дальше будет так пить, то скоро даст дуба. – Последние слова Асакуса произнес по-русски. – Вы знаете, молодой человек, что такое «дать дуба»?

Кэндзи не знал, что такое «дать дуба», хотя что-то помнил из университетского курса, он не очень вдумывался в смысл этого выражения, его только удивляло – какую роль тут играет дуб.

– Так вот, господин лейтенант! «Дать дуба» обозначает – умереть. В раннем Средневековье, во времена Киевской Руси, славяне хоронили, хотя на самом деле они своих умерших сжигали или подвешивали на деревьях в гробах, сделанных из целого куска дубового ствола, поэтому – «дать дуба». А сейчас у них это называется «сыграть в ящик».

Кэндзи принял слова Асакусы как замечание по поводу его русского языка и сидел притихший.

– Не млейте, молодой человек, вы же не гимназистка, – усмехнулся Асакуса и продолжал по-русски. – Вы ещё многого не знаете. Да вам и не срок!

У Асакусы было безукоризненное русское произношение, он даже спокойно выговаривал русскую букву «л». Кэндзи тоже был доволен своим произношением, но он не знал столько слов, выражений и поговорок, сколько знал полковник.

– Так вот, господин Коити. – При этих словах Кэндзи встал и поклонился. – Я давно к вам присматриваюсь – все эти пять с половиной месяцев, когда вы только приехали в Харбин. Должен сказать, что пока вы производите хорошее впечатление.

Кэндзи ещё раз встал и снова поклонился полковнику.

– Сорокин – это так – тренировка была бы! Но он нам не нужен. Вы про него всё правильно сказали, это проверено, поэтому и отдадим его Номуре.

«Проверено!» – отметил про себя Кэндзи.

– Мы тут, – медленно разворачиваясь на каблуках, произнёс Асакуса, – давно ведём одно дело. Думаю, вам кое-что уже можно доверить. – Он не глядел на Коити и, стараясь не хромать и опираясь на катану, прохаживался по кабинету. – Нам нужен свежий человек из русских. Есть один – ваш сверстник, он с вами даже родился в один день. Из очень серьёзной семьи! – Несколько секунд Асакуса молчал. – Есть, правда, и проблема! Он здешний, харбинский и в России никогда не был. Впрочем, вы, по-моему, с ним знакомы, это барон Александр фон Адельберг-младший. Вы его внесли в список приобретённых вами в Харбине связей.

Кэндзи сразу откликнулся:

– Да, он очень приметный среди русской молодёжи…

– Продолжим разговор по-русски? – Асакуса улыбнулся.

– Как вам будет угодно, господин полковник.

– Хорошо! В Хабаровске, в штабе округа, есть у нас один очень ценный источник.

– Да, я слышал, – непроизвольно сказал Кэндзи.

– Как – слышали? – Асакуса остановился и переложил катану из левой руки в правую. – Что вы слышали? – Он перестал улыбаться. – Вы не ошибаетесь?

Кэндзи насторожился.

– Ну не то чтобы слышал, но так, какие-то слухи по миссии ходят.

– М-да! – после длинной паузы произнёс полковник. – Значит, нам надо поставить «неуд».

Кэндзи посмотрел на начальника.

– «Неуд», господин лейтенант, – это «неудовлетворительно», в России это плохая оценка. – Асакуса был раздражён и не скрывал этого. – Надо заново перетряхнуть весь русский состав миссии. Значит, где-то есть утечка!

Кэндзи понял, что чем-то очень огорчил полковника, но при этом подумал: «Если я слышал об этом, значит, и он должен об этом знать! Если это так уж секретно!»

– Больше я вам пока ничего не скажу. Возьмите вот это дело и внимательно его изучите, а потом мы с вами обсудим дальнейшие шаги, а может быть, и перспективы. – Полковник сдвинул на ближний к Кэндзи край стола толстую папку. – Можете быть свободны! Работать будете в секретной комнате, материалы получать у меня и сдавать мне же! И прочитайте новогоднее приветствие атамана Семёнова и харбинского архиепископа Мелетия.

Через несколько минут Кэндзи стоял перед дверью секретной комнаты; пока он шёл сюда, в голову пришла мысль, что больше он никаких газетных приветствий читать не будет – всё одинаковое и не имеет смысла.

Часовой закинул тяжёлый карабин поглубже за спину и большим ключом открыл железную дверь, как её называли русские сотрудники миссии, «секретки». Кэндзи зашёл в тёмное помещение без окон, нашарил выключатель и зажёг свет. Посередине небольшой, с мрачными стенами комнаты стоял массивный деревянный письменный стол, на котором была настольная лампа со стеклянным абажуром, рядом стоял стул; больше в «секретке» ничего не было, даже сейфа. По правилам её можно было покинуть только с принесёнными материалами, и даже о табаке и туалете можно было только мечтать.

Кэндзи сел, включил лампу и услышал, как дверь звякнула снаружи железным замком.

В папке были аккуратно подшитые печатные и написанные от руки бумаги на русском, китайском и японском языках, пакеты с фотографическими карточками. На картонной обложке была надпись крупными иероглифами – «Семья». Кэндзи начал листать бумаги, в основном это были агентурные сообщения от разных источников, японцев, китайцев, много сообщений было от русских.

«Всё читать подряд! Да я тут умру, в этой «секретке». Надо найти что-нибудь обобщающее».

Чтение заняло много времени, однако какие-то донесения уже начали привлекать внимание, он их читал и делал пометки в рабочей тетради.

В деле было много фотографий, на студийных люди сидели или стояли в позах и не смотрели в глазок аппарата, это когда фотограф хотел придать объектам съёмки философский, романтический или просто задумчивый вид. Были видовые фото, снятые на берегу реки, видимо Сунгари, или в городе, напротив красивых, уже знакомых Кэндзи зданий. На таких снимках, как правило, были компании русской молодёжи, отдыхающей, выпивающей или позирующей.

Были ещё снимки немного странные. Глядя на них, складывалось впечатление, что они были сделаны второпях, на бегу или как бы «на лету». Люди на них не позировали, не застывали в ожидании «птички», скорее всего, они даже не знали, что их снимают.

«Оперативная съёмка, – догадался он. – А это что?»

Он взял в руки фотографическую карточку на толстом картоне с виньеткой известной харбинской фотостудии.

На фотографии была, судя по всему, изображена семья: мужчина в визитке сидит в кресле, рядом стоит молодая красивая дама, вероятно его жена, она облокотилась на высокую спинку кресла правой рукой; и маленький мальчик. Он стоял перед матерью, слева от отца. Кэндзи повернул снимок и на обратной стороне увидел крупные, написанные чёрной тушью, такие же, как на папке, иероглифы – «Семья». Ближе к нижнему обрезу была другая надпись, уже по-русски – «Адельберг А.П., Адельберг-Радецкая А.К., Адельберг А.А.».

«Как всё нехитро, – подумал Кэндзи, крутя фотографию и рассматривая то изображение, то надписи. – Вот она – «Семья», и вот она – семья. А это, судя по всему, фон Адельберг-младший, Александр, или, как его называют, Сашик. Интересно, какой год съёмки?» Кэндзи стал внимательно рассматривать надписи: «Это реклама… это название студии, по-английски… Хозяин… Ага, кажется, вот!» Под виньеткой с рекламой и адресом меленько значилось: «Харбин. 1921 год».

«Так, значит, тут Сашику лет шесть или семь. Полковник сказал, что он со мной родился в один день. По их календарю – это 20 июня 1915 года. Тогда здесь он совсем малыш, лет шести; вполне симпатичный кодомо».

Сашик – Александр Александрович фон Адельберг-младший был ему знаком. Он был вожаком большой компании русской молодёжи, харбинской, почти что богемы; молодые люди и девушки из этой компании были выходцами из известных харбинских семей, выпускники и студенты харбинских институтов: поэты, музыканты, художники, спортсмены, а девушки были самые красивые в Харбине. Чего стоила одна Соня Ларсен.

Глава 2

– Я изучил материалы на «Семью», господин полковник. Что прикажете делать? – доложил Кэндзи и положил папку на стол.

Асакуса посмотрел на календарь:

– Сегодня 7-е, пятница, довольно быстро!

Полковник сложил в стопку и отодвинул лежащие перед ним бумаги.

– Для продолжения дела по Хабаровску нам нужен, как я уже говорил, подходящий человек из русских.

– Он будет вербовать?

– Нет! Вербовать будем мы. Он должен дать нам несколько стоящих наводок. Дело в том, господин Коити, что в прошлом году Сталин провел широкомасштабную кампанию политических чисток, много людей, в том числе и функционеров высокого уровня, исчезли, пропали, многие расстреляны. В это время мы потеряли связь с нашим источником в штабе ОКДВА. Знаете, что такое ОКДВА?

– Да, это Особая Краснознаменная Дальневосточная армия.

– Хорошо! Ставлю вам «уд», то есть «удовлетворительно». Так вот, наш источник в Хабаровске, назовем его Большой корреспондент, является, или являлся, сотрудником отдела кадров штаба армии. От него мы получали серьезную документальную информацию о возможностях Красной армии, новых вооружениях, направлениях развития инженерного и фортификационного дела, оборудовании укреплённых районов на границе и так далее. Связь осуществлялась через коридор Благовещенск – Сахалян. Туда из Хабаровска от Большого корреспондента приезжал его доверенный, наш агент Старик. Он пересекал границу по официальному каналу как работник Дальгосторга и передавал информацию нашим коллегам из Сахалянской военной миссии. Восемь месяцев назад на обусловленную явку он не прибыл. Наши люди доложили, что Дальгосторг тоже подвергся чистке. Старик остался цел, однако его настоящее положение до сегодняшнего времени нам неизвестно. Не исключено, что он утратил возможность пересекать границу.

– А может, его тоже арестовали или расстреляли?

– Нет, в том-то и дело – наши люди видели его в городе.

– Почему не поинтересовались…

– Мы запретили подходить к нему даже близко, они могли быть под наблюдением НКВД, и тогда – провал, а рисковать Стариком и Корреспондентом мы не имеем права.

– А кого-то направить к Корреспонденту, кроме Старика?

– Он, к сожалению, нам недоступен, это было его главным условием – связь только через Старика. Он очень осторожен, их военная контрразведка работает неплохо. А сам Корреспондент из бывших, то есть из царских офицеров, как это у них называется – красный военспец, а за этой категорией особый контроль. Он в карты проиграл довольно внушительную сумму казённых денег и начал работать с нами, мы его фактически спасли.

Кэндзи внимательно слушал эту непривычно длинную речь и неожиданно спросил:

– Значит, самого Корреспондента никто из наших не видел? А может, его и нет?

Асакуса удивлённо посмотрел на лейтенанта и замолчал, через несколько минут он сказал:

– Это вы, наверное, слишком. Мы об этом думали, но информация, которую он нам передавал, подтверждалась из других источников, поэтому сомнения в его реальности отпали. Сейчас задача – восстановить с ним связь и со Стариком. Это главное. Этого ждёт Токио, господин лейтенант! Кстати, как у вас с прикрытием?

– Всё согласно моему рапорту. С начала учебного года я преподаю в японско-русском институте. Там учится много русских, есть китайцы и японцы. Преподавание позволяет интересоваться чем угодно и не вызывает подозрений, тем более что я в их стране ни разу не был…

Асакуса одобрительно кивнул.

– …хотя и они, многие, тоже на родине не были или были привезены оттуда совсем маленькими, но я заметил, что даже двое русских – это уже целая Россия.

Коити замолчал и посмотрел на полковника.

– Продолжайте! – попросил Асакуса.

– Они говорят только об этом или о чём-то сопутствующем. И что интересно, постоянно спорят: что было бы, если бы было так или не так! Спорят до хрипоты, почти до драки. Среди них, господин полковник, интересно находиться, они, как глухари на току, даже забывают, что я не их, говорят всё, что на душе лежит. Видимо, заряжаются от родителей, которые Россию – ту Россию – помнят хорошо. Но это к слову, извините. Для установления нужных контактов хочу посетить литературный кружок имени поэта «КР», бывшая «Чураевка».

– Вас приглашали? Кстати, «Чураевка» – это совсем не то же самое, что «КР», а знаете, как расшифровывается «КР»?

Кэндзи отрицательно мотнул головой.

– «КР» – это поэтическое общество его высочества великого князя Константина Романова и с «Чураевкой» никак не связано.

Кэндзи понимающе кивнул.

– Так вот, если не приглашали, то вы там будете не совсем к месту. Но продолжайте! Мы ещё об этом подумаем.

– Мне это показалось возможным потому, что я неплохо знаю русскую поэзию.

– Конечно, конечно! Вы же окончили университет «Васэда»?

– Да, у Варвары Дмитриевны Бубновой.

– Слышал о ней! А поэтическое общество «Чураевка» прекратило свою деятельность, там действительно когда-то была обстановка, я бы сказал, очень свободная, для своих, но почти все чураевцы разъехались, «КР», правда, осталось, тут вы правы.

– Здесь Ачаир, организатор и их учитель, он в Харбине.

– Я знаю! Знаком с ним, к сожалению, только заочно. Но он нам, насколько я понимаю, и не нужен.

– Конечно, хоть и бывший царский офицер, но человек далёкий от политики. Я думал, что я смог бы там обзавестись хорошими и полезными для нас связями. Однако я учту ваше замечание, хотя, впрочем, Адельберг там бывает довольно редко, он в основном увлекается американским джазом, играет на трубе…

Кэндзи сказал об этом и тут же пожалел: во-первых, ему нужно было разрешение на посещение кружка, но вовсе не из-за Адельберга… а во-вторых, при упоминании слова «американский» Асакуса сошёл с лица, оно у него заострилось и посерело, он было открыл рот, чтобы сказать что-то гневное, но Кэндзи его опередил:

– Извините, господин полковник, я хотел сказать «англосаксонский». Понимаете, я уже привык общаться с русскими, а они, когда говорят между собой, не стесняются. Они вне политики, то есть вне нашей политики.

– Это и плохо. – Полковник немного успокоился. – Япония и Белое движение должны освободить Россию от коммунистов. То есть они должны думать, что мы поможем освободить и вернуть им их родину… а весь мир от американского засилья.

«Пронесло!» – подумал Кэндзи, но всё-таки сказал:

– На самом деле русские так думают не все, это правда.

– Я знаю. Подумайте, как можно сойтись с Адельбергом поближе, но без поэтического общества. И вот вам материалы на Большого корреспондента.

После того как Кэндзи простился с начальником, он пошёл, почти побежал в «секретку». Ему хотелось буквально накинуться на материалы по Большому корреспонденту, но после разговора с Асакусой из головы уже не выходила мысль об Адельберге – стало понятно, что контакт надо будет устанавливать именно с ним. Кэндзи это понравилось, потому что Адельберг вызывал хорошую человеческую симпатию, но самую большую симпатию вызывала его знакомая – Соня Ларсен, а именно она была членом поэтического кружка поэта «КР». Она была красива, умна и грациозна, всё-таки поэтесса и танцовщица, и он почему-то всё время о ней думал. И даже сейчас, пока ему открывали «секретку», пока он устраивался за столом, пока листал дело…

Они познакомились случайно два года назад на концерте русского певца Александра Вертинского, гастролировавшего в Харбине. У Коити Кэндзи уже заканчивалась стажировка, и в один из последних дней он пошёл на концерт. Тогда, в антракте, после выступления Вертинского, Кэндзи, стоя со стаканом фруктовой воды у буфетной стойки, задумался и не заметил, что сам себе под нос он тихо напевает что-то из того, что только что слышал со сцены, что-то про «китайчонка Ли», и в это время кто-то за его спиной произнёс: «Недурно!» Он даже не подумал, что речь может идти о нём, повернулся и увидел перед собой высокого молодого брюнета и красивую русскую девушку, которая смотрела на него, улыбалась и напевала ту же мелодию…

Глава 3

Кэндзи сидел в кабинете своего начальника. На столе у Асакусы лежали два дела: «Семья» и «Большой корреспондент».

Он ткнул пальцем в первое и спросил:

– Что вы об этом думаете?

Кэндзи молчал не больше секунды.

– Я изучил материалы, но неясна задача, поэтому не очень понятно, в какую сторону надо его, это дело, развивать.

– Правильно думаете, правильно! А всё-таки? В какую сторону развивали бы это дело вы? – Асакуса, как колоду карт, перебирал в руках пачку фотографических снимков из дела «Семья».

– Господин полковник, – Кэндзи подобрался и сосредоточился, – я думаю, что полковник фон Адельберг был бы интересным собеседником для человека постарше, чем я, и в другом звании.

Асакуса согласно кивнул.

– Моим объектом, как мы в прошлый раз говорили, может быть или Адельберг-младший, или кто-то из его окружения. У нас схожи и возраст, и некоторые интересы, но думаю, что это ещё предстоит выяснить.

– Хорошо!

– Но здесь у меня есть одна сложность…

– Вам необходима сформулированная задача, если я вас правильно понимаю.

– Да, господин полковник.

Асакуса встал из-за стола и подошёл к карте, он отдёрнул занавеску и тонкой бамбуковой указкой показал на характерное стреловидное очертание границы СССР в том месте, где Уссури под острым углом впадает в Амур.

– Вот задача!

Асакуса положил указку и вернулся к письменному столу.

В принципе всё, что он хотел, он мог изложить своему подчинённому в нескольких коротких фразах, отдать приказ и дожидаться исполнения. Но ему требовалось другое, ему хотелось с этим явно неглупым молодым офицером немного порассуждать, послушать, как рассуждает он, понять, насколько он способен фантазировать на такие непростые темы, как, например, эта операция. А эта операция представлялась совсем не простой, и от её исхода зависело многое, в том числе и их карьера, обоих.

Уже несколько месяцев из русского отдела управления штаба Квантунской армии слали строгие указания относительно отсутствия информации от Большого корреспондента. Однако жив ли он, репрессирован, служит ли ещё в штабе Дальневосточной армии, можно ли с ним восстановить связь и получать информацию, очень высоко оценённую в Токио, было неизвестно. На эти вопросы ответов не было.

– Давайте, лейтенант, коротко повторим суть материалов, – предложил полковник. – Дело «Большой корреспондент» велось сначала Сахалянской военной миссией, а потом перешло под прямой контроль Харбинской, с 1930 года. Тогда наш агент, вы уже знаете о нём – Старик, принёс первое сообщение о некоем Горелове, офицере штаба ОКДВА. Тогда же и начал бесперебойно работать информационный канал Хабаровск – Благовещенск – Сахалян – Харбин. Но всё закончилось внезапно, в тридцать седьмом, когда Сталин, как вам известно, провёл чистку своих политических и военных кадров. Из нашего поля зрения одновременно исчезли и Старик, и Горелов.

Кэндзи слушал, всё это ему было известно из материалов Большого корреспондента, он смотрел на своего начальника – то, что речь шла о Хабаровске, ему было ясно из их предыдущих разговоров, но что необходимо делать? И Асакуса закончил:

– Вот вам и задача!

В кабинете стало тихо.

Возникшая пауза была на руку Кэндзи, и, чтобы собраться с мыслями, он попросил разрешения подойти к карте. Он хорошо знал географию, но нужно было спокойно подумать. Он понимал, что интерес Генерального штаба императорской армии к этому агенту делает задачу крайне важной и сейчас, в разговоре со своим начальником, ошибиться нельзя.

Он прибыл на службу в Харбин не так давно, летом 1937 года, когда окончил университет. Штат Императорской японской военной миссии в Харбине постоянно увеличивался, прибывала молодёжь из потомственных военных, как правило выпускников русского отделения Токийского института иностранных языков. Многие из маститых японских разведчиков, работавших в Маньчжурии, тоже были выпускниками этого института, среди них был и полковник Асакуса. Между ними сложилось некое братство, они поддерживали друг друга и, конечно, помогали друг другу продвигаться по службе. Кэндзи был единственным выпускником токийского университета «Васэда». Кроме того, он лучше многих, практически лучше всех, кроме Асакусы, знал русский язык. Коллеги завидовали, и это делало его положение уязвимым. Предлагая «подумать над делом Большого корреспондента, Асакуса давал ему шанс. Это радовало, но одновременно ставило в трудное положение – если он не справится, его карьера покатится по наклонной вниз. Это было невозможно – стать позором семьи сыну самурая, внуку и правнуку самурая. Корни его семьи уходили в глубокую древность.

Кэндзи недолго задержался у карты; он был хорошо готов к разговору.

– Господин полковник, позвольте я начну несколько с другого.

Асакуса кивнул.

– Судя по тому, что вы мне рассказали и я прочитал, никто из нашей агентуры, кроме Старика, не видел Корреспондента собственными глазами. Это первое. Второе. Они пропали одновременно. Пропал Старик, пропал и Корреспондент, и за прошедшие полгода, а может быть, и больше, сам Корреспондент сигнала о себе не подавал, хотя, насколько я понимаю, контакт с нами был для него выгодным, и он мог привыкнуть жить на наши деньги. Может быть, он уже готов к возобновлению с нами контакта, может быть, собирается покинуть Советы и перейти границу! Почему бы ему не оказаться у нас, в Маньчжурии? В этом случае он должен как-то подготовиться! То есть не исключено, что в данных условиях он, может быть, уже готов общаться с нами напрямую, без посредства Старика. Прошу прощения, я говорю слишком сумбурно…

– Ничего, я вас понимаю, и если подытожить, то у вас есть сомнения в том, что Корреспондент действительно существует, так?

– Я хочу сказать, что нам следовало бы убедиться в том, что такой человек есть. И если это так, то он ещё жив и способен с нами сотрудничать.

Кэндзи ненадолго умолк, но Асакуса попросил его:

– Продолжайте!

– Я понимаю, господин полковник, наверное, я говорю что-то крамольное, но это действительно приходит мне в голову. Токио останется очень недовольным, если окажется, что семь лет мы получали секретные материалы от агента, которого в реальной жизни не существовало.

– К чему вы клоните, господин лейтенант?

– К тому, что на первоначальном этапе в планировании наших действий надо сделать акцент на установление факта существования Корреспондента. И если это подтвердится, вывести на него нашего надёжного связника, а может быть, даже и нашего офицера под соответствующим прикрытием. – Коити секунду помолчал, в качестве этого офицера он уже мечтал оказаться сам. – И восстановить связь со Стариком.

– Азбука разведки, дальше!

– Здесь сами Адельберги вряд ли могут быть нам полезными, поскольку из дела не видно, что у них в Хабаровске есть кто-то из родственников или близких друзей. Однако они люди в Харбине авторитетные, в том числе и Александр-младший, естественно, – среди молодежи. Видимо, есть смысл установить с ним близкий, «дружеский» контакт и изучить его окружение. В принципе в наших целях можно было бы использовать любого из эмигрантов, у кого есть связи в Хабаровске или где-нибудь поблизости, но Адельберги, если я правильно понимаю, далеки от всех белоэмигрантских партий, борющихся против Советской России. Они нейтральны, это может оказаться нам на руку. Поэтому необходимо завербовать его самого, то есть младшего, а через него или с его помощью завербовать того, кто нам окажется нужен…

– А кто нам может оказаться нужен?

– Тот, у кого в Хабаровске есть близкие родственники или друзья.

– А не слишком долго?

– Зато надежно! Как прямой удар «Цки»!

Асакуса посмотрел на Кэндзи:

– Вы владеете «искусством меча»?

Кэндзи потупил глаза и крепко сжал кулаки, он не входил в помещение миссии в военной форме, поэтому не мог сжать рукоятку своей катаны, доставшейся ему от деда, а тому от прадеда.

– Хорошо, господин лейтенант, – задумчиво произнёс Асакуса. – Как вариант можно попробовать. Сколько вам потребуется времени, чтобы изучить окружение Адельберга-младшего?

– Я думаю, господин полковник, что с ним сначала надо поближе познакомиться.

– Через месяц, нет, через две недели жду от вас доклада. Что вам нужно? Чем могу помочь?

– На этот срок мне нужно будет наружное наблюдение.

– Получите!

– Усиленную бригаду!

Асакуса хмыкнул:

– Обычную! Вы же будете следить не за профессиональным разведчиком, – сказал он и посмотрел на стол. – Так, сегодня пятница, 7 января, вот с понедельника, с 10-го, и начнёте.

На этом разговор мог быть окончен.

– Кстати! – Асакуса вдруг остановил уже откланявшегося Кэндзи. – Есть информация о том, что Адельберг-младший серьёзно разошёлся во мнениях с Родзаевским.

– Этого в деле нет! – невольно вырвалось у Кэндзи. – А по какой причине?

Асакуса промолчал.

– Господин полковник! – Кэндзи задумался. – Во-первых! – Он снова задумался. – Нет! Это не то. А от кого информация? От нашего источника?

– Да! Свежая…

– Ну тогда это лишний раз подтверждает нейтральный статус их семьи!

Асакуса отпустил лейтенанта и снова подошёл к карте.

«Во-первых»! А где «во-вторых»? Но надо отдать ему должное – молодой человек в целом мыслит неплохо. Немного сбивчив, но это ничего. Главное – он мне понятен».

Глава 4

Кэндзи зябко поежился и зарылся подбородком в заиндевевший меховой воротник зимнего пальто. Он надвинул поглубже шапку, но и это не помогло. От холода окна внутри машины покрывались инеем, Кэндзи пытался протирать их грубым наружным швом кожаной перчатки, но через несколько минут очищенное стекло снова замерзало, и тогда становилось ещё холоднее.

Он сидел в машине и думал, что мог бы руководить бригадой наружного наблюдения из хорошо натопленной конспиративной квартиры и не мёрзнуть; Асакуса дал ему хорошую бригаду филёров, и они вполне профессионально отслеживали каждый шаг младшего Адельберга, однако Кэндзи ещё в самом начале решил, что он должен испытать на себе все тяготы работы в разведке, поэтому хотел всё видеть своими глазами; то же ему посоветовал полковник Асакуса.

Город постепенно освещался зимним рассветом; в сухой красноватой морозной дымке уже становился различим острый шатёр Свято-Николаевского собора; появлялись и исчезали маленькие чёрные и изогнутые, как мазок кисти, закутанные в тёплое редкие на ещё не проснувшихся улицах люди.

Вот уже две недели лейтенант Харбинской ЯВМ Коити Кэндзи и его филёры следили за младшим Адельбергом. Информации о нём накопилось и много и мало. Много, потому что Адельберг оказался человеком активным, общительным и в городе его многие знали, а мало, потому что эта информация большой оперативной ценности не имела. Он жил обычной жизнью, жизнью этого города, с самого своего основания абсолютно свободного в быте и нравах, наполненного предпринимательством, искусством, наукой, культурой и политикой. Со стороны могло показаться, что Харбин вообще располагался на какой-то отдельной планете, без войн, революций, восстаний и других потрясений. Харбинцы ели, спали, ходили на работу, мирно выпивали и покуривали в многочисленных кафе и ресторанах и ни с кем особо не конфликтовали; их дети учились в гимназиях, праздновали Рождество и Пасху и смотрели американское кино.

В Харбине мирно слились две нации – русские и китайцы. К русским примыкали украинцы, татары, грузины, армяне, евреи, литовцы, латыши, эстонцы, а китайцев было просто очень много. Для русских весь Восток был на одно лицо: что китайцы, что корейцы, а для китайцев, кроме них самих, все были русские. Особняком жили только японцы.

Когда сорок лет назад русские инженеры планировали Харбин, они выстроили его центральную улицу – Большой проспект – по длинной плоской возвышенности, протянувшейся на несколько километров параллельно основной магистрали – КВЖД. Улицы, расположенные поперёк проспекта, спускались с одной стороны к вокзалу и железной дороге, а с другой – к мелкой и извилистой речке Мацзягоу. Этот район назывался Новый город, и Адельберги жили в самом его центре на улице под названием Разъезжая.

За прошедшие две недели Кэндзи выяснил, что в рабочие дни, рано утром, примерно в одно и то же время, Адельберг выходит из своего дома, несколько десятков метров поднимается по Разъезжей на Большой проспект, поворачивает направо, пересекает Соборную площадь и доходит до пересечения с улицей Новоторговой. Возле большого универсального магазина известной на весь Дальний Восток русской торговой фирмы «Чурин и К°» он садится в городской автобус и за гривенник едет через виадук на Пристань. Там он выходит на пересечении улиц Диагональной и Участковой, где после оккупации поселилось много богатых японцев, и идёт на работу в японскую транспортную контору.

С того момента, когда Адельберг пересекал порог конторы, наружное наблюдение можно было снимать, потому что он не покидал её до самого окончания рабочего дня.

Вечером было интереснее – если Адельберг сразу не ехал домой, то заходил с друзьями в кафе, иной раз его можно было довести до какого-нибудь спортивного зала. Однажды, буквально в первый день, когда за Адельбергом было поставлено наблюдение, он встретился с уже знакомой Кэндзи Соней Ларсен. Они поехали на вокзал, и там он посадил Соню в шанхайский поезд.

Кэндзи скрупулёзно отрабатывал все связи Адельберга, он бы и сам «потопал» и с любопытством посмотрел на тех, с кем тот встречается, но это было невозможно, потому что помимо выявления связей ему предстояло личное внедрение, поэтому «расшифроваться» было нельзя.

Он ёжился в промороженной машине и ждал появления Сашика.

«Чёрт бы побрал этих японцев! Зачем они начинают работать так рано? Шесть утра! Самый холод!» – думал Кэндзи и, пытаясь согреться, поколачивал себя кулаками по коленям.

Погода была ясная, Кэндзи видел, как солнце начало высовываться из-за горизонта, тихий утренний ветер пугал поднимавшиеся из труб печные дымы, и белёсо-розовая дымка ложилась на располагавшуюся ниже Нового города Пристань. Городской район Пристань находился по ту сторону железной дороги, сзади от вокзала, и простирался до самой Сунгари. Эту харбинскую погоду, когда утром почти не было ветра и стоял крепкий мороз, Кэндзи называл «стеклянным холодом».

Сегодня – понедельник, 24 января 1938 года – был последний день из отведённых ему для наблюдения двух недель. Итоги Кэндзи не радовали, зацепиться было не за что. То, что сегодня был последний день, Кэндзи очень огорчало, и он терпеливо ждал, когда Сашик выйдет из дома.

«Ничего, ничего! – подумал он с надеждой. – Как они говорят: «Бог не выдаст – свинья не съест!»

Глава 5

Сашик стоял на Китайской улице рядом с дверями известного в Харбине кафе «Марс», расположенного в доме харбинского старожила – грузинского миллионера Хаиндравы; холод сумерек пронизывал до костей; он замёрз ещё на работе – японцы, хозяева транспортной конторы, были экономными и сами, казалось, не чувствовали холода, поэтому топили печи почти символически. А вчера было воскресенье, и они их не топили целый день.

В общем, он выдерживал этот холод, но, когда десять минут назад вышел на улицу и пешком прошагал несколько кварталов от Участковой до Китайской, стало невмоготу. Он мог зайти в кафе и там согреться, но они с Соней, когда он провожал её в Шанхай, договорились встретиться здесь, на этом углу, поэтому приходилось терпеть.

Народ густой толпой валил в обе стороны по тротуару, здесь так с утра и до вечера, поэтому Пристань всегда вызывала ощущение весёлого живого муравейника, а особенно центральная улица – Китайская. Она была прямая как стрела и ответвлялась под острым углом от самой длинной улицы этого городского района – Диагональной. На Китайской располагались самые известные и популярные харбинские кафе, рестораны, кинотеатры, клубы, магазины и лавки, салоны модисток и даже городская тюрьма. По проезжей части катили автомобили и автобусы, русские извозчики, бежали китайские рикши.

Ветер иногда резко падал сверху и сбрасывал с крыш вперемешку с дымом сухую, колючую снежную пыль. От снега пахло свежестью, от дыма – угольной гарью; и по всей улице разносились запахи кондитерских, китайских и русских питейных заведений; с лотков разносчиков веяло то горячими пирогами, то жареными орешками или ещё чем-то, и всегда вкусно.

Кто-то тронул его за плечо, и он обернулся – это была Соня!

– Давно ждёте, «мистер» Саша? Замерзли? У вас нос – красный! – Сонины глаза блестели, она подхватила его под руку, и они быстрым шагом, почти бегом, направились к ступенькам кафе «Марс».

Мест в зале практически не было, однако расторопные кельнерши в крахмальных передниках и белых наколках разглядели озябшего молодого человека и очень красивую, розовощёкую с мороза девушку и нашли им маленький столик.

– Что тебе заказать?

– Горячий шоколад!

Горячий шоколад быстро согрел, Соня принялась рассказывать о Шанхае. Было видно, что после Харбина, в котором она тоже, как и Сашик, провела всё своё детство и юность, Шанхай её потряс. Она рассказывала о широких проспектах, о французской концессии и международном сеттльменте, о русских, которые там жили, о дансклубах, джазе, индусах-полицейских, богатых англичанах и американцах, о пальмах и зимних дождях, которые оказались хуже харбинских морозов. Это потрясло Сашика, он слушал сначала с интересом, а потом почему-то с грустью и совсем расстроился, когда Соня сказала ему, что её мать хочет, чтобы её родственники забрали Соню и её младшую сестру Веру к себе в Шанхай.

– Ну почему ты расстроился? А как твои дела с фашистами? – без всякого перехода спросила Соня. – Ну не в Хабаровск же мне ехать, – недоумённо сказала она, огорчённая его грустным видом.

– А при чём тут Хабаровск? – спросил Сашик.

– При том, что у меня там тётка живет. Ну, может быть, не тоже, в Шанхае у мамы то ли дальние родственники, то ли близкие друзья, почти как родственники, я так и не разобралась, а в Хабаровске точно тётка, мамина родная сестра, недавно от неё весточку получили.

Последнюю фразу Сашик из-за гула в зале почти не расслышал, да и какой-то здоровенный дядька в котелке, с длинными стеклянными с мороза усами задел его, протискиваясь в сторону кухни.

* * *

Утром, после того как Адельберг поехал на работу, Кэндзи оставил его под наблюдением бригады, уехал в миссию и стал в «секретке» ещё и ещё раз перечитывать документы. Поздно вечером к нему в дверь постучали, и дежурный сказал, что его зовут к телефону. Кэндзи спустился к дежурному, посмотрел на часы, было начало десятого, это означало, что смена заканчивала наблюдение и хотела об этом доложить. За весь день не поступило никаких сведений, то есть за отведённые две недели он так и не получил серьёзной информации, и с этой грустной мыслью он взял протянутую ему дежурным трубку.

– Алло! Иван Иваныч! – Русский голос на том конце провода был взволнован, Кэндзи узнал его, это был старший бригады филёров. – Есть рыбка! Поймали!

«Поймали! – Кэндзи не поверил своим ушам. – Поймали! Неужели что-то важное?»

– Еду! – крикнул он в трубку. – Ждите на «кукушке».

Было уже совсем поздно, когда Кэндзи вышел из конспиративной квартиры. Он отпустил старшего филёра, и ему не терпелось обо всём доложить Асакусе. Конечно, можно было подождать до утра, но Кэндзи знал, что утром он попадёт к начальнику далеко не первым и придётся ждать, пока доложат все, кто старше его, а это будет долго.

Кэндзи вышел на слегка припорошенную снегом мостовую. Кончилась редкая для Харбина метель, улица была пустая, и он быстрым шагом пошёл в сторону центра до ближайшего перекрёстка, где его ждала дежурная машина миссии. Недалеко от пересечения Казачьей и Коммерческой, возле большого старого вяза, который рос прямо посередине мостовой, – он почему-то не был срублен, хотя и мешал проезду, – дремали трое рикш. Рядом со своими колясками они сидели на корточках, похожие из-за толстых ватных курток на большие серые шары, и, казалось, даже не замечали ледяного ветра с Сунгари. Кэндзи им позавидовал, потому что сам был одет в европейское красивое, но холодное пальто. Конспиративная квартира находилась на самой окраине Пристани, недалеко от реки, и её близость напоминала о себе пронизывающим ветром.

Кэндзи сел в машину и стал торопить водителя. Через пустой ночной Харбин, визжа на поворотах тормозами, они быстро домчались до крыльца миссии. Пробегая мимо дежурного, пожилого русского офицера, бывшего ротмистра, он только вопросительно кивнул ему в сторону кабинета начальника, в ответ дежурный тоже кивнул, мол, на месте.

Кэндзи был сильно возбуждён, он надеялся, что, может быть, это будет его первый успех.

Глава 6

Дверь в кабинет полковника Асакусы была приоткрыта, Кэндзи постучал и сразу услышал голос начальника. Он осторожно вошёл и с удивлением обнаружил, что кабинет пуст, только на письменном столе неярким зелёным светом горела настольная лампа. Он обвёл взглядом полутёмный кабинет и увидел, что через щели между створками стоявшей у стены ширмы слегка пробивается свет.

– Заходите, господин лейтенант!

Тут Кэндзи понял, что Асакуса находится за ширмой, там была ещё одна комната, в которой он не был. Он как влетел в здание миссии, не заходя в свой кабинет, в пальто, так и оставался в нём. Здесь Кэндзи пальто снял и осторожно положил на подлокотник кресла.

– Ну! Что ж вы медлите, лейтенант, заходите сюда – за ширму.

Асакуса сидел на корточках около поставленной на камни в самой середине пола медной, похожей на котелок хибачи и помешивал в ней горящие угли. Огонь мягко лизал стенки небольшого подвешенного над хибачи чайника, и на самых кончиках пламя, похожее на беличьи хвосты, давало немного света. Стены комнаты были затянуты квадратами желтоватой бумаги, пол выложен соломенными татами. Справа от Асакусы была токонамо – ниша высотой в три четверти человеческого роста, углублённая на полтора локтя в стену. Внутри токономо висела акварель – сидящий на ветке, как будто бы мокрый от дождя ворон. Под акварелью стояла серая каменная, размером с ладонь тушечница, а рядом с ней – высокая фарфоровая вазочка с кисточками для письма.

Неверный свет горящих углей отблёскивал на стального цвета с чёрными отворотами шёлковом кимоно полковника. Его движения были медленными и размеренными.

На секунду Кэндзи застыл.

– Прошу! – Асакуса указал ему рукой на место против себя.

Кэндзи было шагнул, но тут же запнулся и неловкими движениями стал носком за пятку стаскивать тяжёлые, на шнуровке, европейские ботинки. Они не поддавались, а когда поддались, Кэндзи незаметно ногой вытолкал их за дверь.

– По-моему, вы очень торопились, лейтенант?

Кэндзи, упираясь кулаками в колени, низко поклонился.

– Прошу меня извинить, господин полковник!

Асакуса продолжал помешивать угли.

– Только не говорите, что вы удивлены!

– Удивлён, господин полковник!

– Разве на Пристани мало японских и китайских чайных?

Кэндзи ещё раз обвёл помещение взглядом – в комнате всё было настоящее, японское, даже запах горящих углей.

– Там не так.

– А как?

– Там всё не по-домашнему. Там всё на продажу.

– А разве в Японии нету этого – на продажу?

Полковник был прав – в Японии в любом городе, любой деревне можно было найти чайный домик или чайную комнату в ресторанах, гостиницах, на постоялых дворах, но это в Японии.

Кэндзи озарило! Здесь как в Японии, как в его доме, а не как на Пристани, в харбинских японских и китайских кварталах.

– У вас, господин полковник, воздух как дома.

– Спасибо!

Асакуса показал рукой на стоящую рядом с Кэндзи юноми и черпачком на длинной бамбуковой ручке налил в неё кипяток. Кэндзи видел, как пиала стала горячей, сейчас он её возьмет, и она обожжёт ему ладони…

Полковник уложил рядом с очагом железный пруток-кочергу и посмотрел на Кэндзи.

– Негоже здесь говорить о делах, но, уж если вы пришли так поздно, наверное, вам есть что рассказать.

Кэндзи был смущён. Он сразу забыл про горячую юноми, он не сомневался, что принёс серьёзную информацию, но в личных покоях полковника вдруг почувствовал, что попал не к месту.

– Хорошо, не смущайтесь, – так или иначе, мы на службе.

– Спасибо, господин полковник.

– Какие результаты дало наружное наблюдение? – спросил Асакуса и стал медленно подниматься с колен.

Кэндзи посмотрел на него и невольно перевёл взгляд на висящую в нише акварель. Асакуса оглянулся и тоже посмотрел на нарисованного чёрной тушью ворона.

– Кэсай! Или почти Кэсай. Мне понравилась эта копия. Хорошая передача кисти старого мастера. Я хотел было заказать ещё, других мастеров, но продавец в лавке сказал, что художник, который продал ему эту, был бродячий, нищий. Удел талантов!

Асакуса расправил складки широких, ничуть не смявшихся под коленями хакама и захромал к дверному проёму. Кэндзи, обрадовавшись, что докладывать он будет не здесь, а в кабинете, встал и, уступив дорогу полковнику, вышел за ним; оставшаяся за спиной чайная комната вызвала у него чувство тоски по дому.

– Господин полковник, бригада «поймала рыбку» практически в последний момент, – сказал Кэндзи и коротко доложил о том, что было за весь период наружного наблюдения, какие были выявлены связи, что по ним было выяснено, упомянул, что интересного оказалось мало… – И так почти до самого окончания – практически ничего… много русских эмигрантов, их дети, но никого, за кого бы можно было зацепиться. Я уже был готов к наказанию.

– И что?

– Буквально несколько часов назад уже после работы Адельберг вышел на Китайскую и стал там кого-то поджидать. К нему подошла девушка, вы о ней знаете, Соня Ларсен, поэтесса из бывшей «Чураевки», и я подумал, что все духи против меня. Я так подумал, когда старший бригады мне об этом рассказывал…

– А как же «рыбка»? – спросил Асакуса.

– Она и оказалась «рыбкой».

Полковник посмотрел на Кэндзи.

– Адельберг и девушка зашли в кондитерскую, то есть в кафе «Марс», старший бригады, через какое-то время, – за ними и, проходя мимо, услышал, как Соня сказала сама, что у неё в Хабаровске живет родная тётка – сестра её матери.

Кэндзи замолчал, вглядываясь в своего начальника, тот задумчиво поглаживал коротко подстриженные усы.

– Так! И что?

– Надо вербовать Адельберга и через него разрабатывать эту самую тётку.

– А сколько вы будете разрабатывать и готовить к вербовке самого Адельберга? – Полковник смотрел в упор, этого взгляда Кэндзи не выдержал. Полковник сидел перед ним, как был в чайной комнате – в тёмно-стальном, почти чёрном кимоно, и из-за этого был очень похож на того самого ворона с акварели.

На голой ветке
Ворон сидит одиноко.
Осенний вечер.

«Басе!» В сознании Кэндзи всплыло имя древнего японского поэта, написавшего хокку про этого, как ему с детства казалось, намокшего под холодным осенним дождём ворона – прообраз ворона на акварели Кэсая, и он уже не был так уверен, что уйдёт отсюда с таким же настроением, с каким пришёл.

Он тихо произнес:

– Адельберг-младший учит японский язык.

– Ну что же, это интересно, у вас есть мысли на этот счёт?

После этого Кэндзи смело изложил Асакусе свой план.

Глава 7

На работе Сашик Адельберг сказался больным и покинул контору в середине дня. Две улицы до Мостовой он шёл пешком, потом сел в холодный автобус и доехал до маленькой гостиницы в самой середине тесного китайского района Фуцзядянь. Это место было для него новым и, пока он его искал, успел закоченеть.

За несколько минут, пока он здоровался, раздевался и усаживался, он начал отогреваться от январского низового ветра, подбиравшего с пыльных улиц остатки сухого снега и коловшего им руки и лицо.

– Как ваше общение с Константином?

– Родзаевским?

– Да! С Русским фашистским союзом! Вы от них ещё в восторге?

Сашик замялся, не зная, что ответить; он потёр озябшие руки и пододвинул стул ближе к печке.

– Вижу, что не очень! Правильно?

Сашик пожал плечами.

– Относительно недавно вы рассказывали о них взахлёб, я даже начал сомневаться, нужны ли вам наши отношения?

Он зашёл в этот гостиничный номер несколько минут назад и только успел снять шубу и шапку и сесть напротив своего собеседника, и ещё не очень понимал, о чём его спрашивают. Последняя часть вопроса прозвучала неожиданно, однако вопрос был задан, и у него в голове, как немое кино, прокрутились события начиная с июня прошлого года. Он ещё сдавал выпускные экзамены, когда знакомые с юридического факультета пригласили его на собрание РФС. Желание познакомиться с лидером союза Константином Родзаевским засело в нём ещё девять лет назад, после того как он оказался случайным свидетелем разговора Родзаевского с русским полицейским ночью, когда харбинская полиция готовилась напасть на советское генеральное консульство. И уже год, как он конспиративно встречается с советским разведчиком Сергеем Петровичем Лапищевым. Сашик сразу рассказал ему об этом: и приглашении, и своём давнем желании; втайне он думал, что Лапищев начнёт его отговаривать, – позиция руководства СССР по отношению к фашистам была известна, – однако, на удивление, Лапищев сказал, что, мол, это интересная идея, только пусть Сашик ко всему, что услышит, отнесётся внимательно и не даст обмануть себя громкими лозунгами и умением некоторых фашистов хорошо ораторствовать. Сашик стал ходить к фашистам, а фашисты на своих собраниях очень ладно громили коммунистов и СССР, и после первого же собрания, на которое он попал, у него стали появляться сомнения в том, что ему прежде рассказывал Лапищев. Сашик этого не скрыл, но Лапищев только улыбнулся и сказал, что, мол, а вы ещё их послушайте, ещё!

Он слушал фашистов с громадным интересом, но при этом чувствовал, что в согласии Лапищева, в такой неожиданной его лёгкости, в самом настроении, как ему показалось – ироничном, когда тот об этом говорил, была какая-то интрига. Сашика это сильно смущало и даже мучило.

Начались каникулы, было лето и отпуска, Лапищева вызвали в Москву, собрания в клубе РФС стали проводиться реже, однако Сашика заметил Родзаевский, их познакомил одноклассник Гога, и, когда Родзаевский не уезжал из Харбина, они в «малом кругу» близких соратников довольно часто общались.

Сашик очень удивился первой реакции Родзаевского на свою фамилию, когда Гога сказал, что это Александр Адельберг. Константин отступил от Сашика на шаг и стал его разглядывать, как птица, наклоняя голову то на один бок, то на другой, потом сказал: «Похож!» – но руки не подал. Сашика это обидело, и он хотел послать всех к «чёртовой матери», но была не понятая им интрига с Лапищевым, и он перетерпел. На следующих встречах Родзаевский вёл себя сдержанно, а потом, видя интерес Сашика к тому, что он говорит, стал общаться с ним так же, как и со всеми остальными.

Дед от этого знакомства был в ужасе, но это было не его дело; папа же посмотрел внимательным и долгим взглядом, потом хмыкнул и сказал, что в политику надо приходить со своими собственными идеями. Наслушавшись погромных рассуждений Константина о разрушительной роли жидов, Сашик обратился отцу с вопросом о действительной роли евреев в Октябрьском перевороте, но отец ничего не сказал. Мама старалась всего этого не замечать, а когда Соня вернулась после отдыха из Барима и он ей всё рассказал, она отреагировала с испугом. Потом он подумал, что, может быть, её напугала его новенькая чёрная форма с белыми ремнями.

В конце сентября, когда Сашик фашистскими идеями уже пропитался, он подумал, что, наверное, это здорово, что Лапищева до сих пор нет, потому что после всего, что он услышал от Константина, всё, что до этого рассказывал Лапищев, казалось откровенным враньём, и он наверняка порвал бы с ним. Вообще, Сашику стало казаться, что это лето и первый месяц осени в его жизни всё перевернули.

Лапищев вернулся в Харбин в начале октября и поставил метку, что он в городе. Сашика это очень разозлило. Он уже пожалел, что при первом знакомстве дал ему честное слово никому ничего не рассказывать. У него, по выражению Тельнова, чесался язык поведать Константину Родзаевскому про свою связь с Советами и что-нибудь придумать… Поэтому Сашик не стал реагировать на метку советского разведчика.

Однако в Рождество произошло сразу два события.

– Я вот что думаю, Александр Александрович!..

Сашик вздрогнул – только в самом начале их знакомства Лапищев называл его по имени и отчеству.

– …А, действительно, зачем вам наши отношения? – Лапищев сказал это тихо и спокойно. – Вы живёте в Харбине. Харбин – город настолько своеобразный и настолько благостный, что это даже удивительно, что здесь есть такие страсти, как политика, фашисты, и если бы не японцы, то его можно было бы считать раем земным…

Он, сгорбившись, сидел на стуле, он был очень худ, настолько, что, когда закидывал ногу на ногу, одна свободно в два оборота обвивала другую.

Сашика это раздражало.

Лапищев был очень некрасив: маленький ростом, тщедушный, с глубоко посаженными чёрными глазками, прямыми чёрными волосами, зачесанными на косой, как облитый клеем, пробор. Он одну за одной курил противные советские папиросы из неряшливой, плохо склеенной пачки, из которой всегда сыпался табак прямо на колени, и Лапищев никогда его не стряхивал с хорошей шерсти дорогого костюма, который сидел на нём неуклюже. Но Лапищев этого не замечал, хотя иногда Сашику казалось, что он только делает вид, что не замечает, а на самом деле это была эдакая пролетарская бравада, за которой читалось пренебрежение к буржуазным традициям и необходимостям дипломатического этикета – носить дорогие и хорошо сшитые костюмы. Однако Лапищев так крепко и доверительно жал руку, что это подкупало и обращало в ерунду все его видимые глазу недостатки. Сашик курил мало и нечасто, но на встречи с Лапищевым всегда приходил с крепким и пахучим французским «Жэтаном».

– …Вы, с вашим образованием и воспитанием, знанием нескольких языков, очень даже просто могли бы жить, хорошо зарабатывать, обзавестись семьёй, жениться на красивой девушке из хорошей семьи, родить деток, наверняка ваша мамаша говорила вам об этом и мечтает, чтобы её сын жил именно так. Я не прав? Зачем вам двойная жизнь, конспирация, опасности, которым вы себя подвергаете? Вы же понимаете, что если люди Родзаевского или японцы об этом узнают, то несдобровать ни вам, ни вашей семье?..

Сашик слушал, молчал и внутренне мучился, это случалось и раньше, иногда ему казалось, что этот похожий на хищного зверька человечек играет с ним в кошки-мышки.

На последнюю встречу 9 января Сашик пришёл в смятенном состоянии, и Лапищев это сразу увидел, но он долго-долго рассказывал про войну в Испании, про участие в ней против Франко интернациональных бригад и вдруг спросил:

– А что это настроение у вас такое подавленное? Вроде праздники были, и такие хорошие? Рождество, Новый год, Крещение!

Сашик даже вздрогнул.

Он никому не хотел ничего говорить, а тут его как прорвало, и он рассказал, что вчера, во время рождественского банкета, на котором присутствовали и Константин Родзаевский, и все его главные соратники, один из них, здорово выпив, стал рассказывать, как пять лет назад «стоял на шухере» и охранял дом на окраине города, где держали заложника. Заложником был талантливый пианист Семён Каспэ, сын еврейского харбинского богача Ёзефа Каспэ, мецената и владельца красивейшего здания в Харбине – гостиницы «Модерн» на Китайской и, между прочим, гражданина Франции. У соратника, когда он об этом рассказывал, налились сжатые кулаки, глаза глядели в одну точку; он был сильно пьян, но рассказывал уверенно; и Сашик поверил, что, если бы «этот жидёнок» снова попался ему в руки, он бы снова резал ему уши, рубил пальцы и посылал бы всё это «его вонючему папаше наложным платежом», а японская полиция, «прикрывая нас, молотила бы какую-нибудь чушь». Сашик счёл этот разговор пьяным бредом, но, когда непьющий Константин подтвердил всё, что рассказал соратник, и обосновал тем, что партии нужны были деньги, Сашик попытался возразить, а Родзаевский просто взбесился и громко кричал, что в белых перчатках не борются, мол, вспомни своего отца. Дошло до того, что Константин стал укорять Сашика тем, что он – «сын героя Белого движения, царского офицера и начальника разведки Верховного», хотя Александр Петрович был заместителем начальника разведки Колчака, но это было не важно. Всё произошло очень неожиданно, и эмоции Родзаевского Сашику показались излишними. «Политика политикой, – подумал он, – а просто так резать людей… – Сашик вспомнил рассказ Тельнова про казаков, – нельзя!» В конце концов Родзаевский договорился до того, что «все, кто не с нами, – те являются прямыми врагами нашей Родины». Сашик врагом себя не ощущал, он не выдержал и ушёл домой.

– Так и назвал – врагом? – сощурившись в дыму, спросил тогда Лапищев.

В голове у Сашика зазвучала какая-то тяжёлая нота, и он, глядя прямо в глаза Лапищеву, промолчал.

– Понятно! Значит, для вас это важно, что не какие-то бандиты или хунхузы, а именно фашисты Константина Родзаевского выкрали и убили Семёна Каспэ! А почему? Он же жид!!! Вполне соответствует программным установкам фашистов!

– А мне, Сергей Петрович, – ответил Сашик, – это всё равно, кто жид, а кто нет! Я дружу со всеми, если это нормальные люди!

– Правильно, я тоже так считаю!

На той встрече Лапищев вдруг рассказал о том, что японцы создали в Маньчжурии две секретные лаборатории: «Отряд 100» и «Отряд 731»; в них на китайцах и арестованных жандармерией коммунистических подпольщиках и просто схваченных на улице людях они проводят опыты по прививке смертельных заразных болезней и после их изучают, и подытожил:

– Родзаевский и его фашисты являются самыми близкими помощниками японских военных, разведки и жандармерии!

После этого он ещё коротко объяснил, что ни одна политическая партия сама денег не производит.

Именно тогда, после пьяных откровений соратника и подтверждения трезвого Родзаевского, Сашик начал думать: а можно ли хорошее дело делать грязными руками убийц талантливых музыкантов любой национальности? За прошедшие после этого две недели он ни с кем из них и даже со своим другом Гогой не встретился.

– Вы точно знаете, что фашистская партия существует на деньги японцев? – спросил он у Лапищева, вспомнив слова отца о том, что если «у них забрать деньги или не платить им, то от партии ничего не останется».

– Точно! – коротко ответил Лапищев, и Сашик ему поверил. Всё же его простота и крепкое рукопожатие подкупали Сашика. После этого он подтвердил, что хочет получить советское гражданство. Лапищев, как и год назад при их знакомстве, предложил ему пока никому об этом не говорить, даже «папаше и мамаше», и только что, неожиданно поменяв тему разговора, спросил: – А как бы ваш папаша отнёсся к этому вашему желанию – принять советское гражданство? Ему об этом ничего не известно? – Он опять завил ногу за ногу и, ссутулясь в прямом китайском резном стуле, стал над коленями разминать папиросу.

– Ему это будет непонятно.

– Могу поверить – он боролся с нами, большевиками, а любимый и единственный сын норовит стать советским гражданином. А мамаша?

– С матушкой проще – она ни с кем не боролась, она из России уехала давно, ещё до семнадцатого года, и просто испугается.

– Да! Ну и тут понять несложно! А как, кстати, поживает ваш иконописец?

– Тельнов?

– Да!

– Кузьма Ильич? Ему бы в Москву, поближе к Тверской, к его любимому университету. Поругивает вас. Не может чего-то простить, всё вспоминает сибирских казаков, как он говорит, – «пострелянных» красными партизанами.

– А вы как относитесь к этим его рассказам?

– Плохо. Я думаю, что люди всё-таки должны жить и радоваться жизни.

– Тут, Александр, я с вами согласен. Люди действительно должны жить и радоваться жизни. Кстати, а как у вас на личном фронте?

Снова перемена темы была неожиданной, и Сашик поднял удивлённые глаза:

– На «личном фронте»? Что это?

– Ну-у! – усмехнулся Лапищев. – Теперь я за вас спокоен. Если бы сейчас вас взялись вербовать японцы, толку от этого всё равно бы не было.

– Почему? – спросил Сашик.

– Вас удивило, что они стали бы вас вербовать или что от этого не было бы толку?

Сашик немного подумал и ответил:

– И то и другое!

– Ну что ж, отвечу и на «то», и на «другое»! – Лапищев смотрел на своего молодого собеседника с хитрой прищуренной улыбкой. – «То»! – значительно произнёс он и поднял палец. – Фашиста, да из такой семьи, не завербовать – грех! Ваша семья слишком авторитетна в Харбине! «Другое»! В этом городе вы как в консервной банке! Совершенно не знаете современного русского языка. Если в СССР вы будете так вскидывать глаза на простые фразы, которые у нас давно уже стали обычными, мои коллеги из контрразведки быстро вами заинтересуются – чужих у нас не любят.

Сегодняшняя беседа проходила как-то странно, и Сашик вытащил из кармана пачку «Жэтана»; крепкий дым толстых французских сигарет быстро перебил запах лапищевских папирос. Ответ Лапищева был ему непонятен.

– «Личный фронт» – это, наверное, личная жизнь? – переспросил он.

Сергей Петрович согласно кивнул и улыбнулся.

– На «личном фронте»? – Сашик повторил вопрос Лапищева. – Крупных событий не происходит. Фронт стоит на месте!

– Может быть, оно и к лучшему. Но это я так, для затравки.

Сергей Петрович сделал последнюю, очень дымную затяжку и вмял остатки папиросы в пепельницу. Сашик уже давно заметил, что его движения часто бывали резкими и даже грубыми. Это напоминало ему манеры рабочих мастеров из железнодорожных мастерских; они были простыми людьми, но в постоянном общении с инженерами, особенно из старых, обладавших хорошими манерами и с образованием, русскими интеллигентами многое перенимали, иногда очень комично. Чувствовалось, что Сергей Петрович провёл своё детство и юность не за гимназической партой или около университетской кафедры, а, вероятнее всего, в рабочей, мастеровой среде. Однако дипломатическая работа оставила свой след – он хорошо говорил, грамотно писал, иногда цитировал известных русских поэтов и писателей, однако окурки своей серой, грубой и сильной рукой растаптывал в пепельнице всмятку и выражения вроде «для затравки» были для него естественными.

– Александр Александрович, я хочу, чтобы вы ответили на один вопрос!.. – опять закурив, сказал он. – Однако, прежде чем ответить, подумайте!

Сашик смотрел на собеседника не отрываясь, ему казалось, что он догадывается, о чём тот его сейчас спросит.

– У вас есть много вариантов, но мы рассмотрим только два! Вы меня внимательно слушаете? Я могу продолжать?

Сашик кивнул.

– Тогда вариант первый – вы выбираете свой жизненный путь, если хотите, остаётесь с фашистами, но тогда мы сейчас расстанемся и будем считать, что вы от нас, а мы от вас свободны, и, если случайно встретимся в городе, можете со мною не здороваться, я не обижусь…

Сашик пошевелился…

– Погодите, Александр, не торопитесь, вы можете ответить сейчас, можете позже, однако выслушайте вариант номер два!

Сашик кивнул.

– Вариант номер два – мы работаем вместе на пользу вашей и моей родины – России. Сейчас она называется Советский Союз. – Лапищев секунду помолчал. – Если нужно время, чтобы обдумать ваше решение, оно у вас есть…

Езда из Фуцзядяня на Пристань получилась долгой и утомительной. Рикша, молодой китаец в войлочной шапке и ватной куртке, бежал хотя и резво, но всё-таки медленно, и Сашик снова успел замерзнуть.

Он сошёл у кондитерской в самом начале Китайской улицы.

«Хорошо, что Лапищев назначает встречи не утром и не вечером, – все места свободны, можно спокойно посидеть и подумать».

В зале кондитерской было всего несколько человек; почти все столики были свободны. Мысль зайти именно в кондитерскую пришла ему в голову по дороге, и не только потому, что на улице стояла стужа с пронизывающим ветром, он был хорошо, добротно одет: крытая шуба и бобровая шапка уберегали от холода и ветра. Выйдя из маленькой китайской гостиницы и перебирая в голове только что закончившийся разговор с Сергеем Петровичем, он понял, что всё, что он сейчас услышал, надо обдумать в тишине и уединении. Дома ему этого сделать не дадут: матушка и Тельнов будут отвлекать разговорами, да и время неурочное – середина дня – по идее он сейчас должен быть на службе, не станешь же, будучи очевидно здоровым, объясняться перед домашними, что в конторе он сказался простывшим и отпросился.

Сашик оглядел зал. В этой кондитерской он ещё ни разу не был. Он хорошо знал Харбин, все приличные места, где можно было провести вечер, хорошо поесть – русского, или китайского, или французского. Знал все кофейни и кондитерские, а об этой, судя по всему недавно открывшейся, не знал.

Зал был высокий, просторный. В центре потолка висела большая изящная электрическая люстра, от неё лился свет, который мягко отражался от окрашенных в цвет кофе с молоком стен. Понизу стены были закрыты полированными чуть выше столов деревянными панелями. Вся мебель – столы, стулья, бар были сделаны из красного дерева. Почти под самым потолком висели, как это ни странно, узкие книжные полки, в которых стояли старые книги.

«Как в библиотеке! Как уютно и как тихо!»

Он огляделся и увидел, что возле громадных зеркальных окон стояли высокие, как в баре, столешницы, а рядом с ними были стулья на высоких ножках. Если сесть на такой стул, то можно, опершись на столешницу локтями, смотреть из тёплого зала на бегущих по морозу закутавшихся людей, у которых не было пяти минут для того, чтобы зайти сюда и отогреться чашкой кофе.

В зале вкусно пахло – мололи, поджаривали зерна и варили кофе тут же.

– Чего изволите? – услышал он тихий голос за спиной и обернулся. Рядом с ним стояла и улыбалась миниатюрная кельнерша в белой наколке на скромно уложенных волосах, в руках она держала большую, обтянутую коричневой кожей книгу меню.

Сашик молча взял его и раскрыл.

– Если вы один, не пожелаете ли присесть к окну? – спросила кельнерша.

«О! – подумал он. – Тут мысли читают!» Он уселся на стул, положил локти на столешницу и посмотрел в окно: «Стужа! Бр-р-р!»

Меню приятно удивило – кроме обычного, довольно богатого выбора кофе, чая и полагающихся в таких заведениях пирожных в меню были холодные и горячие закуски, коньяки, водки и вина, и это несколько озадачило: «А что? С мороза не помешает!»

Через несколько минут перед ним стояла рюмка арманьяка, тарелочка с солеными орешками, чашка кофе и большой кусок наполеона. Ещё через несколько минут, когда тело начало согреваться от пригубленного коньяка, в голову пришла мысль: «А хорошо бы сюда – с Соней. Бьюсь об заклад – она об этом заведении ещё ничего не знает».

Пока он сюда ехал, то по дороге обдумывал только что закончившийся разговор.

С первого дня знакомства с Лапищевым он полагал, что стал советским разведчиком. Его, правда, удивляло, что он ещё не получил ни одного серьёзного задания. На встречах Лапищев рассказывал о жизни в СССР, объяснялся на политические темы, это было интересно, но совсем не интригующе. До знакомства с Родзаевским Сашик горел совершить что-то такое, что в его понимании было бы настоящим поступком настоящего разведчика, однако дальше обсуждения общеполитических вопросов и некоторых ситуаций харбинской городской жизни дело не шло. А когда сорок минут назад он сказал, что принимает второй вариант, Лапищев, как ему показалось, погрустнел и молча выкурил две папиросы подряд.

– Тогда вот какое дело, Александр! – задумчиво отмахивая рукою дым, сказал он. – Наши японские «друзья» сейчас решают одну очень важную для себя задачу.

Сашик напрягся, разговор в такой тональности за год их общения был впервые.

– Им нужны свежие люди. И здесь, и там! Из наших, из русских.

«…Из наших, из русских…» Сашик вспоминал слова Лапище – ва, вытащил из кармана и положил перед собой пачку «Жэтана».

– Месье! – услышал он за спиной. Он обернулся, у спинки его стула стояла та же кельнерша и держала в руках зажжённую спичку.

– Спасибо! – Сашик прикурил и выпил глоток коньяку. «Интересно, а в СССР есть такие кондитерские? Надо спросить!»

Сегодняшний разговор с Лапищевым был не похож на предыдущие.

«…Из наших, из русских…»

Только уже к концу он понял, что весь год их общения Лапищев к нему присматривался, только сейчас до Сашика стал доходить смысл некоторых отрывочных фраз, которые обронил Лапищев в последнем разговоре, а разговор свёлся вот к чему.

– …Им нужны свежие люди, – сказал Сергей Петрович. – И здесь, и там! Из наших, из русских. Дело в том, что полковник Асакуса и его подчинённые усиленно подыскивают среди вас, харбинцев, людей, у которых есть родственники в Хабаровске. Именно в Хабаровске. Опрашивают многих, стараются делать это очень конспиративно, однако попадают и на наших людей.

Когда Сашик услышал финал последней фразы, он удивлённо вскинул глаза.

– Подробности я пока опущу, Александр! Сами понимаете!

Сашик мало что понял, но кивнул.

– Мы пока не знаем, зачем им это надо! – Сергей Петрович окутался клубами дыма, и Сашик стал догадываться, что, скорее всего, они обо всём знают, но, видимо, для него это пока секрет. – Уж очень усиленно они повели этот поиск! Многие семьи харбинцев, как вы знаете, «располовинены» – остались родственники и друзья и в Питере, то есть в Ленинграде, и в Москве, и в Париже, и здесь, на Дальнем Востоке, только по ту сторону Амура. Но им нужен именно Хабаровск.

– А в Хабаровске что?

Сергей Петрович немного помолчал.

– В Хабаровске штаб Дальневосточной армии, новые заводы, новое оборонное строительство! Соображаете?

Сашик кивнул, теперь он начал понимать.

– Вы рассказывали о ваших друзьях и знакомых…

Сашик снова кивнул.

– …так вот, среди ваших знакомых наверняка есть люди или человек, которые очень могут пригодиться японцам.

Сашик смотрел на Лапищева.

– Софья Ларсен! – сказал, как отрубил, Лапищев и впился глазами в Сашика, тот похолодел!

«Зачем? А Соня им зачем?»

– Сама Софья нам ни к чему, – сказал, как будто читал мысли, Лапищев, – и японцам, она, скорее всего, тоже ни к чему. А вот её родная тетка, которая работает секретарём-машинисткой на одной из больших пригородных железнодорожных станций под Хабаровском, им бы очень подошла. И нам тоже.

Сашик смотрел на Лапищева не отрывая глаз и молчал.

– Мы предполагаем, что им нужен или человек, способный кого-то опознать, или человек для организации канала связи, не вызывающий подозрений у нашей контрразведки, а раз она работает на железной дороге, значит, по мысли японцев, она не должна вызывать у НКВД особых подозрений. Пусть даже её близкая родственница, к примеру сказать, мамаша Софьи, живёт в эмиграции! Не все же в этом виноваты, в конце концов!

Говоря это скороговоркой, Лапищев даже покраснел, он забыл про папиросу и обжёгся.

– Фу, чёрт! – Он бросил её и помахал пальцами. – Ну! Теперь понятно?

Сашик окаменело смотрел на него.

– А в чём будет состоять моя задача?

– Ну, слава богу. – Лапищева как будто отпустило, он распрямился и, глядя на Сашика с мягким прищуром, произнёс: – Ваша, Александр, задача – простая. Ваша задача, как человека близкого к её семье, не пропустить, если к ней кто-нибудь обратится с просьбой вспомнить о тётке в Хабаровске! Засечь нам надо этот момент и того человека, который… вы понимаете меня!

В течение наступившей паузы Сашик подумал: «…Японцы могут найти… могут найти кого угодно, могут и Соню… Могут и Соню! Если они найдут Соню… в смысле…»

– Я понял! – неуверенно сказал он.

– Ну вот и хорошо. А о желании вашем по поводу гражданства никому ничего не говорите. И папаше с мамашей тоже! Ни к чему! Это нам может только помешать! Этот вопрос мы с вами решим позже. Да, кстати! – без всякого перехода вдруг сказал Лапищев. – Я хочу подвесить вам одну задачу. На первый взгляд она может показаться несерьёзной, но результаты могут нам очень помочь, поэтому то, что я вам скажу, примите как боевое задание!

Сашик смотрел на часы, занятый своими мыслями, он просидел в кафе уже час. Было ещё светло, и он решил пока никуда не торопиться.

Уже в самом конце разговора, как только Лапищев упомянул Хабаровск, он вспомнил свою позавчерашнюю встречу с Соней, и его обожгло. После кафе «Марс» Сашик проводил её домой, Соня жила недалеко, около кинотеатра «Америкэн», и на автобусе поехал к себе. Настроение испортилось, ему не хотелось объясняться по поводу своих разочарований в фашистах, а кроме того, в автобусе было так холодно, что он моментально забыл, что только что сидел с Соней в тёплом кафе, вместо этого было ощущение, что весь вечер он простоял на морозе.

Тогда он ехал один, сейчас один сидел – и вспоминал и сопоставлял позавчерашний разговор с Соней и сегодняшний с Лапищевым.

«Черт побери! Все всё знают, – думал он. – Только до меня всё доходит последним. А кстати, как она могла получить «весточку», – вспомнил он, – то есть её мать? Из Советского Союза? Переписки-то нет!»

Это было не совсем так, однако японцы старались контролировать всё, что касалось контактов эмигрантов с СССР, по крайней мере так думали все русские, жившие в Харбине.

«Если пришло письмо по почте, даже пусть кружным путём, то японцы наверняка его прочитали. Значит, они могут проследить связь Сониной мамы с сестрой в Хабаровске. И наверное, это то, что они ищут, если верить Лапищеву. Кстати, Лапищев! Он тоже этого ищет, то есть хочет перехватить то, что нужно японцам! Вот это загадка! Или отгадка? Или «зацепка» – как он выражается! Если они её зацепят… – тут мысль Сашика прервалась, – то что я смогу сделать?»

Чем больше он об этом думал, тем яснее понимал, что сам он ничего сделать не сможет.

«А если она уедет в Шанхай? Тогда они возьмутся за мать, и у меня не будет возможности что-то выяснить. Нет, это не подходит. Помочь им уехать вместе? Это потребует денег, да и кто их устроит в Шанхае? Мало ли, что там родственники! Многие хотят уехать, но пока мы все здесь! Да и что я им смогу объяснить, что мне что-то подсказал сотрудник советского консульства?»

Мысль Сашика запнулась.

«Ну и объясню! Мне нечего бояться! Если это надо ради их спасения? – Сашик внутренне согревался от собственного мужества. – А если не поверят и не поедут? – Тут он снова запутался. – Ну что ж! Объяснять так объяснять!.. Только кому?» И похолодевшей душой он понял, что объяснять ни Соне, ни её маме ничего нельзя, не поймут, не поверят, начнут волноваться… а к чему это может привести, один Бог знает!

«А почему я так волнуюсь, может быть, они получили это злополучное письмо не по почте, а как-то иначе? Тогда что? Просто сидеть и ждать? Так ведь и японцы не дураки, если они серьёзно возьмутся за дело, то как об этом узнать? Тогда уж точно помочь будет нечем, это ясно как божий день! Матка Боска! – вспомнил он молитву матери. – Спаси и помоги!»

И тут его осенило!

«Лапищев! Конечно, Лапищев!»

На душе у Сашика потеплело, и мысли потекли ровнее.

«Не зря Матерь Божья за всем наблюдает со своих небес и мама её об этом просит! Лапищев! Сам напросился! Разве он со мной не об этом говорил? – Тут Сашик снова запнулся. – А почему со мной? Именно со мной!» В этом месте его мысль опять застопорилась.

«А почему я думаю, что Лапищев разговаривает об этом только со мной? Он ведь сам сказал, что… – Здесь он вспомнил сказанное Сергеем Петровичем дословно: «Японцы опрашивают многих, стараются делать это очень конспиративно, но частенько попадают на наших людей». – Значит, – догадался он, – у них есть с кем об этом разговаривать… кроме меня!..»

За этими мыслями Сашик вдруг вспомнил, что Лапищев «подвесил» ему первое, как он выразился, «боевое» задание.

«Вот зачем ему понадобился мой «личный фронт»! – подытожил он, сделал последний глоток коньяку, допил остывший кофе и решил, что если он пойдёт отсюда пешком, то придёт, когда все уже будут дома. Как обычно.

Глава 8

Дверь громко хлопнула, и в холодных сенях кто-то начал сильно топать ногами и шаркать об половик.

«Кузьма Ильич, – подумала Анна Ксаверьевна, отложила шитьё и прошла на кухню. – Чем-то недоволен!»

– Чаю поставить, Кузьма Ильич? – крикнула она в прихожую.

Тельнов из сеней вошёл в коридор, и к топанью добавились громкое шмыганье носом и сморкание. Анна Ксаверьевна выглянула из кухни, когда старик уже снял шапку и разматывал шарф, и по его красному, взопревшему лицу тёк пот.

– А что? – удивлённо спросила Анна. – Вы разве бежали?

Тельнов недовольно посмотрел на неё из-под косматых бровей, расправил смоляные усы, которые не брала никакая седина, и, как бы разоряясь, сказал:

– Ещё бы я стал бегать на старости лет по этому Харбину! Вашему! Никак не могу привыкнуть! – и, посопев, после паузы добавил: – Никчёмный климат, матушка, – стоишь, мороз до костей пробирает, чуть пройдешься – мокрый, как мышь из лужи! Вон спина вся мокрая, по колена.

Анна прыснула.

– Ну по поясницу! – Он мелко перекрестился. – Прости господи! По поясницу, конечно! А морозище, всё ж Крещение, – не выйти, собаки на лету дохнут…

Анна снова прыснула.

– Да что это со мной! Собаки – на лету, поясница – по колено! А всё – чужбина! Уж сколько здесь живу, знаете ли, скоро семнадцать лет, а привыкнуть не могу.

Тельнов справился с верхней одеждой и остался в косоворотке и смятых под валенками брюках. Не надевая тапочек, он в одних белых вязаных носках прошёл в гостиную и устало уселся в хозяйское кресло. Анна Ксаверьевна удивлённо посмотрела на него; было видно, что Тельнов чем-то сильно расстроен – в доме было заведено, что в плетёное кресло-качалку Александра Петровича никто никогда не садился.

– Сейчас, матушка, дайте отдышаться, сейчас я освобожу кресло уважаемого Александра Петровича.

Тельнов ещё минуту посидел, потом тяжело упёрся руками в подлокотники, качнулся и встал.

Прислуга уже ушла, но самовар ещё был горячим, Анна Ксаверьевна сама налила стакан чаю и поставила его на стол.

– Что-то с вами не так, Кузьма Ильич!

– Да уж куда как не так! – Он обошёл вокруг стола, сел в своё «хрусткое» плетёное кресло и отхлебнул из парившего стакана.

Тельнов сидел за столом в тяжёлой задумчивости. Сегодня в середине дня он ходил в Фуцзядянь купить кисточек – в китайском районе было всё же подешевле – и увидел, как из дверей какой-то маленькой китайской гостиницы вышел Сашик и торопливо пошёл по улице, а через несколько минут оттуда же вышел этот, «краснюк», – сотрудник советского генконсульства. Конечно, это могла быть случайность, а могла быть и не случайность. Надо было бы об этом поговорить с Александром Петровичем, но этого-то разговора Тельнов и боялся.

Собственно, в самом разговоре ничего страшного не было. То есть не должно было быть. Но никто в семье не знал, что к нему самому уже давно подбивают клинья разные личности, то из Бюро по делам российских эмигрантов, то монархисты, то фашисты, всех и не упомнишь. И все с одним и тем же вопросом: «Как там у Адельбергов да что там у Адельбергов?» Очень назойливо спрашивали. И говорить нельзя, и не говорить нельзя, ещё устроят какую-нибудь пакость, а потом расхлёбывай. Советские ещё не подходили, но, как видно, Сашик сам к ним наладился.

Старик злился, он чувствовал себя виноватым перед Александром Петровичем за то, что обо всем этом умолчал, – думал, что обойдётся.

– Анна Ксаверьевна! Матушка! А когда Александр Петрович обещались прийти?

Анна только покачала головой и снова взялась за шитьё, потом оторвалась, подняла голову и неожиданно спросила:

– Кузьма Ильич, а как вы думаете, что будет?

– В каком смысле, матушка?

– Ну как «в каком смысле»? Что с нами будет?

– А что с нами может быть? Живём себе!

– А вы думаете, мы тут с вами век будем жить? Харбин, конечно, русский город, но страна чужая – всё-таки Китай!

– Век не век! А может, и век!

Старик ответил с каким-то запалом, засопел и стал часто отхлёбывать остывающий чай.

– Век не век, – повторил он, не зная, что ответить, а потом задумчиво сказал: – Тут вы правы, что это Китай, а не Россия. Вон что происходит – советские на КВЖД пришли, и были, и думали, что ещё будут. А пришли японцы, и советские ушли и дорогу продали, теперь тут японцы хозяйничают. – Он помолчал. – И их кто-нибудь выгонит. Не смогут они со своих крохотных островов, возьмите любую карту – ладонью прикрыть можно, удержать такую махину. И китайцы поднимутся. Или ещё кто-нибудь их погонит. Вон какой лакомый кусок – Маньчжурия. Погонят, обязательно погонят. В Европе-то что делается – кругом война зреет. Всё клокочет! И наши разбегаются кто куда. Не знаю, что Александр Петрович думает. Что его тут держит?

Он надолго замолчал с пустым уже стаканом, потом встал, вышел из комнаты, через минуту вернулся и положил на стол холщовый мешочек, достал и разложил на столе иконки.

– Вот о чём надо думать. Здесь мир и покой. Здесь и подвиг! А если и не подвиг – то любовь. Истинная. И красота! Тоже истинная!

Анна глянула на иконки.

«По-моему, зря все думают, что старик со странностями, – подумала она. – Это они – многие со странностями, а у него – душа… хорошая».

– Третьего дня я, матушка, захаживал в монастырь наш, Казанской Божьей Матери… – не дал ей додумать Кузьма Ильич, – хороший монастырь, успокоительный. И дела там старцы делают добрые: книжки душеспасительные печатают, людей наших долготерпению учат, даже китайцы православные есть, и много, и крепки в вере, крепче иных русских…

– Кузьма Ильич! – прервала его Анна Ксаверьевна. – Вы спросили – что Александр Петрович думает? Вы хотите сказать, что нам надо куда-нибудь перебираться?

Старик недовольно посмотрел на неё, но Анна продолжала:

– Я уже об этом думала, да только куда? Может, на родину, в Россию?

– Шутить изволите, матушка! России нет! А есть одно НКВД! – Он помолчал и добавил: – Мне уже Москвы не видать, и вам – вашего Питера! А мир велик, и везде, как я слышал, русские живут.

Она отложила рукоделие:

– Я и сама понимаю, что в Россию нам уже не вернуться! Я до сих пор не могу поверить, что Николая Васильевича там расстреляли. Вы помните, – глаза её немного растерянно смотрели на Кузьму Ильича, – как он вот здесь, в этой гостиной, рассказывал о своей поездке в Москву… читал рукописи своих новых книг. Нас уговаривал…

– Да, жалко, умный был человек, профессор Устрялов, хотя и молодой совсем. Он стране много пользы мог принести… он мне напоминал одного приват-доцента московского, из университета. Фамилию его я уже не помню, но человек был такой же – с запалом… Тот вместе со студентами против охотнорядских даже в драки ходил… Однажды ему крепко досталось… И в околотке посидел, то ли день, то ли три. Тоже всё произносил речи за новую Россию. Помню, попал я на их собрание, он там с одним своим, только с профессором, в спор вступил, мол, какой России быть через пятьдесят лет!

Кузьма Ильич ненадолго задумался.

– А кстати, матушка, какой нынче год на дворе?

– Тридцать восьмой, январь… – с удивлением сказала Анна Ксаверьевна.

– О! Видите? Как в воду учёные люди глядели! Это было в 1903-м, тоже зимой. Немного они, правда, ошиблись, на десяток лет с небольшим. Так вот этот, который на Николая Васильевича был похож, до слёз доказывал, что в России быть парламенту и демократии. Лучше Англии будет, и Франции с Америкой. А другой, спокойный такой, степенный, всё его Фёдор Михайловичем крыл, Достоевским…

Анна понимающе кивнула.

– …он всё из «Бесов» цитировал. «Вы, – говорит, – мне Шатова напоминаете. Вы, – говорит, – как и он, – идеальное русское существо. Вас, – говорит, – вдруг поразила какая-то сильная идея и точно разом придавила собою, и, скорее всего, – навеки. И справиться с нею такие, как вы, не в силах, а веруете страстно. Вот ваша жизнь и проходит, как бы в последних корчах, под свалившимся и наполовину совсем уже раздавившим вас камнем». Это он так цитировал. «Какая, – говорит, – к черту демократия и парламент? Вы перейдите дорогу! А хотя вы её уже переходили!» Ну тут собрание, которое, будьте уверены, помнило побои приват-доцента и его сидение в околотке, конечно же покатилось со смеху. А приват-доцент тот, как бишь его звали?.. – Кузьма Ильич наморщил лоб. – Не помню, но уж больно был похож на Николая Васильевича нашего, Устрялова, покойника, спаси, Господи, его душу! Так вот, приват-доцент этот краснел и отдувался! А тот – дальше: «Перейдите через дорогу, а лучше отъедьте в Тверь или Калугу, посмотрите и посчитайте! Те, кому из наших соотечественников, из крестьян сейчас тридцать, как вам, или сорок, как мне, через пятьдесят лет будут иметь ещё только правнуков, в лучшем случае – праправнуков. И что они сумеют и успеют им дать? Культуру? Образование? И что они с этой культурой и образованием будут делать в этом вашем парламенте? Драться, пить и материться, потому что договориться между собой они не смогут. А там, где нет общественного договора, какая может быть демократия?»

Кузьма Ильич хлебнул из пустого стакана, поморщился и продолжил:

– Что тут, матушка, стало с нашим приват-доцентом! Покраснел, изошёл потом и как закричит: «А мы зачем? Мы должны обучить их самих, их детей и внуков! Вы сами-то, с какой целью Достоевского читаете? Только лишь для эстетического удовольствия? А если так, то зря… Не для вас он писал…» А профессор ему отвечает: «…А для вас! Вот я ещё вам процитирую, извольте! «…А между тем у нас…», то есть у вас, «…была одна самая невинная, милая, вполне русская, веселенькая, либеральная болтовня. «Высший либерализм», а «высший либерал», то есть либерал без всякой цели, возможен только в одной России. Уж если вы, уважаемый, хотите что-то сдвинуть с места, то под это нужна основательная экономическая и просветительская идея, и лет эдак на сто, а может, и того больше. Иначе русский мужик – а он был тысячу лет и ещё тысячу лет будет – придумает себе другого царя или другого тирана и будет от него тумаки получать и на него же молиться. И вам по шапке надаёт!» – Кузьма Ильич хмыкнул. – Так они, матушка, чуть до драки дело не доводили. И много раз так повторялось. А ещё просвещённые люди, а на деле так и вышло. Я потом на их собрания перестал ходить. – Он помолчал и добавил: – Не знаю, Аннушка, в красной России не был, а по слухам, опять же, вот как дело с Николай Васильевичем Устряловым-то вышло! Только не через пятьдесят лет, а ещё короче. Так-то вот!

– Он действительно арестован в Москве, полгода назад, это не слухи.

Анна и Тельнов обернулись, в дверях стоял Александр Петрович уже без пальто и шапки и в домашних туфлях.

– Сашенька! А мы и не услышали, как ты вошёл!

Он прошёл в спальню и стал переодеваться в домашний костюм, Анна зашла за ним и увидела, как ей показалось, в глазах мужа тревогу.

– Что-то случилось? – спросила она и присела на краешек стула. – Что-то на службе?

Анна Ксаверьевна редко спрашивала об этом, но сейчас у неё заскребло на душе.

Александр Петрович посмотрел на неё и спокойно ответил:

– Да в общем всё в порядке! Беженский комитет тихо умирает, а жалко, мы всё-таки, как можем, помогаем людям.

– А Бюро?

– Бюро, Анни, создано не для этого! Бюро – это ширма, а на деле…

Анне Ксаверьевне очень хотелось спросить, это ли тревожит Александра Петровича, но она терпеливо ждала.

– Ты поужинаешь?

Александр Петрович неспешно переоделся, подошёл к жене и поправил ей прядку, она всегда непослушно выбивалась.

– Ужинать не буду, с японцами поужинал, пригласили, а чаю попью.

Анна больше ничего не спросила, поднялась и пошла в гостиную.

Александр Петрович посмотрел ей вслед, ему действительно было не по себе, и он видел, что ей передалась его тревога.

За чаем все молчали. Кузьма Ильич несколько раз набирал воздуха, порываясь что-то сказать, но сдерживался, молчание нарушил Александр Петрович.

– Я невольно подслушал ваш разговор. – Он задумчиво разминал папиросу. – Мне тоже не всё нравится, что у нас здесь происходит, но тут японцы – жандармерия, там, в России, – НКВД. Кстати, и здесь – НКВД. Он долгим взглядом посмотрел на Кузьму Ильича. – Что-то и те и другие затевают. Приходится быть осторожным, особенно в рассуждениях вслух… – Он снова смотрел на Тельнова, тот хотел что-то сказать, но опять промолчал. – Даже дома! – подытожил Александр Петрович. – Японцы разбираться не станут. А мысли правильные – ситуация не становится лучше и, скорее всего, будет хуже.

Анна вся подобралась, а Кузьма Ильич, не поняв намёков Александра Петровича, но услышав оценку, которая вполне сходилась с его оценкой, распрямился и гордо расправил усы. Александр Петрович заметил это и недовольно произнёс:

– Осторожность и ещё раз осторожность, уважаемый Кузьма Ильич. Допускаю, что Номура, хотя его и называют Костей, не читал досточтимого Фёдора Михайловича и не слушал споров ваших профессоров и приват-доцентов, но в его застенках так же темно, сыро и холодно, как в охотнорядских подвалах и кладовых. У него много глаз и ушей, особенно среди наших. Люди исчезают.

– Матка Боска! – невольно произнесла Анна Ксаверьевна.

Услышав, как отреагировала Анна, Александр Петрович подумал, что, наверное, он сказал это слишком жёстко. Кузьма Ильич сидел не шелохнувшись, потом поморщился, как будто съел дольку лимона без сахара, потёр лицо ладонями и хотел что-то сказать.

– Извините, Кузьма Ильич, не обижайтесь, здесь нам опасаться, конечно, некого, но…

– Да, да! Александр Петрович, я понимаю, наверное, вы правы, кругом японцы и НКВД, да и ни к чему эти разговоры, всё одно ничего не изменишь…

– Ну и ладно! Тогда всё в порядке! – Ему стало жалко старика, и он спросил примирительным тоном: – А где Сашик?

Глава 9

После разговора с Кузьмой Ильичом и того, что сказал Александр Петрович, Анне стало тревожно.

Часы в гостиной пробили без четверти десять, за окнами было темно, городские конторы давно закончили работу. Сашик в это время обычно уже приходил домой, даже если после работы встречался с друзьями.

Дед сидел не шевелясь, и было видно, что он не знает, куда себя деть. Александр Петрович взялся за папиросу и книгу, и Анна посмотрела на него: «Господи! За семнадцать лет, как он вернулся, он почти не изменился, не постарел, не поседел, не полысел, а я?» Она почувствовала на душе непонятное смущение и, чтобы скрыть его, встала и начала собирать чайную посуду. В какой-то момент она вспомнила только что закончившийся разговор и с ужасом подумала: «Матка Боска, о чём я думаю?» В это время хлопнула входная дверь, и через секунду в гостиную заглянул Сашик; он знал, что его заждались, и решил поздороваться сразу, ещё не раздевшись.

– Всем привет! – с улыбкой сказал он. – Сейчас я вас поцелую, но только сниму вот это всё, от меня, должно быть, веет ужасным холодом, на улице такой мороз… – Он снял шапку, стал расстёгивать пуговицы и посмотрел на отца, маму и старика. – А что вы такие тихие, что-то случилось?

– Нет, сынок, – за всех ответил Александр Петрович. – Мы уже попили чаю, а ты, если хочешь…

– Спасибо, папа! Мамочка, ты не волнуйся, я если захочу, то всё сделаю сам!

Через несколько минут уже в спальне Анна подошла к мужу и спросила:

– Сашенька, тебя что-то тревожит? Скажи, если можешь!

Александр Петрович немного помолчал и улыбнулся:

– Анни, рядом с тобой ничего не может тревожить! – Он подошёл к шифоньеру и стал выбирать пижаму.

– Я понимаю, ты чего-то не говоришь… не хочешь, чтобы я волновалась, но я же вижу…

– Понимаешь, я не стал бы тебе ничего говорить, но это уже почти не секрет. Дело в том, что японцы готовят кампанию против Советов, здесь, на Дальнем Востоке. Конечно, всё секретно, но разве утаишь? Тут сама география на их стороне, грех упускать такую возможность – отрезать у Советов Дальний Восток им сам Бог велел! Ударить где-нибудь, – он резко провёл рукою сверху вниз, как будто что-то разрубил, – между Читой и Иркутском или западнее Иркутска, и до самого Владивостока всё их. Они и в девятнадцатом, и в двадцатом этого хотели, но тогда мощи не хватило… или решимости…

Он достал две пижамы, одну бумажную, другую шёлковую.

– Возьми бумажную, дома так натоплено, – посмотрев на него, сказала Анна.

Александр Петрович согласно кивнул и шёлковую положил обратно.

– Ты рассказывал про японцев, – напомнила Анна.

Она сняла халат и повесила его на плечики, прошла к комодику, открыла верхний ящик и стала выбирать ночную рубашку. Александр Петрович видел её такой каждый вечер, здесь, в этой спальне, когда она вот так готовилась ко сну. Она снимала халат, расстёгивала лиф и пояс, снимала чулки; она ставила ногу на пуф, стоящий рядом с кроватью, и, подхватывая пальцами, снимала один чулок, потом другой; она их не скатывала в колечко, а именно снимала, потом встряхивала и складывала, чтобы завтра отправить в бельевую корзину. Чуть уловимо от неё пахло духами: она брала с будуара один из многочисленных флакончиков, потом садилась к зеркалу, распускала волосы и начинала расчёсывать их. Освобождённые от шпилек, они падали на спину и закрывали её до самой поясницы. Александр Петрович любил смотреть на плавность, неторопливость и женскую уверенность, с которой она всё это делала. Он часто ловил себя на мысли, что каждый день ждёт этих нескольких минут.

– Какие японцы, о чём ты говоришь? – тихо промолвил он, подошёл к ней и положил руки на плечи; она повернула к нему голову и снизу вверх посмотрела:

– Нет, сегодня мы будем говорить о японцах. – Она улыбнулась.

Александр Петрович посмотрел ей в глаза и с улыбкой сказал:

– Ну что ж, о японцах так о японцах!

Он подошёл к тумбочке, рядом со своей кроватью, взял папиросу, долго глядел в пол и потом задумчиво начал:

– Сейчас у них в Маньчжурии стоит целая армия – Квантунская. Группировка сильная, и в любой момент они могут её двинуть. – Он говорил медленно, делая паузы между каждым предложением. – Не знаю – чего они ждут? У Советов здесь сил пока не так много. Сталин за последние два года уничтожил своих лучших офицеров. Сейчас его войсками и командовать некому; молодежь ещё не обстреляна, серьёзной боевой закалки нет…

Анна сидела у будуара, продолжала расчёсывать волосы и внимательно слушала мужа, она смотрела на него через зеркало и уже понимала, что всё, что он сейчас говорит, не является настоящей причиной его беспокойства. Планы японцев и без того были всем понятны; никто этого не скрывал. Значит, произошло что-то другое, и это другое заставляет его переживать и даже что-то, наверное, скрывать от неё; но она не перебивала. На некоторое время он замолчал, потом наконец произнёс:

– Они стали интересоваться нами… правильнее сказать, – нашей молодежью!

У Анны ёкнуло сердце – вот оно что! Что-то может произойти с… Александр Петрович осторожно глянул ей в глаза.

– Пока тревожиться нет причин. Пока они набирают добровольцев. Кстати, в прошлом году ты ездила в Шанхай, – как тебе там понравилось?

Анна всё поняла и спросила:

– Ты думаешь, нам пора?

– Ну, по крайней мере, думать об этом уже, наверное, надо.

– Сашенька! Скажи мне, пожалуйста, что с нами может случиться?

Александр Петрович пожалел, что проговорился, но деваться было уже некуда.

– С нами ничего не может случиться, но японцы могут объявить мобилизацию.

– Кого? – спросила она осторожно.

– Нашей молодёжи! И тогда… – Александр Петрович положил неприкуренную папиросу на край пепельницы.

Ей не надо было договаривать, что тогда… опасность грозила её сыну, его могут мобилизовать в японскую армию или в маньчжурскую, она в этом не очень понимала. Это будет катастрофа: мало того что они живут в чужой стране, так ещё её сын может оказаться в чужой армии и попасть на чужую войну. Ничего хуже в голову ей прийти не могло.

– Думаю, что нас это не коснётся, – договорил Александр Петрович. – Надеюсь!

Анне Ксаверьевне показалось, что она всё поняла, она встала, поцеловала его и погасила свет. Пятнадцатью минутами раньше, ещё когда она шла в спальню, когда начала готовиться ко сну, когда слушала мужа, то чувствовала, что за день устала и хочет спать и уснёт, как только голова окажется на подушке, но сон прошёл.

Кузьма Ильич топтался и скрипел половицами.

«…Или сразу с Сашиком поговорить? – задавал он себе вопрос и не мог на него ответить. – Да и о чём? С чего начать? Что он знает в свои двадцать два с половиной года?»

Он подкрутил свет в керосиновой лампе, которую по старинке держал в своей комнате, сел на край неразобранной кровати и стал перебирать иконки. В руки попалась самая толстая; не глядя он механически вертел её, потом удивлённо посмотрел, как будто бы раньше не видел, и крепким ногтем отковырнул заднюю стенку. На ладонь выпал в несколько раз сложенный ветхий листок бумаги с лохмато-бархатными серыми сгибами. Осторожно, чтобы не порвать, он развернул его, надел очки и стал вчитываться в мелкую скоропись, написанную фиолетовыми чернилами убористым почерком. Это был его почерк. Сначала он читал, скользя по строчкам, то верхним, то из середины, но вдруг остановился и стал читать внимательно: «…Как хорошо известно всем русским и, конечно, Вашему Высокопревосходительству, перед этим чтимым всей Россией Образом ежегодно 6 декабря в день зимнего Николы возносилось моление, которое оканчивалось общенародным пением «Спаси, Господи, люди Твоя!» всеми молящимися на коленях. И вот 6 декабря 1917 г… прибывшие войска…»

Кузьма Ильич читал и мысленно видел, как множество людей на Красной площади после окончания молебна стали на колени и запели «Спаси, Господи…», а на площади вдруг появились войска, они начали разгонять молящихся и стрелять по образу из винтовок и орудий… Кузьма Ильич видел святителя на иконе Кремлёвской Никольской башни, изображённого с крестом в левой руке и с мечом – в правой.

«…Пули изуверов ложились кругом святителя, нигде не коснувшись Угодника Божия. Снарядами же, вернее, осколками от разрывов была отбита штукатурка с левой стороны Чудотворца, что и уничтожило на иконе почти всю левую сторону святителя с рукой, в которой был крест. В тот же день, по распоряжению властей антихриста, эта Святая икона была завешена большим красным флагом с сатанинской эмблемой, плотно прибитым по нижнему и боковым краям. На стене Кремля была сделана надпись: «Смерть Вере – Опиуму Народа…»

Кузьма Ильич читал, почти не глядя в листок, он знал текст наизусть.

«…На следующий год… собралось множество народу на молебен, который, никем не нарушимый, подходил к концу! Но, когда народ, ставши на колени, начал петь «Спаси, Господи!», флаг спал с образа Чудотворца… Прибывшие войска разогнали молящихся, стреляя по образу из винтовок и орудий….» Кузьма Ильич вчитался в эти строки и вспомнил увиденную им, может быть, несколько месяцев назад картину, когда по улицам Харбина шли маршем колонны фашистов Константина Родзаевского. Они были одеты во всё чёрное, с белыми офицерскими кожаными портупеями и в нарукавных повязках с замысловатым орнаментом русской свастики. В их облике было что-то тревожное, неуютное и даже зловещее, заставившее поёжиться, как от холода, забравшегося под влажную, вспотевшую рубашку. Он тогда ещё подумал, как это страшно, что в этой чёрной массе есть и его внук.

Кузьма Ильич думал и немигающим взглядом смотрел на жёлтый огонек керосинки.

Как же он за эти годы сроднился с Сашиком.

В детстве мальчик был шумным проказником, любопытным, как все в его возрасте. У Тельнова не было своих детей, и он удивился, когда Сашик сразу назвал его дедом, не дедушкой, а именно дедом. Тельнова ещё удивило его домашнее имя – Сашик, потом он понял, что Анна Ксаверьевна его так называла, потому что в семье было два Александра: Александр – отец и Александр – сын. Сам Тельнов сразу принял Сашика как своего внука. Сашик вырос, проведя почти треть своей жизни у него на коленях.

Перед его взором снова встали колонны марширующих по харбинским улицам фашистов.

Всю жизнь Кузьма Ильич сторонился и политики, и партий, которых в Харбине развелось во множестве. Для него, старого московского мещанина, всё застыло и делилось только на «хорошее» и «плохое», «божеское» и «небожеское», на «за» то, о чём писал Фёдор Михайлович Достоевский, и «против» того, о чём писал Фёдор Михайлович Достоевский; поэтому ему что фашисты, что какие-то там легитимисты – было всё равно.

Точно так же Тельнов относился к тому, что происходило в России – в Советской России. Ему думалось, что, мол, – ну, революция! Это когда ничего не имущие восстали против всё имущих: надоели крестьянам помещики. Так было всегда: и при Алексее, и при сыне его Петре, и при Екатерине, и после реформ Александра, не говоря уже о Николае одном и Николае другом. Всегда «красный петух» заревал на русских горизонтах. А декабристы? Чего они стоили? Те и вовсе – свои против своих! Значит, недаром? Не потому ли в Гражданскую было так много крови? Хотя тут почти понятно – одни у других отобрали и вроде как себе поимели.

Так ведь и не поимели! Большевики раздали землю колхозам, то есть себе, а не крестьянам, как обещали. И заводы не достались рабочим! Были морозовские и путиловские, а стали?..

А сейчас Сталин своих передушил! Зачем же своих душить? Или только тех, кто переметнулся? Так уж больно много! И не могли все – переметнуться!

Тельнов помнил, с каким трудом Александр Петрович Адельберг сдерживал слёзы, когда узнал, что его бывшего командира – командующего Заамурским округом пограничной стражи генерала Мартынова, ставшего красным генералом, с часами которого он не расстаётся до сих пор, – год назад чекисты расстреляли у себя на Лубянке. Или не на Лубянке, это неизвестно. А известно то, что Мартынов к тому времени был уже никто в Красной армии, за десять лет до этого он вышел в отставку по возрасту. Так нет же, не пожалели старика. Не пожалели! И это в его-то семьдесят три года. Так, спрашивается, что же это за власть в России? И за что тогда столько людей угробили друг друга и до сих пор продолжают?

Ответа у Тельнова не было, он только понимал, что так нельзя.

Осознание политграмоты произошло у него, когда несколько лет назад, то ли в тридцать четвёртом, то ли в тридцать пятом году, фашисты по наущению японцев, а об этом гудел весь город, убили трёх харбинцев, а голову одного из них, какого-то Огнева, забросили аж во двор советского консульства. А кто они были, эти люди? Да не бог весть кто! Никому не известные! И зачем было забрасывать чью-то голову в советское консульство? Просто зверство, вот и всё. Как с теми казаками, которые, несмотря на прошедшие уже годы, так и не были забыты Кузьмой Ильичом. Они ему запомнились навек. И многое из того, что происходило в его жизни и в жизни окружающих его людей, воспринималось и оценивалось им через призму того случая на той маленькой, забытой богом сибирской станции.

«И все рассказывают про светлое будущее! Фашисты, что ли, – светлое будущее? Или НКВД – светлое будущее? Нету его – светлого!.. Вот такая она, «русская идея», всех нас и придавила, точно камнем», – думал старик.

Он разделся и лёг, и лампу погасил, и мешочек с иконками уложил в комодик, Аннушкин подарок: «Спасибо ей! Вот это – светлое настоящее! Даром что страна эта – Маньчжурия, а только здесь русские могут оставаться русскими».

И не спалось.

Не спалось и Анне Ксаверьевне.

Она поцеловала мужа, погасила ночник, повернулась на бок, затихла, но не заснула. Заснуть не давали мысли о Сашике и обо всех них.

Она давно потеряла следы своих родителей, письма от них перестали приходить где-то после июля семнадцатого. Она беспокоилась, думала даже ехать, но из России приходили такие вести, что ехать туда с маленьким сыном было немыслимо, а оставить его здесь и кинуться в неизвестность – невозможно. Так и осталась в неведении. Семья и сын стали тем единственным, ради чего она жила.

И вот сейчас, когда он вырос и стал уже таким взрослым и таким красивым и умным, – вот сейчас его надо будет отдавать в японскую или какую-то другую армию! И с кем воевать? Если правда то, о чём говорил Александр, – то воевать придётся со своими, с русскими, пусть даже с советскими.

Она – полячка, дворянка и католичка – давно уже считала себя русской. Маньчжурия стала её нерусской родиной, славянские, русский и польский, языки – её языками, хотя русский уже больше. А её Сашик – наполовину поляк, наполовину немец – даже и не задумывается – кто он. Русский гимназист, русский студент, дружит с девушкой со скандинавской фамилией, говорит по-русски, по-польски и по-китайски и уже почти освоил японский. Он – русский сын русских дворян. Он и сам так думает, она это знает!

Она давно лежала почти не шевелясь, боясь потревожить мужа. Над её головой висели их с Александром две свадебные фотографии. Они недолго выбирали, где им венчаться – католичке и лютеранину; Александр пошёл ей навстречу, и они обвенчались в костёле Святой Екатерины на Невском проспекте. Одна фотография была сделана около высокой арки костёла, другая – уже в студии. Сашик показал ей именно эту фотографию в тот день, когда Александр вернулся домой, в Харбин.

Она не спала и лежала, боясь потревожить мужа, а он тихо, чтобы не потревожить её, встал, собрал папиросы и спички и вышел из спальни.

Глава 10

Александр Петрович тоже не мог заснуть.

Сегодня к нему в Беженский комитет позвонил заместитель начальника Императорской японской военной миссии полковник Асакуса и пригласил поужинать. Звонок раздался к самому концу рабочего дня, видимых причин для отказа у Александра Петровича не было.

Закончив работу, Адельберг вышел на улицу и сразу увидел большой чёрный лимузин полковника, из него выскочил адъютант и услужливо открыл дверь.

Александр Петрович сел на заднее сиденье, они приехали на Соборную площадь и остановились около гостиницы «Нью Харбин». Она была недавно построена и светилась высокими прямоугольными окнами всех своих пяти этажей.

Адельберг жил совсем близко, практически рядом, и её строительство проходило на глазах. После японской оккупации в Харбине начался строительный бум, и всем было интересно, что предстанет перед глазами харбинцев, когда снимут строительные леса. Предстал пятиэтажный серый, по харбинским понятиям небоскрёб, лишённый чего-либо примечательного и совсем не гармонировавший с соседними домами. В центре Харбина, на Большом проспекте стояли особняки в стиле модерн: Ковальского, Остроумова, Скидельского, Джибелло-Сокко – с красивыми оградами и орнаментами оконных переплётов, ажурные Московские ряды, украшенные главками и шпилями; и в центре круглой площади – построенный брёвнышко к брёвнышку, как будто перенесённый с Русского Севера Свято-Николаевский собор.

Швейцар подбежал к машине, открыл дверцу и был удивлён, когда из неё вышел европеец.

В дальнем углу небольшого пустого зала Адельберг сразу увидел полковника Асакусу. Тот сидел за столом за деревянной, довольно симпатичной балюстрадой. Метрдотель поклонился и бодро засеменил к нему, Александр Петрович, пока шёл, успел подумать о том, что Асакуса снова не совсем обычно обставляет их встречу.

Асакуса встал поприветствовать гостя и пригласил его занять место напротив. Александр Петрович понял, что заказ уже сделан, и, пока вокруг стола ходил официант, они обменялись несколькими общими фразами.

Японец, как обычно, изъяснялся на изумительном русском языке.

Полковник Асакуса был в Харбине известной личностью, он появился в городе с первого дня оккупации, то есть в феврале 1932 года, хотя Александру Петровичу было известно, что полковник бывал в Харбине и до этого. После полковника Доихара он был главным в Маньчжурии не столько по маньчжурским, сколько по русским, а точнее сказать, по советским делам. Асакуса активно общался с политической верхушкой русской эмиграции: атаманом Семёновым, генералом Косьминым, лидером фашистов Родзаевским и многими другими. Те, кому нужна была японская помощь, стремились к нему, однако многие русские старались держаться в стороне.

Ужин был сервирован по-японски: на деревянном столе без скатерти вместо тарелок стояли деревянные лакированные ящички, в которые были уложены лакированные коробочки с едой. На маленьких деревянных фигурках в виде зверьков с прогнутыми спинами лежали тёмные бамбуковые палочки.

Официант принес сакэ и перед каждым гостем поставил сакадзуки, чуть больше напёрстка.

Гости взяли горячие и влажные махровые салфетки, протёрли ими руки, официант налил сакэ, и тут же на стол были поставлены тонко нарезанная сырая рыба и рисовые шарики.

– Первый тост у нас положено пить за наше японское Солнце, за императора, но будем считать, что у нас на двоих – три императора: у меня – мой, у вас – ваш, и есть общий – император Маньчжурии – Пу И.

За императоров выпили стоя.

– Кстати, мы ведь давно с вами не виделись! С 1935 года, если не ошибаюсь! – сказал Асакуса, усаживаясь в кресле.

Александр Петрович кивнул.

Асакуса закусил и сказал:

– Но о прошлом позже, – и без всякого перехода спросил: – Как вы считаете, Александр Петрович, что нас ждёт в будущем, не очень отдалённом, лет эдак через пару или тройку?

Вопрос был неожиданный и, как показалось Адельбергу, неглавный в их беседе, и он пожал плечами.

– А всё-таки?

– Точно ответить не могу. Уточните, где?

– Здесь! – сказал Асакуса.

– Здесь, я думаю, ничего особенного, Харбин – это ведь только часть целого! А в Маньчжурии – война.

– Почему вы так думаете?

Адельберг посмотрел на собеседника.

– Господин полковник, – сказал он, разведя руками, – вы уж меня извините, но… не экзамен ли я тут держу?

– Нет! – усмехнулся Асакуса. – Однако интересно! Вы умный человек, стараетесь держаться подальше от политики… что вы думаете о перспективах развития обстановки здесь, на северо-востоке Китая?

Адельберг не торопился с ответом; он достал папиросу и стал её разминать.

– Опять-таки – война!

Асакуса протянул ему зажжённую спичку.

– Благодарю! – Александр Петрович затянулся. – Европа хочет, чтобы Гитлер расплачивался по Версальскому договору, отдаёт себя по частям, чего не очень хочет, и пододвигает к Сталину, чтобы они воевали друг с другом. Разве вы, японцы, пропустите этот момент или вы пойдёте на Америку? Думаю, – нет! Вы базируете Квантунскую группировку здесь, а не на Алеутских островах.

Асакуса внимательно смотрел на Адельберга.

– Хорошо! – сказал он. – Это задача для вольноопределяющихся из студентов-менделеевцев или ботаников. Вы по делам Беженского комитета бываете по всей границе, и на Амуре, и на Уссури, или, как вы говорите, – по всему кордону, всё видите и всё понимаете…

Адельберг, в свою очередь, смотрел на Асакусу, тот, не договорив, шумно, со свистом выдохнул, выпил сакэ и взял палочками ломтик рыбы. «Интересная нация эти японцы, – подумал Александр Петрович. – Едят никакую рыбу, сырую и даже несолёную, и пьют никакую водку, а всё вместе получается вкусно. По крайней мере, забавно!» Он тоже взял кусочек рыбы, обмакнул её в остром васаби, разведённом в соевом соусе, выпил сакэ и закусил.

– Понимаю, господин полковник…

Асакуса одобрительно хмыкнул:

– Александр Петрович, вы так ловко пользуетесь палочками! Называйте меня просто Асакуса-сан!

– Как вам будет угодно, Асакуса-сан. Я благодарен вам за приглашение, но оно немного необычно. После тридцать второго года вы могли просто вызвать меня к себе в кабинет или в жандармерию к Номуре, на крайний случай – в Бюро по делам эмиграции. Поэтому, если позволите, я хочу вас спросить – зачем этот разговор? Уже второй!

– Ну что же, на откровенный вопрос – откровенный ответ! Если то, о чём вы говорите, начнётся, что вы будете делать?

– За всех я ответить не могу…

– А я за всех и не спрашиваю. Что будете делать вы, барон фон Адельберг, полковник, офицер гвардии его императорского величества, заместитель разведки Верховного? Конкретно вы?

– Я об этом не думал! – без паузы ответил Адельберг. – А приставку «фон» отменил ещё император Александр Третий!

Асакуса сделал вид, что не услышал этого замечания:

– Вы не собираетесь отсюда уехать? Как Николай Васильевич Устрялов, ваш приятель, или другие! Если не в СССР, то в Шанхай, или в одну из Америк, или Австралию?

– Ну как Устрялов, конечно, нет! Там со мной будет то же, что и с ним, а в другие перечисленные вами места… для этого нужны средства. Поэтому пока не собираюсь.

– Насчёт средств вы лукавите, средства у вас должны быть, хотя живёте вы скромно! Что правда, то правда!

– Какие средства вы имеете в виду?

– Ну вы же всё-таки охраняли последний эшелон с «золотым запасом»? Разве…

– Господин полковник, – Адельберг откинулся на спинку кресла, – сейчас не те времена, но за такой намёк…

– Понимаю, понимаю! – С широкой улыбкой Асакуса тоже откинулся на спинку кресла и широко положил на столе руки. – «К ответу! Требую сатисфакции!» Мы же оба из гвардии… но, Александр Петрович, боюсь, сейчас это действительно невозможно! – Его голос звучал насмешливо и внушительно. – Не удивляйтесь! Я служил в 1-м пехотном гвардейском полку, и квартировали мы, как и вы, в столице, рядом с императором. Понятия чести у нас и у вас мало чем отличаются, поэтому не обижайтесь. И мои коллеги, если вы меня убьёте, вас не поймут… Сейчас не о средствах. Об этом мы, может быть, ещё поговорим.

Александр Петрович несколько остыл, и ему стало понятно, что эта тема тоже неглавная, а Асакуса из тактических соображений меняет направление и ритм разговора, делая его то спокойным, то нервозным.

«Известный способ, надо поддаться, но не сразу», – решил Александр Петрович.

– А всё-таки о каких средствах вы говорите? Ведь это же вы тогда весь эшелон забрали, вы же не могли рассчитывать на то, что вас будет не отличить от чехов. Помните? На станции… между Зимой и Иркутском! Это вы стояли за спинами у чехов! Только были моложе!

– Тогда все были моложе…

Адельберг не дал ему договорить:

– И цвет лица у всех тогда был менее землистый!

При этих словах рука Асакусы, несмотря на то что он был в гражданском платье, невольно потянулась к левому бедру, туда, где японские офицеры носили свои самурайские мечи. Он, правда, вовремя опомнился, но на секунду его взгляд стал недобрым.

«Заело! Не забыл, как его… живым в землю закопали!»

Асакуса сглотнул и, не шевеля губами, произнес:

– Ваш эшелон красные взорвали, и он упал в Байкал, но вам бы это золото, господин полковник, один чёрт, извините, не помогло. Вы были проигравшей стороной, а сейчас мы его вам возвращаем. Понемногу.

Он выпил без тоста и стал есть. Адельберг тоже взялся за палочки, однако новость о том, что эшелон, который он сопровождал, был уничтожен красными партизанами, создала в его в душе холодную пустоту. «Ладно, – подумал он, – этот факт надо будет обдумать, но – позже».

– Хорошо, господин Адельберг. – Голос Асакусы был сухой и официальный. – Тогда давайте поговорим вот о чём! Все, с кем я общаюсь, из ваших, так или иначе ангажированы какой-нибудь идеей. А это, как известно, делает человека несвободным. Вы не примкнули ни к каким партиям и движениям, поэтому, надо полагать, вы можете беспристрастно оценивать обстановку, и в том числе и эти партии и движения, точнее, то, что от них осталось. Что вы думаете о них?

– Конкретно, если можно!

– Для начала – что вы думаете о Белом движении вообще?

«Издалека начинает! Но это, видимо, уже ближе к теме!» – подумал Адельберг и так же сухо, в тон японцу, ответил:

– Белого движения нет. Здесь! А впрочем, и везде. Оно кончилось. Есть много людей, русских и нерусских, которые мечтают о своей прежней родине. О России! Но России уже тоже нет. Той! И не будет. Есть новая Россия – Советский Союз, который от нас отбился с оружием в руках, отвоевал пространство и на нём стоит. И строит там свою, новую жизнь. Хорошо ли, плохо ли – не нам судить. Но это так. Мы там не нужны. Слишком остервенелой была ненависть русского крестьянина к барину, то есть к нам – господам; поэтому в революцию и в Гражданскую пролились моря крови. Она нас разделила навсегда.

Адельберг разминал палочками кусочек не растворившегося в соевом соусе васаби.

– Сейчас всё успокоилось! Мы тут грызёмся, а они там пашут землю, строят заводы. Ну и заодно колошматят – свои своих…

– Это как? – сделал удивлённый вид Асакуса.

– Вам-то не знать! – с ухмылкой сказал Адельберг. – Сталин уничтожил почти всех, с кем он во главе с господами Ульяновым и Троцким совершили Октябрьский переворот. Это ведь не новость – когда тот, кто приходит к власти, уничтожает тех, кто его к этой власти привёл. Но… это их дело, господин Асакуса. Страна большая, народу много, всех не перебьёшь, а уничтоженным всегда найдётся замена.

– А как вы думаете, почему Сталин их уничтожает?

«Это уже скучно, господин самурай! Вы же в разведке, а не я! Неужели ради этого меня позвали?» – мысленно простонал Адельберг, но вслух ответил в прежнем тоне:

– Это просто! Те, кто шёл с ним на баррикады, могли себе позволить собственное мнение, то есть несогласие с мнением вождя, разные высказывания, оппозицию и так далее. Сталину это, естественно, ни к чему. А новые, которых он поставил на место тех, кого ликвидировал, будут ему по гроб жизни благодарны и служить будут верой и правдой, потом он и их уничтожит и приведёт на их места других, ещё более преданных. И так будет длиться много лет, может быть, сорок, а может, и более. Моисею, кстати сказать, понадобилось именно сорок лет и множество испытаний, чтобы в племенах Израилевых ушли в мир иной все, кто помнил жизнь в Египте.

– Это действительно просто – это из вашей Библии! Это мы знаем!

– А в подлунном мире новостей нет, господин Асакуса! – Адельберг добавил ещё васаби в соевый соус и стал его размешивать.

– И это мы знаем! – Асакуса слушал Адельберга внимательно, и стало видно, как он постепенно смягчается.

– Мы остались на обочине! И как вы правильно заметили – мы сторона проигравшая. Точнее, я бы сказал – мы стали проигравшей стороной. Но даже общая беда не объединила нас, русских, и не помогла собрать – хотя бы на этой территории – все силы в кулак и отвоевать своё пространство. Пусть это был бы Дальний Восток, это не столь важно, или Крым, или Кубань и Дон, или Беломорье. Не важно, где бы это было! – Александр Петрович перевёл дыхание. – Вы правильно это отметили на нашей последней встрече несколько лет назад, помните?

Асакуса кивнул.

– Так вот! Даже здесь, где сохранился, как в консервной банке, русский быт и уклад, где Россия сберегла себя, как нигде в мире, мы не смогли объединиться ни в какую идею. Даже не в идею, а хотя бы в два-три корпуса, и перерезать Сибирскую железную дорогу, и встать там крепко, и восстановить свои права на эту землю. Ваш Семёнов отдыхает в Дайрене? Здесь все друг с другом передрались! Казаки, у которых родина через реку – Амур или Уссури, и те уже не хотят шашками махать. За десять долларов защищать интересы китайских генералов в отряде генерала Нечаева – шли, а отвоевать свою землю – не хотят! – Адельберг говорил это не опуская злых глаз. – Белое движение, которое вас так интересует, существует, но только как пропаганда. Пишут много: воспоминаний, мемуаров; газеты, критика. На словах от Советов давно уже ничего не осталось. А для Сталина это всё – комариные укусы и не более. Он действует, укрепляет армию, границу, строит оборону, ЧК, или, как её сейчас называют, НКВД! Всё работает! Вы наверняка слышали про генерала Кутепова? И генерала Миллера! Где они? Вы знаете? Мы – нет. А НКВД знает! Об остальном – нетрудно догадаться!

Асакуса слушал и кивал.

– Потому я утверждаю, что Белого движения – нет! И для меня нет никакого смысла в этом участвовать! В бой – с милой душой, хотя и староват я уже через бруствер перепрыгивать. Но всё равно – воевать так воевать, а не подсиживать друг друга и не подлизывать…

Адельберг остановился, об этом его пока не спрашивали.

«Передохни!..» – сказал он сам себе.

Асакуса сидел, покачивался в кресле, явно довольный, правда непонятно чем: то ли словами Адельберга, то ли его интонациями.

«Надо бы поосторожнее всё же!» – глядя на выражение лица собеседника, подумал Александр Петрович.

Асакуса пожевал губами, он давно уже сидел с пиалой, в которой был чай.

– Мы старики – это понятно! – мягко улыбаясь и кивая, произнёс он. – Мы действительно уже не очень хотим прыгать через бруствер, и не наше это дело. Но мы можем руководить, командовать, наставлять, обучать, в конце концов.

– Кем руководить? Кого наставлять? – Адельберг понял цель беседы, теперь стало ясно, куда клонит японец, однако надо было дождаться, когда он выскажется до конца!

– Молодёжь!

– Что – молодёжь? Какая? Наша, русская, здесь? – с силой поставил ударение на «здесь» Адельберг.

– Да, наша, в смысле, конечно, ваша… здесь!

– Вы имеете в виду русских из харбинских слободок и рабочих окраин?

– И этих! Но, Александр Петрович, в основном – ваша! Ваша молодёжь, тех, кто в России что-то потерял! – Асакуса это сказал с нажимом, жёстко, на выдохе.

Адельберг положил руки на стол и, внимательно глядя Асакусе в глаза, спросил:

– Вы хотите подверстать нашу молодёжь?

Асакуса удивлённо поднял брови:

– Как вы сказали? «Подверстать»? Что такое «подверстать»?

«Он не знает этого слова! Подскажем!»

– Подверстать, Асакуса-сан, если объяснить без особых затей, – это «приобщить». Когда книгу в типографии составляют, её верстают, то есть набирают текст в рамку, собирают части в целое, что ли. Когда книга свёрстана, она как текст готова, она составляет единое…

– «Подверстать»! Хорошее слово, надо запомнить! – не дослушал Асакуса, но было видно, что он несколько раздосадован, это было впервые, когда он не понял русского слова и это заметил собеседник. – «Подверстать», – медленно повторил он, – именно «подверстать»! – Он посмотрел в глаза Адельбергу.

– Куда? В армию? – так же медленно спросил тот.

Асакуса промолчал.

– Тогда почему об этом говорите вы, офицер разведки? Разве это ваше дело?

Японец замялся с ответом, неожиданно помог метрдотель, он подошёл со спины и что-то тихо прошептал на ухо. Асакуса поднял лицо, переспросил и как-то, чуть ли не со свистом, выдохнул, то ли от досады, то ли с облегчением.

– Вот так, Александр Петрович! Только дошли до самого интересного… «подверстать»!.. – хмыкнул он. – А тут начальство вызывает! Руководство. Но это не важно! Короче говоря, – служба! – Он побарабанил пальцами по столу. – Я вынужден и на сей раз прервать нашу интересную во всех отношениях беседу, но, надеюсь, при более благоприятных обстоятельствах мы её продолжим. Имею к вам только одну просьбу…

– Конечно, конечно! Никому, никогда и ни за что! Господин полковник, – это понятно! Да и к чему? В Турции гонцам, которые приносили султану плохие новости, рубили голову. Я ваши новости в русское общество не понесу.

Асакуса и Адельберг уже стали подниматься из-за стола, но упоминание Турции почему-то остановило японца.

– Турция! Очень к месту!.. Давайте в следующий раз поговорим о турецких янычарах. Вам – машину?

Адельберг удивлённо глянул на собеседника, тот уже откланивался.

– Ну что вы! Мне – два шага! – ответил он и подумал: «Янычары! При чём тут янычары?»

Идти до дому было близко, но в таком настроении не хотелось предстать перед Анной и делать вид, что не замечаешь вопросительных взглядов дотошного Тельнова. Он прошёл мимо калитки, увидел через занавески свет в гостиной и решил немного пройтись, чтобы привести мысли в порядок. Теперь было ясно, с какой целью японский разведчик позвал его на эту встречу. С предложениями о сотрудничестве к нему перестали подходить уже несколько лет назад. Под разными предлогами он смог отказать всем партиям и политикам и при этом сохранить довольно спокойное отношение к себе. Видимо, те, которые считали себя руководителями так называемого Белого движения, всё-таки понимали, что, как бы они ни пытались себя показать, ничего из этого не получалось. У одних не было денег, у других – влияния, идеи третьих были эфемерны до хрупкости. Единственная партия, которая набирала силу в Харбине, – это была фашистская партия Константина Родзаевского. Нервическая личность, оратор от рождения, человек злой и деятельный, он со своими «трёхлетками» по борьбе с большевистской Россией привлекал, однако, не ветеранов Белого движения – в основном к нему шла молодёжь. Некоторое время к Родзаевскому охотно примыкали офицеры, которые попали в водоворот Гражданской войны ещё совсем молодыми, или угодившие в самую гущу кровавой каши уже на исходе. В них надолго засел детонатор мести, они бурлили деятельностью по созданию чего бы то ни было, чтобы бороться с большевиками. Однако эта активность постепенно проходила. Особенно после провальной ходки в 1936 году на Сибирскую железную дорогу укомплектованного фашистами и подготовленного японцами отряда диверсантов. На советской территории он был почти полностью уничтожен. Как Родзаевский и японцы ни пытались скрыть этот провал, в городе о нём знали. После этого фашисты тоже стали постепенно терять свой авторитет.

Перед началом формирования этого отряда в августе 1935 года в разговоре Асакусы с Родзаевским, по неожиданному приглашению японца, принял участие и он. Он прекрасно это помнил.

В тот день они сидели за сервированным на троих столом в ресторане харбинского Яхт-клуба рядом с настежь открытым окном прямо над быстрым течением Сунгари. Асакуса не предупредил его о цели встречи, просто пригласил пообедать «в приятном обществе».

Была середина дня, зал был пуст, два официанта лениво ходили с полотенцами и отгоняли мух от стоявших на столах приборов. Их стол был сервирован в европейском стиле. Асакуса ждал ещё одного гостя, поэтому, пока тот не подошёл, пили охлаждённую сельтерскую воду.

В зал вошёл молодой человек с большой курчавой прозрачной бородой, в сером костюме, белой в светло-голубую полоску рубашке и в чёрном галстуке. Адельбергу показалось, что он не вошёл, а ворвался, его движения были порывисты. Он увидел Асакусу и двинулся к нему, но тут же запнулся, увидев рядом с ним незнакомого русского.

– Константин Владимирович! – Асакуса поднял ему навстречу руку. – Подходите!

Молодой человек сделал локтями неловкое движение, как будто отталкивался от чего-то, весь подобрался и направился к столу.

– Присаживайтесь! – сказал Асакуса и, обратившись к Адельбергу, вежливым жестом указал на гостя: – Прошу любить и жаловать – Константин Владимирович Родзаевский, человек в Харбине известный, в особых представлениях не нуждается.

Александр Петрович приподнялся, и оба русских коротко поклонились друг другу. Адельберг ожидал, что Асакуса представит и его, но тот сразу завёл с Родзаевским разговор о делах Русской фашистской партии, об успехе её третьего съезда, вспомнил о том, как Родзаевскому вручали самурайский меч, потом перешёл на некоторых персон из русской эмиграции. Родзаевский отвечал отрывисто, нервно и то и дело поглядывал на Адельберга, которого Асакуса ему так и не представил. Так продолжалось минут пятнадцать или двадцать, потом, когда официант расставил закуски и налил всем коньяку, Асакуса провозгласил первый тост, за микадо. Все выпили, но нервозность за столом не прошла. Адельберг тоже чувствовал себя не очень ловко, – несмотря на русскую сервировку, всё, что происходило за столом, было не по-русски, но было ясно, что Асакуса делает это специально.

«Наверное, этому молодому человеку сейчас достанется!» – почему-то подумал он. И точно, Асакуса предложил выпить по второй рюмке без тоста, после этого его лицо изменилось, стало холодно-суровым, он упёрся в Родзаевского взглядом и на одной ноте произнёс:

– Известно, господин Родзаевский, я думаю, сейчас это всем известно, что в СССР обостряются внутренние противоречия и складывается непростая обстановка. Не кажется ли вам, что если вы и ваша партия будете продолжать борьбу с Советами, не выезжая при этом за пределы Харбина и пригородов, то российский поезд кардинальных решений может уйти без вас?

«Кажется, началось!» – подумал Александр Петрович, глядя на то, как переменился Асакуса.

Но Родзаевский, похоже, ждал этого вопроса. Он убрал руки со стола, положил их поверх лежавшей на коленях салфетки, и Адельберг увидел, что в его взгляде стала образовываться какая-то медленная решимость, его живое, подвижное лицо стало застывать. Ему показалось, что в этот момент Родзаевский видел перед собой только японца.

– Но, Асакуса-сан! – сказал он без всякого выражения, на той же ноте, что и японец. – После принятия нашим съездом «трёхлетки» вы не можете упрекнуть Русскую фашистскую партию в пассивности. – Голос у него был твёрдый, и он стал раскачиваться в кресле. – Только в этом году при вашем согласии и поддержке, и мы вам весьма признательны за это, с заданиями за Амур были направлены двое наших соратников, и ещё один выразил добровольное желание выполнить очень опасное задание…

«Соратник», – подумал Адельберг, – это, значит, они сами себя так называют – соратниками!»

– А результат? – холодно спросил Асакуса. – Вы ждали информацию от них, а получили её из передачи хабаровского радио о том, что все трое попали в лапы ГПУ…

Тон диалога становился всё более жёстким, Адельберг слушал, но пока не понимал, какую роль Асакуса отводит ему. Асакуса тем временем продолжал:

– …И погибли они потому, что вы недооценили способностей советской контрразведки.

Он сделал паузу, и ею тотчас воспользовался Родзаевский:

– Кроме этого, господин полковник, могу напомнить, что совсем недавно из-за Амура вернулась боевая группа… – Он глянул на Адельберга, запнулся и вопросительным взглядом упёрся в японца.

– Говорите как есть! За этим столом секретов нет.

Скулы Родзаевского побелели.

– …ещё одного нашего соратника, она выходила с вашего согласия на длительный срок…

Асакуса тихо, но откровенно рассмеялся:

– Господин Родзаевский, этот ваш «соратник» с группой, – в том, как Асакуса произносил это слово, чувствовался нескрываемый сарказм, – забрасывался не только с нашего согласия, но и на наши деньги. И что они сделали? С людьми не встретились, в села не заходили, от военных объектов держались подальше, поэтому его отчёт – пустой, а расходы на эту операцию понесли мы, и это пока ещё неоплаченный долг вашей партии.

«О, да тут целая жизнь!» – мелькнуло в голове у Александра Петровича.

Однако Родзаевский пытался парировать:

– На мой взгляд, этот долг в значительной мере оплачен кровью невернувшихся соратников…

– Господин Родзаевский! – врастяжку и чуть пригнувшись к столу, прервал его Асакуса. – Свои потери вы считайте сами, а мы будем считать наши деньги и пользоваться правом добиваться большей отдачи от капиталов, которые мы выделяем на нужды вашей партии. При такой низкой отдаче от вложенных капиталов мы можем отказаться от ваших услуг. – Он прихлебнул из чашки горячий кофе и, снизив тон, закончил: – Будем откровенны, русские фашисты пока не оправдали и малой толики сделанных на них затрат, подумайте над этим!

Над столом повисла тишина.

За всё время разговора японец ни разу не посмотрел в сторону Адельберга.

«Встать и уйти?» – подумал Александр Петрович, но осторожность взяла верх, и он потянулся за рюмкой с коньяком.

После сказанного Асакуса отвернулся и стал смотреть в окно, видимо давая Родзаевскому возможность собраться с мыслями.

«Жёстко! – подумал Александр Петрович. – И наверное, это ещё не всё!»

Родзаевский перестал раскачиваться и перевёл взгляд на свои пальцы, которыми он крутил угол салфетки. Он выглядел злым и не заметил, что Асакуса уже оторвался от окна и стал внимательно наблюдать за ним, потом, видимо решив ему помочь, спросил уже более мягким тоном:

– Как вы представляете себе выполнение вашей так называемой «трёхлетки»? – Задав этот вопрос, Асакуса откинулся на спинку кресла.

Родзаевский поднял глаза:

– Активная и массовая засылка в Союз литературы, пропагандирующей «трёхлетку», повсеместный посев тайных, не связанных друг с другом и нашим центром оппозиционных, а также фашистских ячеек, которые по единому сигналу могли бы выступить против большевиков. Мы надеемся, что в назначенные прошедшим съездом сроки такое выступление состоится и будет поддержано большинством населения.

– А откуда такая уверенность?

– Рассказы перебежчиков из России, информация эмигрантской прессы и ваша информация на этот счёт.

Асакуса с мягким сожалением посмотрел на собеседника:

– Всё это не так, Константин Владимирович. Во-первых, для эмигрантской прессы характерна карикатурная убогость в освещении положения в СССР. Во-вторых, все эти краткосрочные рейды ваших соратников, что группами, что одиночек, с «большими» задачами, – произнося слово «большими», Асакуса ухмыльнулся, – заканчиваются фактически ничем. Этим Советы не свергнешь. И ничего вы не сделаете со своими «многочисленными» ячейками, которые ещё надо создавать. Но основная опасность, господин Родзаевский, заключается в том, что вы и другие лидеры вашей партии не учитываете военный потенциал противника. Здесь, – Асакуса постучал пальцем по столу, – на Дальнем Востоке, вы не помогаете нам получать об этом достоверную секретную информацию. А это и есть главное. Кстати, как продвигаются дела по созданию отряда?

Родзаевский оживился, но Асакуса не дал себя перебить и продолжал:

– К июню следующего года отряд должен быть готов к боевой операции. В помощь и для связи с миссией вам будет назначен наш сотрудник. Его фамилию вам сообщат в своё время. Это наш офицер, он много лет работал в СССР и хорошо знает обстановку за Амуром.

Асакуса на какое-то время умолк, потом твёрдо добавил:

– Окончательное решение по составу отряда, плану его подготовки и готовности к заброске в Россию будет принимать он.

Родзаевский молча кивнул, видимо, он понял, что японцы в дальнейших делах по закордонной работе против Советского Союза берут всё на себя.

Адельберг понял это именно так.

Асакуса замолчал, потом улыбнулся и совершенно миролюбиво произнёс:

– Константин Владимирович, не смею вас больше задерживать, а мы с Александром Петровичем бароном фон Адельбергом, с вашего позволения, ещё немного посидим. – Он сделал ударение на словах «фон» и «барон».

Родзаевский услышал это, вздрогнул, посмотрел на Александра Петровича и промолчал; завершение разговора было неожиданным, и ему ничего не оставалось, как встать и откланяться. Ставя кресло на место, он ещё раз коротко глянул на Адельберга.

После его ухода Адельберг и Асакуса несколько минут сидели в молчании, первым его прервал Адельберг:

– Жёстко вы с ним! Заслужил?

– Ещё бы не заслужил? – Асакуса сказал это с искренним возмущением. – Их надо вообще разогнать, как это у вас говорят, к чёртовой матери! Жёстко! Вы знаете, сколько денег сжирает этот?.. Это же чёрный мешок! Один вред!

Александр Петрович сделал вид, что слова Асакусы его удивили.

– Понимаете, – уже более спокойно сказал японец, – они – сплошной обман. Это только видимость, что ваша белая эмиграция представляет собой какую-то силу. В этом вред и заключается: видимость есть, а силы нет. Я говорю о реальной силе. А из Токио поступают указания – использовать эту «силу». И как хотите её, так и «используйте»! – Он глубоко вздохнул. – Уж лучше не знать, что они есть, тогда можно полагаться только на себя. Мы с этим и в двадцатых ошиблись.

Адельберг с удивлением посмотрел на собеседника:

– Господин Асакуса, в двадцатых, когда мы воевали с большевиками, вы нам недопоставили оружие и снаряжение…

– Даже если бы и «допоставили», – перебил его Асакуса, – вы бы всё равно ничего не добились. У вас – здесь Колчак, здесь Директория, здесь Семёнов…

– Которого вы же и переманили на свою сторону, – в свою очередь перебил Адельберг.

Асакуса помолчал и тихо добавил:

– Вы все – на одну сторону не становились. Как тогда, так и сейчас. В этом и беда. Каждому вашему поручику нужен белый конь и звон московских колоколов. Но его вам устроил господин Ленин, он же – Ульянов.

Адельберг возражать не стал, тут сказать было нечего.

– Ладно, давайте немного закусим и поговорим о наших делах. – Асакуса поднял налитую рюмку и добавил: – Мне лучше иметь дело с десятью такими, как вы, чем с тысячей таких, как он. Ответьте мне на один вопрос, который вам может показаться странным. Вам, Александр Петрович, хотелось бы вернуться в Россию на белом коне?

Адельберг посмотрел на японца:

– Но я не поручик!

– А всё-таки?

– Хотелось бы, но не на белом коне, а просто вернуться.

– Так в чём же дело?

– Вы хотите, чтобы я туда вернулся в роли вашего агента?

– Нет, конечно! – Асакуса уверенно смотрел на Адельберга.

– А как?

– Допустим, так – мы побеждаем Советы, до Байкала, а может быть, и дальше, с вашей, конечно, помощью, и вы туда возвращаетесь…

– В качестве…

– Одного из наших представителей…

– Вы уверены, что у вас получится победить Советы в открытом военном столкновении? Ваши агенты видели, как они расколошматили китайцев на КВЖД в двадцать девятом? В пух!

– Что было, то было! Но, думаю, мы сможем хорошо подготовиться.

– А вы думаете, что они об этом не знают, на карту не смотрят и к войне с вами не готовятся?

– Вот в этом и вопрос! Почему мне интереснее с вами общаться больше, чем с этим «вождём»! Всё дело в том, что нам необходима достоверная информация о том, что происходит на левом берегу Амура, и вы в этом можете нам помочь.

– Как?

– Нам нужны хорошие специалисты…

– ???

– …например, инструкторы, надёжные переправы…

– Я – переправщик?

– Нет, конечно! На весла посадим помоложе…

– И на том спасибо!

– Не ёрничайте, Александр Петрович, вы прекрасно понимаете, о чём может идти речь. Нам нужны грамотные люди, которые могут возглавить работу по подбору и подготовке агентуры, обучать их и руководить ими в сложной обстановке… – Он немного помолчал. – А знаете, в чём тогда, в двадцатых, заключалась ваша ошибка?

– В чём?

– Сначала победи, а потом сражайся! Во всём важен только конец!

Адельберг уже почти обогнул квартал; он шёл по застуженному бесснежному Харбину и не замечал ледяного ветра, который выворачивался ему в лицо из-за каждого угла.

Было понятно, что Россия нужна всем: и Советам, и Японии, и русским, выброшенным из их России. Но как этого добиться? Точнее, как добиться того, чтобы русские жили в своей России, а японцам до неё не было дела.

Тот разговор в 1935-м, как и сегодня, закончился ничем. Адельберг помнил встречу в Яхт-клубе в деталях, в конце Асакуса попросил подумать о возможности занять один из руководящих постов в Бюро по делам российских эмигрантов, Адельберг обещал подумать, и они просто попрощались. Асакуса по этому вопросу его больше не беспокоил, и это удивляло, но вскорости Александр Петрович узнал, что полковник уехал в Токио.

Он снова появился в Харбине год назад так же внезапно, как и исчез, Адельберг уже почти перестал вспоминать о нём, и вот их сегодняшняя встреча в «Нью-Харбине».

Александр Петрович, завершая круг, повернул на Разъезжую и уже видел свет окон своего дома.

«А теперь давай-ка разберёмся! Советы как стояли, так и стоят. Япония как хотела стать хозяйкой всей Азии, так и продолжает хотеть – и готовится. Русский эмигрант в Маньчжурии как сидел без денег и настоящего дела, так и сидит. В этом загвоздка. Значит, – думал Александр Петрович, уже подходя к калитке, – что-то в планах японцев переменилось. Раз им требуются серьёзные руководители и свежие силы, они и готовят что-то серьёзное. Наверное, всё-таки они пойдут в атаку. Только когда? Сколько у нас есть времени, чтобы успеть не ввязаться в их драку? А Сашика надо спасать! Он им не янычар!»

Часть вторая

Глава 1

Тельнов рывком сел на заскрипевшей кровати, откинутое одеяло упало к ногам; несколько минут он оцепенело сидел, потом начал кулаками тереть глаза, размазывая по лицу слёзы, и силился что-то вспомнить, но он ещё не совсем проснулся. Он поднял одеяло и уголком вытер лицо.

«Слезы? Почему слёзы? Я плакал во сне? Мне что-то приснилось?..»

В комнате было темно, на стене тихо тикали ходики, но их не было видно.

«Который час?»

Он не стал включать электричество, не хотелось, потянулся за спичками, чтобы зажечь керосиновую лампу, потому что свет от неё был не таким холодным и мрачным. Ходики показывали без минуты шесть, было ещё совсем рано, но ложиться снова уже не хотелось. Тельнов встал и, не надевая вязаных носков, прошёл к столу, налил из графина воды; на ходу рука что-то зацепила, он посмотрел, это был его холщовый мешочек с иконками, и тут холод прошёлся по его спине.

«Москва! Я видел во сне Москву!»

Кузьма Ильич на ослабевших ногах снова сел на кровать и попытался вспомнить, что ему приснилось.

«Моховая!»

Он вспомнил, что во сне видел себя идущим по Моховой, потом по Охотному Ряду, вот он проходит мимо Большого театра, доходит до угла Малого театра и начинает подниматься вверх, к Лубянской площади, и почему-то сразу на ней оказывается. Он видел, что это Москва, его Москва, но почему-то не мог её узнать – вот Лубянская площадь, она абсолютно пустая, зимняя, заваленная грязным снегом, и вдруг она мгновенно заполнилась народом, и по ней бегут люди, чёрные, в пальто и шапках. Или это не Лубянская площадь? Конечно, это не Лубянская площадь, это Красная площадь – вот её брусчатка, вот Никольская башня в ажурной готической вышивке с надвратной иконой святителя Николая… А народ всё бежит, но он уже не бежит, а беспорядочно мечется; налетают казаки, или нет, это красные казаки, в красноармейских шлемах с острым верхом; идёт рубка, снег становится красным, и над этим красным снегом встаёт на круглом высоком постаменте памятник. Никогда в середине Красной площади не стояло памятника высокому человеку в длинной кавалерийской шинели. На памятник Минину и Пожарскому, действительно стоявший в середине Красной площади, он был не похож. Кому этот памятник? Кто этот человек? Тельнов его не узнавал. Вдруг на месте головы у памятника возник красный огненный череп. Народ мечется между казачьими конями и падает на снег. На Никольской башне уже нет иконы, и виден только красный кирпич внутри белого каменного оклада, а в окладе пусто. Огненный череп медленно отлетает от памятника и, оставляя за собой светящийся тающий след, летает над площадью и людьми и подлетает к неподвижно стоящему среди хаоса Кузьме Ильичу. Он подлетает медленно, всё ближе и ближе, уже от него становится горячо, уже обжигает, Кузьма Ильич пытается загородиться от него, череп застывает прямо перед ним, громадный, из-за него ничего не видно, и слепит…

Кузьма Ильич тряхнул головой: «Фу, чёрт! Прости господи! Надо же такому присниться!» – и почувствовал, как у него леденеют и отнимаются руки, он опёрся о колени и попытался встать, но ноги не слушались.

«Череп! – с трудом проворачивал мысль Кузьма Ильич. – Череп! Это ведь про этот череп рассказывал Александр Петрович. Он ему тоже когда-то приснился, когда там… в тайге… рядом с раненым китайцем. Точно – он! А сейчас он приснился мне!»

Маленьким язычком пламени подсвечивала керосиновая лампа.

«…А после этого у Александра Петровича начались неприятности. В двадцать четвёртом дорогу забрали красные и его уволили с работы… что-то ещё было – у Сашика было воспаление лёгких…»

Кузьма Ильич посмотрел на ходики, они показывали шесть с четвертью.

«…Если я сейчас оденусь, то к службе ещё успею». Он передохнул, перекрестился на образа и начал одеваться.

* * *

По Разъезжей Тельнов пошёл вниз к Садовой. До мужского монастыря Казанской Божьей Матери идти было далеко, но Кузьма Ильич был привычный, он исходил пешком весь Харбин, никогда не садился ни в трамвай, ни в таксомотор и, уж боже упаси, к рикше.

Было ещё темно, под ногами чернела брусчатка, и только кое-где под редкими фонарями отсвечивала прозрачная натоптанная наледь.

«Хоть бы снежку насыпало, всё было бы не так мрачно и холодно!»

Он уже почти дошёл до перекрестка Разъезжей и Речной, дальше ему надо было повернуть налево, перейти по мосту через покрытую посеревшим льдом Мацзягоу и выйти на широкое Старохарбинское шоссе, а там и монастырь.

«О-хо-хо! Кругом темень и неведение!»

Неспешной походкой, шаркая подшитыми тяжёлыми валенками, Тельнов шёл по ночному безлюдному Харбину.

«И суета!» – почему-то пришло ему в голову.

Он уже ступил с тротуара на дорогу, как вдруг мимо него, в полуметре, обдавая гарью выхлопных газов, из-за угла на визжащих тормозах выскочил блестящий чёрный лимузин с выключенными фарами. Почти не сбавляя хода на повороте, машина промчалась мимо остолбеневшего Тельнова вверх на Разъезжую. Кузьма Ильич замер в растерянности, не зная, куда ему ступить дальше. Он узнал, это была машина советского генерального консульства.

Ещё секунду он, оглушённый, стоял на месте, затем инстинктивно отшагнул назад, на тротуар, и тут же, вслед за первой, также визжа тормозами, мимо него промчалась вторая машина. Тельнов узнал и её – это была машина японской жандармерии.

«Бесы! – промелькнуло в его голове. – Чисто бесы!»

Он ещё немного постоял, опасаясь, не мчится ли ещё кто-нибудь; мелко перекрестился и, оглядываясь по сторонам, перебрался на противоположную сторону улицы.

«Чего люди гоняются друг за дружкой, ради какого куска в такую рань не спят? Ведь тут им не Япония и не Россия».

В храме на утренней службе народу было много: и монахов, и прихожан, и от этого на душе Кузьмы Ильича потеплело.

Служба уже шла, меленько в разных местах храма горело много свечей, их загораживали тёмные спины, но под киотами было светло. Кузьма Ильич подошёл к образу Спасителя, спины перед ним расступились, он зажёг и поставил свечу. Свечи были настоящие, восковые, и в церкви пахло так, что слёзы невольно накатывали на его небритые щёки. Пахло как в детстве, когда его московские тётки водили его, сироту, в церковь Знамения на Шереметьевом дворе, что на задах университета, оттуда Кузьма Ильич и помнил и этот запах, и этот свет.

На клиросе пели.

Из левой двери алтаря вышел батюшка, подошёл к открытым Царским вратам и стал читать отпустительную молитву:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере, преподобных и богоносных отец наших и всех святых! – перекрестился и ушёл в правую дверь.

Кузьма Ильич хорошо помнил, как молились его тётки. Они всегда ходили в церковь вместе, падали на колени, размашисто крестились, молились истово. Его, тогда ещё маленького, это пугало, они заставляли его тоже становиться на колени и, молясь, зорко следили за ним, а после молитв, и он это видел, бранились между собой, потихоньку пили из профессорских запасов разных наливок, а потом подливали кипячёной водички, чтобы было незаметно и не закисло. Он помнил, как молились торговцы из охотнорядских лавок, и дрались пьяные, и убивали друг друга, и их отпевали.

Кузьма Ильич молился:

– …Помилуй нас!

Под молитвенные голоса с клироса и взмахи руки регента Кузьма Ильич уходил в себя и как бы, как он сам говорил, воспарял, он слушал пение, тихо пел и думал обо всем том, что его тревожило и всегда, и сейчас.

– …Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробе живот даровав… – послышалось ему с клироса.

«Господи, прости! Что это я? В это время этого тропаря-то и не поют!» – вздрогнул Кузьма Ильич и настроился на пение:

– …Иже везде сый и вся исполняли, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякие скверны, и спаси, Блаже, души наша! Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный!..

Тельнов перекрестился, оставшиеся в левой руке свечи как будто подтаивали и согревали ладонь, и он снова задумался.

«Господи! За какие грехи Ты караешь нас! За какие грехи мы уже сколько лет бросаемся в битвы и истребляем друг друга! Беглые мы, беглые! Пришлые и беглые!»

Слово «эмигранты» Кузьма Ильич не любил и старательно его избегал, в нём было что-то холодное, книжное.

«Пришлые, беглые и гонимые!»

– Всякое дыхание да хвалит Господа… – пели хорошо слаженные голоса.

«…Да хвалит Господа!..» – повторял Кузьма Ильич и увидел, как вышел священник и провозгласил:

– Слава Тебе, показавшему нам свет!

Хор вторил:

– Слава в вышних Богу, и на земли мир, и в человецех благоволение…

Тельнов с грустью слушал эти слова: «Нет в человецех благоволения. Нету его! На этой земле – нету!»

Служба закончилась, Кузьма Ильич поставил свечи «за упокой», потом постоял у образа Казанской Божьей Матери и с народом стал выходить из храма. Уже почти рассвело, и тихо, в безветрии падал снег.

«Услышал Господь мою молитву!» – глядя на медленное кружение снежинок, подумал он.

Умиротворённый, Кузьма Ильич направился домой, хотя мысль о виденной им погоне время от времени беспокойством отдавалась в его сознании, но по пути это забылось.

За его спиной тихо шёл Сорокин.

Глава 2

Асакуса исподлобья, не поднимая головы, посмотрел на своего гостя, потом глянул на советский перекидной календарь, который ему прислал его коллега из японского посольства в Москве; вырвал вчерашний листок за 23 февраля 1938 года и заложил им страницу лежавшего на столе раскрытого формуляра Бюро по делам русских эмигрантов, потом спросил:

– Прочитали? Номура-сан?

Номура поднял палец, прося секунду подождать, потом снял очки и отложил в сторону прочитанный документ.

– Да, Асакуса-сан, прочитал, но ничего нового. У нас данные те же самые.

– А что, по вашим данным, сейчас происходит вокруг Родзаевского?

– Тоже ничего особенного. Известно только, что он очень сильно раздражён чрезмерной активностью своего американского, как он его называет, «соратника» – Вонсяцкого.

– Никакой он ему не «соратник»!

Асакуса с выражением досады на лице встал из кресла и, прихрамывая, пошёл в дальний угол кабинета, куда только что внесли и поставили на чайный столик кипящий самовар.

– «Соратник» – это, надо понимать, когда люди вместе борются за что-то. А за что бороться этому сытому мужу американской миллионерши? Для него это просто театр и возможность «прозвучать», стать известным. Надо же? Приехал в Шанхай со своим биографом. Вот вам и вся борьба! – Асакуса секунду помолчал. – В Америке фашизм приживается плохо. Они слишком неорганизованны или, как они сами говорят, свободны, чтобы подчинить себя одной идеологии. И что там может сделать один русский эмигрант, этот Вонсяцкий? – сказал Асакуса и без перехода обратился к собеседнику по-русски: – Вам чай в чайную чашку или в стакан с подстаканником?

– В стакан, господин порковник, конечно, в стакан с подстаканником и, есри можно, с кусочком сахара «вприкуску», как говорят русские, – по-русски ответил Номура.

– Вприкуску! – задумчиво повторил Асакуса, положил в блюдце несколько кусочков колотого сахара и стал разливать чай.

Номура было снова взялся за бумаги, но тут же поднял голову и спросил:

– Асакуса-сан, откуда у вас такая привязанность к русскому чаю, подстаканникам и самовару? Со мной всё ясно, я родирся и вырос на Карафуто, среди русских, и уже почти двадцать рет живу здесь, в Харбине. И жена у меня, как известно, русская, а вы?

Асакуса с улыбкой повернулся к Номуре:

– Церемоний меньше. Особенно когда просто хочется чаю или когда пьёшь его с человеком, родившимся и выросшим на Сахалине и больше двадцати лет живущим среди русских.

Довольный шуткой собеседника, Номура рассмеялся, показывая свои длинные зубы, потом снова надел очки и, перелистав пачку бумаг, вытащил одну из них.

– У вас тут есть сообщение об очередном собрании фашистов Родзаевского и упоминается Сорокин. Он вам ещё интересен? Или этому вашему молоденькому лейтенанту – Коити?

Асакуса поставил стакан на стол.

– Был интересен. Я «подвёрстывал», – он перешёл на русский, – этого Сорокина под Родзаевского. Одно время они были очень близки, а мне надо было знать, чем дышит моя правая рука по Бюро российских эмигрантов.

– И какая поручирась «вёрстка»? – Номура соревновался с полковником в знании русского языка, оба владели им блестяще. – Здесь вот какая «петрушка» поручается…

Полковник, не переставая разливать чай, перебил собеседника:

– «Петрушка» получается «кудрявая»…

– Да уж куда «кудрявее». – Номура постарался не дать Асакусе выиграть эту маленькую баталию.

Оба улыбнулись.

– …Ну а есри серьёзно, – Номура нахмурился, – не нравится мне посреднее время Сорокин. Не нравится! – Он помолчал и продолжал на японском: – Вы его нам передали и попросили, чтобы он поработал по своим старым связям. Не так ли?

Асакуса кивнул.

– Так вот! Мы дали ему задание приглядеть за домом Адельбергов…

Когда Номура упомянул фамилию Адельберга, полковник насторожился.

– …Это было сегодня утром! Где-то около шести утра он встал на точку и увидел, как из их дома вышел этот, старик…

– Тельнов, – подсказал Асакуса.

– Да, Теринов! – Номура повторил за Асакусой русскую фамилию. – И Сорокин зачем-то пошёл за ним. Причём не пошёл, а побежал, и не просто побежал, а обогнул квартал и, вместо того чтобы просто идти за Териновым, даже обогнал его по параллельной улице…

Асакуса с удивлением посмотрел на Номуру:

– А что же тут странного? В шесть утра город пустой, и Сорокин, вероятно, не хотел, чтобы Тельнов его увидел! – Фамилию Тельнов Асакуса произносил, чисто выговаривая букву «л», зная единственный изъян Номуры в русском языке, – как большинство японцев, он, особенно когда волновался, вместо «л» говорил «р».

Номура досадливо поморщился:

– …Ему не надо было никуда идти. Вовсе! Ему надо было стоять и смотреть за домом.

– А смысл?

– В том-то и дело, что – смысл!

– ???

– Мы ведём слежку за всеми сотрудниками советского консульства…

– Известно!

– Радищев…

– Знаем Лапищева!

– Радищев, – Номура от волнения с ещё большим нажимом произнёс «р» вместо «л», – Радищев вот уже несколько раз, ночью, останавливался в разных местах, но всегда где-то близко к Разъезжей, где живут Адельберги. Сначала он на полном ходу выезжает из консульства, устраивает нам ночные гонки по городу, а потом пытается остановиться как можно ближе… к!.. А там, вы же знаете, низкие заборы, штакетник, сады… Все прозрачное! Там не спрячешься! – Номура передохнул. – Мы не можем идти за ним вплотную, приходится наблюдать с какого-то расстояния, и что происходит, когда его машина останавливается и попадает в мёртвую зону, мы не видим, поэтому поставили Сорокина недалеко от дома, а он, скотина, пошёл за этим Териновым, и мы снова пропустили момент остановки Рапищева.

– Да, неладно вышло! – по-русски произнёс Асакуса.

– Нерадно! Нерадно! – не заметив издёвки, по-русски повторил Номура.

– И так и не увидели, зачем остановился Лапищев?

– Так и не увидери. А очень бы надо бы…

«Ну и поделом вам!» – с удовлетворением подумал Асакуса, потрогал яркий сияющий горячий бок самовара и сказал:

– Я думаю, Номура-сан, что пора эту «петрушку» превратить в «бревно».

В этот момент Номура с хрустом разгрызал своими большими зубами кусочек сахара и не расслышал, что сказал полковник.

– Во что превратить? – переспросил он.

– В «бревно!» – повторил Асакуса.

– Вы хотите, чтобы мы сдали его в 731-й отряд? Зачем?

– Затем, чтобы ему там привили какую-нибудь оспу, или холеру, или сифилис, пусть он хотя бы нашим врачам послужит как подопытный материал, если он не может выполнить таких простых заданий.

Оба на некоторое время замолчали, Асакуса вытащил из стакана ложку и положил её на блюдце рядом с кусочками колотого сахара.

– Номура-сан, мы с этим Сорокиным пытались работать довольно долго, ещё когда он служил в китайской полиции, но всё оказалось впустую. – Он сделал паузу. – А может и навредить, сам того не осознавая! Сильно пьёт и становится невоздержан в своих откровениях. Из-за этого его даже Родзаевский отодвинул от себя…

Номура прихлёбывал чай и внимательно слушал. Он чувствовал, что полковник говорит что-то не то, но входить в контры с Асакусой было не в его интересах. Уже много лет, ещё до того как армия микадо заняла Маньчжурию, он руководил в Харбине тайной японской жандармерией, а после 1932 года стал её фактическим начальником, хотя и числился в переводчиках, и делал это с большой выгодой для себя: торговля опием и содержание притонов приносили хороший доход. Когда Маньчжурию оккупировали и появилось множество японских чиновников, ему пришлось выдержать не одну баталию с ними, чтобы не упустить из рук этот выгодный бизнес. С назначением Асакусы сначала начальником русского отдела, а потом заместителем начальника Харбинской ЯВМ борьба за опиум немного стихла. Асакуса этим почти не интересовался.

– Поэтому, – продолжал полковник, – может быть, не стоит ему давать подобных заданий. – Он отпил глоток. – Может быть, отправлять его в 731-й отряд ещё и рановато, но, Номура-сан, давайте подумаем о том, как можно было бы использовать его болтливость в наших интересах. Вы понимаете, о чём я говорю?

После окончания совещания, которое они с Асакусой проводили каждые две недели для обмена информацией, Номура сел в машину и, отвечая на молчаливый взгляд водителя, сказал:

– Покатаемся.

Водитель дал сигнал, дежурный открыл ворота миссии, и машина выкатилась направо, на Больничную улицу.

«Дался ему этот Сорокин!»

Финал разговора с полковником беспокоил Номуру, и это его очень раздражало – Асакуса, конечно, чего-то недоговаривает.

«Постоянно подбрасывает мне этих русских. Местных. Эту помойку! Политические отбросы! Им бы объединиться… создать что-то боевое, единое… а они перессорились, раздробились, сбились в какие-то мелкие группы, партии! Тараканы!!! Именно – тараканы! Только тараканы всегда живут кучей, но никогда вместе! – Номура не мог успокоиться. – А с другой стороны, в чём его вина, это же я первый упомянул Сорокина!» Машину мирно покачивало на мостовой; Номура раздражался всё больше: «Он сделал правильное дело, объединил русскую эмиграцию, создал БРЭМ, хотя и БРЭМ буксует… Да при чём тут БРЭМ? Ерунда! Дело не в этом!»

Он уже понимал, что дело действительно не в этом, а в чём-то другом, чего он не знает, и это выводило его из себя.

«Адельберг? Зачем ему этот старый офицер? Нет! Что-то есть ещё, что-то более важное! Надо всё обдумать в спокойной обстановке!»

Проехав по виадуку над железной дорогой, водитель повернул на Участковую.

Номура уже окончательно был уверен, интуиция подводила его редко, что в ведомстве Асакусы что-то случилось важное, но что? И что он будет докладывать в Токио? Тут одним опиумом не обойдёшься…

«Дора!»

Номура подскочил на сиденье и судорожно застучал пальцами по плечу водителя:

– В Фуцзядянь! На Шестнадцатую! К Доре!

«Она успокоит!» – закончил он про себя.

Глава 3

После ухода Номуры Асакуса некоторое время пребывал в задумчивости. Он то выходил из-за стола, то снова садился, брал и ставил на место стакан с остывшим чаем. «Надо поговорить с Юшковым», – наконец решил он.

С этой мыслью полковник поднялся, вышел из кабинета и стал спускаться в подвал.

По крутой лестнице, очень неудобной для его раненой ноги, Асакуса спустился в тускло освещенный коридор. Внизу у самой двери стояла тумбочка с телефонным аппаратом и стол, за которым сидел дежурный офицер. Увидев полковника, тот вскочил и вытянулся.

– Как тут у вас? – на ходу спросил Асакуса.

– Всё нормально, господин полковник, только из пятнадцатой – отдал богу душу.

Асакуса остановился. Он вспомнил, что в пятнадцатой камере сидел китайский студент, на которого донесли, что он то ли покупал детали для радиоприёмника, то ли продавал их.

– Ну отдал и отдал! А если Богу, то его счастье! – сказал полковник, а сам подумал: «В конце концов, это дело жандармерии. Да и какая душа у китайца и какому Богу он её отдал? Ох уж эти русские, всё бы им Бог!»

– Кто с ним работал последний?

– Переводчик Ляо!

– Хм! – хмыкнул полковник и подумал: «Переводчик! По переводу с одного света на другой!» – И что же?

– Не могу знать, господин полковник, только кричал уж больно громко этот китаец и всё горлом клокотал. Видать, захлёбывался…

– А чайник Ляо приносил большой?

– Большой. Я такого даже и не видал. Из дому, что ли, приволок! Извините!

Дежурный по внутренней тюрьме, бывший штабс-капитан, уже почти старик, перекрестился, опустил голову и стал переминаться с ноги на ногу.

– Что, жалко вам этого, из пятнадцатой?

– Никак нет, господин полковник! Ведь гадина коммунистическая! Как же жалеть?

Асакуса посмотрел на него внимательно:

– Это вам Ляо сказал?

– Никак нет, господин полковник, господин Ляо ничего не говорил! – Дежурный уже стоял навытяжку.

– Так с чего вы взяли, что «коммунистическая»?

Дежурный глотнул воздуха:

– Так они все, китайцы…

Асакусе вдруг стало неинтересно.

– Ладно… – промолвил он. – Как остальные?

– Тихие, господин полковник, словно голуби…

Асакуса снова глянул на дежурного:

– А как «голубь» из особой?

– Храпит! Вот уж неделю храпит. К нему не ходят, так он сутки напролёт храпит, а то всё стонал.

– Отсыпается. Давно у него последний раз был врач?

Дежурный суетливо стал листать журнал.

– Третьего дня, господин полковник!

– Ну что ж! Ну что ж! – Асакуса рукой в тонкой белой перчатке сам перевернул несколько страниц журнала и неожиданно для самого себя спросил: – Давно у нас?

Вопрос поставил дежурного в тупик, он стоял с открытым ртом и непроизвольно шевелил пальцами.

– До миссии где служили? – уточнил Асакуса.

– В меркуловской, во Владивостоке.

– Это когда же?

– В двадцать первом. – Дежурный явно не понимал, чего от него хотят.

Асакуса вдруг понял, что зря затеял этот разговор, но положение не позволяло просто так, взять и закончить его.

– А там не храпели?

– Никак нет! Стонать стонали, а храпеть – никак нет!

– И что, прямо до сегодняшнего дня служили в меркуловской? – Асакуса почему-то начал раздражаться.

Дежурный почуял тон начальника и встревожился.

– Никак нет, господин полковник! – Он снова вытянулся. – В меркуловской я до двадцать второго, до октября, пока красные не взялися!.. – Он стал заикаться. – А в двадцать третьем сюда подался, в Маньчжурию, то есть год ещё с партизанами ходил… Ну с этими, будь они неладны… с контрабандистами…

– Что же так? Почему вдруг контрабандисты – «будь они неладны»?

– Звери, господин полковник! Чисто звери!

– И это вы говорите после меркуловской?

Дежурный ухмыльнулся:

– В меркуловской – понятно! Контрразведка – она и есть контрразведка. С красными гадами, как ещё?

«Чего я к нему привязался? – подумал Асакуса, не зная, как закончить разговор. – А впрочем, интересно! По говору он если не крестьянин, то простой мещанин, что ему красные плохого сделали?»

– …А эти, – продолжал дежурный, – ни малого ни старого не жалели, всё говорили – «шоб свидетелей не было»… А всё ведь наши, православные!

Асакуса присел на табурет: «Где он до штабс-капитана дослужился?»

Дежурный будто услышал его немой вопрос:

– Из казаков я, забайкальских… Зыков моя фамилия. Иван Зыков. – И он на секунду опёрся одним кулаком об стол. – Виноват, господин полковник, ранение имею… Партизаны, краснюки голимые, деда, отца, братьев… всех. Я ведь после даже и могил их не сыскал… баб только не тронули. Я уж, как Колчака расстреляли и Семёнов к вам подался, совсем было замириться хотел! А тут!.. – Он тяжело передохнул. – Ну и на восток. Посля Волочаевского побоища раненого привезли в Никольск-Уссурий-ский. Там отошёл малость, а рядом офицер долечивался, из разведки, ну и отрекомендовал кому следует. Там уж из подъесаулов в штабс-капитаны и переодели.

– И как… в контрразведке?

Дежурный молчал.

Асакуса стал нетерпеливо подёргивать носком сапога.

– Как – в контрразведке?

– Как, господин полковник! Известно как! Локти к затылку! А кровь, она всякая – красная, хучь русская, хучь китайская, хучь…

«…японская!» – мысленно договорил за него Асакуса.

– А здесь как? Помогаете? Красных и здесь… немало!

Глаза русского стали злыми и холодными.

– Никак нет, господин полковник! Я уж лучше, если будет дозволено, тут, у тумбочки послужу.

В наступившем молчании послышалось, как где-то в дальней камере пискнула крыса, Асакуса вздрогнул и побелел скулами. Его интерес к биографии дежурного исчез.

– Включите полный свет в коридоре и вызовите моего адъютанта. Я – в «особой».

Он встал и вытащил из кармана собственный ключ от «особой» камеры.

– Будет исполнено! – бодро откликнулся дежурный, понимая, что непонятный ему разговор окончен, и вдруг закричал: – Господин полковник, а сабельку-то! С сабелькой в камеру-т никак нельзя, для вашей же безопасности!

Асакуса раздражённо отрезал:

– Это не «сабелька», подъесаул! Выполняйте… – Он не договорил, подхватил рукою катану и захромал к дальней камере, за его спиной дежурный схватил трубку и стал крутить телефонный диск.

«Сабелька! Русскэ, дурака-дэс!»

Дойдя до дальней камеры, он вставил ключ в замок тяжёлой, обитой дополнительными для звукоизоляции толстыми деревянными досками двери, ключ провернулся, не лязгнув, и дверь тихо отворилась.

«Смазали», – отметил он про себя.

В камере было темно, полковник свободной рукой нащупал на внешней стороне косяка выключатель и повернул его; камера залилась ярким светом.

– Принесите табуретку! – крикнул он дежурному.

В углу обитой по полу и стенам матерчатыми матами с низким сводчатым потолком камеры лежал раздетый догола человек. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, с сизым, наголо обритым черепом и такими же скулами и подбородком. Асакуса сел на появившийся табурет и глотнул воздуха. Тошнота забила горло.

– Дежурный!

За спиной зашевелилось.

– Где адъютант? Мигом!

Голый человек на матах лежал и не шевелился, только было видно, как мерно дышит его впалый бок.

Асакуса, не вставая с места, дотянулся и толкнул его в плечо концом ножен; человек не пошевелился, Асакуса толкнул его сильнее. Человек вздрогнул, открыл глаза и, не поднимая головы, попытался разглядеть причину беспокойства, потом сжался ещё сильнее и, делая движения всем телом, стал отползать в угол камеры.

– Вставайте, Эдгар Семёнович!

Человек долго из-под опущенных бровей, закрываясь ладонью от яркой лампы, разглядывал гостя; через несколько минут он его узнал; медленно, опираясь то на одну руку, то на другую и двигая коленями, с трудом встал и прикрылся ладонями.

Перед Асакусой, слегка покачиваясь, стоял высокий, худой, измождённый человек, назвавшийся после перехода границы начальником Управления НКВД Дальневосточного края.

«Кожа да кости. Мешок. Длинный и сухой», – подумал Асакуса.

– Вам сейчас принесут одежду, скажите мне свой рост.

Человек напряжённо молчал.

– Я спрашиваю, Эдгар Семёнович, вы помните свой рост?

– Сто восемьдесят, – прошелестел человек сухими губами.

– Дежурный! – громко крикнул Асакуса.

– Я здесь, господин полковник, – в ухо ответил дежурный.

Асакуса вздрогнул, он не видел, что тот находится прямо за его спиной.

– Чёрт вас возьми, что вы на ухо орёте! Сообщите моему адъютанту, что его рост сто восемьдесят. Живо!

Глава 4

Полковник вышел из здания миссии, одетый в европейский костюм, русскую крытую шубу с бобром и бобровую шапку. Стояла обычная для февраля харбинская погода – солнце, мороз и пронизывающий, дующий на одной ноте ветер. Он без удовольствия оглядел низ стоящей колом шубы, ударил по ней ладонью, чтобы расправить вислые от долгого нахождения на вешалке складки. «Какое всё тяжелое и неудобное. Может быть, потому, что новое?» – подумал он и тут же порадовался блестящим, чёрным, лакированным перчаткам на стриженом заячьем меху с прошитыми тремя расходящимися лучиками. «Английская работа». Он сгибал и разгибал пальцы, любуясь тем, как натягивается и блестит глянцем кожа. «Не эта, – он снова недовольно глянул на шубу, – русскэ медведь».

Полковник уже несколько секунд стоял на высоком парадном крыльце миссии, ожидая, когда подъедет машина. В руке у него была толстая трость, покрытая перламутровой инкрустацией. Как же это было всегда неприятно – переодеваться в европейское платье, к которому никак не подходила его катана.

«Но нельзя же ехать на конспиративную квартиру в форме и с мечом!»

В это время, слегка проскользнув по замороженному граниту, затормозил и остановился его чёрный лакированный «бенц».

«Как мои перчатки, – ещё раз порадовался Асакуса и сел в машину. – Только – немецкая работа!»

Когда в хорошо протопленной прихожей полковник с наслаждением освобождался от тяжести шубы и шапки, его гостя уже кормили в гостиной.

Из маленькой кухни, расположенной в конце длинного коридора, доносился запах борща и слышалось шипение.

«Наверное, жарят котлеты».

– Здравствуйте ещё раз! – сказал он, войдя в гостиную, и тут же ледяным голосом, не поворачиваясь, прошептал прислуге: – Вы что, хотите, чтобы он после вашего обеда дал дуба? Уберите мигом эту лохань и принесите простого чая! Сволочи!

Гостиная, куда вошёл Асакуса, была большой и светлой, обставленной мебелью из морёного дуба; диван и кресла были затянуты белыми холщовыми чехлами, на столе лежала такая же белая скатерть. В сочетании с белыми стенами, хрустальной люстрой в середине потолка, хрустальными бра и светлыми бежевыми занавесками на высоких окнах, которых в гостиной было два, в ней в любую погоду было ощущение солнечного дня. Попадавшим сюда русским обстановка этой квартиры почему-то всегда придавала хорошее расположение духа.

В центре под люстрой за большим круглым столом сидел стриженный наголо человек, одетый не по сезону в летние парусиновые брюки и спортивную рубашку с отложным воротником, тот, с которым час назад Асакуса разговаривал в «особой» камере внутренней тюрьмы. Услышав слова Асакусы, обращенные к прислуге, он задрожал и вцепился побелевшими на костяшках от напряжения пальцами в края большой суповой тарелки, в которой в красном борще плавал не размешанный ещё кусок белой сметаны, метнул на Асакусу ненавидящий взгляд, но очень быстро его лицо помертвело, и взгляд потух.

Асакуса сел напротив гостя:

– Я не собираюсь мучить вас, показывая вам еду и отнимая её, но вам нельзя так много сразу. У вас… внутри все порвётся.

Он чуть было не сказал «разорвётся желудок», но вовремя опомнился.

– Налейте ему треть того, что в этой тарелке, и без сметаны, только бульон. И шевелитесь, а то будете у меня как сапёры – одна нога здесь, другая там.

Через секунду стакан чаю уже стоял на столе, он был заварен крутым кипятком, и до него нельзя было дотронуться.

– Кстати, Эдгар Семёнович! Я с вами поздоровался, а вы со мной нет.

Гость сидел перед опустевшей белой скатертью и держался за край стола.

– Я понимаю, что вы изрядно намучились в нашем подвале, точнее сказать, – мы вас помучили. Но поймите и нас правильно…

Асакуса говорил это мягким, вкрадчивым голосом; вспыхнувшую на бестолковую прислугу, по недоразумению чуть было не закормившую до смерти недавнего узника, злобу он уже выплеснул.

– …Вы пришли с такой, как нам показалось, красивой и необычной легендой.

– Это не легенда, – без интонаций, не разжимая сухих губ, медленно сказал тот, которого Асакуса называл Эдгаром Семёновичем.

– Это не легенда!.. – в тон ему задумчиво повторил Асакуса.

В этот момент в гостиную внесли ту же большую тарелку, но в ней розового бульона было только на донышке.

– Уберите хлеб, – устало приказал Асакуса. – Вы ещё отъедитесь, Эдгар Семёнович! Вы меня слушайте и ешьте, не стесняйтесь, часа через полтора вам ещё подадут. Так вот! Всё, что вы рассказали о себе и причинах вашего бегства из СССР, было для нас, – он на секунду задумался над подходящим словом и случайно услышал запахи из кухни, – настолько вкусно, что ни в каком сне привидеться не могло… разве возможно было просто так – взять и поверить?

Гость смотрел в тарелку и двигал пальцами, как будто разминал их, потом взялся за тяжёлую серебряную ложку, – его скованные движения не ускользнули от взгляда Асакусы.

«Его руки… забыли!»

Они в упор посмотрели друг на друга, и Асакусе вдруг стало неловко за своих помощников, которые чуть было не выбили из этого человека самое привычное. Видно было, что и гость тоже чувствовал себя неловко за свои руки, которые забыли такое простое – как держать ложку.

– Ну хорошо! Не стану вам мешать, поешьте, потом поговорим. Я минут на десять отвлекусь. Надо позвонить. Охрана! – крикнул он в дверь.

Он вышел.

В обставленной под кабинет узкой, как пенал, с высокими потолками комнате он сел на обитый тёмно-коричневой замшей диван. Здесь стены были окрашены спокойной охрой, окно занавешено почти непрозрачной тёмно-зелёной портьерой, через которую солнечный день на улице только угадывался в виде более светлого прямоугольника. В отличие от гостиной свет тут был сумеречный и мягкий, как в доме его дядьки, когда после летнего тайфуна раздвигали сёдзи: в открывавшийся под соломенной крышей во всю ширину стены проём становился виден сад с глубокой, уходящей в черноту хвойной зеленью, а от земли и дорожек медленно снизу вверх в только что перебесившееся небо поднималась испарина.

В кабинете было не по-русски, и от этого хорошо думалось, и он постарался вспомнить облик человека, только что сидевшего перед ним: «У него какие-то… глаза! – Мысли текли медленно. – Пустые или голодные? Голодные!»

«Голодные! – подтвердил он про себя. – Какие же ещё?»

Глава 5

Асакуса сидел на замшевом тёмно-коричневом диване и слышал, как его гость в дальней комнате стучит серебряной ложкой, видимо, по уже опустевшей тарелке.

Это произошло в октябре прошлого года, когда ему прямо на квартиру ночью позвонил дежурный по миссии и срывающимся голосом доложил, что на участке советской пограничной заставы «Турий рог», прикрывавшей границу от берега озера Ханка на юг, прямо против маньчжурского городка Мишань перешёл границу… дальше дежурный наотрез отказался что-то говорить по телефону и замолчал.

– Что? Кто перешёл?

Дежурный повторил, что по телефону он этого сказать не может.

– Что значит – не можете? – со злобой просипел ещё не проснувшийся Асакуса.

– Господин полковник! – умоляющим голосом промолвил дежурный. – Сегодня я, как назло, один. Разрешите, я пришлю за вами машину?

– Вы что, хотите, чтобы я ночью…

– Господин полковник! – Голос дежурного был полумёртвый. – Вы только приедьте, а там хоть казните. Докладную записку я уже подготовил.

Через полчаса Асакуса в дежурной комнате миссии читал коряво, с брызгами чернил написанную докладную и не верил своим глазам.

«Было отчего!..» – машинально поглаживая трость, как будто это была его катана, вспоминал он.

Когда он читал ту записку, на лице и на спине, несмотря на духоту в натопленном кабинете, выступила холодная испарина. В записке дежурного было указано, что на рассвете прошедших суток маньчжурский пограничный наряд арестовал перебежчика из СССР, назвавшегося ни много ни мало начальником Управления НКВД Дальневосточного края комиссаром госбезопасности третьего ранга Эдгаром Семёновичем Юшковым.

В это было трудно поверить.

Тогда, оторвав взгляд от бумаги, Асакуса спросил откровенно дрожавшего дежурного:

– Как к нам поступила эта информация? По телефону?

– Никак нет, господин полковник, с нарочным.

– Письменно, устно?

– Устно, господин полковник. Начальник Мишаньского пограничного гарнизона капитан Ояма прислал сюда своего переводчика.

– Русского? Где он?

– Русского, господин полковник, другого не нашлось по срочности дела. Спит он сейчас.

– Будите!

– Не получится. После звонка к вам я пробовал. Спит как мёртвый!

«Да! – вспоминал Асакуса. – Спал переводчик тогда действительно как мёртвый, до самого утра. А мы вокруг него ходили, как зимние волки».

Асакуса снова вспомнил облик человека, который сейчас, наверное, уже дохлебал жиденький борщок и ждёт, что с ним будет дальше. Он посмотрел на часы – прошло ровно десять минут.

«Ещё пять минут на чай, и надо идти, а то заснёт».

Он вспомнил, как тогда мчался в своём «бенце» по пыльным просёлкам, по равнине и через перевалы, как ворвался в серый глиняный городок Мишань, где стояла пограничная полурота, состоявшая наполовину из японцев, наполовину из китайцев, как вышел из машины и не узнал её, побуревшую от глинистой маньчжурской пыли.

В штабе его встретил не спавший уже вторые сутки начальник гарнизона, старый служака капитан Ояма, высокий, плотного телосложения, обутый по-солдатски в ботинки и обмотки. Асакусу тогда поразил меч в руках этого служаки, такой же старинной работы, как и его, но расспрашивать было некогда. Капитан только кивнул за стенку, мол, спит, и указал пальцем на красную маленькую книжицу, лежавшую на столе поверх всех бумаг.

Ситуация была такова, что Асакуса отбросил все формальности с поклонами портретам императоров и докладами «по форме» командира гарнизона, уселся за стол и раскрыл эту книжицу. В ней была фотография человека в советской военной форме с петлицами и ромбами, с курчавой плотной шевелюрой на голове и мушкой усов и надписи, печатные и прописные чёрными чернилами и каллиграфическим почерком. Асакуса прочитал: «Начальник Управления НКВД Дальневосточного края… Комиссар государственной безопасности 3-го ранга…», «Действительно до…», печать, «Разрешено ношение и хранение огнестрельного оружия…», что-то ещё… Это что-то ещё и всё остальное слегка плыло перед глазами, Асакуса ни разу за всю свою службу не держал в руках таких документов.

«Да! Задали вы нам тогда задачу, господин комиссар третьего ранга Юшков Эдгар Семёнович!»

Он снова глянул на часы, встал и вышел из кабинета. В гостиной он обнаружил Юшкова бодрствующим и сидящим в кресле с папиросой.

– Как вы себя чувствуете?

Юшков не отреагировал и, судя по его виду, разговаривать был не расположен. Асакуса понял, что придётся начинать разговор сначала.

«Ну что ж! Начнём!»

– Эдгар Семёнович, вы мне можете не верить, но я вам поверил сразу!

Юшков иронично поднял брови.

«Ожил! Огрызается! – подумал Асакуса. – Сейчас бы подвесить тебя за правую… – Он посмотрел на правую поднятую с папиросой руку Юшкова. – Нет, за левую руку… Хотя нет! Нельзя! Оторвутся! И правая и левая!»

– Кто с вами работал? – спросил он.

– А то вы не знаете? – Юшков сказал это не разжимая губ.

– Да, вы правы. Конечно знаю.

«Конечно знаю!» – повторил про себя Асакуса, глядя на измождённую фигуру своего гостя, его торчащие из рукавов и брючин худые руки и ноги.

«Но он и был нетолстый, когда пришёл!»

Тогда в Мишани Асакуса рассмотрел удостоверение необычного перебежчика и приказал начальнику гарнизона ввести его в канцелярию. Начальник, несмотря на свой возраст и грузность, мигом выскочил в соседнюю комнату и уже через секунду с силой вытолкнул оттуда согнутого человека в синих галифе и тёмно-зелёной советской гимнастёрке с распахнутым воротом, без ремней и сапог. Человек не удержался на ногах, не успел выставить перед собой заломленные за спину руки и упал в пол лицом.

Асакуса поднял недоумевающие глаза на начальника гарнизона.

– Господин полковник! Коматта-на! – Капитан чертыхался и захлёбывался от злобы, его усики на дрожащей верхней губе торчали и были усыпаны бисером пота. – Эта русскэ собака… – он не мог перевести дыхание, – он сам перешёл границу, его никто не звал! Он чуть не застрелил моего фельдфебеля и сломал руку рядовому первого разряда Яритомо…

В это время перебежчик, оглушённый падением, пришёл в себя и стал подниматься; он встал на колени, оперся на руки и в такой позе оказался боком под ногами командира гарнизона. Ояма взмахнул мечом, Асакуса в долю секунды оценил движение капитана и неожиданно для себя, не вставая со стула, пнул перебежчика сапогом в плечо.

– Капитан! – заорал он.

Ояма застыл с поднятым в обеих руках клинком.

– Виноват, господин полковник, он ещё укусил меня за руку. Только что!

Капитан сделал шаг назад и кинул катану в ножны.

– Выйдите! Мне надо с ним поговорить!

Старый грузный Ояма неловко повернулся кругом, подняв пыль стоптанными каблуками солдатских ботинок, и, громко хлопнув щербатой, сбитой из грубых досок дверью, вышел.

Перебежчик уже сидел на коленях и об плечо гимнастёрки размазывал по щеке кровь. Удар Асакусы пришёлся русскому каблуком в лицо.

– Извините! – с досадой сказал Асакуса по-японски. – Но сейчас-то зачем вы укусили капитана?

Перебежчик поднял глаза, и полковнику стало ясно, что он его не понял.

– Хорошо! Спрошу вас по-русски! Зачем вы сейчас укусили капитана Ояму?

– Я бы вас всех, макак японских, перекусал.

«Вот так, – подумал Асакуса, – я его спас, а теперь впору самому доставать меч и рубить эту русскую собачью голову. Хорошо, что я выпроводил капитана».

Перебежчик тем временем отполз к стене и сел, привалившись к ней спиной.

Полковник взял со стола красную книжицу, раскрыл её лицевой стороной к перебежчику и спросил:

– Это ваше?

– Да! – коротко ответил тот.

– Вы действительно начальник Управления НКВД Дальневосточного края?

– Уже нет!

– Это понятно. А до вчерашнего дня?

– До позавчерашнего.

Перебежчик отвечал на вопросы и смотрел на Асакусу с презрительной ухмылкой.

От внезапно вспыхнувшей злобы Асакуса готов был разорвать этого дерзкого русского, забить его головой об стену…

– Хорошо, до позавчерашнего! Ваша фамилия. – Асакуса пытался успокоиться…

– Юшков Эдгар Семёнович, – сказал перебежчик.

– А?..

– Всё, что написано в моём удостоверении, – правда!

Асакуса закрыл удостоверение и бросил его на стол.

– С какой целью вы перешли границу Маньчжурской империи? – Гнев постепенно начал отпускать его.

– У меня не было выбора.

– Поясните!

Перебежчик потрогал подбитую щёку и отвернулся.

Асакуса повторил вопрос, русский молчал.

– Господин… Юшков, если вы действительно Юшков, – Асакуса поставил катану между ног и оперся на неё руками, – тогда непонятно, вы сами перешли к нам, перебежали! А сейчас молчите?

Перебежчик молчал.

Асакуса посмотрел налево, в единственное в канцелярии окно – через пыльное стекло была видна спина охранника. Он перевёл взгляд на дверь, за ней сквозь щели просматривалась большая фигура, как понял Асакуса, капитана Оямы.

«Не убежит!» – подумал Асакуса и вышел на улицу.

Ояма вытянулся перед полковником.

«Наконец-то!» – подумал Асакуса и вслух тихо приказал:

– Постарайтесь, чтобы ваши подчинённые как можно скорее забыли про этого перебежчика. У вас есть какое-нибудь снотворное?

– Да! Есть опий! – удивлённо просипел Ояма.

– Дайте ему. Когда заснёт, я его заберу с собой. Всех свободных от службы отправьте на учебные занятия.

– Слушаюсь, господин полковник. – Лицо Оямы приняло удовлетворённое выражение. Он всё понял.

– За прилежание в службе будете поощрены.

Всё же борщ, чай и папироса разморили Юшкова; он сидел в кресле и слишком широко открытыми глазами смотрел на полковника.

– Постарайтесь не уснуть. Через час вам принесут ещё еды. Жить пока будете здесь, под присмотром моих людей. На улицу вас не пустят, но во внутреннем дворе этого особняка можете по полчаса в день гулять.

Юшков слушал.

– Какие предпочтёте газеты, наши эмигрантские или советские?

– Мне всё равно.

Асакуса вновь зажёгся злобой, но взял себя в руки.

– Эдгар Семёнович! – произнёс он. – Поймите! У вас есть два варианта – или умереть, а у нас способов доставить вам это удовольствие много, или выжить. Вы же перешли границу, чтобы выжить? Сейчас я вас оставлю, подкрепляйтесь, отоспитесь, а завтра я к вам приеду. С этого дня мы с вами будем видеться часто.

* * *

Асакуса вернулся в миссию, с удовольствием переоделся в форму и поставил трость в угол за книжный стеллаж. Катана привычно легла в руку.

«Какой он всё-таки упорный, этот Юшков Эдгар Семёнович!»

Он вытащил и бросил на стол папку с допросами, но читать или даже листать их не было никакого смысла, потому что он их знал наизусть.

«Сегодня, – Асакуса посмотрел на перекидной календарь, – о! – удивился он, – 24 февраля! Вчера был День Красной армии! Двадцатая годовщина! Что ж это я не поздравил его? «Неуд», господин полковник, «неуд»!»

Он погладил сероватый листок.

«24 февраля. 1938 год. Четверг! Запомним этот день!»

Асакуса снова стал вспоминать всё, что было связано с этим человеком.

«Итак! Юшков перешёл границу в конце октября 1937 года…»

После первого допроса в Мишаньском пограничном гарнизоне его, спящего, затолкали в «бенц», и он повез его в Харбин. Профессиональным чутьем Асакуса угадывал, что этот переход не мог быть связан с какими-то хитрыми операциями русских – слишком высок был ранг перебежчика, такими вещами не шутят. Советская пресса по поводу исчезновения начальника хабаровской госбезопасности упорно молчала, всего лишь было упомянуто о его «переводе на другую работу». Только из радиоперехвата стало известно, что в Хабаровск назначен новый начальник управления.

Главный вопрос, который мучил Асакусу всё это время, – что с операцией «Большой корреспондент», куда делся Летов, что с Гореловым, связь с ними пропала, а Токио постоянно напоминал. Юшков, проработавший в Хабаровске год и прибывший туда из Москвы, из центрального аппарата НКВД, не мог об этом не знать.

Однако Юшков «замкнулся».

«Н-да!» Асакуса машинально перекладывал плотно исписанные иероглифами листы бумаги с текстами допросов.

«Есть над чем подумать!»

И он думал – ошибиться было нельзя. Думал всё это время, с самого октября, и ничего не сообщал ни в Мукден, в штаб Квантунской армии, ни в Токио, и это было опасно.

В Харбине он максимально засекретил пребывание Юшкова. На квартире, другой, не этой, а на самой окраине города, сначала работал с ним сам; прислуга жила там же, не имея возможности отлучиться в город, а после перевода Юшкова во внутреннюю тюрьму отправилась в 731-й отряд. Всю свою агентуру, в том числе и в жандармерии у Номуры, Асакуса направил на «вылавливание» любых слухов об «октябрьском перебежчике». Агентура молчала. Это давало надежду на то, что утечки информации пока не произошло. По его представлению капитан Ояма был повышен в звании и со всем своим гарнизоном отбыл на фронт в Центральный Китай, где героически сложил голову за микадо. Дежурный, первым сообщивший информацию о Юшкове, чем-то отравился дома и умер, переводчик Мишаньского погрангарнизона, доставивший информацию в Харбин, утонул на рыбалке.

«Чего я ещё не сделал?»

Практически всё! И перестрелку в сопках у границы к югу от Мишаня в день прихода Юшкова, и суету, которую толковый капитан Ояма умело организовал в своём гарнизоне, и бегство в СССР китайца, местного жителя, который видел, как из пограничного гарнизона «ногами вперёд» выносили носилки, на которых лежал кто-то под испачканной кровью советской шинелью.

Итак, дело оставалось за малым – разговорить.

Но Юшков молчал.

На все вопросы о руководстве управления, оперативном составе и работе против Японии, то есть Маньчжурии, он отвечал или что-то невнятное, или отмалчивался.

И очень не нравились полковнику Асакусе широкие ноздри переводчика, а на самом деле руководителя харбинской жандармерии Номуры. У того была своя связь с Токио.

Глава 6

В пятницу, 25 февраля, Асакуса рано утром поехал на конспиративную квартиру прямо из дома.

Прислуга доложила, что «гость» прогуливается во дворе уже двадцать минут.

«Ну что ж! Десять минут у него ещё есть!»

Юшков зашёл в гостиную без пальто и шапки, но в валенках, мокрых от снега и липших к натёртому воском паркетному полу. Его бледные щёки горели пунцовым.

«Как всё-таки русские приспособлены к морозу. Прямо их стихия!» – невольно подумал Асакуса и молча пригласил его сесть к столу.

– Как вы освоились здесь?

– Хорошо, – ответил Юшков, – только очень светло, режет глаза.

– Перейдём в кабинет?

– Нет, спасибо, зато здесь как летом!

Только сейчас Асакуса заметил на ломберном столике ворох газет, харбинских и советских.

– Осваиваете?

– Слишком много. Ещё не переварил. А какой сейчас месяц, а то я вашего охранника спрашиваю, а он всё «Не положено!» да «Не положено». – Юшков привстал в кресле и кивнул на ломберный столик: – Разрешите?

– Конечно!

Он подошёл к столику и из кучи газет вытащил одну.

– Это последняя, «Известия», датирована, – он повернул её к свету, – 19 декабря.

– Кстати! – вспомнил Асакуса, – Эдгар Семёнович, поздравляю вас с Днем Красной армии!

– Сегодня 23 февраля?

– 25-е, но позавчера я забыл, извините!

– Жаль, надо было бы выпить!

– Вы на 23-е всегда выпивали?

– Всегда, хотя наш праздник – 20 декабря.

– День ЧК!

– Так точно! – Юшков сказал это с иронической улыбкой.

– И тоже выпивали?

– Конечно! В торжественной обстановке!

– Много же у вас праздников. Работе не мешало?

– Нет, только помогало. Каждый раз как последний.

Разговор начинал нравиться Асакусе. «Неужели хурма созрела?» – с нетерпением подумал он.

– Вы, наверное, боитесь, что я сейчас снова замолчу? – Реплика Юшкова была неожиданной. – Там, в Мишани, на границе, я мог только догадываться – кто вы.

– А сейчас?

– Мне просто надоело.

– Что именно?

– Мне стало всё равно, где и когда умереть.

– И сейчас тоже?

– Сейчас нет! Больно вчерашний борщ оказался хорош.

– Как у мамы в детстве?

– Мою маму убили в Одессе во время еврейского погрома, и свой первый борщ я съел после революции.

Асакуса понимающе кивнул и, зная сентиментальность русских, спросил с участием:

– А чем вас кормила мама?

Лицо Юшкова посерело.

– Извините! – понял Асакуса свою оплошность. – Я имею в виду, что в Харбине есть целое Еврейское землячество. Хотите, пригласим повара оттуда?

– А потом отправите его и всё землячество в полном составе в 731-й отряд? Не надо. Они и так натерпелись.

Асакуса смолчал, а потом все же повторил вопрос:

– И где вы съели свой первый борщ? В Ростове?

– Нет, раньше. В Одессе.

– ВЧК?

– А где же ещё?

Полковник вспомнил рассказы своих подчинённых из русских офицеров, которым в восемнадцатом удалось уйти от расстрелов в Киеве, в Одессе, в Питере или Ростове.

«После расстрелов, наверное, очень подходяще поесть борща – тоже красный. Да с водкой! Революционное блюдо!»

– Кстати, вы позавтракали?

– Да, спасибо.

Асакуса встал, подошёл к высоким, в деревянном окладе, с резным стеклом напольным часам, открыл дверцу и ключом, который висел на длинной серебряной цепочке, завёл их.

– Вот что, Эдгар Семёнович. Я вижу, что у вас ко мне наконец появилось доверие. Я не ошибся?

Юшков неопределённо повёл плечом.

– Хочу облегчить вам задачу!..

«Сейчас пощупаем, созрела ли хурма и когда она сможет упасть к ногам?»

– …Летов, это настоящая фамилия? – спросил Асакуса и положил на стол фотографический снимок изображением вниз.

– А вы точно – полковник Асакуса? – Юшков с улыбкой протянул руку к фотографии.

«Сейчас я тебя убью!» – бросилось в голову Асакусе, и он резко пододвинул фотографию к себе:

– Господин комиссар третьего ранга, мы с вами пока ещё не поменялись местами…

Юшков вдавился в кресло и как бы уменьшился, от этого и от его худобы показалось, что кресло стало громадным, и спросил так же резко:

– Как он выглядел?

– Кто? Летов?

– Вы же спрашиваете про Летова?

Асакуса увидел, что гость, сказав это, зажмурился от собственной дерзости, как перед ударом, которого он ждёт по голове. Но какая наглость со стороны этого полутрупа играть с ним! Казалось, что хурма уже набрала спелость, но оказалось, что под ноги падать она ещё не собирается. Асакуса машинально погладил трость.

– Жалеете, что это не ваша знаменитая сабелька? – Тон Юшкова стал язвительным. – Так вы можете меня этой тростью… одним ударом! Это же вишня? Мне хватит! Только инкрустация посыплется…

– Откуда вам известно про мою… – Асакуса снова готов был сорваться, так ему ненавистно было слово «сабля», а тем более «сабелька», и вдруг его разом как оглушило: «Они всё-таки знают Летова! «Большой корреспондент» – это их большая игра!!!»

– …Если кто-то работал против полковника Асакусы! Как он может не знать про его… – Юшков сделал паузу, – катану?

Последнюю фразу Асакуса почти не расслышал; на долю мгновения кровь отлила у него от головы; зала, и без того светлая, стала белой; в эту секунду он увидел, как силуэт человека, сидевшего перед ним, его бритый череп, острые плечи слились с белым чехлом кресла, и только чёрная мушка усов виднелась под острым, длинным, как клюв, носом.

«Тэнгу! – бросилось ему в голову. – В точности как мой окимоно – Тэнгу, леший, оборотень, только веера в руках нет».

Силуэт сидел в кресле и обмахивался сложенной газетой.

«Есть! И веер в руках – есть!»

– Господин полковник! Вам дурно? – услышал Асакуса будто со стороны.

Он сморгнул остекленевшими глазами, силуэт снова стал Юшковым, тот сидел бледный, но с усмешкой на губах и не переставая обмахивался газетой.

– Здесь душно, господин полковник! Прикажите, чтобы топили поменьше, у дома толстые стены, они хорошо хранят тепло. Это ведь русские строили?

Асакуса положил на колени вспотевшие холодные ладони и сказал чужим голосом:

– Во-первых, на конспиративные квартиры я не езжу в форме. И вам, Юшков, это должно быть понятно. А кроме того, я с ней, как вы изволили назвать – сабелькой, заходил к вам в камеру.

Юшков с силой отбросил газету:

– Вы думаете, в камере я что-то мог разглядеть или понять? Когда вам вставят в задницу мотоциклетный насос и начнут надувать, как шину… вы думаете, это обостряет зрение?

Асакусе захотелось плеснуть себе в лицо холодной воды или набрать в пригоршни снега.

– Ну вот, господин Юшков, всё и решилось. Вы, наверное, уже поняли, что, отреагировав на фамилию Летов, вы, сами того не желая, ответили на все мои вопросы. Поэтому вы нам больше не нужны.

Юшков сидел в кресле и в глазах Асакусы начал как бы увеличиваться до нормальных размеров, уже не было видно, что он чего-то боится, и Асакуса понял, что получилось всё наоборот, что на самом деле не он, а Юшков добился своей цели.

– И Летов, и Горелов, и остальные, с кем работала ваша сахалянская резидентура, – всё это была наша почти десятилетняя операция «Маки Мираж», и дезы вы наелись на многие ордена и повышения в чинах. Знаю, что майор Кумадзава с каждым донесением от, как вы его называете, Летова, он же Лазарь Израилевский, ездил к вам из Сахаляна лично. Могу вам даже описать Кумадзаву – он с некоторых пор, после тридцать второго года, после путча генерала Ма Чжаншаня, взял в привычку выходить на сахалянскую пристань, прямо напротив нашей пограничной вышки, что на набережной Благовещенска, и мочиться в светлые воды реки Чёрного Дракона. В наш Амур! Мы его даже засняли на кино. Жаль, не могу вам этого показать! Смешная фигура, похожа на мою. Такая же сухая жердь!

Юшков говорил уверенно, с самодовольным видом и продолжал что-то говорить дальше, легко, весело, то обмахиваясь газетой, то кладя её поперёк на подлокотник высокого кресла. Асакуса смотрел на него, слушал и не мог понять, что за человек сидит перед ним. Он то не слышал его слов и только видел худую фигуру, то слышал, и тогда, в эти моменты, до Асакусы доносились обрывки фраз:

– …а сейчас, и ещё не один год, да, не один, в Хабаровском, например, управлении будет некому работать…

– Почему? – механически переспросил Асакуса.

– Там сидела практически непуганая банда троцкистов-зиновьевцев, во главе с этим барином – Дерибасом, все друг друга покрывали… знаете, как… рука руку моет… вы меня понимаете? Богданов, Шилов, да и почти все! – И Юшков махнул рукой.

Под напором его слов Асакуса начал приходить в себя. Его уже не бросало из холода в жар и обратно, и сейчас ему больше всего хотелось оказаться одному в своём кабинете. А лучше за ширмой в чайной комнате, а ещё лучше на дядькином татами летом после дождя и бесконечно смотреть, как в просвете открытых раздвижных стен-сёдзи с крыши стекают сияющие капли, похожие на нити жемчужных бус…

– Да вы меня не слушаете совсем!

Асакуса собрался, мысленно встряхнулся, но больше слушать уже не мог, надо было срочно ехать в миссию, надо было всё обдумать.

Он резко поднялся из кресла:

– Господин Юшков, ваша информация, конечно, очень важная, но, как вы сами понимаете, мы никогда не брали её в расчет так серьёзно, как вы полагали у себя там, в Москве или в Хабаровске.

Юшков насмешливо развёл руками, но Асакуса резко развернулся, так что его раненая нога хрустнула, и через плечо бросил:

– Отдыхайте, всё вспоминайте, вам принесут бумагу и ручку – пишите всё, что помните и знаете. Завтра продолжим.

Уже у двери полковник неожиданно услышал из-за спины тихий, выдавленный, шипящий голос:

– Не надо было меня с первого шага по вашей земле бить сапогом в морду!

«А хурма-то – с зубами, сама кого хочешь сожрёт!» – выходя из гостиной, подумал он.

Глава 7

В чайной комнате, отделённой ширмой от хорошо протопленного кабинета, было прохладно.

Асакуса, чтобы не смять, расправил на коленях складки широких, из плотного шёлка хакама и сел на корточки рядом с очагом. Древесные угли ещё немного дымили, но уже горели ровным синеватым огнем, грея чёрные бока низко подвешенного котелка с водой. Ни хакама, ни безрукавка хаори, надетая на нательное дзюбан, не грели, но Асакуса этого не замечал. Когда прохлада дотрагивалась до кожи, он протягивал руки к огню и согревался, глядя, как в котелке над водой то появлялось белёсое, чуть видимое дымное облачко, то его, как туман над зимним морем, сдувало, и через секунду-две оно появлялось снова.

Иногда он брал в руки Тэнгу. Тёплое палисандровое дерево грело пальцы, и Асакуса всматривался в резное лицо фигурки, похожей на толстого человечка, одетого в птичий маскарадный костюм с большими опущенными крыльями. Это был его окимоно с пяти лет, как только он начал помнить себя в доме своего дядьки, старшего брата отца. Дядька подарил этого лешего и всегда говорил, что он страшен только для плохих людей, а хорошим он помогает одолеть гордыню и тщеславие. Маленькому Сюну было тогда непонятно, что такое гордыня и тщеславие, но он верил дядьке. Когда дядька, старший мужчина в семье, умер, к лешему Тэнгу от него добавилась старинная фамильная катана. Это было самое большое богатство, которым владел полковник Асакуса Сюн.

У него, правда, был ещё один окимоно – Фукурокудзю, его дала мать, когда по древнему обычаю отдавала маленького Сюна на усыновление бездетному старшему брату мужа. Сейчас мирный китайский божок Фукурокудзю стоял на письменном столе Асакусы, там, за ширмой, в кабинете, а Тэнгу в чайной комнате охранял подставку с катаной и вакидзаси. Не так давно самураи носили за поясом два меча вместе, а сейчас короткий вакидзаси в одиночестве, в ожидании своего часа оставался на подставке. Вот его-то и охранял маленький, размером с мизинец, бесстрашный и верный Тэнгу. Длинный, похожий на наконечник копья, острый клюв этой то ли птицы, то ли человека свисал и почти закрывал искривлённые оскаленной улыбкой губы. Гладкая голова Тэнгу глубоко ушла в плечи, точнее, в крылья, и он напоминал нахохлившегося под дождём ворона на написанной чёрной тушью миниатюре, висевшей здесь же в нише-токо-номо.

Глядя на огонь, Асакуса мог часами сидеть на корточках и вставал только тогда, когда просыпалась рана в ноге. В этой чайной комнате, которую он сделал как в доме своего дядьки, где они подолгу сидели и дядька, его приёмный отец, обучал его чайной церемонии и рассказывал о древних японских самураях и их подвигах, Асакуса продумывал все свои операции.

Почему Юшков напомнил ему Тэнгу – этого лешего, кому злого, а кому доброго, по старинным преданиям охранявшего лес, заставлявшего плутать путников, пугавшего громким хохотом лесорубов? Почему ему захотелось оставить конспиративную квартиру и примчаться – это в его-то возрасте – сюда и остаться наедине с самим собою и со своим старым мудрым окимоно?

Наверное, во всём этом, в этой потайной комнате и старой церемонии предков, в этом маленьком Тэнгу и в том, что богиня Аматэрасу послала ему такого похожего на Тэнгу Юшкова, что-то было такое – сокрытое.

В чайной комнате было сумрачно, почти темно, и это помогало думать. Асакуса взял бамбуковый черпачок и помешал им закипавшую воду.

«Ну что ж! – Он погладил широкий клюв Тэнгу и поставил его перед собой. – Я проиграл. Я не исполнил долг перед императором. Выход?..» Он правой рукой взял с подставки блеснувший синим, отражённым от очага светом вакидзаси и положил его на колени; левой раздвинул полы дзюбана и оголил живот.

«Раз так – вот выход! Простой, как и должно быть. Надо только написать письмо императору».

Он придвинул столик с тушечницей, свитком толстой, свернувшейся полурулоном бумаги, выбрал кисточку, потом снял с шеи полотенце и стал у основания клинка ближе к цубе оборачивать им лезвие. Вакидзаси был длинноват для сэппуку, но если сделать, как положено, то левой рукой можно взяться за рукоятку, а правой – за обмотанное полотенцем лезвие – так будет удобно.

«Жаль, что нет кайсяку, ладно, пусть хоронят с головой, а на роль кайсяку хорошо бы подошёл Коити Кэндзи».

Он медленно наматывал на клинок мягкую бумажную ткань и задумчиво, без всякой мысли смотрел на Тэнгу.

Вдруг ему показалось, он даже вздрогнул, что птица-человек, этот леший-оборотень, с которым он не расставался с самого детства и который чудом вытащил его из-под земли, куда его, раненного, но ещё живого, закопали китайские контрабандисты, или партизаны, или чёрт его знает кто, подмигнул.

Полковник взял окимоно в руки: «Ты хочешь мне что-то сказать? Что?» Остановившимися глазами он смотрел на сморщенное усмешкой лицо лешего.

«Ты хочешь спросить? Я освобожу дух, но что будет дальше? Я тебе отвечу: а дальше – то, что я проиграл! Я проиграл! Ты спрашиваешь – кому? Я тебе отвечаю – этим русскэ собака!»

Фигурка в руках была тёплая.

«Ты хочешь спросить, должен ли я окончательно признать своё поражение? – Асакуса почувствовал озноб и машинально запахнул полы дзюбана. – Ты хочешь сказать, что я проиграл, не начав сражаться? Но я сражался!»

Взгляд Асакусы растворился, он закрыл глаза и открыл их, когда услышал клокотание кипящей в котелке воды.

«Ты думаешь так? Давай подумаем вместе, ещё раз, с самого начала!» Отполированный, гладкий Тэнгу вдруг выскользнул из сухих пальцев Асакусы, упал и исчез в складках хакама.

Не глядя, механически он помешал в котелке воду и нащупал палисандровую фигурку.

«Ну что же, ты всегда подсказывал мне верные решения. – Асакуса налил кипяток в тонкую фарфоровую юноми. – Итак, Летов, он же наш Старик, перестал выходить на связь больше год назад, в начале тридцать седьмого, поэтому пропала связь с офицером штаба округа Гореловым. Осенью Юшков арестовал, а сейчас они, может быть, уже и расстреляны: начальника хабаровского управления Дерибаса, начальника разведки Шилова и его заместителя Богданова, а потом, в конце октября, и сам перебежал к нам. От момента его перехода до сегодняшнего дня прошло три месяца. Советы его потеряли, а операцию «Большой корреспондент», или, как он сказал, они её называли, «Маки Мираж», кстати, что такое «Маки», надо будет спросить у Юшкова, свернули. Когда? Ещё один вопрос к Юшкову».

Асакуса всматривался в оскаленное лицо Тэнгу – окимоно улыбался.

«Если так, значит, своих агентов они из операции вывели, а может быть, тоже арестовали или расстреляли».

«Та-а-к! Ещё раз! – И Асакуса обратился к Тэнгу: – Чекисты Шилов и Богданов вместе с их начальником Дерибасом из игры выведены, Юшков, сам того не желая, об этом позаботился. Он здесь, и, если Летова-Старика и Горелова уже нет в живых, значит, свидетелей дезинформации с советской стороны не осталось. Никого! Так-так-так!»

Тэнгу улыбался.

«То есть до тех, кто мог бы сказать, что «Большой корреспондент» был крупной дезинформацией, дотянуться, по крайней мере от нас, с японской стороны, невозможно. Москва не в счёт, там у нас позиций нет, это я знаю точно! Что остаётся? А остаётся, что, кроме Юшкова, о том, что это была оперативная игра Советов, знаю только я».

Асакуса передохнул.

– Ну что ж! – сказал он вслух. – С этого момента можно всё начинать сначала, только в обратную сторону!

Он плотно запахнул полы дзюбана, положил вакидзаси на подставку и поставил рядом Тэнгу, вылил из юноми остывшую воду; вода в котелке тихо кипела, растёртый в порошок зелёный чай хорошо взбился; Асакуса отложил венчик и налил в юноми кипяток. Всё это он делал медленно, как и полагается во время церемонии, и не чувствовал себя виноватым за то, что думал сейчас не о церемонии и не о том, что надо любоваться чайной посудой, чаем, водой и огнём, а о Юшкове, а точнее, о себе и что это было нарушением традиции, но другие мысли в голову не шли.

«Да! – с горечью вздохнул он. – Но всё это я мог узнать ещё в конце октября. Вот так – бить врага сапогом в лицо, пусть даже и спасая его от меча капитана Оямы, – растоптанная хурма в еду не годится!»

Глава 8

На следующий день Асакуса снова, не заезжая в миссию, поехал на конспиративную квартиру, на душе у него было спокойно, отныне Юшков может вести себя как угодно, он, Асакуса, все решения принял.

«Надо вытащить из него всё, пока он… Растоптанная хурма тоже годится! Хоть бы и на семечки. Пусть прорастает».

– Где гость? – спросил он у охранника.

– Ещё спит.

– Как – спит?

Охранник, он же повар, громадный русский мужичина лет за сорок, из казаков, стоял в растерянности.

– Как – спит? – переспросил Асакуса.

– Он, ваше высокоблагородие, господин полковник, всю ночь писал чего-то!

– Так!

– Я не заглядывал, слышал только, что он погасил свет и лёг спать, прямо здесь. Пришлось разбудить и проводить в спальню.

– Зачем?

– Много пакостит, курит, значит, а здесь можно проветрить, тут окно выходит на двор.

Асакуса посмотрел на охранника:

– Толково! Отблагодарю!

– Рады стараться, ваше… господин полковник!

«Ты смотри, столько времени прошло, а все ещё «ваше высокоблагородие»! Крепко вбили господа офицеры его величества государя Всероссийского. Но – красиво!»

– Вы уже здесь? – услышал он из-за спины вялый, заспанный голос.

Асакуса обернулся.

В дверях гостиной стоял с помятым от сна лицом, одетый ещё в исподнее Юшков.

– Пятнадцати минут вам достаточно будет привести себя в порядок?

– А куда торопиться? – тем же голосом промолвил Юшков и почесал в бритом затылке.

Полковник не отреагировал, Юшков потоптался, потом повернулся и вышел.

Асакуса отправил охранника, взял бумаги, исписанные крупным левонаклонным почерком, и сел в кресло.

Стол в гостиной был сервирован на двоих. Через пятнадцать минут Юшков уже сидел на своем обычном месте и курил папиросу.

«Действительно, много курит. Так он мне, в самом деле, всю конспиративную квартиру провоняет!»

– Как спалось? – спросил Асакуса.

– Да какая разница? Вы прочитали то, что я написал? Всё поняли?

Асакуса ответил не сразу, спокойным голосом, не отрывая взгляда от бумаг:

– Вы нервничаете, господин Юшков, и ведёте себя… не как человек, который пришёл в стан врага, чтобы спасти свою…

– Шкуру?

– Я хотел сказать – свою жизнь, но, может быть, ваша поправка даже более справедлива. Чего вы добиваетесь? – Асакуса оторвался от чтения.

– Ха! Я? Ничего! Я предатель, мне терять нечего! Чего-то должен добиваться полковник Асакуса! Вы прочитали то, что я написал? – снова повторил он.

Асакуса отложил бумаги:

– А вы не боитесь?..

– Умереть? – Юшков резко встал. – В который раз?.. – Кофе из чашки в его руках выплеснулся на белую скатерть и его белую рубашку. Он сипел, почти орал. Одним движением он сорвал носок вместе с домашней туфлей и задрал ступню – под скрюченными пальцами розовели бугры обожжённой глянцевой оплывшей кожи. Глаза Юшкова покраснели, остановившиеся зрачки стали белёсыми и выглядели страшно. Свободной рукой он смачно, с огненными брызгами, одним ударом растоптал в пепельнице папиросу. – В четырнадцатый или в пятнадцатый?

– Мы следовали инструкциям и старались быть осторожными!

– Надо было лучше следовать инструкциям и быть более осторожными! После моей смерти ещё долго были бы живы и Летов, и Горелов!

Асакуса встал и вышел из гостиной, всё-таки спокойствие давалось ему тяжело.

На кухне сидел переодевшийся во всё белое охранник.

– Водка есть?

– Так точно! – рявкнул он и свалился под тяжёлым ударом Асакусы.

– Принесёте графин, маслины и рыбу.

Юшков сидел в кресле уже с другой папиросой, в носках и в туфлях. Через несколько минут в гостиную вошёл охранник с подносом и поджатым к левой щеке плечом. Удар пришёлся туда, и глаз охранника был затуманен слезой.

– Его-то за что? – спросил Юшков, поперхнувшись дымом. – А хотя есть за что! Наверняка сволочь белогвардейская!

Он не стал ждать, пока разольют в рюмки, встал, взял стакан, налил его полный водки и выпил. Через несколько минут он сомлел.

«Ослаб! Это естественно!» Асакуса оторвал задумчивый взгляд от «гостя» и вызвал охранника.

– Сможете его перенести?

Тот, с брезгливой миной, не говоря ни слова, подошёл к креслу и легко поднял на руки длинное обвисшее тело.

Асакуса остался в гостиной один, и вдруг ему захотелось отсюда выйти и вымыть руки. Он собрал исписанные Юшковым бумаги и пошёл в кабинет.

На замшевом диване в сумраке зеленоватой от портьеры, как подводное царство, комнаты полковник почувствовал себя много лучше: «Действительно, как в их поговорке – «с таким человеком на одном поле…» Он начал смотреть бумаги, первая страница начиналась: «Я, Юшков Эдгар Семёнович…»

Асакуса стал читать, стараясь вникнуть в текст, и неожиданно для себя начал ощущать, что всё неприятное, что он только что испытывал к Юшкову, даже отвратительное: его внешность, голос, манеры, сходство с оборотнем – начало растворяться и куда-то уходить. От текста, написанного на хорошей белой, мелованной бумаге, веяло деловитостью, спокойствием, строчки были ровные, буквы – одинакового размера, было свободное левое поле, и на каждом листе в правом верхнем углу стоял номер страниц, и никаких зачеркиваний и поправок.

«Хагакурэ» – «Сокрытое в листве» – Кодекс самурая, а по-русски это похоже на «За деревьями не виден лес», – выстроил Асакуса логическую связь и вспомнил своего дядьку, свободно цитировавшего Кодекс самурая. – Всё правильно: «Сначала победи – потом сражайся. Во всём важен только конец».

Глядя на аккуратно исписанные листы, он подумал, что должны остаться черновики; он пошёл в кухню и спросил у охранника:

– Где черновики?

Тот непонимающе пожал плечами.

– Я спрашиваю, где испорченные им листы бумаги?

– Нету, господин полковник!

– Что значит – нету? Где он писал?

– Я докладывал, господин полковник, в гостиной!

Асакуса развернулся и пошёл в гостиную, на ломберном столике лежали только газеты, Асакуса перевернул их, обеденный стол тоже был чист, и на скатерти уже не осталось кофейного пятна.

«Понятно! Скатерть заменили».

Он снова прошёл в кухню:

– Ты, когда собирал скатерть, не прихватил никаких бумаг? Вспомни!

– Никак нет, господин полковник, была только посуда, а та скатерть, вот она, в ящике.

– Открой!

«Не хватало ещё, чтобы отсюда кто-то что-то вынес!» – без сожаления посмотрев на охранника, подумал Асакуса и вернулся в кабинет.

«Я, Юшков Эдгар Семёнович, родился в 1900 г. в Одессе, в семье портного. Еврей. В КП с июля 1917 г.

1908–1915 гг. – казенное начальное 6-классное училище;

1916 г. – вечерние общеобразовательные курсы;

01.16–02.17 г. – подручный конторщика в конторе автомобильных принадлежностей Суханова (Одесса), уволен; в революционное движение вступил под влиянием старшего брата (погиб в 1919 г. на «махновском фронте»);

1917–1918 гг. – член полусотни Союза социалистической молодежи, Одесса;

1917–1918 гг. – рядовой Красной гвардии;

1918—02.1919 гг. – на подпольной работе при немцах и белых, Одесса;

02.19 г. – арестован, совершил побег и через Николаев перебрался в Екатеринослав;

06—07.1919 г. – Центральные политкурсы;

1920 г. – Гуманитарно-общественный институт».

Дальше шло перечисление должностей в Одесской, Киевской и других ЧК, ОГПУ, НКВД…

«29.08.35–10.07.36 гг. – начальник Управления НКВД Азово-Черноморского края;

10.07.36–31.07.37 гг. – заместитель начальника специального отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР;

31.07.37–21.10.37 г. – начальник Управления НКВД Дальневосточного края».

Асакуса отложил первую страницу, но тут же взял её снова.

«Вот! Это интересно: июль тридцать шестого – июль тридцать седьмого года – работает в спецотделе Центрального аппарата НКВД. Спецотдел, насколько мне известно, – это разведка. Вчера он сказал, что дело «Маки Мираж» ему известно ещё с Москвы, то есть ещё с того времени. Плюс работа в Хабаровске с теми, кто это дело вёл с самого начала!»

Вторая и остальные страницы были написаны тем же ровным почерком, так же аккуратно и так же без помарок. «Где же черновики?» Он не мог отделаться от этой мысли.

«Операция «Макаки», впоследствии «Маки» и перед самым завершением – «Маки Мираж», была начата…»

«Макаки», – с досадой подумал он, – я вам покажу, кто из нас макаки!»

«…в 1926 году, когда к сотрудникам нелегальной резидентуры в Сахаляне Миядзаки и Кумадзава были подведены агенты Таня и Борис…»

– В принципе я мог об этом не писать.

Асакуса вздрогнул от неожиданно прозвучавшего у него из-за спины голоса Юшкова.

– Извините, полковник, я давно не пил водки, и она быстро на меня подействовала. – Юшков сел в кресло, помотал головой и стал крепко тереть ладонями лицо. – Можете отложить в сторону мою писанину, я вам так всё расскажу!

– Да уж извольте, Эдгар Семёнович! – сказал Асакуса и снова вспомнил про хурму: «Созрела!»

– Так вот! Эта стадия операции практически закончилась в тридцатом, потому что иссякли разведывательные возможности и Тани, и Бориса, хотя «Книгу подробностей» – дневник, который так неосторожно вёл ваш офицер Кумадзава, – мы прочитали, не сомневайтесь, всю! Извините, я могу путать произношение ваших японских фамилий…

– Ничего, я вас пойму, – ответил Асакуса.

Юшков кивнул и вдруг закричал в дверной проём:

– Эй, любезный, или как там тебя? Принеси сельтерской или хотя бы морсу! Извините, полковник, с непривычки горло сушит. Так вот! После этого Таню мы вывели…

Юшков выговорил всё это и даже не обратил внимания на то, что полковник добела сжал кулаки.

– Теперь вспомню характеристику Кумадзавы, которую мы получили от Бориса, цитирую: «…Лично Кумадзава – человек осторожный, хитрый, довольно энергичный, но нельзя сказать, что очень умный. Его слабость – спиртное и болтовня. Дома он – под башмаком жены, исполняет все её прихоти и терпит самые отборные ругательства…», хотя… – Юшков хмыкнул, – кстати! – и он выпустил тонкую струйку дыма, – а его жена, и это, заметьте, при наличии жены в Японии, – Дора Михайловна Чурикова, до него была любовницей атамана Лычёва, а после него, насколько нам известно, переехала в Харбин и открыла публичный дом… с этим вы разберётесь сами! Но я отвлёкся, цитирую дальше: впрочем, дальше идёт описание его внешности, вы и без меня это знаете, «…сухощавый, с европейскими чертами лица…» и «тэдэ» и «тэпэ».

Асакуса слушал внимательно – всё совпадало в деталях.

Юшков сидел в свободной позе и разминал очередную папиросу, его лицо приобретало живой цвет, а манеры – развязность.

– Я считаю, что ваша кадровая работа с ним, с вашим старшим офицером, была серьёзной ошибкой. Сколько вы продержали Кумадзаву на Дальнем Востоке, в этой сахалянской дыре, лет двадцать? Человек он действительно достаточно опытный и хорошо знает своё дело. Мы это выяснили, когда он во время путча генерала Ма в тридцать втором, вы помните, когда генерал Ма Чжаншань занял Сахалян и выбил оттуда вас, японцев… Так вот, Кумадзава почти год пересиживал у нас, то есть в японском консульстве в Благовещенске. Хотя он и был осторожен, но всё же кое-какую информацию мы о нём получили: за годы работы в этом медвежьем углу он стал рабом своей агентуры, точнее, той информации, которую он от них получал.

Асакуса с удивлением посмотрел на Юшкова.

– Ха, что же вы удивляетесь? Серьёзно проверить получаемую информацию он не мог и от вас помощи не получал, поэтому всё, что ему «приносили», он в том же виде передавал «наверх». И оставалось ему только ждать вашей реакции и сидеть в этой дыре без движения. Серьёзных связей ни в Мукдене, ни в Токио у него нет! Кому позаботиться о человеке, точнее, об офицере и его карьере? Поэтому, когда мы ему подставили Островского-Летова, по-вашему Старика, и тот принёс ему несколько «подлинников» – это, если вы помните, был мобилизационный план одной из частей Дальневосточной армии, потом – схемы оборонных укреплений и так далее, кстати, кое-какие документы, сидя в Москве, утверждал я, Кумадзава вздохнул! А вы проверить этого не смогли! Я прав?

Асакуса шевельнул окаменевшими пальцами:

– Продолжайте!

– Что тут продолжать? Дальше вы и так догадаетесь.

– И где сейчас Старик?

– Был под арестом. Приговор ему был согласован. Как сейчас, не знаю. Но такое не соскакивает!

– А Горелов?

– А что Горелов?

– Где Горелов?

– Горелов вам неопасен!

– Вы его тоже арестовали? Или расстреляли уже?

– Нет! Зачем?

– Ну вы же всех расстреливаете!

– Всех – да! А его – нет!

Асакуса начал волноваться, неужели всё-таки остались свидетели «Большого корреспондента»?

– Да вы не волнуйтесь, полковник, нет никакого Горелова.

Асакуса не понял.

– Нету! Нету никакого Горелова. Шилов и Богданов – это и есть Горелов. Это их выдумка, фантазия!

Асакуса сидел не шевелясь.

Юшков внимательно посмотрел на него:

– А кто-нибудь из вашей доверенной агентуры или офицеров разведки видел Горелова собственными глазами?

Асакуса промолчал.

– То-то и оно!

– Это было его условие, Горелова, – связь только через Старика.

– Это было условие не Горелова, а моих подчинённых, чекистов Богданова и Шилова! Ваш Старик был нашим агентом, ваши позиции в окружении штаба ОКДВА «стремились к нулю», поэтому и не было никакого Горелова.

Юшков говорил спокойно, рассматривал свои ногти, или в очередной раз закуривал, или обмахивался газетой.

– Господин полковник, попросите всё же топить поменьше, не продохнуть от жары, вы же не позволите отдёрнуть шторы и проветрить.

Дальнейший разговор об операции «Большой корреспондент» смысла не имел. В деталях по написанным Юшковым бумагам можно будет разобраться позже, хотя уже было понятно, что и это не имеет никакого смысла.

Асакуса слушал Юшкова, сведения от него были ошеломляющие, но он чувствовал себя уже спокойно. Он кликнул охранника и снова попросил водки и закуски.

Выпили молча, было очевидно, что работа на сегодня закончена, и Асакуса встал.

– Господин полковник, надо полагать, с этого дня вы начнете обдумывать, как эту операцию развернуть в обратную сторону? Заметьте, я не употребил слово «провал»! Провал был бы в том случае, если бы операция закончилась в связи с моим уходом в мир иной, а так… готов помочь, в Маньчжурии работает много нашей агентуры. – И без всякого перехода добавил: – А мне бы – бабу!

Асакуса потоптался в дверях: «Крепкий мужичок, всего две недели без накачки, а уже бабу!»

– Будет вам баба!

Глава 9

Утром 2 марта Асакуса сидел в своём кабинете.

Первая среда весны – за окном сквозь зябкий, влажный, ещё почти зимний воздух падает снег и тает, не долетев до земли.

Слякоть и ранние рассветные сумерки.

Погода быстро теплела, вот-вот начнутся отвратительные харбинские метели с липким снегом, который, пока будет лететь, смешается с коричнево-серой сладковатой вонючей печной гарью и завалит этим весь город. Наступало самое неприятное время года, которого Асакуса всегда ожидал с тревогой, снова начнёт ныть нога, и от боли будет некуда деваться, но сегодня он чувствовал себя спокойно. Сама богиня Аматэрасу послала ему…

Он смотрел на стоявшего перед ним на столе костяного Фукурокудзю – его вытянутую резную фигурку мудрого старца с неестественно большой, раздутой, как электрическая лампочка, лысой головой, с длинным, выше его самого посохом и привязанной к поясу пустой тыквой-горлянкой. «Фуку» – богатство и изобилие, «року» – счастье, «дзю» – долголетие – это было всё то, чего желала ему мать. Он достался маме от её отца, человека учёного, владельца богатой коллекции часов.

После ранения под Гродековом и вызволения из-под земли молодой поручик Асакуса пролежал месяц в госпитале во Владивостоке и почти на год до полного выздоровления был отпущен домой. Оттуда он и забрал с собой этого доброго окимоно, божка – покровителя учёных, часовщиков и игроков в шахматы.

«Пока Юшков составляет список их агентуры, надо…» Асакуса снял трубку и попросил дежурного срочно найти и вызвать в миссию лейтенанта Коити.

Коити появился к вечеру.

– Разрешите? Извините, господин полковник, я не мог без причин бросить учебный процесс и без лишних вопросов отпроситься у руководства института.

– Понимаю вас, проходите. Вы правы, легенду надо поддерживать, присаживайтесь!

Кэндзи сел и в который раз с удовольствием оглядел кабинет.

– Я вижу, вам тут нравится?

– Да, господин полковник, но особенно ваш окимоно. – И он кивнул на Фукурокудзю.

Асакуса, довольный, хмыкнул:

– Ладно, давайте к делу! Как у вас складываются отношения…

– С Адельбергом-младшим?

– Да!

– Складываются хорошо, он совершеннейший птенец, живёт как у мамы за пазухой…

– У Бога за пазухой, – поправил Асакуса.

– В Бога он не верит, хотя и ходит в церковь, а вот родителей и этого своего, как он считает, деда Тельнова любит очень сильно, и они его. Его семья и есть его Бог!

– Хорошо, это нам на руку. И как у вас с ним?

– Мы видимся нечасто, иногда вдвоём, иногда втроём: он, его девушка Соня Ларсен и я. Говорим обо всём, как все люди нашего возраста, он берёт у меня уроки японского, я у него уроки русского, политика, после того как он расстался с Родзаевским, перестала его интересовать.

– Не высказывается о том, что большевики отобрали у них Родину или что-то в этом духе?

– Нет. Соня иногда о чём-то таком говорит. У неё ведь тётка осталась в Хабаровске, как выяснилось…

– Я помню! – Асакуса кивнул.

– …но этой темы всерьёз, особенно когда мы втроём, я касаться пока остерегаюсь.

– Правильно остерегаетесь.

– Вот! Пока всё.

– Хорошо. – Асакуса задумался. – А куда-нибудь за город вы с ним или с ними не выезжали?

– Нет! Что там сейчас делать? Во-первых, не лето, летом можно было бы съездить на другой берег Сунгари. Во-вторых, на лыжах я не хожу. Это было бы смешно: японец – на русских лыжах. А…

– Найдите возможность, Кэндзи-сан… – перебил Асакуса, и Коити понял, что полковник что-то задумал, – взять его с собой в один из наших лагерей подготовки, к Асано например, на станцию Сунгари-2 или куда-нибудь подальше, чтобы было время поговорить по дороге!

– Под каким предлогом?

– Придумайте! Например, поработать с русским молодым контингентом на предмет набора в ваш институт студентов на будущий учебный год, после окончания их военной подготовки.

– Но это же неправда, мы оттуда никого не берём.

– Это не страшно, всё меняется, заодно поругаете наше бестолковое начальство, которое даёт вам такие глупые задания.

Кэндзи на секунду задумался.

– На посещение лагеря потребуется разрешение миссии, то есть ваше!

– Да, конечно, там начальником полковник Смирнов, я ему позвоню, пусть тоже поругается в наш с вами адрес. Подумайте, подумайте. Тут нет ничего сложного! Вакаттака, господин лейтенант?

– Вакаримасита, господин полковник, я понял, а в чём суть?

– Суть в том, что надо не просто в кафе или за чашкой чая, а в обстановке, когда о политике не говорить нельзя, пощупать его настроения.

Коити задумался.

– Там больше половины таких же, как и он, русских, которые надели маньчжурскую военную форму и учатся не просто шагать строем, а и стрелять, и взрывать и так далее! Обмолвитесь об этом, как бы случайно! Как он отреагирует? Хорошо, если бы в этот момент рядом с вами находился кто-то из наших офицеров. Свидетель!

«Умный, Асакуса, опытный! – слушал своего начальника и думал Кэндзи. – Это есть хорошая основа для компрометации и вербовки, но если это буду делать я, то как друга, как человека, который со мной может быть откровенным, я его потеряю! И как объекта вербовки – тоже!»

– Не бойтесь, вы его на неосторожных политических высказываниях, если это произойдёт, вербовать не будете. Ваши дружеские отношения сохранятся, это нам ещё понадобится, тем более что одно задание вы практически уже выполнили.

Кэндзи внимательно посмотрел на начальника.

– Я имею в виду, что вы выяснили про тётку Сони Ларсен в Хабаровске, – это ценно, поэтому дальше будем действовать осторожно. А её мать при заполнении карточки-формуляра в Бюро по делам русских эмигрантов этого не указала. Скрыла! Вакаттака?

Кэндзи встал и поклонился:

– Вакаримасита!

Глава 10

Поезд до станции, где река Сунгари второй раз пересекалась с железной дорогой, шёл часа три. Это был пассажирский поезд, не экспресс, он ехал медленно, часто останавливался и, только-только набрав скорость, начинал притормаживать, поэтому дорога была скучной. За окнами по обе стороны простиралась долина, покрытая серым снегом с коричневыми пятнами проталин.

Сашик уже несколько раз пытался завести разговор и выяснить, зачем они едут на станцию Сунгари-2 и что там такого интересного.

Позавчера Кэндзи уже в конце занятий по японскому языку вдруг спросил:

– Ты не мог бы мне помочь?

– Мог бы, говори, в чём дело?

– Сейчас сказать не могу, но мне надо, чтобы ты съездил со мной в одно место!

Сказав это, Кэндзи сложил учебники в стопку, положил на них руки, по-собачьи опёрся подбородком и стал выжидательно смотреть на Сашика.

Сашик немного растерялся:

– А куда?

– Я потом скажу. Все расходы беру на себя.

– Надолго?

– Нет! За один день успеем туда и обратно.

– Будет интересно?

– Обещаю! А тебя что, мама не пустит?

Сашик только повёл подбородком…

Кэндзи улыбнулся:

– Извини, я пошутил. С работы тебе отпрашиваться не надо будет, поедем в воскресенье. Поедешь?

– Решено! В это воскресенье?

– Да!

Через мутные, запотевшие стёкла Сашик смотрел на сливавшуюся с серым горизонтом, безучастную ко всему долину и из гордости скрепя сердце терпел, чтобы не спросить Кэндзи, всё-таки куда и зачем они едут. Кэндзи всю дорогу молча листал свои конспекты по русскому языку и литературе, и, только когда до станции оставалось минут пятнадцать, он вдруг спросил:

– А чем символисты отличаются от футуристов?

Сашик удивился:

– Так тебе не со мной, а с Соней надо было ехать. Про джаз я тебе всё могу рассказать, а чем Брюсов отличается от Маяковского – это уж извини! Оба поэты!

– Вот ты и ответил. – Кэндзи спокойно сложил свои конспекты в портфель и безмятежно улыбнулся. – Ладно, больше не буду тебя интриговать! Мы едем в отряд полковника Асано, слышал про такой?

– Слышал! А зачем?

Про отряд Асано, который японцы создали совсем недавно, ходили нехорошие слухи, говорили, что это начало мобилизации русских в маньчжурскую армию. Многих это пугало, даже отец морщился, когда при нём говорили об этом отряде.

– Вот! – подытожил Кэндзи и хлопнул руками по крышке портфеля.

– Чем я-то могу быть тебе полезен? – переспросил Сашик.

– Я сам толком не знаю. В понедельник меня вызвали к декану и сказали, что надо попытаться подобрать там нескольких русских для поступления в наш институт.

– А сами они не могут поступить в ваш институт?

– Ну ты же понимаешь, что туда попадают из семей не вашего уровня, там народ попроще.

– Тогда зачем они вам?

– Подумай сам, если человек добровольно согласился служить в армии, значит, он хорошо к нам относится, значит, мы можем на него рассчитывать…

– Ну и что?

– А почему бы некоторым из них не дать возможность повысить своё образование, а потом служить империи уже не простыми солдатами?

– А чем же я могу быть полезен?.. – опять спросил Сашик и чуть было не сказал «империи».

– Послушаешь их ответы на мои вопросы, поможешь мне определить уровень подготовки. Я могу чего-то не понять! – Кэндзи говорил медленно, врастяжку и поглядывал в окно, за которым уже потянулись серые деревянные и тёмно-красные кирпичные строения.

Сашик тоже глянул в окно, но ничего, кроме мрачной череды придорожных построек, не увидел и перевёл взгляд на Кэндзи:

– Ты знаешь русский лучше, чем многие русские. Что ты там выглядываешь?

– Вот видишь, ты сказал «выглядываешь»! А я бы, как меня учили, сказал «высматриваешь» или «разглядываешь», и если бы на твоём месте был кто-то другой, то это «выглядываешь» я бы расценил как ошибку.

Сашик с удивлением смотрел на товарища, Кэндзи готов был рассмеяться.

– Вы мыслите по-другому, чувствуете свой язык не так, как мы! Ты просто посидишь рядом, мало ли какая понадобится помощь. Не с солдафонами же мне советоваться. Они насоветуют! – сказал он и снова приник к окну, Сашик тоже посмотрел в окно. – За нами должны прислать машину. – Кэндзи стал собираться.

Сашик надел пальто, кепку и повязался поверх шарфом. «Интересно, как к этой поездке отнесётся Лапищев?»

На низеньком перроне их ждали двое русских. Не говоря ни слова, они жестом пригласили следовать за ними. В машине было тесно, на заднем сиденье сидели трое – встречавший русский, в середине Сашик и справа от него Кэндзи.

По раскисшим ухабам машина долго выбиралась на окраину довольно большого посёлка и остановилась у железных ворот, водитель посигналил, и ворота открылись.

Лагерь отряда полковника Асано располагался в бывших китайских казармах и был ограждён высоким кирпичным забором с завитками колючей проволоки, намотанной на длинные железные штыри, торчавшие вовнутрь из верхнего ряда кладки. Это было похоже на стену харбинской тюрьмы.

Начиналась метель, воздух сгустился и потемнел, снег, строения, дорожки и передвигавшиеся по ним люди вблизи выглядели чёрными, а вдалеке – серыми.

– Не напоминает тюрьму? – спросил Кэндзи.

– Да уж!

Несмотря на портившуюся погоду и выходной день, передвижение по территории лагеря было довольно активным. На плацу, открывшемся из-за угла очередной казармы, спаренные шеренги занимались строевой подготовкой. В самом дальнем конце, у забора, в белом мареве косо летевшего снега были видны гимнастические турники, на них подтягивались люди, одетые в шинели и шапки, рядом с турниками в козлах стояли упёртые друг в друга штыками «арисаки».

Мимо Сашика и Кэндзи, которые шли за встретившими их русскими, протискивались по скользкому оледенелому краю узкой дорожки двое военных. Они несли в руках большие круглые плоские железные банки, похожие на селёдочные консервы. Один из них поскользнулся и, чтобы не упасть, опёрся плечом на оказавшегося рядом с ним Кэндзи.

– Извините, – тихо просипел он и прибавил ходу.

Сашик посмотрел на товарища:

– Что это?

– Не знаю! – ответил Кэндзи.

Русский, который шёл впереди, обернулся и сказал:

– Противопехотные мины. Через полчаса начинаются занятия у подрывников.

«Кому тут, – подумал Сашик, – нужно высшее образование?»

Они вошли в единственную двухэтажную свежепостроенную казарму, в которой светились все до единого окна.

– Здесь у нас штаб, – сказал сопровождавший их русский. – Пройдёмте к командиру полка, там разденетесь. Приём будет проходить в аудитории номер 12, в конце коридора на втором этаже.

Кэндзи на ходу спросил:

– Кто-то из ваших руководителей будет присутствовать?

– Да, инспектор по воспитательной работе майор Мацуока.

Вдоль стен по обе стороны от двери в аудиторию номер 12 стояло пятнадцать или двадцать молодых людей, русских, в военной форме маньчжурской армии без погон. Сашик отметил про себя, что среди них он не увидел никого из своих харбинских знакомых.

Инспектор по воспитательной работе, японский майор, уже стоял около двери в аудиторию и, слегка поклонившись, приглашал войти.

Приём кандидатов проходил быстро и формально. Кэндзи зачитал двадцатиминутный диктант, вдвоём с Сашиком они проверили тексты и сразу отсеяли большую часть экзаменуемых. Остальным Кэндзи задал по нескольку вопросов, выслушал ответы и ни про каких футуристов и символистов не спрашивал. С одним из кандидатов Кэндзи и майор разговаривали несколько дольше. Это был высокий красивый молодой человек, сын железнодорожного мастера, приехавшего на строительство дороги незадолго до революции и в августе тридцать второго года погибшего во время сунгарийского наводнения.

У молодого человека было звучное имя Аполлинарий, сочный, раскатистый голос и хорошо поставленная речь. Оказалось, что его погибший отец был старостой церкви, а сам он с детства служил в ней певчим и в последнее время – регентом. На вопрос, почему он записался в отряд Асано, Аполлинарий ответил, что хочет быть в первых рядах тех, кто будет освобождать его Родину от большевиков, а кроме того, ему нужны деньги на содержание и лечение старой матери.

Когда последний претендент вышел и в аудитории остались майор, Сашик и Кэндзи, Кэндзи сказал, что самым подходящим кандидатом он считает именно этого молодого человека. Майор снял очки, протёр их и ответил, что вопрос можно считать решённым, надо только дождаться окончания военного обучения, а в общем, он рекомендовал бы его, с учётом его грамотности и голосовых данных, диктором в русскую редакцию харбинского радио.

– Одно другому не мешает, – отреагировал Кэндзи. – А ты как думаешь?

– Я думаю, – после недолгого молчания сказал Сашик, – что он подошёл бы Косте Родзаевскому. Тот тоже хочет въехать на Родину на ваших штыках.

После этих сказанных Сашиком слов в аудитории на несколько секунд воцарилось молчание, майор машинально продолжал вытирать очки и жевал губами, Кэндзи смотрел на Сашика очень внимательно и, как ему показалось, неодобрительно.

На предложение командования полка «отужинать, переночевать и завтра утренним поездом отбыть» Кэндзи и Сашик вежливо отказались.

Утром следующего дня Коити докладывал полковнику Асакусе о поездке.

– Ну что же! Удачно! И справились вы с ней довольно быстро. Я ведь поставил вам эту задачу, – полковник перевернул несколько листков календаря, – в среду, 2-го!

– Да, господин полковник!

Слушая доклад, Асакуса, прихрамывая, ходил по кабинету.

– Я вами доволен. Всё, что произошло во время ваших собеседований, мне уже известно. Майора Мацуоку я попрошу дать письменный отчёт о поведении Адельберга. Пока вы можете быть свободны. Всё остальное делайте, как мы договаривались раньше.

– Господин полковник, могу я задать один вопрос? – произнёс Кэндзи с тревогой в голосе и, не дожидаясь разрешения, спросил: – Вы хотите использовать это для вербовки кого-нибудь из его родственников? Отца?

Асакуса снисходительно посмотрел на своего подчинённого:

– Не в лоб! Пусть материал пока полежит, посмотрим, как его можно будет использовать для пользы дела.

Кэндзи вышел из кабинета.

«Чего-то я снова добился! Только вот чего? Надо постараться быть поближе к этому молодому герою с его дурацкими штыками!»

Часть третья

Глава 1

Сашик огляделся – его коллеги по кабинету, четверо японцев и один русский, молча сидели за столами, и каждый занимался своим делом: кто писал, кто листал бумаги, кто щёлкал костяшками счёт. Никому ни до кого не было дела.

Коллеги-японцы работали как машины и обедали здесь же, на месте, принося с собой аккуратные деревянные коробочки с едой. Ровно в шесть вечера они снимали нарукавники, перекладывали бумаги в стопки, сдвигали их ровно на углы столов, дружно поднимались и со словами «Саёнара, Саша-сан» и «Саёнара, Вася-сан» покидали кабинет.

Сашику нравилось смотреть на них, они напоминали ему детский сад, куда мама водила его с трёх лет. Там воспитатели говорили детям: «Ну-ка, детки, дружно встанем и скажем нашему повару спа-си-бо!» Детишки разом вставали, шумно сдвигали ножками маленькие стульчики и под взмах руки воспитательницы набирали в лёгкие воздух и громко говорили:

– Спа-си-бо, Пелагея Петровна, за ваш вкусный обед!

Первые и последние слова у них начинались и заканчивались не всегда одновременно, но трудное «Пелагея Петровна» дети выкрикивали так старательно, что это звучало очень ясно и чётко, и даже «р» они чаще всего произносили правильно. Когда воспитатели это поняли, они превратили «Пелагею Петровну» в упражнение для тех, кто неисправимо картавил.

Сашик ещё раз посмотрел по сторонам, все были заняты делом. Рабочий день только начался, японцы старательно корпели, а пожилой Василий Корнеевич, второй русский в их комнате, задумчиво выставлял «флажки» на своем арифмометре.

Сашик подошёл к распахнутому настежь окну, под которым стояла тумбочка с телефоном; за окном шумела листва и улица, – с одной стороны, это мешало, а с другой – в кабинете его никто не услышит.

Он набрал 107, в трубке немного пошуршало, потом загудело, и женский голос ответил:

– Алло! Городская справочная! Слушаю вас!

– Доброе утро, девушка! – Сашик говорил приглушённым голосом. – Будьте любезны, подскажите, пожалуйста, где можно купить кружева?

– Кружева? – Голос справочной удивлённо замолчал. – Вам какие кружева?

Сашик чувствовал лёгкое волнение, ему ещё ни разу не приходилось знакомиться по телефону, и он вздохнул:

– Мне красивые кружева, ну, например, ришелье, такие как у вас сегодня на воротничке и манжетах!..

– ???

– …На вас сегодня очень красивые кружева, на воротничке и манжетах, и они очень идут и вам, и к вашему голубому в розовый цветочек платью с желтыми листиками! – Сашик выпалил это скороговоркой и замолчал.

«Всё, сейчас пошлет к чёрту», – подумал он.

Неожиданно голос справочной ответил мягко:

– Вам понравилось?

– Да, очень, и я хотел бы увидеть это ещё раз.

– Если вы хотите увидеть это ещё раз, то для кого вам тогда покупать кружева?

Сашик растерялся и снова выпалил:

– Мы с вами соседи, я живу недалеко от вашей телефонной станции, городской, в смысле, там, где вы работаете, и сегодня утром я видел, как вы шли на работу… в кружевах…

– А откуда вы знаете, что это я?

Надо было врать.

– Я слышал, как вы по пути разговаривали, и сейчас по телефону узнал ваш голос.

– Молодой человек, вы, по-моему, хулиганите. Я на работе, и вам придётся освободить линию.

– Подождите минуточку, мне действительно хочется ещё раз взглянуть на ваши кружева. Вы во сколько заканчиваете работу? Могу я вас встретить?

Справочная помолчала.

– Ну если вы так хорошо всё знаете, то встретьте!

В трубке щёлкнуло и часто загудело, Сашик положил её на рычаги и вытер о брюки вспотевшую ладонь. Секунду постояв, он развернулся идти на своё место, но тут же встретился с укоризненным взглядом Василия Корнеевича, тот оторвался от арифмометра и, слегка поджав губы, смотрел на него поверх круглых очков. Сашик в раздражении прошагал мимо его стола. «Чего ему нужно? Нарожал четырёх дочерей, а я здесь при чём? А ни при чём!» Он обернулся и в упор посмотрел на Василия Корнеевича, но тот уже сидел отвернувшись.

Рабочий день наконец закончился.

Минута в минуту японцы дружно зашевелились, встали со своих мест, сняли нарукавники, уложили стопки документов на края столов и потянулись к выходу со своим обычным «Саёнара, Саша-сан! Саёнара, Вася-сан!».

Сашику торопиться было некуда – смена телефонистки Мурочки заканчивалась в восемь, то есть ещё только через два часа, по крайней мере, так сказал Лапищев.

– Своя нора! Своя нора! – передразнил японцев Василий Корнеевич, но с места не тронулся.

Хозяева японских фирм, в том числе и той, в которой работал Сашик, поощряли, когда сотрудники-неяпонцы хотя бы немного задерживались и уходили позже своих японских коллег, они это расценивали как уважение к себе, нации-победителю, нации – хозяину Маньчжурии. Поэтому русские сотрудники, как бы приняв это неписаное правило, приходили на работу немного раньше, а уходили немного позже.

Коллега Сашика Василий Корнеевич, которого японцы называли Вася-сан, всегда выжидал несколько минут и только тогда уходил. Японцы относились к нему с почтением, как к убелённому сединами старцу, но платили мало, поэтому он подрабатывал у своего знакомого, у какого-то русского строительного подрядчика, он что-то ему чертил, что-то рассчитывал, и это давало Василию Корнеевичу дополнительный доход на содержание большой семьи. Он по-дружески предложил подрабатывать и Сашику, мол, хозяин согласится, «потому что ему надо вести переговоры с японскими заказчиками, и тут пригодился бы японский язык», которым Сашик уже достаточно овладел, но Сашик отказался. Он давно заметил, что старик проявлял к нему симпатию, как бы по-родственному, но старался не обращать на это внимания.

Василий Корнеевич был «построечником», старым кавэжэдинцем, он приехал в Маньчжурию ещё в 1902 году, работал на строительстве станций в полосе отчуждения, потом в Управлении дороги до тех пор, пока КВЖД не перешла под советско-китайское управление. Он не был эмигрантом в строгом смысле этого слова, но советского гражданства тогда не принял и с дороги был уволен. На работу его взяли только после 1932 года, когда Квантунская армия заняла Маньчжурию, в эту самую транспортную фирму, осуществлявшую подвоз материалов на японские строительные объекты.

Чем-то он напоминал Сашику Лапищева – тоже из мастеровых.

Прошлым летом Сашик видел его и всю его семью на левом берегу Сунгари. Он подошёл к расположившемуся на песке семейству, поздоровался, они обменялись несколькими вежливыми фразами, и Сашик ушёл, не заметив, как при их коротком разговоре зарделась одна из дочерей Василия Корнеевича. А Василий Корнеевич это заметил.

Сашик досиживал за своим рабочим столом, не вникая в содержание, перебирал бумаги и случайно посмотрел в сторону Василия Корнеевича. Тот сидел и в упор глядел на него, потом тяжело вздохнул, снял нарукавники, спрятал их в ящик, встал, поклонился на японский манер и сказал:

– «Своя нора», Саша-сан!

Сашик привстал и вежливо поклонился, а после его ухода облегчённо вздохнул: «Тяжело старику, четыре дочери, и никто замуж не берёт. Надо бы и пособолезновать! Однако сам виноват – держит их в чёрном теле».

Тогда, на сунгарийском пляже, девушки, дочери Василия Корнеевича, сидели на большой подстилке в лёгких и коротких, но все же платьях, поджав и закрыв ими колени, так и сидели – четыре по углам. Сашик отошёл от них и устремился к своей расположившейся в нескольких сотнях метров компании. Компания была большая, человек пятнадцать или двадцать, и юноши, и девушки в купальных костюмах, загорелые, спортивные. Смех, игры, плавание наперегонки или «на силу» – против течения; волейбол. Многих своих друзей он знал с детства, а с кем-то познакомился уже в институте. В прибойном песке у них всегда были зарыты для охлаждения несколько бутылок пива и лимонада, и никаких подстилок – из воды и сразу на обжигающий песок.

Сашик вспомнил ту встречу с семейством Василия Корнеевича, но это воспоминание как пришло в голову, так и ушло.

«Мура, Мурочка! Узнать бы ещё! И правда, что ли, в кружевном воротничке и манжетах? А может, ещё и в носочках? Кружевных!»

Выйдя из конторы, он сразу оказался в горячем мареве городского воздуха. Несмотря на вечернее время и близость Сунгари, прохлады не было. Мимо, обдавая прохожих запахом пота, бежали рикши, пыхтели выхлопными газами автомобили, автобусы и грузовики. «Сейчас бы в городской сад или на пляж», – мелькнуло в голове у Сашика, но никак нельзя, надо было идти как раз в обратную сторону, через пахнущую окалиной железную дорогу в Новый город, где располагалась телефонная станция.

Он посмотрел на часы – ещё почти два часа надо куда-то себя девать.

Он прошёл мимо Софийской церкви и вошёл в длинные ряды Южного базара, здесь духота и запахи от китайских жаровен обдали его с новой силой.

«Нет! Я так не выдержу! – И тут в его голове возникла спасительная мысль: – Пойду-ка я проверю метку! А там, если все будет удачно, – и свою поставлю». Уверенным шагом он пересек рыночные ряды и по Новогородней улице направился к набережной. «Время ещё есть!»

Минут через десять он был уже на набережной Сунгари. Народу там было много, по узкому тротуару вдоль балюстрады гуляли искавшие прохлады люди. Лодок под набережной практически не было, почти все они виднелись на противоположном пологом берегу, где у воды отдыхала, наверное, половина города.

«Одна половина на набережной, другая – на том берегу! А кто же тогда в городе?»

Он прошёл до красивого деревянного киоска, стоявшего на середине тротуара и как будто бы срисованного с билибинских акварелей, взял бутылку прохладной, вытащенной продавцом изо льда сельтерской и присел на лавке. С лавки просматривался каменный столбик балюстрады, второй справа от спуска к воде, – метки на нём не было.

«Значит, моя очередь, если Мурочка не подведёт!»

Толпа на набережной была плотная, Сашик, не различая лиц, смотрел на людской поток и вдруг увидел Веру. Она медленно двигалась в толпе, облизывая мороженое, рядом с ней шёл Коити Кэндзи и что-то вполнаклона говорил ей. Верочка внимательно слушала, иногда кивала, совсем как взрослая, Сашик поискал глазами в толпе и увидел в нескольких шагах впереди Веры стайку её школьных подружек. Первое, что пришло ему в голову, – это то, что Верочке здорово влетит от матери, если она узнает, что та без Сони, без старшей сестры, пошла на набережную. И тут же пришла другая мысль: «А что тут делает Коити, рядом с Верой?»

Эта мысль почему-то показалась ему неприятной.

Он вспомнил тот зимний вечер уже больше двух лет назад, когда они с Соней в антракте на концерте певца Вертинского пили кофе в буфете Железнодорожного собрания и Соня, тихонечко подтолкнув Сашика локтем, показала на стоявшего со стаканом фруктовой воды молодого симпатичного японца. Тот в задумчивости мурлыкал под нос мелодию, которая перед самым антрактом последняя прозвучала со сцены. Это выглядело комично, и Сонечка, большая выдумщица, подошла к японцу со спины и в унисон, только чуть громче, чем он, стала напевать ту же мелодию. Японец сначала замолчал, потом стал крутить головой и наконец обернулся. Соня засмеялась, а японец застыл со стаканом в руке, неловко поклонился, и вода из его стакана выплеснулась на пол между ним и Соней. Ситуация из смешной превратилась в неловкую, и тут уже смутилась Соня. Так они ещё несколько секунд стояли друг против друга, Сашик понял, что надо идти на выручку, и подошёл с извинениями. Наверное, вся кровь, которая в этот момент текла в жилах японца, бросилась ему в лицо. Его матовая кожа стала тёмной, он отставил руку со стаканом в сторону и, не зная, к кому обращаться, быстро-быстро заговорил:

– Что вы, что вы! Я сам виноват! Я был такой неловкий! Хорошо, что не пролил воду на платье вашей… прекрасной девушки! Дамы! – Японец покраснел ещё больше: – Я так люблю русскую музыку, что задумался и, наверное, сделал что-то не так! Я, наверное, слишком громко пел? Вы меня простите, пожалуйста! Сумимасэн!

Японец говорил горячо, быстро и очень хорошо по-русски, и неловкость стала проходить.

– Александр Адельберг, – представился Сашик и представил Соню: – Софья Николаевна Ларсен.

– Соня, – представилась она и подала японцу руку.

– Коити Кэндзи, – представился японец.

Сашик и Соня кофе, а японец свою воду допивали уже втроём.

После концерта Коити Кэндзи нашёл Сашика и Соню в гардеробе и пригласил их на неделе посетить японский ресторан.

* * *

Коити так медленно шёл в толпе и был настолько занят разговором с Сониной сестрой Верой, что ни он, ни она не заметили сидевшего от них в двух шагах Сашика.

«Странно, – подумал Сашик, – странно для офицера разведки не видеть ничего вокруг себя. Наверное, сильно увлечён».

Он посмотрел на часы. Пора было идти.

До телефонной станции Сашик добирался не торопясь. По дороге он купил букетик полевых цветов и обдумывал, как и с чего начать разговор с Мурой. Эту Муру, телефонистку с городской станции, ему «подвесил» Лапищев, он так и сказал: «Александр, вы извините, что я вам подвешиваю эту девушку, но она нам очень нужна…» Сашик его спросил, что за девушка, но Лапищев ответил туманно, мол, живёт одна, родители с младшим братом переехали в Шанхай, спасая того от японской мобилизации; работает в справочной службе городской харбинской телефонной станции и может оказаться очень полезной. Ещё он сказал, что поскольку «в личном плане» Сашик «свободен», то ему и поручается «заняться ею, мол, больше некому: с ней надо познакомиться, выяснить её настроения, в том числе и политические, а после этого Сашик «передаст» её, то есть познакомит с кем-нибудь из «своих друзей», каких «друзей» – Лапищев не уточнил.

Разговор об этой девушке случился ещё зимой.

Он встал недалеко от парадного подъезда телефонной станции и стал ожидать восьми часов. Он только не был уверен в том, что она выйдет именно через этот подъезд, мало ли на станции может оказаться других служебных выходов и подъездов. Он нарушил рекомендацию Лапищева в дни смены Муры несколько раз дождаться её выхода, чтобы убедиться, что она выходит именно здесь.

Несмотря на ранний вечер, народу на улице было немного, и Сашик со своей бутоньеркой был заметен, и это его смущало. Он держал в руках хорошенький букетик: маленькие фиолетовые, сиреневые и жёлтые цветочки и зелёные острые стрелки какой-то декоративной травы. Показать бы маме, она бы быстро разобрала, что это за цветы и как их надо ставить в воду, чтобы букетик стоял долго, но как раз с мамой Сашику хотелось встретиться сейчас меньше всего. Телефонная станция располагалась всего лишь в нескольких кварталах от его дома, и мама часто прогуливалась здесь в это время, поскольку рядом находится огромный Чуринский магазин. Если она его увидит, стоящего с цветами на тротуаре и явно кого-то ждущего, будет много вопросов.

«В личном плане свободен», – крутилось в голове сказанное тогда Лапищевым. – Наверняка он имел в виду Соню! Соня мне как сестра! И при чём тут мама?»

Он познакомил маму с Соней в позапрошлом году. Она благоволила к этой молодой, красивой и талантливой девушке, но поджимала слегка губу, ей не очень нравилось увлечение Сони «характерными» танцами, а с классическим балетом в Харбине было трудно выжить. Покойный Сонин папа был унтер-офицером и умер от ран, а Сонина мама, дворянка до замужества, работала модисткой в шляпном салоне мадам Арцишевской, что на Китайской улице. Сашика мало волновали эти «древние» условности, но мама продолжала им следовать. Папа ко всему этому относился спокойно, а старик Тельнов Сонечку просто обожал. Мама почему-то думала, что Сашик может жениться на Соне, а она хотела, чтобы он составил хорошую партию. В Харбине на это уже было трудно рассчитывать, людей их круга осталось совсем немного, и большинство были или бедны, или находились в разных политических лагерях и конфликтовали друг с другом.

Молодёжь относилась к этому безразлично.

Но мама! По её представлениям, её сын должен был вести себя соответственно, она прямо этого не говорила, но подтекст был такой: «Дотронулся – женись. Девушек любого звания обижать нельзя».

«Сумбур! У мамы в голове – сумбур! И при чём тут Соня?»

Сашик ни на ком жениться не собирался, думая об этом, он вспомнил, как несколько часов назад на набережной увидел с Сониной сестрой Верой Коити Кэндзи, и поёжился, – почему-то ему это было неприятно.

Он огляделся.

Он стоял рядом с большой тумбой, обклеенной рекламными афишами, а около тумбы стояла девушка и как будто внимательно её разглядывала. Сашик тряхнул головой – вот же она, Мура: среднего роста, шатенка, крупные пышные локоны, голубое платье в розовый цветочек с жёлтыми листиками и белые кружева ришелье на воротничке и манжетах; в туфельках, но без носочков.

Сашик сделал к ней шаг:

– Мура! Это ведь вы?

Девушка на него посмотрела, развернулась на каблуках и медленно пошла в сторону Чуринского магазина.

«Да нет же – она!» – подумал Сашик и уверенно шагнул за ней. Девушка шла медленно, покачивала висящей на локте сумочкой, Сашик решил не торопиться, так они прошли несколько шагов, она чуть впереди, он чуть сзади. Ему было удобно – фигурка, ножки, всё было очень ладное, тонкая талия, плавная походка, цвет и покрой платья ей шли и, конечно, кружева, и девушка, конечно, об этом знала. Сашик с удовольствием разглядывал и почти догнал её.

– Мура!

– Вам не стыдно так меня разглядывать?

«Конечно стыдно, но ведь «подвесили»!»

– Наверное, вы правы, наверное, это неловко, но вы появились так неожиданно!

– Как это неожиданно, если вы меня ждали?

– Простите меня, ждал, но немного задумался!

– О той, кому пошли бы такие кружева?

Сашик смутился, он готовился-готовился, ждал-ждал, а получилось всё так неловко. Чёртов Лапищев!

– А вам не хочется прохлады? Сейчас на набережной…

– Хочется, но мне в обратную сторону, я живу в Мацзягоу… А откуда вам известно моё имя, вы за мной следили?

«Прокололся!» – наткнулся Сашик на очередное словечко Лапищева.

– Ну что вы! Утром, когда я вас увидел, вас так назвала ваша подружка! – Он врал, он не видел этой девушки утром, но ему позвонил Лапищев и сказал, что сегодня Мура «в смене», и описал, как она выглядит и как одета. И ещё он предостерёг Сашика, чтобы тот не прокололся!

– Это не моя подружка. Мы просто вместе работаем!

– Извините! Но вы всё-таки Мура, Мурочка!

– Ну теперь, конечно, Мура! А вам нравится?

– Да, очень!

Несколько шагов они прошли молча.

– Вы, наверное, устали, ваш рабочий день только что закончился!

– А вы?

– Я закончил в шесть и, пока ждал, когда закончите вы, успел побывать на набережной, сейчас там, наверное, уже прохладно…

«Что это я всё – прохладно да прохладно, набережная да набережная! Но надо же о чём-то говорить!» – мысленно укорял он себя.

Девушка с любопытством оглянулась, она продолжала идти на полшага впереди, они шли, Сашик невольно подравнялся под её шаг, и вдруг в стуке каблучков по мостовой ему почудился ритм: «Хм! Хм! Хм-хм-хм!»

– Я сразу смазал карту буден… – неожиданно услышал он её голос и автоматически подхватил:

– …Плеснувши краску из стакана…

Мура снова оглянулась:

– …Нарисовал на блюдах студня…

Сашик опять подхватил:

– …Косые скулы океана…

– …На чешуе жестяных рыб прочел я зовы новых… – сказала она и замолчала…

– Губ! – продолжил Сашик. – А вы ноктюрн сыграть могли б?

– На флейтах водосточных труб! – закончила Мура и засмеялась, она замедлила шаг, и Сашик поравнялся с ней.

– Вам нравится Маяковский? – Она смотрела на него с насмешливой улыбкой.

– Да! – несколько растерянно ответил Сашик. – А ещё я знаю Вертинского… – Он хотел продолжить и назвать других поэтов, но Мура поморщилась.

– Вам не нравится Вертинский?..

– Как вас зовут?

– Сашик! – Он почему-то произнес своё домашнее имя и тут же спохватился: – Извините, Александр.

– Это вас так мама зовет? Сашик!

– Да, нас двое Александров – я и папа!

– А как вы хотите, чтобы звала вас я?

– Как вам будет угодно! – ответил он и понял, что не заметил, как они прошли целый квартал и оказались на площади против Свято-Николаевского собора.

– Ну вот, Сашик! – Она неожиданно остановилась. – Здесь я с вами попрощаюсь. Я работаю каждый четвёртый день, а когда заканчиваю, вы знаете.

Она развернулась и пошла к калитке соборной изгороди.

Сашик как вкопанный остался стоять на тротуаре, глядя, как Мура перешла дорогу и исчезла в окружавшей собор зелени.

В голове мелькнула мысль: «Самостоятельная девушка! И какая красивая!»

Он ещё немного постоял и пошёл к остановке автобуса, можно было ехать на набережную и ставить метку: «Встреча состоялась», но почему-то уже не хотелось.

Глава 2

Он полулежал на диване в своей комнате, уже переодевшись в спортивные брюки и белые матерчатые домашние туфли. Через настежь открытое окно, шевеля занавеской, ещё затекал тяжёлый горячий воздух. После встречи с девушкой Мурой с телефонной станции Сашик всё-таки добрался до набережной и поставил метку – оставил на белом столбике балюстрады горизонтальную полоску синим мелком. Мелок выкинул, он больше не пригодится, следующая метка будет поставлена другим мелком другого цвета, который на предстоящей встрече ему вручит Лапищев.

В голове звучало и двигалось по кругу: «…Я сразу смазал карту буден! Я сразу смазал карту буден! Я сразу смазал…»

После встречи с этой «самостоятельной» девушкой он переживал неясные ощущения, он продолжал видеть её со спины, её плавную, замедленную походку, мерное покачивание сумочки на локте, голубое платье, которое слегка развевалось от плавного шага, её ноги в тонких чулках… и почти задремал, разморённый июльской жарой и беготнёй по городу, и вдруг разом проснулся.

«Ух! Как же жарко!»

Из открытого окна прохлады не было.

«Надо было искупаться, что ли?»

Он подумал о набережной, о лестнице, ведущей к воде, лодочной станции и о том, что ни разу не ходил на пляж один, а всегда только в компании друзей или с Соней.

«Я сразу смазал… А что это там сегодня всё-таки делал Кэндзи?»

Эта мысль снова удивила его своей неприятностью, и сразу вспомнился его зимний разговор о Соне с Лапищевым.

«Интересно! Почему Лапищев за всё это время ни разу не вспомнил о Соне? – подумал он и полотенцем вытер пот на груди и под подбородком. – Прошло уже почти полгода. Может быть, они сами уже что-то… действуют? Тогда…» Сашик не знал, что «тогда», поэтому он попытался припомнить, может быть, в поведении Лапищева что-то за это время изменилось? Но нет! Вроде ничего! А в Сонином? Тоже ничего. Какой он знал её вот уже несколько лет, такая она и сейчас.

На душе почему-то стало неспокойно.

«Что происходит? Матка Боска! Я же в личном плане свободен. Соня – сестра. Она и сама меня так называет– «братишка»

или «мистер Саша». Может быть, я чего-то не заметил? Или неправильно понял?»

Сашик встал с дивана, подошёл к окну и выглянул в сад. В нескольких метрах от окна стояла яблоня, самая близкая к дому. Она была уже старая, от её корявого ствола, на высоте груди, вбок, почти горизонтально, росла толстая нижняя ветка. Когда-то, когда она была ниже и тоньше, он её чуть не обломил; он хотел по ней полазить, но был снят с дерева дедом. Тельнов ему тогда с укором показал пальцем на царапины, оставленные на коре острыми углами его каблуков, и он лазил по другим яблоням, которые стояли на задворках сада и где из-за кустов он был не так виден.

Всего несколько дней назад, когда ещё не было этой одуряющей жары, они с Соней и дедом сидели под этой яблоней. Сидели почти молча, дед, как обычно, читал Жития, Сашик просматривал новые ноты, присланные ему из Шанхая, а Соня что-то писала. Ей скоро надо было читать доклад в поэтическом обществе, что-то сравнительное из русской поэзии, а после доклада она хотела показать свои стихи, новые, однако в тот вечер у неё не получалось.

– Са-аш! – вдруг произнесла она врастяжку. – Посмотри, какие слова! – И тут же продекламировала:

…Так души смотрят с высоты
На ими брошенное тело!..

Сашик тогда спросил, не отрываясь от своих нот:

– А кто это?

– Саша! Какая разница, кто это? Ты послушай, какие слова!

Но Сашик никак не мог оторваться от партитуры и, видимо, чего-то не расслышал в Сониных интонациях. Он только почувствовал, что и Соня, и дед на него смотрят. Он взглянул на них: Тельнов поджал под табурет обутые в белые вязаные носки ноги и поверх повисших на самом кончике носа очков молча смотрел на него; Соня как-то вдруг поднялась с травы, на её юбке повисли сухие былинки, она их даже не обмахнула, неловко сложила книжки, сказала: «Я тебе позвоню!» – и пошла к калитке.

Сашик так и остался сидеть с нотной тетрадкой.

– Эх, ты! – сказал дед, когда калитка за ней закрылась, забрал табурет и пошёл в дом.

Он познакомился с Соней два с половиной года назад перед Рождеством, на последнем в 1935 году заседании харбинского поэтического общества «Молодая Чураевка». В тот вечер Сашик никуда не собирался и после окончания лекций решил, что пойдет домой, но в гардеробе к нему подошёл Лёва Маркизов, его сокурсник, считавший себя поэтом и посещавший все поэтические общества и собрания города. Он возглавлял кружок молодых поэтов их института и был приглашён на «Чураевский вторник». Человек замкнутый и стеснительный, он решил, что одному ему представительствовать в заседании знаменитого на весь город поэтического общества будет неловко. Сашик не дал себя долго уговаривать, и вечером они встретились у входа в гимназию Христианского союза молодых людей.

Пока поднимались по лестнице в родной для Сашика актовый зал, Лёва успел рассказать о том, что «Молодая Чураевка» – это «уже не то, что было даже год назад, но всё равно будет интересно».

Было действительно интересно. На сцене стояла наряженная ёлка, на столе председателя – лампа под зелёным стеклянным абажуром, было уютно. Участвующие в заседании подводили творческие итоги, читали стихи из сборника «Излучины», изданного обществом, выражали сожаление о том, что многие студийцы были вынуждены покинуть Харбин и перебраться на юг Китая, зачитывали приветствия от них из Шанхая, Тяньцзиня и других городов. Сашика приятно удивило зачитанное вслух письмо от Володи Слободчикова, перебравшегося в Шанхай. Со своими стихами выступал постоянный председатель «Чураевки» Алексей Ачаир, ещё кто-то. Сашику очень понравились стихи одного из поэтов, посвященные Новому году:

Нет обмана в новогодней ночи,
Верю я надеждам золотым,
Потому что сердце верить хочет
Обещаньям жизни дорогим.
Дай мне руку!., и рукопожатье
Скажет пусть сильнее всяких слов,
Что любовь готовит нам объятья
И альков жемчужно-нежных снов!..
Дай мне губы!., в поцелуе этом
Пусть сияет верности залог…
В эту ночь я делаюсь поэтом,
Эту радость подарил нам Бог!

Зал аплодировал, потом к столу подошла красивая молодая брюнетка, председатель сказал, что её не надо представлять, и она прочитала Максимилиана Волошина. Эти стихи Сашик слышал впервые:

Я ль в тебя посмею бросить камень?
Осужу ль страстной и буйный пламень?
В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,
След босой ноги благословляя, —
Ты – бездомная, гулящая, хмельная,
Во Христе юродивая Русь!

Последние строчки прозвучали трагичным и на удивление сильным голосом. Закончив, девушка несколько секунд постояла и молча села в первый ряд. После новогодних лирических строк стихи Волошина будто раздавили зал: смолк шёпот, и Сашику показалось, что растерялся даже председатель, было такое ощущение, что в общество, уже забывшее былые невзгоды, бросили гранату и здесь снова появились убитые, раненые и изгнанные. Из-за стола медленно встал Алексей Ачаир и, не зная, что сказать и куда девать свои худые руки, начал аплодировать этой девушке, брюнетке с неожиданной скандинавской фамилией – Ларсен. Молчавший зал тоже стал аплодировать, тогда он предложил студийцам и гостям почитать экспромты – «что-нибудь своё». Присутствующие понемногу оживились, стали друг на друга оглядываться, перешёптываться, подбадривать друг друга. Сашик оглянулся на своего спутника, тот сидел с бледным лицом и закушенной губой и порывался к чему-то, но продолжал сидеть, будто привязанный к деревянным стульям верёвками. Неожиданно для себя Сашик встал, он не собирался этого делать, но какая-то сила его подняла, и он пошёл к сцене под встречным взглядом председателя, подошёл к столу, опёрся на него левой рукой и произнёс:

Прощай, Москва,
Немытая Россия.
Прощай, любовь, что я не завещал,
Прощай, к нам не спустившийся
Мессия,
Прощай и я, что не телился, не мычал!
Прости за то, что не телился,
Прости за то, что не мычал!
Не поминай, что не молился
И лиха никому не завещал.
Прощай,
Прости!

Когда Сашик ещё только шёл к сцене, зал тихо перешёптывался, продолжая как бы переминаться с ноги на ногу; его экспромт прозвучал во внимательном молчании, а когда он возвращался на место, стояла оглушительная тишина. Сашик только видел устремлённые на него полные ужаса глаза Лёвы Маркизова. Он вернулся на своё место, и тут зал грохнул. Хохотом. Он увидел, как все стали к нему оборачиваться, а с первого ряда к тому месту, где он сидел, стала пробираться та девушка-брюнетка. Смеялись долго, протягивали, жали руку, и тут Сашик смутился, он не ожидал такого. Да он ничего не ожидал, просто после волошинских стихов в его голове зазвучала какая-то музыка, и он на неё положил какие-то полузнакомые слова, стихи будто вспыхнули в его мозгу, да и были ли это стихи?

Вечер заканчивался хорошо, довольный председатель подошёл к Сашику, тоже пожал руку и пригласил на следующее заседание. Девушка до него не добралась и стояла в проходе, дожидаясь, когда он освободится от рукопожатий. И когда в сопровождении смотревшего на него с восхищением Лёвы Сашик вышел между рядами, подошла, протянула прямую ладошку и сказала:

– Вы нас спасли! Вы кто?

Вопрос был неожиданным, и Сашик сразу не сообразил, как на него ответить.

– Это наш, наш! – радостно засуетился Лёва. – Сонечка, это Александр Адельберг, член нашего поэтического кружка.

От радости Лёва врал, но Сашик этого не заметил, потому что был оглушён неожиданным успехом.

– А у вас ещё есть стихи, можно их посмотреть? – спросила девушка.

– Что вы, что вы, Сонечка! У него много, он у нас один из самых… – Сашик глянул на него, Лёва понял, что заврался, и исчез.

Вдвоем с Соней они спустились в гардероб, и, пока одевались, Сашика ещё долго одобрительно похлопывали по плечу.

Снова подошёл Ачаир:

– Ну что ж, молодой человек! Пора уже и «телиться», и «мычать»! Конечно, с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым вы вольно обошлись, но, насколько я понял, это был экспромт, так что… ваши успехи нам нужны! Молодая кровь! Сонечка, вы уж, пожалуйста, проследите и попросите наше молодое дарование занести его вирши… – Ачаир улыбнулся, – чтоб и «телился», и «мычал» в наш альбом! В наш альбом, – он похлопал его по плечу, – молодой человек!

От гимназии они поднялись к Чуринскому магазину к остановке автобуса, оказалось, что Соня живёт на Пристани. Сашик почти всё время молчал, он был смущён, а Соня говорила. Город был прокалён морозом, и Соня доверительно просунула ладошку в вязаной варежке Сашику под локоть. Сегодня это было для него ещё одним новым ощущением, он впервые в жизни шёл с девушкой под руку, да ещё с такой девушкой, молодой, красивой и, наверное, талантливой.

По дороге Соня рассказала ему, что стихи Волошина декламировала в память об отце, раненном в боях с красными под Спасском. Они с мамой тогда жили во Владивостоке, её тетка пробиралась к ним из России, но, не доехав, застряла, Соня была ещё совсем маленькая и этого не помнит. Она рассказала о том, что Алексей Ачаир, его настоящая фамилия Грызов, прирождённый поэт, в прошлом белый офицер, организовал ещё в середине двадцатых годов эту поэтическую студию и назвал её «Молодая Чураевка» в честь своих земляков-сибиряков братьев Чураевых. Она рассказала о том, что два «чураевских» поэта Гранин и Сергин совершили в марте 1935 года двойное самоубийство и что Гранин был близок к Константину Родзаевскому. Сашик помнил этот случай, о нём рассказывал Володя Слободчиков, он их обоих хорошо знал, и в городе об этом много говорили.

На остановке он посадил её в ледяной автобус.

Он ещё стоял у подоконника и смотрел на яблоню, которая час или полтора назад отбрасывала тень, а сейчас сама стояла в тени, и даже не ветер, а перемещающийся сам по себе горячий воздух клонил уставшую за день траву, и вдруг почувствовал, что он в комнате не один.

– Ты чего подкрадываешься?

Стоявший за его спиной дед крякнул и вздохнул.

– Это кто подкрадывается? Скажи ещё, что я подглядываю! Мальчишка!

Сашик обернулся:

– Ладно, дед, не обижайся.

Кузьма Ильич стоял на середине комнаты, в руках у него был гранёный лафитник и тёмно-коричневая медицинская склянка, затёртая большой стеклянной пробкой.

– А никто и не обижается. Просто жарко очень! Даже вот настойка не помогает.

– Да как же она может помочь? – удивлённо спросил Сашик. – Это же спирт или водка…

– Э-э, внучек, не скажи, это не просто водка, а настой, травка…

Сашик закинул занавеску на оконную раму, присел на подоконник и удивлённо посмотрел на Кузьму Ильича:

– Как ты можешь употреблять в такую жару?

– Да вот, внучек! Это именно в такую жару и надо, как говорится, употреблять! Целебная! Настоянная! От наших монахов.

Им китайцы разные травы приносят с хинганских сопок, и, если бы не матушка твоя, благословенная Анна Ксаверьевна, я бы и сам настаивал, поскольку травы эти знаю, они и здесь растут. Однако не позволяет матушка! Мол, запахи от неё, знаете ли, дурные. А какие тут, с позволения сказать, могут быть запахи, когда, – дед приподнял склянку, – чистая пшеничная, да ещё и с травой маньчжурской? В прохладном подполе да в тёмной скляночке! – Тельнов причмокнул губами. – А ещё наш профессор Воейков Александр Дмитриевич тоже мне кое-какие целебные растения показывал. Так и пострадал из-за них… – журчащая речь старика действовала умиротворяюще, – его хунхузы схватили… Довели до такого состояния, что за несколько месяцев сидения в их яме от пыток и издевательства он почти что на нет сошёл. – Тельнов поискал взглядом, присел на край дивана и поставил под ноги склянку и лафитник. – Святой человек! За сколько лет кепки себе новой не купил. Всё в науку… Поглядишь и не скажешь, что профессор. Всё в дело! Умнейший человек в…

– Ботанике! – подсказал Сашик.

– Да! В ботанике. А ещё климатом нашим занимался, а обращения – самого простого, уж профессоров-то я на своем веку повидал. А с ним познакомился на том берегу Сунгари, он травку собирает, и я травку собираю. Сам понимаешь, ловец ловца…

Сашик слушал деда. Весь город знал о том, что профессора Воейкова, ботаника и климатолога, украли хунхузы и полгода продержали в яме, что его сестра Екатерина Дмитриевна Воейкова-Ильина, жившая в Харбине с двумя дочками, собирала пожертвования для его выкупа; что японская жандармерия, вместо того чтобы ловить бандитов, была заодно с ними, – однако к чему дед всё это рассказывает?

– …Так вот, как-то он пригласил меня к себе на чай с травами. Да-а! Жил, осмелюсь повториться, не то что просто, а прямо-таки бедно. Пальто и кепка, в которых ходил и зиму и лето, висели даже не на гвозде, а были накинуты на дверь, которая, кстати, и не закрывалась. Так что с улицы – и сразу в покои, с позволения сказать. Но книг у него было! – Кузьма Ильич присвистнул от восхищения. – По всем стенам полки, а на полках, между книгами, иголку не воткнуть. И, – тут дед приглушил голос, – половина из Совдепии. А может, и больше того. Оттуда, то есть из Москвы, Санкт-Петер… Тьфу! Из этого…

– Ленинграда, дедушка, Ленинграда, пора уже привыкнуть.

Тельнов поднял на Сашика тяжёлые глаза.

– Я-то привыкну! Или не привыкну! Это всё равно! И Александр Дмитриевич, заметь это, получает их по почте. – Он потянулся к склянке, налил в лафитник тёмно-коричневой легкой жидкости и уже было нацелился выпить, но опустил руку и договорил: – Ну да ладно! Кто по почте получает, тот на полках и может хранить. А кто нет, тот – нет!

Выпил, поморщился в кулак, кряхтя встал и вышел.

Сашик остался один. От последних слов Тельнова у него в душе что-то ёкнуло. Он забыл о том, о чём думал до того, как в его комнату вошёл дед и стал оглядывать книжные полки, и почти сразу наткнулся – между книгами косо углом торчал красный корешок даже не книги, а брошюры, очень яркий и очень красный. Сашик бросился к полке и вытащил эту брошюру, на которой чёрным по красному было напечатано:

Он перестал чувствовать жару.

«Чёрт возьми!»

Он сел на диван и подоткнул брошюру под себя. «Вот тебе и дед! А? Хорош дед!.. – неслось в голове. – А я – лучше всех!» Он взял брошюру и снова посмотрел на обложку: «…Е.И. Мартынов… Пусть погибнет вся Россия… РВС СССР…»

«Матка Боска! Ченстоховска!»

Ещё в феврале, полгода тому назад, Лапищев не хотел ему давать эту книгу с собой, мол, читайте здесь, в консульстве. Но потом, когда всю ночь их по городу гоняла наружка японской жандармерии и Сашику чудом удалось выскочить из машины, когда она на секунду заехала за поворот и осталась в «мёртвой зоне», согласился – засиживаться в консульстве было опасно. «Но при одном условии, – сказал тогда Лапищев, – прочитать за один вечер и сразу избавиться от неё, сжечь в печке, когда никто не видит, под честное слово». Сашик честное слово дал, и вот как он его выполнил. А сжечь было смертельно жалко, он ею зачитывался всю зиму и весну, в своей комнате, при свете керосиновой лампы, даже не зажигая электричества. И мама удивлялась, чего, мол, глаза себе портит? Ах, знала бы мама! Хотя она, наверное, ничего бы не поняла. А вот если бы папа?

А тут дед!

Сашик сидел на брошюре и думал. Конечно, это дед засунул её между книгами и сидел тут про наливки и хунхузов с ботаникой рассказывал. Но как он мог её обнаружить? Сашик чувствовал, что сильно сплоховал, но не мог вспомнить – когда и как и кто за это время в его комнате был.

«Ну-ну! Кого тут только не было!»

Он замер.

«Я держал её за книгами, она так не торчала! Кэндзи! Дней десять назад приходил, спрашивал, что значит это слово и что значит это слово! Чёрт японский!»

Сашик лихорадочно вспоминал: «Да нет! Не может быть! Последний раз я доставал её пару дней назад и снова уложил за книги! Как она могла оказаться вот так, торчком? Или не уложил?»

Он снова стал оглядывать полки и всю комнату.

Кузьма Ильич вышел из комнаты Саши, остановился у двери и прислушался: «Уразумеет? Не уразумеет?» За дверью резко скрипнули половицы. «Уразумел! Ну, дай-то Бог!»

Третьего дня он зашёл к Сашику утром разбудить его к завтраку. Комната была пуста, окно открыто.

«Гимнастику делает на свежем воздухе. Молодец!» – подумал тогда дед, глянул по комнате и удивился тому, что увидел, – в головах дивана на тумбочке стояла непогашенная керосиновая лампа.

«Молодец-то молодец! Да от копеечной свечи Москва сгорела!» – недовольно подумал он, подошёл погасить лампу и увидел, что из-под подушки торчит яркий уголок какой-то книги.

«Эти, что ли, с девками? Вот дурь-то молодая! – подумал Кузьма Ильич и поглядел в окно. Сашик в глубине сада ещё делал гимнастику. Кузьма Ильич осторожно вытащил книгу, посмотрел на обложку и похолодел. – Господи помилуй, вот тебе и «Матка Боска»! Мартынов Евгений Иванович, тот самый! «РВС», «СССР», – читал он на обложке, – что же это делается?» – Он даже забыл, что Сашик всего в нескольких метрах от него в саду, он глянул – Сашик уже обтирался полотенцем.

«Сейчас он будет здесь! – лихорадочно подумал Кузьма Ильич и стал оглядываться: – Что делать? Что делать?»

Ничего не придумав, он подошёл к полкам и вставил брошюру Мартынова между книгами, оставив выглядывать её красный корешок. Уже из гостиной, через несколько минут, Кузьма Ильич видел, как Сашик с полотенцем прошёл в ванную, какое-то время ходил по дому: к себе в комнату, в гостиную, завтракать не стал, только выпил чашку кофе, извинился перед матерью, что, мол, опаздывает на службу, и попрощался до вечера.

Кузьма Ильич внимательно наблюдал за ним, видел его озабоченность и спешку, но не увидел тревоги.

«Так! В суете и позабыл обо всём!»

После завтрака Кузьма Ильич зашёл в комнату Сашика до того, как туда зайдет Анна Ксаверьевна и китаец-бой.

«Так и есть!» Диван был заброшен покрывалом, лампа горела уже умирающим, мелко трепещущим огоньком, уголок брошюры на книжной полке так же торчал. «Растяпа!» – подумал Кузьма Ильич про Сашика, погасил лампу и утопил красный корешок, но не до конца.

Сашик сидел в сумерках на диване, на брошюре Мартынова, и остановившимся взглядом смотрел на письменный стол и лежавшую на нём открытую ученическую тетрадь, рядом с которой стояла чернильница с воткнутой в неё ручкой. За дверью послышалось шуршание, и раздался слабый стук.

– Заходи, дед! – Сашик поднялся и отпер дверь.

На пороге стоял Тельнов.

– Отдыхай, внучек, отдыхай. – Тельнов не переступил порога, глянул ему за спину, развернулся и бесшумно ушёл в тёмный коридор.

«Скрадывает меня старик! – вспомнил Сашик старое охотничье слово, которое прочитал в какой-то книжке. – Верно – скрадывает!»

Диван и сумерки, тишина сада, открытое окно и наконец-то появившаяся прохлада начали успокаивать: «Какой сумасшедший сегодня был день, случайно, не 13-е?» Он посмотрел на отрывной календарь. – Нет – 15-е, пятница! По-моему, сегодня я видел всех, кого только мог, а кого не видел, того слышал или думал: и Лапищева, и Веру, и Коити, и Муру, про маму, папу и деда можно не вспоминать… К чему бы это всё?» – подумал он, залез рукой под подушку, нащупал брошюру и вытащил её.

Он уже осознал, что его секрет с Мартыновым для деда уже не секрет; дед нашёл брошюру, но ни слова не сказал, а спрятал её так, чтобы всё было очевидно…

«Дитя! – подумал он про себя. – А не секретный разведчик!»

В дальнем углу сада было старое кострище, на котором каждую осень сжигали опавшие листья и сухие ветки. «Завтра сожгу. Когда все разойдутся. Точно сожгу». Сашик взял брошюру – в тёмной комнате её красная обложка казалась чёрной, и чёрные буквы названия слились и не читались. Он открыл её наугад и по рисунку абзацев понял, что это десятая страница, и разобрал начало первого абзаца: «Отмена крепостного права… и введение всеобщей воинской повинности… изменили условия комплектования… армии. Офицерский корпус утратил свой прежний дворянский характер…» Он всё знал по памяти: «…стал пополняться… разночинцами… сыновьями низших чиновников, духовенства, купцов, мещан и крестьян…» Он откинулся на диван, что-то разбирал, что-то вспоминал и тихо бормотал: «Солдатскую форму на некоторое время должны были надевать представители высших кругов общества!» Тут ему всегда было непонятно: «Это как? Это всё-таки надо спросить у папы!»

Стало совсем темно, он знал, что брошюре Мартынова в его руках остаётся быть совсем недолго, и хотел напитаться ею в полную меру: «…казалось бы, пропасть… в дореформенной армии, отделявшая солдата от офицера, должна была исчезнуть…»

«Правильно!» – думал он, но автор, бывший папин начальник генерал Мартынов, утверждал обратное: «Однако правительство в целях усиления дисциплины и возвышения авторитета начальников… провело резкую грань между офицерским составом и нижними чинами».

«Ну так это всё насмарку! Дворяне, городские и поповичи все в одну кучу: они же – и офицеры, и нижние чины. И всё это руками правительства». Он думал об этом, ещё когда в первый раз открыл эту книгу; он шевелил пальцами страницы и понимал, что, когда читал это раньше, смысл написанного до него не доходил: «…Солдатам постоянно твердили, что звание их «высоко и почетно…» Его память услужливо подбрасывала цитаты: «…но в действительности держали их на положении парий, не говоря уже о лишении… гражданских прав…»

– Да вот это уж действительно удивительно, но сейчас об этом уже никто не вспоминает. – Он не заметил, что говорит вслух. – Запретить вход в городские сады, предназначенные якобы для чистой публики. А что такое чистая публика? Мы в Индии, что ли?

«Запрещено ездить внутри вагонов трамвая, в некоторых городах, ходить по тротуарам!»

«В некоторых городах», – думал он, – так это в тех городах, где, наверное, и стояли гарнизоны! А Лапищев? Он из каковских? Наверняка не из поповичей или дворян! Мастеровой! И значит, и ему?.. – Сашик прикинул возраст Лапищева, тот упоминал, что «кис в окопах» где-то в Галиции. – И ему тоже нельзя было ездить в вагонах трамвая и ходить по тротуарам? А Духонин? – Тут Сашик почувствовал хрупкий холодок между лопатками. – Конечно, на штыки! А Деникин? Сын крестьянина! А Корнилов! Казак, не из богатых! Из грязи – в князи! А всё по «морде» и на «ты». Вот она – пропасть, – мысли пузырились и лопались, – вот оно – «кровище и гноище!» – Он думал словами Тельнова: – Сыны крестьянские и… Французская революция… Робеспьеры и Мараты! Керенский и Ульянов – из одной гимназии! А ещё кто-то пытается понять причины революции: «В морду!», «В морду!» и на «ты».

Книга лежала на коленях, он шевелил страницы, не читая их.

«А кто призывал Николая отречься от престола? Его же дядя! Его высочество Николай Николаевич!»

Листать и вчитываться уже не было сил. «Я её наизусть знаю. Всю!»

– Так! – Он решил. – Жечь. Только не в печке. Лето! Потянет дым из трубы… Завтра, в саду! Со всем остальным!

Он зажёг лампу, оглядел книжные полки и увидел под ними рядом с письменным столом урну для бумаг. «И со всеми этими черновиками. И так все знают, что я что-то пишу… расчеты… работа…»

Урна была заполнена скомканными шариками бумажных листов.

«Слава богу, что никто не знает, что это…»

Сашик положил брошюру под подушку, наклонился, придвинул к себе плетёную тростниковую корзину и достал верхний бумажный комок, расправил его на коленке и стал читать написанное карандашом: «Ха-ха! Тоже мне поэт – Тургенев! Писатель – Пушкин!»

Поднёс к лампе, и на мятом листе на секунду осветилось:

Меж нами милый разговор,
Букет цветов.
День не начался и прошел,
И был таков.
Так жизнь промчится,
До утра остался час!
Судьба молчит, но выбирает,
Метя в нас!
Ночь расстилает плащ небес
Темнее мглы.
И за деревьями
Не виден лес!
А где в нём мы?

«Интересно, что она подумает, если я ей скажу, что это я? Так же поморщится, наверное, как от Вертинского?»

Тельнов прислушивался к Сашиной комнате, у него давно вошло в привычку прислушиваться к тому, что делает внук, даже когда он был в комнате один, и заглядывать в его комнату, когда того не было дома.

Сашик с детства воспитывался в любви и строгости: он должен был заправлять свою постель, чистить башмаки, в аккуратности содержать свои вещи; и он, и вся семья к этому привыкли, кроме Кузьмы Ильича. В первые недели, когда они с Александром Петровичем только-только приехали в Харбин, Кузьма Ильич почувствовал, что ему нечего делать. Он жил на всём готовом: Александр Петрович был принят на службу с хорошим жалованьем, Анна Ксаверьевна могла не ходить на работу и следила за домом, повар готовил еду, прислугой бегал китаец-бой, и единственной заботой, которой он мог себя посвятить, стал Сашик, и оказалось, что в доме Адельбергов этому никто не противился.

Когда позавчера он нашёл у Сашика брошюру Мартынова, то снова заволновался о внуке, как прошедшей зимой, когда он увидел его выходящим из гостиницы в китайском Фуцзядяне, а за ним – сотрудника советского генконсульства. Он тогда ещё хотел сказать об этом Александру Петровичу, поделиться с ним своей неясной тревогой, но почему-то испугался.

Он услышал, как Александр Петрович и Анна Ксаверьевна вернулись домой, их шаги и разговор.

«Опять не удастся поговорить с самим», – со странным успокоением подумал старик, это успокоение его почему-то напугало, и он закрылся в своей комнате.

«Давай-ка спать!»

Но мысли продолжали мучить Кузьму Ильича, он сел на свою скрипучую кровать, потом встал и подошёл к подсвеченному слабым светом лампадки образу.

«Господи! Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный! Помоги! И наставь меня, старика глупого. Приведи к истине! Укрепи душу мою…»

Глава 3

Кэндзи оставил машину на Вокзальном проспекте, немного не доехав до Соборной площади; до миссии было недалеко, времени ещё оставалось минут семь, и он успевал. Он хлопнул дверцей, глянул на собор и снова подумал, зачем он отправил наружку за Сашиком?

Сегодня с самого утра он был на городских занятиях.

Вчера вечером ему домой позвонил дежурный из миссии и предупредил о том, что завтра, то есть сегодня, 15 июля, в 19:00 в зале заседаний состоится собрание офицеров и что «всем быть обязательно». Кэндзи удивился и даже забыл спросить, в чём ему прийти.

«Хорошо, что заранее предупредили, если бы они придумали найти меня сегодня, это вряд ли получилось бы!» – думал он, наблюдая, как под плотной наружкой ведёт себя его подопечный.

Подопечный, молодой русский, которого он завербовал месяц назад, должен был пройти по всей длинной Диагональной улице и определить, идёт ли за первым эшелоном наружки второй.

Первый эшелон Кэндзи специально составлял сам, он подобрал в него людей с заметной наружностью, проинструктировал, что они должны вести себя развязно, панибратски: при обгоне, например, сделать подопечному «ручкой» или подмигнуть; нарочито вежливо уступить дорогу; несколько раз обогнать, а потом подойти и что-нибудь совершенно нелепое спросить и снова обогнать; женщинам из бригады разрешалось на ходу пококетничать и так далее. Парень, которого сегодня тренировал Кэндзи, был подходящий: злой на советскую власть, очень решительный, способный на агрессивные действия, однако на предыдущих занятиях он показал себя не очень наблюдательным и слишком азартным.

Второй эшелон Кэндзи подбирал вместе со старшим филёром, они включили в него людей разных возрастов и национальностей: русских, китайцев, корейцев; мужчин и женщин, совсем неприметных и очень опытных.

Такие занятия были нужны, чтобы научить подопечного различать приметное и неприметное, не отвлекаться на тех, кто «дышит в затылок», не показывать виду, что расколол их, короче говоря: «видеть дальше собственного носа», не крутя головой на триста шестьдесят градусов. При этом он заранее предупреждался, что, например, сегодня за ним пойдёт второй эшелон. Харбинская ЯВМ такое позволяла себе редко, слишком велик был риск, что подопечный расколет филёров и запомнит их в лицо, однако и результат был весомый – занятия давали возможность определить, способен ли подопечный работать в сложных условиях или нет, если нет, тогда ему надо менять задачу.

К концу дня Кэндзи уже видел, что его подопечный не выдержал психологической нагрузки, поддался на игру и сам стал заигрывать с первым эшелоном. Это ставило на нём крест как на серьёзном разведчике – тот, кто показал наружке, что расшифровал её, на самом деле расшифровался сам, потому что обычному человеку не придёт в голову проверяться, есть за ним наружное наблюдение или нет! Поэтому Кэндзи вызвал старшего, дал ему команду снимать второй эшелон, сам свернул с Диагональной на Артиллерийскую и решил, что около Яхт-клуба он встретит подопечного и завершит занятия.

По Артиллерийской он за несколько минут доехал до Яхт-клуба, оставил там машину, у него было ещё минут сорок свободного времени, пока подопечный со всеми предосторожностями доберётся сюда, и он решил отдохнуть от жары и пошёл по набережной. На набережной было комфортней, чем в городе, с реки дул ветерок, он был не прохладный, но отдувал жару и делал её переносимой. Кэндзи шёл сквозь плотные шеренги и отдельные пары прогуливающихся, как вдруг его кто-то толкнул в бок, он оглянулся, может быть, он сам виноват и надо извиниться, но рядом с ним с недовольным лицом стояла Сонина младшая сестра Верочка; они узнали друг друга и рассмеялись.

В последний раз Кэндзи видел Веру давно и удивился, так она повзрослела и превратилась в настоящую девушку, почти взрослую и такую же, как Соня, красивую. Вера долизывала мороженое, которое уже подтекало у неё между пальцами, и смеялась, как это он, всегда такой внимательный, наступил ей на ногу. Рядом с ней были её гимназические подружки из таких же небогатых семей, потому что все, кто имел деньги и не был связан с работой в городе, старались на лето уехать в курортные места. И Верочка, и её подружки были простенько одеты, они этого не замечали или старались не замечать, и Кэндзи было жалко смотреть на расцветающую Верочкину красоту, к которой так не шли её платьишко и простые коричневые чулки.

Вера стала спрашивать, почему он в Харбине, а не уехал в Японию, или в Дайрен, или ещё куда-нибудь. Её подружки снова вытянулись в шеренгу и прогулочным шагом шли по набережной. Кэндзи видел, как они провожали взглядами хорошо одетых женщин и мужчин, и знал, что сейчас они обсуждают сумочку вот этой дамы, а через несколько секунд рассуждают о том, что в таких туфлях в этом сезоне гулять по набережной – move tone!

Верочку это не интересовало, и не потому, что она шла не рядом со своими подружками, просто Кэндзи видел, что на предметы их обсуждения она не обращает внимания.

«Умная девочка!» – слушая её, думал Кэндзи.

Верочка рассказывала о новых Сониных стихах, сетовала, что последнее время они грустные, она продекламировала несколько и даже разобрала их. Кэндзи шёл рядом, чуть сзади, он внимательно слушал и удивлялся взрослости её речей и поведения, которое так изменилось по сравнению с прошлым летом, когда они вчетвером случайно встретились здесь же.

По самому краю набережной они шли вдоль балюстрады, и Кэндзи вдруг увидел, что на скамейке сидит Сашик Адельберг. Рядом с ним сидели ещё какие-то люди, очевидно случайные, потому что народу было так много, что на лавках едва ли нашлось бы свободное место. Кэндзи видел, что Сашик погружён в свои мысли, он сидел нога на ногу, покачивал носком туфли и сосредоточенно смотрел сквозь балюстраду на текущую высокую этим летом воду Сунгари. В первый момент у Кэндзи возникло желание подойти и поздороваться, но очень не хотелось прерывать разговор с Верой, ему было интересно слушать о Соне, даже приятно, как будто бы он шёл с ней самой, и он решил, что подойдёт в том случае, если и Вера тоже заметит Сашика или Сашик заметит их. Кэндзи прошёл мимо, наблюдая за Сашиком боковым зрением. Сашик его не увидел.

Метров через пятнадцать, когда Адельберг остался уже позади, мимо Кэндзи прошёл старший филёр и подал знак, что надо поговорить. Кэндзи с сожалением попрощался с Верочкой, отстал от неё, и филёр доложил, что подопечный повёл себя совсем уж неправильно, стал отрываться от наружки через проходные дворы, окончательно себя расшифровал, дальнейшее занятие потеряло всякий смысл и через минут – филёр посмотрел на часы – десять он будет на площадке около Яхт-клуба. К такому известию Кэндзи был готов, однако его это всё же расстроило. Он случайно повернулся и увидел, что Сашик поднялся с лавки и идёт мимо него к выходу в город. Кэндзи повернулся спиной и попросил филёра «пройтись вот за этим высоким красивым брюнетом»; филёр профессионально, почти не оборачиваясь, оглядел Сашика с ног до головы и согласно кивнул. «Доложите в конце дня», – попросил Кэндзи, развернулся и направился в сторону Яхт-клуба.

Он шёл, раздосадованный неудачей своего подопечного, думал, какие меры принять к нему, чтобы всё же выучить правильному поведению в столь «специфических» условиях, хотя понимал, что тут вряд ли что-то можно исправить, если уж человек таков, и одновременно думал о том, зачем ему понадобилось гонять наружку за Сашиком?

«А так! На всякий случай, мало ли! Что он тут делает в конце дня один?»

Кэндзи посмотрел на часы, было двадцать минут седьмого, значит, у него есть ещё пять минут на разговор с подопечным, пять минут на переодевание дома, он жил тут неподалёку, и пятнадцать минут доехать до миссии.

Глава 4

Полковник Асакуса сидел в кабинете и ждал, когда в большом зале, в противоположном крыле здания, соберутся подчинённые. Девять офицеров миссии откомандировывались в армейские подразделения, где должны были принять командование ротами и батальонами. Трижды он сам отзывался из разведки: в первый раз в самом начале двадцатого года в 5-ю дивизию, расквартированную в Чите; и через полтора года, в мае, в Приморье, севернее Гродекова, где командовал ротой, и в тридцать четвёртом, уже после захвата Маньчжурии, когда принял под своё командование Особый пограничный округ, дислоцированный напротив советского Имана, располагавшегося через пограничную реку Уссури. Так было заведено в японской армии, чтобы офицеры разведки не отрывались от строя, чувствовали армейский дух, понимали, для кого они работают, и ощущали плоды своих трудов.

Асакуса встал из-за стола и, прихрамывая на раненую ногу, подошёл к большому планшету на стене. Боль дала о себе знать, и он опёрся на катану.

Одна из тех командировок далась ему тяжело.

«Конечно, в двадцатом первом! Как я мог забыть?.. По-моему, 20 или 21 мая! Только зачем я это помню?!» С тех пор он их ненавидел, этих китайцев, особенно с оружием, – в той таёжной сторожке контрабандисты появились так неожиданно. Потом месяц госпиталя, и всё так глупо.

Полковник отодвинул занавеску, на планшете была карта Северной Маньчжурии, изданная в 1926 году Экономическим бюро Управления КВЖД.

«…Зачем я тогда отпустил солдат? Кто приказал?» Он стоял перед картой и смотрел на замысловатые изгибы границы – узкую полоску территории Советов между береговой линией Японского моря и Кореей, а севернее – большое круглое пятно озера Ханка…

«А вот и Гродеково!»

– Господин полковник, все готовы! Восемнадцать часов пятьдесят восемь минут!

Асакуса вздрогнул от неожиданного голоса дежурного офицера, бесшумно открывшего дверь, неслышно ругнул его по-русски и молча вышел из кабинета.

В первом ряду довольно большого зала, переговариваясь и закинув ногу на ногу, с довольной улыбкой сидели девять молодых офицеров. Семеро были в форме и двое в гражданском. Во втором и третьем рядах сидели начальники отделов и начальник кадровой канцелярии.

Когда появился Асакуса, все встали, он прошёл к председательскому столу и внимательно оглядел присутствующих.

– Прошу садиться.

Зал не пошевелился до тех пор, пока он не сел сам и не положил перед собой катану – предмет зависти офицеров миссии.

Асакуса ещё раз посмотрел на присутствующих. Он хотел сказать напутственное слово, но, глядя на молодые лица, только спросил:

– Все получили командировочные пакеты?

Первый ряд молча кивнул.

– Хорошо! Желаю вам хорошо послужить во славу нашего императора!

Зал встал и поклонился.

– Хочу, чтобы вы все вернулись обратно, в миссию, но предупреждаю, что это будет зависеть от характеристик, которые дадут вам ваши командиры, и от ваших успехов, может быть даже боевых.

Последних слов он сам от себя не ожидал – его подчинённые уходили в расположения далёкие от чьих бы то ни было границ, и боевые успехи могли им только присниться, кроме двоих. На них было особое распоряжение кадровой канцелярии штаба Квантунской армии.

– После совещания лейтенанта Ямамото и лейтенанта Коити прошу зайти ко мне.

Асакуса снова стоял у планшета, когда в кабинет вошли два офицера. Ожидая приглашения или команды, они застыли рядом с дверью, но Асакуса молча разглядывал карту. Молчание длилось довольно долго, потом полковник обернулся и жестом подозвал их к себе.

– Видите, Ямамото! – Полковник ткнул пальцем в карту. – Этот населенный пункт называется Хутоу. Что главное на этом направлении для императорской армии? Подумайте, прежде чем ответить!

Ямамото поклонился и, попросив разрешения, подошёл к карте.

– Я думаю, господин полковник, – он разглядывал на карте упомянутый Асакусой район, – при всей ясности задачи наступающих войск самое главное – это скрытность передвижения при накапливании ударного кулака. Маскировка передислокации!

Асакуса посмотрел на лейтенанта:

– Кратко, но неясно!

Ямамото покраснел, и внимательно слушавший его Кэндзи увидел, как тот внутренне собрался, даже немного ожесточился и наклонил голову.

– Задача наступающим войскам очевидна – оседлать железную дорогу на участке севернее их Имана, например вот здесь; нарушить транспортную и телефонно-телеграфную связь между Хабаровском и Владивостоком. И удерживать отвоёванную у противника позицию до решения главной задачи. – Ямамото поднял руки к груди так, будто держал длинную указку. – Какая будет главная задача, где и какими силами она будет решаться – знать не могу, однако, чтобы Хутоуский особый пограничный округ решил свою задачу, необходима маскировка при сосредоточении сил перед форсированием реки Уссури и наступлением.

– Ну что ж! – Асакуса с одобрением посмотрел на Ямамото. – Это так! – Он замолчал и сам внимательно посмотрел на карту. – Это так! Вы бывали в этих местах?

– Никак нет, господин полковник, но достаточно взглянуть! – Ямамото отвечал уже, как отличник отвечает любимый предмет. – Наш оперативный тыл равнинный, голый и болотистый. В хорошую оптику, с их высот, местность на нашей стороне границы, вот отсюда, например, северо-восточнее Имана, просматривается на десятки километров. Даже с пограничной вышки в ясную погоду многое можно увидеть. Я думаю, что русские это хорошо понимают и соответствующим образом готовятся. Поэтому главная задача – внезапность и сокрушительный удар, но этого можно достичь в случае максимальной скрытности при передвижении и сосредоточении войск.

– Значит, что должны уметь ваши солдаты?

– Быть незаметными. – Он передохнул. – И точными при выполнении любого приказа!

– А какую задачу должны выполнять разведка округа и мы?

– Иметь агентуру на территории их укрепрайона.

«Хорошо бы!» – подумал Асакуса.

– А ваша задача?

– Выполнять приказы командования! – Ямамото, одетый в щегольской гражданский костюм, – он работал под прикрытием в большой японской торговой компании, – вытянулся, будто стоял на строевом плацу.

Асакуса согласно кивнул.

– Насколько я знаю планы командира округа, вам дадут полуроту «охотников». Свободны!

Оба молодых офицера с удивлением переглянулись.

– Свободен лейтенант Ямамото! Лейтенанту Коити – остаться!

Асакуса сел за стол.

– Вам уже известно место вашего назначения?

– Да, господин полковник, 19-я дивизия армии Кореи генерал-лейтенанта Суэтаки Камэдзо.

– Хороший офицер, мы когда-то были знакомы с ним, ещё на островах, и наше дело он хорошо знает. Как вы предполагаете, какая может быть у него задача?

Коити, как перед ним Ямамото, оглянулся на карту. 19-я дивизия располагалась на севере Кореи, против самой юго-восточной оконечности советской границы.

– Провокация в пограничном районе! Разведка сил противника или повод к большим боевым действиям!

– Полегче, лейтенант, полегче! «Провокация»! Так мы можем и договориться… Активизация агрессивных замыслов противника – я бы это так назвал!

– Господин полковник! – Коити говорил с извиняющимися интонациями, но голос у него был уверенный. – Эта лексика, как мне кажется, для дипломатов и политиков, которые кисеёй хотят замаскировать… – Он замялся, подбирая удобное слово, и вдруг сказал по-русски: – Причинные места. Поэтому, если мы хотим побудить противника к каким-то нужным нам действиям, его надо спровоцировать. Или активизировать, или как угодно… дипломаты потом найдут нужные слова…

– Ну что же, лейтенант! – Асакуса взял кисточку и обмакнул её в тушечницу. – Вы и правы, и не правы. До недавнего времени мы назывались миссией. И сейчас мы продолжаем называть себя миссией – Императорская японская военная миссия. Хотя, как известно, нас переименовали в Информационное бюро. Оба названия верны! Мы занимаемся и всегда занимались сбором информации, но функции миссии шире. На нас возлагаются не только разведывательные, но и многие другие задачи. Стратегические. – Асакуса на чистом листке крупно написал чёрной тушью иероглифы «миссия» и «стратегия». – Наша задача, – и он на другом чистом листке написал слово «задача», – заставить противника показать свои реальные силы и боевые возможности.

Полковник говорил это не торопясь, целясь острым мокрым кончиком бамбуковой кисточки в некую точку следующего положенного им рядом с предыдущим чистого листа.

– На месте вам поставят конкретную задачу, не сомневаюсь, что вы с нею справитесь. Однако, лейтенант, вам придётся сделать ещё кое-что…

Кэндзи в это время смотрел на карту и, занятый своими мыслями, не заметил, как полковник кистью мелко вывел – «причинные места».

– …Вы меня слушаете?

Кэндзи вздрогнул.

Асакуса посмотрел на него исподлобья:

– Так вот, завтра в поезд на Дайрен, на станции Цайцзягоу, это в двух – двух с половиной часах езды от Харбина…

Кэндзи удивился, в его предписании конечным пунктом значилась станция Суйфэнхэ, напротив советской станции Пограничная, а дальше добираться на машине.

– …в соседнее с вами купе сядут также до Дайрена двое русских. Одного из них вы знаете, это наш надзиратель Иван Зыков, а с ним ещё один, высокий, худой. В контакт с ними не вступать, Зыков об этом предупрежден. В Дайрене проследите, чтобы их встретили, там же, на вокзале. Это будут тоже русские. После этого отправляйтесь по назначению. Дополнительные сопроводительные документы, – Асакуса достал из ящика стола запечатанный конверт, – вот здесь. Вам всё понятно? – И неожиданно по-русски спросил: – А как поживает наш младшенький?

После совещания и разговора с полковником Кэндзи покинул миссию. Он вышел из здания через чёрный ход, сразу оказался на шумной Стрелковой улице, повернул направо и пошёл к Большому проспекту. Он только что узнал, что в кадровую канцелярию пришло уже две телеграммы с просьбой ускорить его отъезд в расположение 19-й дивизии.

«К чему эта спешка, всё равно раньше чем через три-четыре дня я туда не успею. Брать с собой ничего не буду, так, по мелочи, – думал он, – форму мне и там выдадут. Повидаюсь с Сашиком… а интересно, что он делал сегодня на набережной… вот сейчас и узнаем, как поживает «наш младшенький», потом соберу вещи – и в ресторан».

Возбуждённый переменами, он шёл быстро и через пару минут оказался на людном Большом проспекте. До Разъезжей, где жили Адельберги, идти было от силы минут пять. Кэндзи миновал Свято-Николаевский собор, перешёл через проспект и вдруг подумал, что всего несколько часов назад он даже не знал о том, что завтра ему предстоит уехать из этого города. Пусть ненадолго, но сколько он будет отсутствовать и что его ждет впереди, это было неизвестно. Ясно, что без этой командировки нельзя, через это проходят все, и самому Кэндзи уже давно хотелось увидеть страну, новых людей, стать свидетелем, а может быть, и участником каких-то событий, а не сидеть на месте.

Он думал об этом, шёл, почти бежал, не замечая людей, только видел убегающий под ноги асфальт тротуара, и вдруг почувствовал, что что-то не так. То есть не совсем так! Его мысли стали путаться. «В чём дело? Ерунда какая-то!» За год он много успел, обустроил свой оперативный участок: познакомился с несколькими русскими молодыми людьми, которых можно было вербовать, одного из них уже завербовал, а там и до заброски недалеко, – а это уже было настоящее дело, – уж больно этот парень ненавидел всё, что было связано с Советами, и не важно, что у него оказалось плохо дело с наружкой. Но это ладно, их передадут другим офицерам, нормально. Так делается. Но…

По мере приближения к дому Адельбергов он стал идти медленнее, всё глубже погружаясь в охватившую его тревогу. Он смотрел себе под ноги, на убегающий тротуар, и вдруг…

– Костя! – услышал он рядом с собой и поднял глаза – перед ним стояла Анна Ксаверьевна.

– Здравствуйте, Костенька! Вы не к нам ли идёте?

Кэндзи замер, и тротуар остановился.

– Здравствуйте, Анна Ксаверьевна, к вам, завтра уезжаю, вот хотел зайти, попрощаться…

Анна Ксаверьевна удивилась:

– Да? А куда? Надолго?

Она звала его на русский манер Костей.

– Пока не знаю, до начала учебного года, наверное! – Он замешкался. – В Дайрен!.. Туда на несколько недель приехал мой учитель из Токио, хочу с ним повидаться…

– Ну если так, – это хорошо! Там море, позагораете, искупаетесь, это не наша Сунгари…

«Хорошо, что не брякнул про командировку!»

Кэндзи сделал торопливое движение.

– Бегите, бегите! Вижу, что вы торопитесь, Сашик дома. Хорошей вам поездки!

Тротуар тронулся.

«Какая она всё-таки красивая!» – невольно подумал Кэндзи.

До калитки Адельбергов оставалось совсем немного.

«Соня! – И он встал как вкопанный, и тротуар снова остановился. – А как же Соня? Как же её хабаровская тётка? Кто будет с ними работать? Почему Асакуса не подумал об этом?»

С прошедшей зимы ему удалось основательно продвинуться в изучении этого вопроса, и он уже был готов приступить к серьёзной разработке. Всё стало складываться хорошо с самого начала. Их случайное знакомство и всё, что было потом… Вообще, всё так точно совпадало с поставленной оперативной задачей: Сонина тётка живёт в Хабаровске и поддерживает со своей сестрой, Сониной мамой, переписку. Его отношения с Соней и её другом Александром Адельбергом тоже складывались как нельзя лучше, но…

Но Соня! Проблемой была сама Соня – ведь она не такая, как все!

Русские девушки сразу начали нравиться Кэндзи, как только он приехал в Харбин, и даже ещё раньше, когда он ещё учился в университете и видел их героинями романов Тургенева, Толстого, Бунина, Чехова, – светлые, стройные, высокие и очень гордые. К таким не сразу подступишься.

С той их первой встречи не было и дня, чтобы он о ней не думал…

Кэндзи обнаружил, что он стоит уже перед самой калиткой. Наверное, со стороны он смотрелся странно – человек в задумчивости стоит перед калиткой… Ему расхотелось заходить, но уйти, особенно после встречи с Анной Ксаверьевной, было уже невозможно. Он вздохнул, толкнул калитку и постучал в дверь.

– Заходи, чего стоишь! – Чья-то мягкая рука коснулась его плеча.

Кэндзи вздрогнул.

– Конь ночевал! – из-за спины сказал не замеченный им Кузьма Ильич Тельнов. – Заходи, чего стоишь? – Тельнов ещё раз повторил своё приглашение.

«Чёрт бы побрал этих русских! – возмутился Кэндзи. – Чего они меня пугают сегодня весь вечер! То Сашина мама, то…» Но обернулся и с улыбкой, как будто именно этой встречи и ждал, поприветствовал старика:

– «Конь ночевал», Кузьма-сан! «Конь ночевал»!

Кузьма Ильич расплылся:

– Ты никак к Сашику! Так его нету дома… – Старик открыл дверь и сделал пригласительный жест.

В тёмном коридоре, шаря рукою по стене в поисках выключателя, он по-старчески бормотал:

– …Всё никак не выучу этого вашего… м-м-о… – Тельнов шевелил губами, – этого, которое вместо «Здрассьте!».

– Конничива! – помог Кэндзи.

– Вот! Именно! – Он поднял палец. – Я и говорю – «Конь ночевал»!

Пока дед нащупывал выключатель, Кэндзи успел прийти в себя.

– А вы не мучайтесь, Кузьма-сан, к чему вам?

– И то правда, что ни к чему. Да ты проходи, проходи! Сашика, правда, дома нету! – Последнюю фразу старик сказал как-то странно громко и внимательно посмотрел на гостя.

Глава 5

Утром следующего дня Кэндзи стоял в узком проходе классного вагона в рубашке с распахнутым воротом и без пиджака и подставлял лицо прохладному ветру, врывавшемуся через приоткрытое окно. Вагон, в который он сел час назад, был в середине состава, и копоть из паровозной трубы почти не долетала, долетал только тёплый запах паровозного дыма и от рельс кисловатый и острый запах железной окалины.

Поезд шёл быстро, отодвинутая занавеска порхала перед самым его лицом, но Кэндзи не отворачивался. В голове гуляла тупая боль, она толкалась от затылка ко лбу, цеплялась изнутри за ниточки глаз и дёргала их, а иногда залегала где-то внизу, под самым мозгом.

«Чёртова ханжа!..»

Вчера был удивительный вечер.

Сейчас, стоя у окна рядом со своим купе, он вспоминал, как вчера после совещания у Асакусы он побежал к Сашику.

«Странно!» – думал Кэндзи.

Он вспомнил, как удивился Тельнову, который оказался у него за спиной. «Старика я таким никогда не видел!» В его глазах до сих пор стояло лицо Тельнова, его застывшая гримаса, которая должна была изображать приветливую улыбку. «Знаю, что он меня недолюбливает, а может, опасается…»

Когда дед пропустил его в коридор и сказал, что Сашика нет дома, улыбка на его лице сошла.

«Может, Сашик был, но не один? А старик охранял… его! Их! – подумал Кэндзи. – Мать сказала, что Сашик дома, а старик… странно!» Он подставил лоб под прохладную струю воздуха и застонал:

– Будь проклята эта китайская ханжа!

В этот момент он почувствовал, что стук колес и пульсирующая боль в его голове совпадают. «Может, и Сашик с кем-то прощался?» Эта мысль показалась Кэндзи в каком-то смысле извинительной и забавной, и он улыбнулся: «Ладно! Вернусь, разберёмся!»

Он пробыл в доме Адельбергов всего несколько минут, а ему надо было ещё забежать к себе, собрать вещи и уже через час быть в ресторане господина Танаки «Хризантема», где все его коллеги, откомандированные в войска, должны были отметить это событие. Про задание, которое он дал старшему наружки, он забыл и вдруг вспомнил: «Интересно, чего они за ним «находили»? За Сашиком!»

Собрались в девять вечера.

Все девять офицеров, как договаривались, пришли в очень неудобных для японского ресторана, где не было стульев и надо было сидеть на корточках, но дорогих, хорошо сшитых европейских костюмах, и только один был в форме лейтенанта авиации императорского военно-морского флота. По традиции сухопутные и флотские между собой не очень ладили, но десятого гостя приняли дружелюбно, потому что это был двоюродный племянник полковника Асакусы – Ёсиро. Ему простили форму, потому что он прибыл в Харбин в командировку и ему было не во что переодеться. Асакуса попросил старшего в их компании взять Ёсиро с собой, чтобы он не искал приключений в незнакомом городе.

Отдельный зал ресторана господина Танаки был тихо освещен. В хибачи слабым огнём горели угли, рядом сидела гейша с белёным лицом и перебирала струны на высоком грифе сямисэна. Девушки в ярких летних кимоно неслышно ступали по татами и ставили перед каждым небольшие деревянные, уже сервированные столики.

Ели много, пили тоже много.

Вначале разговор был тихий, степенный, но по мере опрокидывания сакадзуки с сакэ становился всё громче.

Последнюю такую пирушку он помнил примерно год назад, когда с несколькими такими же, как он, вновь прибывшими на службу в ЯВМ офицерами они отмечали своё назначение…

Кэндзи стоял у окна, воспоминал вчерашний вечер и не заметил, как прошла головная боль, только саднил поцарапанный правый кулак.

Последним блюдом вчера принесли донабэ с тонко нарезанной говядиной.

«Мраморное мясо, говядина с овощами в кипящем масле – это вкусно!»

Уже застолье подходило к концу, уже был заказан счёт, и никто не помнил, сколько было сказано тостов и выпито сакэ, когда двое, которые весь вечер шептались между собой, вдруг предложили:

– А теперь, господа, в Фуцзядянь! Но это только для господ военных. Гражданские могут ехать спать! Их завтра будут рано будить.

Сказано было что-то ещё, очень громко, все тут же расхохотались и посмотрели на Кэндзи…

«Хм!» Он усмехнулся своим воспоминаниям.

По узкому коридору, пошатываясь, протискивался проводник с подносом, на котором стояло с десяток полных стаканов с подрагивающим чаем. Кэндзи посторонился. Поезд мчался на полной скорости, и ветер уже больно хлестал по лицу, он прижал плечом к стенке назойливую занавеску и немного прикрыл окно.

На такой же пирушке в прошлом году он выпил слишком много, и, когда офицеры по традиции решили обойти несколько публичных домов, он уже спал.

«Это было в прошлом году, а на сей раз, господа военные, у вас не прошло! Вчера некоторые гражданские к вашим выходкам были готовы!»

– Не желаете ли чаю? – вдруг раздалось у него за спиной.

Погружённый в собственные мысли, он не заметил, что его сосед по купе взял у проводника четыре парящих стакана и они на столике позвякивали торчащими, как серебряные перья, ложечками.

Кэндзи повернулся, и ему в нос ударил запах сигарного дыма.

«У, мерзость!» – только подумал он, как тут же услышал:

– Догадываюсь про вашу беду. Извольте, сейчас проветрю!

Занавеску заполоскало ещё больше, свежий ветер подул сильнее, и запах сигары выветрился.

– Присаживайтесь! – сказал сосед, снял ногу с ноги, давая возможность пройти. На Кэндзи смотрели два внимательных глаза.

Он оторвался от окна и неожиданно послушно, почти безвольно, вошёл и сел. Пружины бархатного дивана под ним прогнулись, и затылок мягко лёг на высокую бархатную спинку. Ему с самого начала не хотелось ни с кем разговаривать, он думал, что до ночи простоит у окна, а потом просто ляжет и заснёт, а утром проснётся в Дайрене.

Когда Кэндзи сел, сосед снова закинул ногу на ногу.

– Майкл Боков! – представился он. – Вы, наверное, удивлены, что я с вами, японцем, говорю по-русски? Не стану вас интриговать… – Господин Боков замкнул пальцы на поднятой коленке. – Я видел, как вы садились в вагон, и слышал, как обменялись парой слов с проводником…

Кэндзи слушал, смысл до него доходил медленно, и очень мешало странное сочетание «Майкла» и «Бокова».

– Наверное, вчера у вас было что-то вроде пирушки?

Кэндзи вдруг услышал перестук колёс, моментально отозвавшийся в его голове.

«Чёрт бы его побрал!»

Однако голос соседа звучал успокаивающе, с лёгкой хрипотцой:

– Ну что же вы? Чаю, не стесняйтесь! Хотя сейчас вам это не поможет!

– Вы предлагаете что-то другое? – Кэндзи произнёс это не очень уверенно, просто пытаясь нащупать нить разговора.

– Предлагать не стану, поскольку уверен, что откажетесь…

Кэндзи ждал продолжения, но его не последовало; нога собеседника, обутая в светлую замшевую туфлю, покачивалась в такт с идеально отутюженной брючиной и стоящим на столике чаем в стаканах. Кэндзи отвёл взгляд. Его мутило.

Сосед открыл стоящий рядом с ним саквояж и вытащил оттуда зашитую в толстую тёмную кожу округлую плоскую стеклянную фляжку:

– А вы – чаю, чаю!

Кэндзи уже забыл, о чём он думал, когда стоял у окна.

Сосед поправил волосы, сбиваемые сквозняком.

– Вы хорошо знаете русский, но не думаю, чтобы вы так же бойко изъяснялись по-английски.

Кэндзи пожалел, что на втором курсе университета оставил занятия английским, он уже понял, что перед ним сидит…

– Майкл Боули! – сказал сосед и слегка поклонился.

– ???

– А что, если бы мы с вами, ну предположим, вдруг выпили и перешли на «ты», то есть стали бы обращаться друг к другу по имени…

Кэндзи понял:

– Моё имя Кэндзи, фамилия Коити. Коити Кэндзи!

– Однако, Кэндзи-сан, к сожалению, мы ещё не выпили…

Боль обозначилась в затылке и поползла к глазам, и он потянулся к стакану с чаем.

– Вчера у меня тоже была вечеринка, но, в отличие от вас, с русскими. – Сосед положил фляжку на стол. – Тяжёлые господа. Хотя сделка получилась хорошая. Спать после этого пришлось всего часа два, но… – Он крутанул фляжку на столе и с довольным видом развёл руки, как бы хвастаясь своим здоровым и цветущим видом, потом взял её и стал отвинчивать крышку. – Вот! Как видите!

Англичанин действительно выглядел здоровым и цветущим; напомаженные волосы, коротко подстриженные стрелочки усов, мягкий воротничок тонкой летней рубашки под гладко выбритыми скулами, хорошо отглаженный светлый костюм – всё ему очень шло, этому блондину. Только галстук – кричащий, в широкую чёрно-зелёно-белую горизонтальную полоску.

Майкл Боули перехватил взгляд Кэндзи:

– Последняя мода. Только не люблю, когда галстуки вяжут слишком коротко, это любую фигуру делает приземистой.

«Чёрт! А красиво!» – сыграло в Кэндзи что-то неяпонское.

– Я сын бывшего служащего представительства английской пароходной компании. Родился и вырос в Санкт-Петербурге, в России, и моя нянька никак не могла выговорить Майкл, у неё получалось просто Миша, поэтому она звала меня Мишенькой. А в питерской ЧК из Боули меня быстро перекрестили в Бокова… – Сосед продолжал лёгкой скороговоркой: – Не обращайте внимания, у нас это называется small talk. Вы едете, я еду, мы вместе куда-то едем и немного разговариваем…

Говоря это, он отвинтил крышку, которая оказалась ещё и стопкой, и в такт поезду, балансируя широко расставленными локтями, налил в неё:

– Я ровесник века и в ЧК попал в девятнадцатом, но, как подданный её величества, был отпущен под расписку.

– А ваши родители? – Кэндзи наконец-то почувствовал себя в какой-то степени участником разговора.

– Мои родители? – Он хмыкнул. – Слава Создателю! Маменька перед их переворотом отправилась отдыхать в Марокко, папенька вёл переговоры здесь, на Дальнем Востоке, звали меня, мама к себе, папа к себе, но мне, видите ли, было любопытно! Дело в том, что учёбу в Петербургском университете я совмещал с… – Майкл поднял фляжку на просвет и наклонил её. – Писал репортажи в лондонскую «Тайме»…

В это время Кэндзи наконец дотянулся до стакана, отхлебнул и обжёгся.

– Вот видите… – Собеседник улыбнулся, ловко махнул стопку и, как показалось Кэндзи, чуть-чуть…

Нет! Он не поморщился! Просто махнул. Можно было только позавидовать его ловкости – японцы, перед тем как выпить сакэ, шумно вдыхали и так же шумно выдыхали, как будто делали какую-то тяжёлую работу или о чём-то сильно сожалели. А этот просто махнул…

– …Вот видите, – повторил он, – этим язык не обожжёшь! Виски! Настоящий шотландский скотч. Рекомендую! В нашем с вами состоянии надо выпить рюмки две, максимум три, а потом отпиваться чаем. Это закон!

Англичанин говорил, и Кэндзи начал успокаиваться – обычная болтовня двух случайных попутчиков, у них в Европе так принято, да и в Японии…

Последние свои слова Боули сопроводил приглашающим жестом, Кэндзи вежливо поклонился, англичанин было взялся за фляжку и стопку, но Кэндзи замахал руками.

– Ох уж эти ваши японские поклоны! Я подумал, что вы соблазнились! Ну, воля ваша!

Он высунулся в коридор и крикнул проводника. Тот мигом оказался рядом и на вопрос англичанина объяснил, что ресторан находится в третьем вагоне по ходу поезда.

– Ланч! Не желаете присоединиться? – спросил англичанин и на отказ Кэндзи вежливо поклонился и вышел, хлопнув дверью.

Кэндзи остался один. Он огляделся. На откидном столике продолжали позвякивать ложечками три стакана, четвёртый он держал в руках, и лежала закрученная фляжка, отсвечивая от окна своим кожаным, обтёртым до блеска чехлом. Он отхлебнул чай, поставил стакан на столик и сдвинул занавеску к дальней раме окна. Мимо поезда, почти не перемещаясь, плыла плоская, пустынная маньчжурская равнина.

До этого Кэндзи ездил в кавэжэдинских экспрессах, но всегда он так торопился, что не замечал вокруг себя ни соседей, ни обстановки. Сейчас он наконец-то разглядел тёмно-синие бархатные диваны, массивные бронзовые ручки и такой же бронзовый оклад зеркала на двери купе, и они родили в нём ощущение спокойствия. Неожиданный разговор с попутчиком во всём этом едущем, а точнее, мягко плывущем стал растворяться; вагон размеренно покачивался; хотелось только прикрыть окно, чтобы шёлковая занавеска так не шуршала и не колыхалась. Кэндзи уже начал дремать, боль куда-то спряталась, он закрыл глаза и почувствовал, как саднит кулак.

«Ну да, конечно! Как я мог забыть? Вот – англичанин! Заговорил!»

* * *

Сначала они сидели в японском ресторане, у господина Танаки: хорошие повара и тонко понимающая гостей прислуга, мягкий полумрак, дерево и татами – всё было привезено из Японии…

В конце пирушки Кэндзи вдруг стало грустно, вспомнилось беспокойство, которое подкралось к нему, когда он шёл к Адельбергу, и мысли о Соне. Он уже не слышал шума компании и не видел слабого света от хибачи, где синие огоньки облизывали чёрные, только что подложенные куски угля, они лежали на трепещущих красным, умирающих старых углях… Так он сидел, наверное, долго, как вдруг неожиданно Ёсиро толкнул его в бок, и в его затихшую голову сразу ворвались громкие, пьяные, весёлые голоса:

– В Фуцзядянь!!!

– Но это только для господ военных!!!

– Гражданские могут ехать спать! Их завтра будут рано будить ма-а-а-а-мочки!!!

Компания хохотала во весь голос.

Ёсиро снова толкнул его в бок, компания мигом затихла, но Кэндзи уже всё слышал. Он сидел скрестив ноги, с упёртыми в колени локтями, уткнувшись лбом в сплетённые пальцы. Не меняя позы, он приоткрыл глаза и тихо произнёс:

– На шестнадцатой, господа военные, есть одно место, о котором ещё никто из вас не знает…

Со всех сторон на него смотрели разинутые рты и слезящиеся от сакэ и табачного дыма глаза; вдруг он резко оперся на плечо Ёсиро, рывком вскочил на ноги и заорал во всё горло:

– Клянусь новенькой саблей Ёсиро-о-о-о!!!

От неожиданного толчка Ёсиро упал на бок и придавил собой саблю, подвешенную к поясу на коротких ремешках; пытаясь встать, он смешно барахтался и невнятно матерился:

– Чикишо! Ксо! Чикишо!

Компания выкатила глаза и сипела глотками; первым, видимо забыв про свой щегольской костюм, повалился на спину Ямамото и стал кататься, захлебываясь и кашляя от хохота.

Компания грохнула. Пьяные, они, как Ямамото, катались и толкали друг друга, молодые глотки стонали и перхали, они цеплялись один за другого, за руки и за одежду и пальцами показывали на стоявшего в позе героя Кэндзи. Девушки в летних ярких кимоно растаяли в тёмных углах ресторана.

Через несколько минут вся компания уже ввалилась в поджидавший их автобус миссии и до самого Фуцзядяня хохотала, не переставая удивляться такой резвости Кэндзи и неловкости Ёсиро…

* * *

Кэндзи пошевелился, чтобы протянуть руку и толкнуть вверх раму вагонного окна…

…Они ссыпались из автобуса и толпой, следуя за Кэндзи, подошли к двухэтажному дому с широким крыльцом и свисающим в середине красным бумажным фонарём.

«Хорошо, что я тогда набрёл на это заведение…» – полусонно и лениво глядя в окно, думал он.

За несколько недель до этого он попал на самую окраину Фуцзядяня, почти на задворки у самой Сунгари. Он приехал туда, чтобы изучить маршруты, по которым ходили и ездили работники советского генконсульства. Здесь в нескольких местах они уже не раз отрывались от наружки жандармерии. Его сопровождал сотрудник Номуры, который показывал Кэндзи, где это было.

– Ночью один из них исчез здесь. – И он указал на тупик, который при более тщательном изучении оказался кривым коротким проулком.

– А днём – здесь!

Кэндзи сквозь полудремоту глянул на часы. С того момента, как англичанин ушёл в ресторан, прошло минут пятнадцать.

«Сколько ещё там будут… «ланчевать» господина Бокова. Ланч – линч. Как всё близко!» Неожиданный каламбур заставил его улыбнуться.

Последнее место, которое указал офицер жандармского управления, его заинтересовало. Шестнадцатая улица китайского Фуцзядяня своим северным концом упиралась в широкую немощёную дорогу с насыпью из песка под будущие трамвайные рельсы, за которой Фуцзядянь полого спускался к Сунгари. Последний дом перед дорогой был этот самый, а дальше были лачуги, которые сбились одна к другой почти у самой воды.

Кэндзи со спутником обошли дом кругом, к нему примыкал сад за высоким забором из красного кирпича с единственной калиткой. Куда тут могли подеваться русские, было непонятно. Что-то тут не вязалось.

Кэндзи со спутником вошли в дом.

То, что он увидел, его удивило. Кирпичная наружность обычного китайского дома никак не предвещала того, что было внутри: европейская мебель из тёмного тяжёлого дерева с бархатной обивкой, портьеры, зеркала, пальмы в больших кадках, посередине широкая лестница на второй этаж, покрытая яркой синей ковровой дорожкой. На них тут же наскочила молоденькая китаянка в красном узком длинном шёлковом платье с разрезом от самого бедра. Она увидела гостей, ахнула и исчезла в одной из дверей. Через секунду из этой двери вышел молодой китаец с длинной лоснящейся косой, он стал мелко кланяться и что-то бормотать скороговоркой.

– Говорит, что хозяин всегда сам встречает гостей, но сейчас он уехал по делам, а все девочки спят после вчерашнего, – перевёл жандармский офицер.

– Скажите, что нам ничего не нужно, мы сейчас осмотрим помещение и сад и уйдем!

«Публичный дом! – понял Кэндзи. – Тут, на Шестнадцатой, их… только, по-моему, этот – очень дорогой!» Он медленно оглядывал висевшие на стенах картины с европейскими пейзажами.

Вдруг откуда-то сверху послышался низкий женский голос.

– Что господам угодно? – спросила женщина по-русски.

Кэндзи и его спутник посмотрели.

Со второго этажа по лестнице медленно спускалась уже не молодая, но очень стройная и красивая русская женщина с изящной сумочкой на локте; она на ходу натягивала перчатки.

– Здравствуйте, мадам! – Кэндзи чуть поклонился. – Осматриваем ваше заведение. Ищем что-нибудь приличное!

– А почему господа японские офицеры ищут что-нибудь приличное не на Пристани, а здесь, в Фуцзядяне? – Женщина остановилась на середине лестницы и смотрела на гостей довольно пристально, даже бесцеремонно и явно никуда не торопилась.

Со второго этажа послышался девичий голос:

– Кто там, Дора Михайловна?

– Спи, милая, это не по твою душу!

Дверь купе неожиданно открылась, в проёме на широко расставленных ногах, покачиваясь в такт вагону, стоял англичанин. Он коротко глянул на Кэндзи, плюхнулся на диван, секунду посидел, потом уверенным движением взял фляжку, отвинтил крышку и налил виски в крышку и в стакан.

– Ну что, господин голодающий и страдающий, рассказывайте, о какие приключения вы ободрали себе кулак!

Кэндзи понял, что дальше сопротивляться уже невозможно, взял протянутый ему стакан и выпил. Жидкость обожгла губы и упёрлась в горло, горло сжалось ниже кадыка, и виски застряло полупроглоченным.

«Сейчас выплюну или стошню!»

Он выпрямил спину и понял, что если это произойдёт, то прямо на светлые брюки англичанина. В благодарность!

Англичанин как-то весь подобрался, но взгляда не отвёл.

«Надо сидеть так!» – почему-то подумал Кэндзи, продолжая сидеть с прямой спиной, и медленно вдохнул через нос.

Через секунду жидкость прошла, оставив во рту привкус спирта и чего-то жжёного.

Англичанин облегчённо хмыкнул и протянул другой стакан, с остывшим чаем.

– Теперь вот это!

Глаза Кэндзи увлажнились, он переливчато видел соседа, но различал протянутый ему стакан.

– Только медленно, – сказал англичанин. – Не торопитесь! То, что должно было произойти, уже произошло.

Кэндзи растёр кулаками слёзы и глотнул чаю. Чай оказался сладким.

– Ну вот! Теперь минут через пять я смогу закурить, и вы этого даже не почувствуете.

После сладкого чая во рту стало кисло, но по животу начала расходиться необычная приятность.

Глядя на пока ещё молчавшего и крупно моргавшего Кэндзи, Боули разочарованно произнёс:

– Трудно поверить, что человек из цивилизованной страны, в наше время, ни разу не пробовал ничего крепче двадцати пяти градусов.

«А ханжа?» – выскочило в мозгу у Кэндзи, но он сразу откинул эту мысль – ханжа действительно была гадость.

Англичанин снова налил, но, видя напуганный вид попутчика, только сказал:

– Ладно, вам и этого достаточно.

Рассказ Кэндзи занял минут двадцать.

Англичанин слушал почти не перебивая.

Только дважды.

А дом оказался удивительным. Наверное, такого в Харбине больше не было. Он был разделён лестницей на две половины, одна была с русскими девушками, другая с китайскими. Выбирай!

В большом саду стояли шезлонги, навесы и было даже что-то вроде маленького пруда с рыбками.

Кэндзи, но об этом он не стал рассказывать англичанину, намеренно привёз компанию именно сюда. У него была надежда, что он сможет оглядеться и понять, куда мог деваться сотрудник советского генконсульства.

Компания разбрелась по обеим половинам.

– А про наличие лицензии вы не полюбопытствовали?

Кэндзи удивлённо посмотрел на Боули.

Тот разочарованно произнёс:

– Не полюбопытствовали! Понятно.

«Зачем мне было любопытствовать про какую-то лицензию? Я же пришёл туда не за этим. Да и что могло случиться с нами, японцами, в каком-то русско-китайском публичном доме?»

Кэндзи и вправду не понял, зачем ему было любопытствовать про лицензию. Все в городе: хозяева лавок, магазинов, медицинских кабинетов, публичных домов – знали, что с ними будет, если японские военные – что офицеры, что солдаты – пострадают, пользуясь их услугами. С этим было строго!

– Ну так вот! Мы уже заканчивали… – Он замялся, подбирая подходящее слово…

– Своё там пребывание… – подсказал ему англичанин.

– Да! Своё там пребывание, – повторил Кэндзи и заметил, как Боули пододвинул ему стакан и налил себе, – и я вышел посмотреть автобус…

Англичанин удивлённо глянул на собеседника и как бы невзначай выпил. Тут Кэндзи понял, что ляпнул лишнее.

– …Какой-нибудь большой транспорт! Нас же было много!

Он понял, что заврался, и не знал, как выкручиваться из этого положения.

– А что за пирушка у вас такая была? Вас действительно было так много, что потребовался автобус?

Лёгкий small talk оказался для Кэндзи сложным искусством, которым он, оказывается, совсем не владел. Он не рассказал о том, что за повод был для этой пирушки, сколько их было, и многого другого не рассказал, но неожиданно англичанин пришёл ему на помощь:

– И не важно, сколько вас было! Извините! Но как пострадал ваш кулак?

«Вот чёрт! Читает мысли!» Кэндзи собрался было продолжить, но он не мог рассказать и о том, что рядом с ним, когда на него напали китайцы, уже там, на улице, оказался Ёсиро со своей саблей.

– Извините, Майкл, мне надо в туалет!

Англичанин понимающе кивнул:

– Прихватите полотенце, там почему-то нет салфеток!

Кэндзи вышел в коридор; поезд сильно болтало; в открытое окно задувал ветер; надо бы остановиться и немного проветриться, но, если выглянет англичанин и увидит его, ситуация станет неловкой. Покачиваясь и придерживаясь руками за стенки, он пошёл в конец вагона, по дороге увидел расписание с названиями остановок, подошёл, глянул просто из любопытства, посмотрел на часы и похолодел. Через пару десятков минут была остановка, на которой…

Хмель исчез, через секунду он захлопнул за собой дверь туалета и стал плескать в лицо холодной водой.

«Откуда он всё знает? Этот Боков-Боули! Даже про полотенце не забыл!»

Через несколько минут Кэндзи уже был в купе. Рассказ надо было заканчивать, но так, чтобы у соседа уже не возникало вопросов.

– Спасибо, что напомнили про полотенце! – поблагодарил Кэндзи и с видом, будто он не попадал ни в какое неловкое положение из-за своих недомолвок, сказал: – Когда я вышел посмотреть какую-нибудь машину, на меня сзади чуть не упал какой-то пьяный. Я даже не разобрал, кто это был, просто ударил его, и всё. Он там так и остался лежать. Вот и вся история.

Англичанин смотрел на него пристально, явно давая понять, что он наверняка догадывается, что эта история далеко не вся. Он поставил стопку-крышку и стакан рядышком и, балансируя в такт с качающимся вагоном, плеснул в стакан и долго-долго, по капле, до самых краёв лил в стопку.

– За победителя!

Боули сказал это с очевидной издёвкой.

Поезд в это время вкатился на мост, под которым была довольно широкая река, и мимо окон с гулом стали пролетать высокие крестовины стальных ферм.

– Ещё пару минут, и мы прибудем на станцию. – Он достал старый потрёпанный железнодорожный справочник, полистал его и сказал: – По-китайски она раньше называлась Цайцзягоу. – Он замолчал и закрыл дверь купе. – Сейчас полезут с чемоданами, начнут заглядывать, лучше мы закроемся. Вы не против?

Кэндзи сидел, не зная, что ответить. Он как раз был против, потому что на этой станции должны были сесть в вагон и пройти мимо его купе те два пассажира, о которых говорил Асакуса.

И он должен был убедиться, что они сели в вагон и едут в соседнем купе.

– Нет, не против, – как можно спокойнее ответил Кэндзи, а сам подумал: «Разразите меня злые духи, если всё, что делает этот проклятый англичанин, – случайность».

Поезд в это время начал повизгивать тормозными колодками и сбавлять ход. Надо было как-то брать реванш.

– Ну что ж! – Кэндзи сам не ожидал от себя такого. – Как вы сами предлагали, мы с вами выпили, теперь можно и на «ты». Соблазнили на вторую, а русские говорят, где вторая – там и третья. – И, не давая опомниться соседу, пододвинул пустой стакан к лежащей фляжке.

Англичанин не ожидал такого оборота, бросил на Кэндзи короткий взгляд, но тут же взял фляжку и стал наливать. Поезд в это время толкнул, потом лязгнул сцепками и отпустил тормоза, англичанин дрогнул, горлышко фляжки соскочило с края стакана, и виски жёлтым пятном пролилось ему на брюки.

– Shit! – выругался он, вскочил, ещё пролил из фляжки, сунул её Кэндзи и схватился за полотенце.

Кэндзи ликовал.

В это время поезд остановился.

Боули, не говоря ни слова, рванул ручку двери и выскочил из купе в сторону туалета.

Кэндзи передохнул с облегчением.

Платформа оказалась со стороны купе, и в окно было видно, что около входа в вагон стоят несколько пассажиров. Среди них он узнал Зыкова с небольшим чемоданчиком в руке. За его спиной стоял высокий господин в летнем костюме и соломенной, с широкими полями шляпе. Это были те пассажиры, посадку которых Кэндзи должен был проконтролировать. Теперь всё было в порядке, он толкнул ногой дверь и стал ждать. Мимо его купе протопали несколько пар башмаков, Кэндзи услышал, как стукнула дверь соседнего купе у него за спиной, и успокоился. Половина задачи была выполнена.

Боули вернулся через несколько минут. Спокойный, как шестнадцатый камень в саду Рёандзи, он зашёл в купе и сел, от колена и ниже по брючине расплылось тёмное влажное пятно, иногда он поглядывал на него.

– Нечего было волноваться! От виски никаких пятен не остаётся, – сказал он и, видя, что Кэндзи никак не реагирует на его слова, налил себе.

Кэндзи уже растянулся на своей полке и листал японский железнодорожный справочник.

– Извините, я немного подремлю. Ваши напитки действуют усыпляюще.

Боули промолчал и стал смотреть в окно.

Стоянка была короткой, поезд качнулся, лязгнул железом и тронулся. Кэндзи подбил под головой подушку и листал новый, изданный в этом году справочник по южной ветке от Харбина до Дайрена. В душе он был уверен, что после случившегося англичанин не станет его донимать «пустыми разговорами», как в итоге он перевёл small talk.

В одном англичанин оказался прав – виски подействовало или подействовали, Кэндзи так и не определил, какого рода этот напиток, если его произносить по-русски, – среднего или же это множественное число, однако головная боль ушла.

«Лучше, чем ханжа!»

Он лежал и почти засыпал и тихо радовался, что всё-таки не выболтал англичанину, как вчера всё произошло. В полудрёме или полуяви он вспоминал, как с китаянкой, миниатюрной красавицей, гулял по саду, изъясняясь ей в чувствах по-русски. Она что-то отвечала на бедной смеси русского и японского, а Кэндзи в это время осматривал заднюю и боковые стены забора и обнаружил ещё одну калитку, совсем неприметную, в самом дальнем углу, но так и не понял, как бы мог ею воспользоваться сотрудник советского генконсульства. Потом он вернулся в дом, где его товарищи кто дремал, кто тихо буянил, а девушки их так же тихо успокаивали. Потом он и вправду вышел на улицу подозвать автобус и не заметил, как за ним увязался невмоготу пьяный Ёси-ро. Потом на него непонятно откуда налетели четыре или пять молодых китайцев, они молча встали полукругом и разом ринулись с поднятыми палками, а Ёсиро вытащил из ножен саблю, но это оказалось лишним, потому что Кэндзи несколькими ударами уложил двоих, а остальные разбежались. Ёсиро только успел замахнуться, а Кэндзи перехватил саблю за гарду, но рука соскользнула, и он царапнулся по лезвию, когда Ёсиро покачнулся и стал падать… Потом они вернулись в дом, и девушка, уже другая, взяла бутылку ханжи и стала поливать на царапину, а Кэндзи взял у неё бутылку и здорово отхлебнул прямо из горлышка.

«Гадость», – подумал он и уснул.

Что-то сильно дёрнуло и загремело.

Кэндзи открыл глаза. Поезд стоял. Тёмное купе было залито мертвенным светом от фонаря, сиявшего над платформой очередной станции. Майкл сидел на своем месте с безвольными, висящими вдоль туловища руками и опущенной спящей головой. Брючина высохла, галстук, висевший под подбородком, потерял свою цветную броскость и стал чёрно-серо-белым, с длинным тёмным, растёкшимся сверху вниз от губы влажным пятном.

Кэндзи лениво подумал, что надо бы соседа просто толкнуть в плечо и он сам завалится и будет спать почти по-человечески, но вставать не хотелось, он только повернулся на бок и в последнюю минуту, перед тем как заснуть, подумал о том, что завтра он встанет в абсолютно мятых брюках.

«И хрен с ними!» – стало его последней мыслью по-русски в завершение этого дня накануне приезда в Дайрен.

Глава 6

Поезд уже завершал последние зигзаги между сопками перед тем, как въехать в город.

Одетый и выбритый, Кэндзи сидел и смотрел в окно. Напротив него сидел англичанин. С самого утра он молчал и был совсем не похож на себя вчерашнего. Иногда Кэндзи казалось, что они поменялись местами, – англичанин был хмур, неразговорчив, его лицо имело помятый вид; время от времени он поглядывал на свою лежащую на столике фляжку, но она была пуста.

Кэндзи понимал, что происходит с его соседом, вчера утром он чувствовал себя так же, однако, в отличие от вчера и от англичанина, он не мог ему ничем помочь, потому что не брал с собой спиртного. Кэндзи стало даже немного жаль Майкла, и он решил, что в последующем будет брать с собой что-нибудь, мало ли с кем может приключиться: от похмелья, – это он понял по себе, – никто не застрахован.

Он посмотрел на часы – до прибытия в Дайрен оставалось ещё десять минут.

Майкл тоже посмотрел на часы и вышел в коридор. Он встал возле приоткрытого окна и подставил лицо под струю воздуха. В этот момент мимо окна пролетело плотное облако чёрной паровозной копоти, Майкл схватился за лицо и ввалился в купе; он плюхнулся на сиденье и застонал. Кэндзи подскочил к нему.

– Смочите и дайте мне полотенце, – не своим голосом проскрипел Майкл.

Кэндзи мельком снова глянул на часы, до прибытия оставалось уже чуть меньше пяти минут, но он не мог оставить соседа в таком беспомощном положении, схватил полотенце и побежал к туалету.

Когда он вернулся, Майкл стоял и глядел в окно, он обернулся, и Кэндзи увидел, что его лоб и левый глаз испачканы жирной паровозной гарью. Майкл взял полотенце, вытер лицо, глянул в зеркало, бросил грязное полотенце на полку, буркнул что-то похожее на «спасибо», подхватил свой саквояж и пошёл к выходу.

Кэндзи удивился – ещё вчера его сосед был так расположен к общению. Он сел, потом встал, чтобы идти на выход, но вовремя вспомнил, что не зря приехал в Дайрен, бросил своё полотенце на полку англичанина и стал смотреть в дверной проём.

Поезд остановился.

Кэндзи услышал, как хлопнула дверь соседнего купе, и увидел, что мимо него в сторону выхода прошли Зыков и высокий русский мужчина. Он дождался, когда они должны были сойти на перрон, и посмотрел в окно. На перроне стоял с видом ожидающего человека англичанин. Кэндзи подсел к окну вплотную, увидел, что Зыков и его спутник спустились, к ним подошли один русский и один японец и они поздоровались. Кэндзи удовлетворённо хлопнул в ладоши, его задача была выполнена, и он мог пересаживаться на поезд до Суйфэнхэ. Он потянулся за портфелем, осмотрел купе и без всякой цели случайно снова глянул в окно. С того момента, когда он выглядывал последний раз, на перроне почти ничего не изменилось, мимо его вагона шли пассажиры из других вагонов, нагруженные чемоданами или сопровождаемые носильщиками, на месте стоял только Майкл. Из вчерашнего разговора Кэндзи помнил, что англичанин ехал в Дайрен «сам по себе» и его никто не должен был встречать. Кэндзи стало любопытно, чего англичанин ждёт, и он приник к окну вплотную. Англичанин постоял ещё секунду и влился в общий поток. Кэндзи стало неинтересно, он снова оглядел купе и вдруг увидел на столе забытую англичанином фляжку.

«Коматта-на. Вот растяпа!» – чертыхнулся он, схватил её, подхватил портфель и быстро пошёл к выходу.

Его вагон был прицеплен в середине состава, и по перрону двигалась плотная толпа пассажиров. Кэндзи, ещё до того как соскочить на перрон, задержался на верхней ступеньке лестницы и попытался разглядеть Майкла. Людей было много, их продвижение затруднялось носильщиками, которые несли на себе и везли на тележках высоко навьюченные чемоданы и дорожные сумки. Приехавшие в Дайрен пассажиры шли медленно, Майкл шёл вплотную за спиной Зыкова и высокого русского.

Коити спрыгнул и, держа в одной руке флягу, а в другой портфель, стал протискиваться через толпу. Он волновался, что не успеет догнать англичанина, пока тот не войдёт в здание вокзала, дальше он мог его потерять, потому что дальше на привокзальной площади приехавших быстро расхватывали такси, извозчики и рикши.

Когда он наконец продрался через спины пассажиров и выскочил на площадь, то увидел Майкла. Ещё он увидел тот последний момент, когда Зыков и высокий русский сели в поданную им машину и хлопнули дверцами. В нескольких метрах позади машины стоял англичанин. Кэндзи шагнул к нему, и, когда до англичанина оставалось несколько шагов, он, не поверив своим глазам, увидел, что тот завинтил колпачком авторучку и вместе с блокнотом положил её во внутренний карман пиджака. Англичанин посмотрел кругом, Кэндзи спрятался за чью-то широкую русскую спину, потом англичанин шагнул на то место, где только что стояла машина, в которой уехали Зыков и другой русский, и поднял руку, к нему тут же подбежал рикша, Майкл сел на сиденье и что-то сказал ему, рикша напрягся и втащил коляску в поток.

От всего увиденного Кэндзи несколько минут стоял в остолбенении, он был совершенно уверен в том, что Майкл записал в блокнот номер машины, в которой только что уехали Зыков и его спутник, но он не мог понять, зачем ему это понадобилось.

Вокруг Кэндзи шумела привокзальная площадь; несколько минут назад в город пришёл скорый поезд, на котором он сам приехал, и на площадь вышло несколько сотен пассажиров, и сейчас они рассаживались по таксомоторам и извозчикам. Кэндзи здесь уже было нечего делать, он должен был купить билет в обратную сторону до Суйфэнхэ, переждать несколько часов в каком-нибудь ресторане или буфете и забыть про Дайрен и про то, что он здесь увидел. Однако получилось так, что он увидел больше, чем должен был; он встрепенулся и оглянулся по сторонам – надо было идти за билетом.

Народ на площади быстро рассеивался. Кэндзи вернулся в здание вокзала и подошёл к кассе. Он думал о том, не показалось ли ему, что Майкл Боули записал в свой блокнот номер автомобиля, в котором уехали люди его шефа, полковника Асакусы?

Он шёл к кассам и думал.

Сначала он вспомнил их вчерашнее знакомство в купе. Тогда ему показалось, что он видел этого человека, но, когда Боули завёл разговор, Кэндзи понял, что ошибся, и больше об этом не думал. Сейчас ему вспомнилась картинка сегодняшнего пробуждения. Он проснулся раньше и увидел, что сосед спит в рубашке и брюках, а его помятый пиджак лежит на полке. Кэндзи ещё подумал, что, наверное, Майкл сильно расстроится, обнаружив в таком виде свой элегантный костюм. Однако этого не произошло, англичанин повернулся на бок, открыл глаза и сразу сел. Он ощупал купе слипшимися глазами, пошамкал сухим ртом, схватил фляжку и потряс её и, убедившись в том, что она пуста, скроил мучительную мину. На Кэндзи он не обратил никакого внимания. Кэндзи порывался сказать англичанину «Доброе утро», но так и не дождался реакции на свое присутствие.

Тогда Кэндзи обиделся – англичанин вёл себя так, как будто бы он был в купе один, а потом решил, что «и ладно», в конце концов, они только временные попутчики.

Майкл, убедившись, что фляга пуста, не вставая с места, высунулся из купе и проорал проводнику про стакан чаю с лимоном, потом встал, закрыл дверь и попытался перед зеркалом привести в порядок причёску. Это оказалось непростым делом – набриолиненные с вечера волосы не хотели укладываться и торчали. Кэндзи украдкой поглядывал на напрасные попытки и про себя смеялся. Глядя на растрёпанного Майкла, он вдруг снова подумал, что где-то или когда-то уже видел его, однако эта мысль не имела продолжения, её перебила очередная неудачная попытка Майкла: за ночь узел его необычного чёрно-зелёно-белого галстука затянулся крепко, он, кряхтя, пытался его развязать, но тот не поддавался неуверенным, подрагивавшим пальцам. В конце концов он расстегнул воротник рубашки и этим сделал свой вид независимым. Потом он попытался отгладить стрелки брюк и слюнявил пальцы, потом ударял ладонями по мятым полам пиджака, однако все попытки кончались ничем, потому что было очевидно, что его костюм требовал основательной глажки. Потом он обжёгся очень горячим чаем, а в конце получил заряд паровозной копоти в лицо.

Кэндзи добрался до кассового окошка, просунул деньги, назвал станцию и вспомнил.

Он вспомнил, что растрёпанный англичанин был похож на Сорокина.

Он не видел, как кассирша положила билет, и не слышал, как она звякнула в тарелочку сдачу, и, не помня себя, отошёл от кассы.

Мысль о том, что это мог быть не Майкл Боули и не Михаил Боков, а именно Михаил Капитонович Сорокин, всё расставила на свои места. Если это Сорокин, то становилось понятно, что он действительно мог записать номер машины, в которой уехали люди Асакусы. Кэндзи знал, что Сорокина передали на связь Константину Номуре, и понимал, что это такое. Ещё когда он только-только приехал в Харбин на стажировку, то с удивлением узнал, что в Харбине работает около десяти японских разведок. Кроме его миссии, которая была головным органом, была ещё разведка жандармерии, разведка полиции и ещё были разведки, была даже разведка таможенной службы. И все работали вместе друг с другом и против друг друга. В миссии об этом прямо не говорили, но в разговорах коллег всегда присутствовала осторожность, чтобы о чём-то, что делает миссия, не узнала, например, жандармерия, и при этом Костя Номура упоминался как оборотень, до которого одну информацию надо довести, а другую скрыть. Кэндзи стал прислушиваться к этим разговорам и невольно анализировать; несколько раз случайно, а может быть, и не случайно проговаривался даже Асакуса, который, что для него было странно, даже выражал эмоции, особенно после совещаний с Номурой. Иногда Кэндзи обнаруживал резолюции на документах, из которых следовало, что круг распространения содержавшейся в них информации специфически ограничен…

Кэндзи вспомнил последний разговор с Асакусой о том, что его задание по сопровождению этих двоих русских очень секретное и ему, сидевшему в соседнем купе, даже нельзя было вступать с ними в контакт. А тут – Сорокин.

Кэндзи вспомнил, что на Сорокина, которого он видел на фотографии в личном деле, был похож англичанин сегодняшний, утренний, растрёпанный. Получалось, что в личное дело сфотографировали Сорокина похмельного, что ли?..

Позванный кассиршей, он наклонился, заглянул в окошечко и под недовольный шорох очереди забрал билет и сдачу.

…Но как могло случиться, что Сорокин, если это он, конечно, оказался с ним в одном купе? Это было удивительно.

Кэндзи посмотрел на новый билет, его поезд отходил через три часа, положил его в карман и пошёл на привокзальную площадь. Там он сел в такси и поехал в дайренское отделение миссии.

Дежурный быстро соединил его с Харбином.

– Господин полковник, это говорит лейтенант Коити Кэндзи!

– Что-то случилось, Коити-сан? – спросил удивлённый Асакуса.

– Господин полковник, я могу переговорить с вами из кабинета начальника дайренского отделения?

– Да, поднимайтесь к нему! – ответил Асакуса. – И дайте трубку дежурному.

Через две минуты Кэндзи поздоровался с майором Иноуэ, тот не стал его ни о чём спрашивать, только передал трубку.

– Господин полковник, со мной в купе ехал Сорокин, тот самый, и я видел, как он записывал номер автомобиля, в котором уехали наши… – Кэндзи на секунду замялся, – гости.

– Вы уверены?

– В чём, господин полковник?

– В том, что это был Сорокин, вы, насколько я помню, с ним так и не успели познакомиться!

– Это правда, господин полковник, но я помню его по фотографии в его личном деле, хотя… я узнал его не сразу…

– А он вас?

– Уверен, что нет. Я уверен, что он поверил моей легенде, а кроме того, он успел напиться…

– Тогда все ясно! Во что он одет?

Кэндзи описал внешний вид Сорокина и получил от Асакусы указание забыть обо всем случившемся и следовать дальше к цели своей командировки.

«Какое сегодня интересное воскресенье!» – подумал Коити и услышал предложение майора Иноуэ не торопиться на вокзал и немного задержаться для разговора.

– Сейчас, – сказал майор, – я только закончу разговаривать с полковником!

Глава 7

После доклада Асакусе Коити передал трубку начальнику дайренского отделения и подошёл к окну.

Прохлада с моря уже уступала место дневной жаре, утренняя суета центра приморского торгового и курортного города успокаивалась, пешеходы жались под ограды, стены домов и акации, где ещё можно было проскочить в тени; становилось меньше машин, бодрые рикши с бега перешли на шаг.

После неожиданных волнений и суеты сегодняшнего утра Коити почувствовал слабость во всём теле и желание сесть в глубокое, осанистое европейское кресло, которое единственное стояло в кабинете, но это было кресло начальника дайренского отделения майора Иноуэ.

– Господин лейтенант! – услышал он и обернулся. – Вы имеете предписание прибыть в расположение штаба 19-й дивизии армии Кореи генерал-лейтенанта Суэтаки Камэдзо? Подойдите, пожалуйста, сюда! – Майор подозвал его к планшету, закрытому шторкой, и отдернул её: – У вас не так много времени, вот посмотрите!

Коити посмотрел на карту.

– Дайрен! – Начальник отделения показал незаточенным концом карандаша. – Сегодня воскресенье… Вы можете поездом добраться до Саньсина, потом до Гирина, – он водил карандашом по карте, – потом до станции Суйфэнхэ… Вы уже купили билет?

Коити кивнул.

– А дальше на машинах. Но как там с транспортом и какие дороги, я не знаю. К тому же, насколько мне известно, два последних дня там были дожди, поэтому предлагаю вам другой путь! Как вы переносите морские путешествия?

При этих словах Кэндзи вспомнил, как его укачало, когда он плыл в Маньчжурию из Японии, и хотел поморщиться.

– Вижу, не очень! – Майор снисходительно улыбнулся. – Но прогноз сейчас хороший, море почти штилевое, через полчаса – машину до порта я вам дам – уходит наш катер вот сюда. – Он показал карандашом на корейский порт Цинампо, который находился на противоположном берегу залива, напротив Дайрена. – До него по воде около ста шестидесяти миль, там сядете на железную дорогу и с пересадкой, в Гэнзане, вот здесь, доберетесь до расположения штаба 75-го пехотного полка. Всё главное сейчас происходит там, и в штаб дивизии вам уже не надо. В Хойрене – перевалка на автомобильный транспорт, и ещё несколько десятков километров до расположения. – Майор снова показал карандашом. – За сутки доберетесь! Вас это устроит?

Коити, когда услышал про «всё главное», встрепенулся, потом подумал, что, скорее всего, речь идёт о каких-нибудь больших учениях, успокоился и посмотрел на карту и на часы – было почти одиннадцать, то есть к середине завтрашнего дня можно было рассчитывать прибыть на место.

– Могу дать совет, господин лейтенант!

– Буду благодарен, господин майор!

– Любую качку вы лучше перенесёте, если не будете спускаться в трюм.

* * *

Морское путешествие заняло времени больше, чем предполагалось, и в порт Цинампо катер прибыл только к трём часам ночи. Поезд из Цинампо до Гэнзана – станции пересадки – отходил в восемь утра, и до самого отхода Кэндзи безуспешно пытался выспаться в кабинете коменданта вокзала.

На железнодорожном вокзале, ещё ощущая под ногами зыбь взволновавшегося к концу путешествия моря, он даже не обратил внимания, что ему продали билет не в спальный вагон, а в обычное купе, но, когда зашел, обрадовался, потому что в купе были три маленькие девочки и их средних лет мама. Это было лучше, чем оказаться нос к носу с каким-нибудь разговорчивым или, разразите их духи, выпивающим попутчиком.

Соседки по купе, девочки, старшей из них на вид было лет около десяти, увидев его, стали жаться в угол к маме, она обняла их белыми полными руками и вопросительно посмотрела на гостя. Кэндзи удивился, но сделал вид, что не заметил этого, улыбнулся, поздоровался, сначала с мамой, потом с каждой девочкой отдельно, говорил по-русски, даже рассказал детский стишок и заказал для всех чай и печенье. После этого Кэндзи представился, сказал, что он преподаватель «харбинского университета» и в Дайрен ездил на встречу со своим русским учителем, а сейчас хочет отдохнуть в корейских горах. Дама назвалась Ксенией Семёновной Топляковой и рассказала, что она с детьми была в Цинампо у сестры.

Судя по одежде, она была дама не из богатых, девочки были тоже одеты просто: в холщовые, сшитые мамой, а может быть, бабушкой, светленькие свободные платьица в белых кружевных чехлах с большими накладными карманами – и обуты в матерчатые летние сандалии.

Когда поезд тронулся, они осмелели и стали шалить, из карманов у них сыпались их детские «драгоценности»: фантики, бусинки, ленточки, что-то ещё; они всё время что-то теряли, искали, когда находили, поднимали и вытирали пальчики об платья, обменивались друг с другом; старшая сестра ими командовала и смотрела, чтобы что-то не закатилось под полки, а средняя не обижала младшую. Сначала мама поглядывала на Кэндзи и строжила девочек, но потом перестала обращать на них внимание.

После чая младшая девочка, лет пяти, прижала губы к маминому уху и, скосив на Кэндзи глаза, стала ей что-то шептать.

Кэндзи сделал вид, что он этого не видит, мама тоже, поглядывая на него, что-то пошептала дочке, потом они переглянулись, улыбнулись друг дружке, мама ласково погладила её по спине, и девочка забыла, что в их купе находится кто-то чужой.

До первой станции соседка успела рассказать, что родом она уссурийская казачка, что её муж работает охранником в лесной концессии на самой границе Кореи и Китая, а раньше они жили в Маньчжурии и он работал тоже охранником на мулиньских угольных копях; что два её брата живут на «том берегу Уссури», потому что не успели убежать от большевиков, и что связи у неё с ними нет. Ещё она рассказала, что оба брата «пашут землю и охотятся в тайге, а иногда помогают китайским торговцам». Кэндзи понял, что они контрабандисты, и не поверил соседке, что у неё нет с ними связи.

Девочки шалили, потом стали уставать, младшая подсела к маме и уснула, устроившись головой на её полном белом локте. Старшая некоторое время следила за средней, свесившись с верхней полки, и слушала, о чём говорит её мама с «дяденькой». Средняя попросила книжку, мама дала ей, девочка начала листать и так и уснула. Кэндзи старался говорить тише, но Ксения Семёновна, оглядев девочек, только махнула рукой:

– Пусть их! Когда в поезде, они любят поспать, а ещё наигралися, намаялися! Теперь и так не разбудишь! А чё им? Малые ищё!

Они разговаривали, Кэндзи спрашивал её о прежнем житье, и она рассказывала.

– Гражданскую? Помню!.. Скока мне было… четырнадцать!

«Значит, сейчас – тридцать! – глядя на неё, невольно подумал Кэндзи. – А выглядит на все сорок!»

– Помню: свист, гик, – то ваши, то наши, то партизаны; то с одной стороны село горит, то с другой… – Она махнула рукой. – Опамятовалися уже, када тятя с мамашей обосновалися там, – и она махнула рукой на север, – под этим самым – Му-дань… тьфу, русскому человеку и произнесть-то стыдно!

«Муданьцзяном!» – мысленно договорил за неё Кэндзи.

Он с любопытством глядел на соседку. Она производила немного странное впечатление. У неё был гладкий зачёс светло-русых волос и закрученные на затылке косы, открытое лицо с веснушками на щеках и вокруг носа, большая белая грудь, белые полные руки, которыми она, как крыльями, обхватила своих девочек, когда Кэндзи вошёл в купе. Она была одета по-городскому – в городскую блузку, застёгнутую до второй верхней пуговицы, до которой она всё время дотрагивалась, будто проверяла; в юбку, только-только прикрывавшую колени, и фильдеперсовые чулки. На её безымянных пальцах было надето по золотому перстеньку: один с красным камнем, другой – с синим, и толстое обручальное кольцо, а в ушах висели массивные золотые серёжки с крупными красными камнями. Если бы не просторечные слова и выражения, как, например: «Када казак бранится – баба тольки прихорашивается!», её вполне можно было бы принять за горожанку из харбинского пригорода Мацзягоу или Чинхэ. В одежде детей тоже не было ничего деревенского – ни длинных пёстрых сатиновых юбок, ни рюшей на плечах и рукавах; и говорили девочки совсем по-городскому; у каждой в ушках были золотые сережки в виде колечек и на пальчиках тоже по колечку. Потом выяснилось, что её муж «совсем городской», поручик ещё с Гражданской войны, намного её старше, и «взял её девчонкой», а любит – «аж сказать совестно».

Ещё Кэндзи показалось необычным, что она совсем нестрого относилась к шалостям своих девочек, казалось, что она вовсе не обращает на них внимания: они могли лазить по полкам, переползать через её колени, она только подсаживала то одну, то другую. Для русских это было непривычно, обычно русские мамы, а тем более папы постоянно одёргивали своих расшалившихся детей, и те всё время чувствовали себя виноватыми, однако, как все дети, продолжали шалить. Ксения Семёновна вела себя совсем как японские мамаши – те до шести – восьми лет не трогают своих малышей и прощают им все шалости.

Через несколько часов разговора, когда девочки уснули и сама Ксения Семёновна стала прикрывать ладошкой рот, Кэндзи счёл за лучшее оставить купе и вышел в коридор.

В самом конце разговора соседка случайно обмолвилась, что японские войска, как рассказал ей муж, где-то в Маньчжурии не так давно и недалеко от мулиньских копей «страшно разделалися с китайцами и многих заживо пожгли», сказав это, она перекрестилась и с испугом посмотрела на Кэндзи, тот промолчал и понимающе кивнул.

Когда он встал у окна, поезд стало раскачивать на поворотах извилистой, проложенной между сопками дороги, он даже почувствовал лёгкое головокружение, и это напомнило ему о вчерашнем морском путешествии, от которого он не получил никакого удовольствия.

Внутренним слухом он снова услышал только что сказанное соседкой, и это его вдруг неприятно кольнуло. Однако в её cловах и эмоциях была правда. Дело в том, что китайские крестьяне не хотели уходить с плодородной, ухоженной ими земли; новые японские власти сначала уговаривали-уговаривали, потом подняли налоги, а потом окружили войсками и всех сожгли огнемётами. Конечно, это было жестоко, но, с другой стороны, зачем же тогда было завоёвывать Маньчжурию и привозить в неё столько японских колонистов-переселенцев. Это и была логика войны. Однако он не мог забыть, как в Куанчэнцзы, на большой узловой станции, сидя в коляске рикши, видел, как японский полицейский сначала разбивал палкой глиняные сосуды с молоком, которое китайцы тайно продавали русским, а потом поставил самого китайца на колени и бил его той же палкой по голове, пока тот не свалился, скорее всего мёртвый. Для русских было введено ограничение на содержание молочной скотины, а китайцам запрещено вовсе, потому что так было выгодно японским торговцам. Это и была политика «Великой Азии». Проходившие мимо убитого китайца русские, а для них китайцы и таскали молоко и даже научились взбивать сливки и делать сметану, отворачивались и, судя по их лицам, чувствовали себя виноватыми.

Однако неприятное ощущение от сказанного Ксенией Семёновной прошло, в приоткрытое окно поддувал приятный прохладный ветерок. Кэндзи вспомнил такую же ситуацию позавчера, когда он также стоял у окна и не собирался вести дорожный small talk.

Он вспомнил об этом, вздрогнул и посмотрел на часы. Да, это было всего-то двое суток назад: с больной похмельной головой он сел в поезд и не думал ни с кем знакомиться, а там был этот Сорокин. Теперь Кэндзи точно знал, что тот, кто представился ему англичанином Майклом Боули, был не кто иной, как русский полицейский и агент японской жандармерии Михаил Капитонович Сорокин.

Кэндзи оглянулся – в коридоре он был один, и в его голове снова выскочил тот же вопрос: «Зачем?»

Он хотел обо всём об этом подумать ещё вчера, но в капитанской рубке ему вдруг стало интересно, как это экипаж управляет таким тяжёлым, неповоротливым, как ему показалось, катером, и он отвлёкся, а сейчас вспомнил.

– Зачем он представился мне иностранцем? – прошептал он. – Кому он служит?

В том, что Сорокин выполнял чьё-то задание, Кэндзи уже не сомневался. Если японцам, любой из разведок, – это ещё ладно, большие руководители между собою разберутся, а если…

Где-то начиная с конца февраля или начала марта в городе прокатилась волна тихих арестов. Асакуса стал намного чаще встречаться с Номурой, почти каждый день машины жандармерии подъезжали то к одному, то к другому дому, и русские исчезали. В середине марта Асакуса собрал в миссии совещание, на котором присутствовали только японские офицеры, и объявил, что Харбин и вся Маньчжурия «набиты доверху» агентами НКВД. В конце апреля Асакуса провёл ещё одно совещание, на нём снова присутствовали только японские офицеры, и перед ними опять выступил Номура. Он доложил, что благодаря работе его ведомства было арестовано больше сотни советских агентов, причём, и он сделал на этом акцент, почти все они были белоэмигрантами, то есть людьми, которые пострадали от большевиков и должны были ненавидеть Советский Союз. Кэндзи больше всего поразила тонкая улыбка на лице полковника Асакусы, когда Номура, волнуясь и сильно картавя, переходя иногда на русский язык, рассказывал собравшимся о «героической борьбе с советскими шпионами», которую вели его коллеги из жандармерии.

Эту улыбку Кэндзи хорошо запомнил.

Тогда он сам стал анализировать сведения, которые доходили до него из разных источников, в первую очередь от коллег, и понял, что ничего такого, из ряда вон выходящего, не произошло: он ничего не прочитал особенного в ориентировках Разведывательного управления штаба Квантунской армии, ничего примечательного не поступало и из Токио.

Во всём этом была тайна, несомненно! И она так и не раскрылась.

Кроме того, – Кэндзи и на это обратил внимание, – Асакуса почти перестал интересоваться его работой по Большому корреспонденту и разработкой Адельберга-младшего. Это случилось – Кэндзи это помнил точно – через несколько недель после его поездки с Сашиком в лагерь Асано. Он ожидал, что по результатам доклада ему что-то поручат, будет какой-то новый поворот в разработке Адельберга, но Асакуса только читал справки о поведении «объекта» и не торопил с вербовкой. Соня Ларсен с её хабаровской тёткой была забыта совсем, и он о ней и вовсе больше не вспоминал. И про Сорокина не вспоминал.

Короче говоря, с середины апреля его работа вошла в обычное русло, однако он долго помнил то захватывающее ощущение, которое возникло у него, когда он выполнял поручение полковника Асакусы. Это было ужасно интересно!

Кэндзи переменил затёкшую от не очень удобного стояния у окна ногу, посторонился, давая пройти проводнику, взял у него с подноса стакан с чаем и стал размешивать сахар. Долька лимона плавала на поверхности, он прижал её ложечкой к стенке и выдавил, и долька утонула.

А что же всё-таки Сорокин?

Из разговоров с более опытными коллегами он уже знал, что, когда разведка одной страны начинает терпеть урон от работы контрразведки противника, далеко не вся агентура консервируется и ложится на дно, а, наоборот, те, кто не вызывают подозрений, активизируют свою работу, чтобы как можно скорее восполнить понесённые потери. Сорокин не вызывал подозрений, ведь он был агентом жандармерии.

Так неужели же он работает на Советы?

Но об этом Кэндзи мог узнать, только вернувшись в Харбин.

Он сморгнул эту мысль, вгляделся в мелькавшие за окном поросшие лесом бесконечные корейские сопки и почувствовал, что поезд уже начал сбрасывать скорость. Стали чаще появляться жилые и фабричные постройки; он глянул на часы: до прибытия на станцию Гэнзан, где он должен был сойти и сделать пересадку, оставалось не больше двадцати минут.

Половина дня после разговора с соседкой по купе пролетела незаметно, это было то, о чём он мечтал позавчера, когда садился в поезд Харбин – Дайрен. Он улыбнулся и по-русски «помянул» Сорокина.

Когда он заглянул в купе, чтобы забрать свой портфель, мама и её дети уже проснулись, им тоже надо было собираться на пересадку, и он тихо простился с Ксенией Семёновной.

Глава 8

«Чего я здесь торчу? Сегодня не её смена, сегодня воскресенье, она работала позавчера, в пятницу, и следующая её смена – только послезавтра!»

Сашик стоял на широком тротуаре перед городской телефонной станцией, опершись плечом на афишную тумбу, как тогда, когда поджидал её в первый раз.

«Мурочка! Какое дурацкое имя – Мурочка, Мура… Она такая же Мура, как я Сашик. – Он ухмыльнулся. – Извини, мама!.. Она – Мария! Мария, просто – Маша…»

Мысли в голове разбегались, как ключи в кармане брюк, собранные на цепочку, которые он машинально перебирал пальцами и не замечал этого.

«…И время не то! Она заканчивает смену в восемь вечера, а сейчас только семь».

Тротуар между подъездом и афишной тумбой был почти пуст, люди в конце жаркого воскресного дня лениво, поодиночке, как будто бы без дела двигались слева направо и справа налево.

Он посмотрел на часы.

В какой-то момент дверь парадного подъезда телефонной станции колыхнулась, она была с тамбуром, когда открывали внутреннюю дверь, внешняя вздрагивала, и вздрагивало отражение в её стеклах, – это означало, что через секунду она откроется и кто-то выйдет. Трое прохожих – двое навстречу одному – шли мимо, они сошлись и перекрыли собою дверь. Сашик не обратил на это внимания, он уже никого не ждал, но прохожие разминулись, и Сашик увидел, что на крыльце перед дверью стоит Мура. Он увидел её на долю секунды, и ему показалось, что она стоит, но она уже шла прямо к нему.

«Померещилось!» – подумал он и тряхнул головой, но ему не померещилось, Мура помахала ему рукой и подошла.

– Я вас вижу в окно уже сорок минут, но не могла выйти, потому что начались завтрашние звонки.

Сашик продолжал стоять, ещё не смея пошевелиться, Мура широко улыбнулась, она была в лёгком, скромного серого цвета платье с тёмно-красным тонким лакированным пояском и, в тон пояску, тёмно-красных ажурных перчатках. Она держала в руках такую же лакированную красную сумочку и была не в чулках, как почему-то отметил про себя Сашик. Её тёмно-красные лакированные туфли на устойчивом невысоком каблуке гармонировали с красным, тонкой шерсти беретом на самом затылке и выбивавшимися на лоб крупными каштановыми локонами.

– Очнитесь, Александр! – Мура будто бы даже топнула каблучком. – У меня в сумочке купальный костюм, а вы наверняка без. Я сейчас зайду к «Чурину», а вы можете сбегать домой и взять купальные трусы.

Сашик продолжал перебирать ключи в кармане.

– Вам же недалеко сбегать? Ведь вы меня приглашали на… ну, там, где прохладно? Ну же?

Сашик не помнил, сказал он «Щас!» или только подумал.

Он всё сделал так быстро, как снаряд, который пролетел дом насквозь, мама вслед ему только успела крикнуть «Когда будешь?», но дверь уже захлопнулась, и ей показалось, что и дверь, и расположенная в четырёх шагах от неё калитка захлопнулись одновременно.

«Сумасшедший возраст – сумасшедшие скорости!» – подумала она.

Сашик прибежал к тумбе с газетным свёртком в руках минут через семь или восемь, Муры ещё не было, и на тротуаре тоже никого не было.

«Что за город! Семь вечера, и уже никого!»

Мура шла, он увидел её издалека. Она слегка помахивала сумочкой, широкие складки платья обвивали её ноги, она приближалась, и сейчас он её разглядел. Два дня тому назад он видел её чуть сзади и сбоку, а сейчас она шла прямо к нему. Сумочка качалась на её локте в такт походке, колыханию платья и крупных локонов – замедленно, точно так, как он запомнил во время их первой встречи. И в такт её каблукам по асфальту в голове снова зазвучало: «Я сразу смазал карту буден… Нет, нет! Не то! – И тут же зазвучало другое: – Вам не нужны цветочки, вы хороши и так! У вас царицы очи и королевы шаг! – подумал он и глупо улыбнулся. – Сашик! – ты конь гениальный!»

Мура приближалась, и в голову пришло другое, оно перебило всё прежнее:

Сегодня шла ты одиноко,
Я не видал таких чудес.
Там, за горой такой высокой,
Зубчатый простирался лес.
И этот лес, сомкнутый тесно,
И эти горные пути
Хотели слиться с неизвестным,
Твоей лазурью процвести.

«Ну, тёзка, – успел он подумать про автора этих строк Александра Блока, – спасибо тебе!»

Мура подошла и сказала:

– Александр, у вас сейчас вид Александра Блока, хотя вы больше похожи на Кларка Гейбла, только без усиков.

Он стоял и всё ещё не шевелился; Мура медленно справа налево, а потом слева направо провела перед его глазами открытой ладонью в красной ажурной перчатке:

– Вы проснулись?

– Да, да! Конечно! – Сашик встрепенулся и поспешно обернулся к проезжей части, и тут же перед ним остановился, шлёпая ногами, как сом по песку, молодой глянцевитый китаец-рикша.

– Нет! Нет! Я на живых людях не езжу, давайте на трамвае! – услышал он из-за спины.

«Тельновщина какая-то!»

И сразу на том месте, где только что стоял рикша, резко затормозил вишнёвый лакированный фордик.

«Вот это подойдёт!»

Из Нового города они быстро проскочили через виадук. Мура открыла окно, плотные волны горячего воздуха распушили ей волосы. Ещё садясь в машину, она со своего заднего сиденья неожиданно перекинула Сашику беретку, от неё пахло духами, запаха которых Сашик никогда раньше не слышал.

На Диагональной, которая вела к Яхт-клубу, машин ещё было много, и их фордик замедлил ход, Сашик тоже открыл окно. Он вертел в руках берет и думал, что надо о чём-то говорить, но в голову ничего не шло, и он из-за этого смущался и вдруг спросил:

– А что такое «завтрашние звонки»?

Мура сидела, откинувшись на спинку сиденья, и, видимо, не собиралась отвечать, она подставила лицо с прикрытыми глазами под врывающийся в салон ветер из окна и ловила прохладу.

Не получив ответа, Сашик так и остался сидеть, теребя в руках её берет.

На площадке Яхт-клуба машина резко развернулась влево, накренилась вправо и остановилась. Сашик открыл свою дверь, выскочил, открыл дверь Муре и подал ей руку. Мура поставила каблучок на порожек «форда» и пододвинулась к двери, потом подала Сашику руку, край её платья немного сполз и открыл колено.

«Не отниму руки. Пусть сползает дальше!» – подумал он про край платья и тут же увидел её внимательно смотрящие на него глаза. Сашик подал ей другую руку и стал смотреть в сторону.

Около Яхт-клуба, хлюпая кормами по воде, теснились лодки. Он выбрал молодого русского парня, лодка которого была узкая, длинная и хищная, кивнул ему, тот перепрыгнул на соседнюю лодку к китайцу и хлопнул его по плечу.

– Моя ему не нада! – сказал он, и оба расхохотались.

«Ну я ему покажу! – подумал Сашик про молодого знакомого лодочника. – Когда вернусь!»

Лодочники мощно вытолкнули лодку из тесного ряда, она взбурлила тупой кормой мутную сунгарийскую воду, и Сашик взялся за вёсла.

На реке было уже пусто, две или три лодки, чтобы точно причалить к набережной Яхт-клуба, гребли против течения вдоль противоположного берега, до них было далеко. Сашик стал сильно выгребать, на Муру он почти не смотрел, но чувствовал, что она внимательно смотрит на него. Минут десять он грёб против течения и, когда из-за левого плеча увидел западную оконечность Солнечного острова, резко повернул нос лодки, за несколько минут преодолел стремнину и поплыл по течению.

Вдоль острова он грёб, уже не напрягаясь, течение несло их само.

Мура, плотно сжав колени и держась обеими руками за борта лодки, сидела на низко сидящей в воде корме; когда стремнина и ветер середины реки стихли, она сказала:

– Вы спросили, что такое «завтрашние звонки»? Это когда люди в конце выходного дня договариваются на завтра. Звонков бывает так много, что иногда нас вызывают, чтобы помочь смене, потому что девушки не справляются.

Она огляделась и увидела, что Сашик выгребает к острову. Сашик действительно выгребал к низкому, пологому берегу Солнечного острова, на котором было несколько маленьких ресторанчиков, кабинки для переодевания, песчаный пляж, он всегда отдыхал здесь со своей компанией.

– Нам туда, – сказала Мура и махнула рукой ниже по течению в сторону Зотовской протоки между Солнечным островом и пустынным левым берегом, на котором далеко от реки располагалось лишь несколько дач.

Ближе к берегу течения почти не было, на песчаных отмелях волны превращались в мелкую вельветовую рябь, и в прозрачной воде, прорезая брюшками донный песок, резвились мальки.

«Почему туда? Там даже переодеться негде!»

Сашик ещё раз махнул вёслами, нос лодки мягко въехал в песок, до берега оставалось ещё несколько метров. Он бросил вёсла и стал снимать туфли. Мура раньше его скинула свои и перескочила через борт.

– Сидите! Я вас вытащу!

Она снова бросила берет и сумочку ему в руки, туфли – на дно лодки, подобрала край платья и, брызгая босыми ногами по воде, побежала к носу, где был привязан причальный канат.

Сашик положил берет на колени и ещё возился со шнурками, он привстал с сиденья и сразу потерял равновесие, потому что Мура упёрлась пятками в песок и сильно потянула лодку на себя.

– Ай! Что вы делаете? – закричал Сашик, упершись руками в низкие борта лодки, только в этом, полусогнутом неловком положении он смог удержаться. Берет упал с его колен на дощатое дно.

– А чтобы вы особенно не задавались, что так хорошо гребли.

Она смеялась и продолжала вытаскивать лодку по всё более мелкому дну; лодку дёргало, Сашик стоял в прежней неловкой позе, схватившись руками за борта и пытаясь удержаться, но не удержался, потому что Мура как резко взялась вытаскивать её на берег, так же резко и бросила. Лодка встала намертво, въевшись носом в песок под тонким слоем воды, и Сашик плюхнулся на сиденье. Она бросила канат прямо в воду, чего не любили все лодочники, подошла к Сашику, молча подняла с дощатого дна берет, сумку и туфли и пошла к берегу, выплёскивая босыми ногами мелкую тёплую воду.

Сашик догнал её, когда она уже прошла полосу прибрежного песка и поднималась на невысокий берег, где на самом краю росли кусты. Она обернулась и сказала:

– А вам дальше нельзя. И не подглядывайте.

Он вернулся к лодке, сел на влажный песок и даже не заметил, что под ним нет подстилки, а он одет в светлые бежевые брюки.

Всё, что произошло за прошедшие полтора часа, было похоже на падение картины со стены, которая висела-висела и вдруг упала. С самой пятницы он ходил в каких-то смутных ощущениях и совершенно не думал, что пойдёт к телефонной станции, и это будет именно сегодня, в воскресенье, и что будет ждать без всякой надежды, а Мура окажется на работе и увидит его в окно и выйдет. В голове смешались её слова и цвета её одежды: голубой с цветочками, и белые кружева, и серый с тёмно-красным, и этот берет. Он видел её, как в переливающемся воздухе, а сейчас она и вовсе исчезла, хотя была совсем рядом.

За всем этим он совершенно забыл о том, что его волновало ещё позавчера: метка и Кэндзи с Сониной сестрой на набережной, ситуация с мартыновской брошюрой и неожиданной её находкой Тельновым и Лапищев, который от него чего-то ждёт.

Мура появилась из-за спины, бросила на песок скомканную подстилку и сказала:

– А вы и правда не подсматривали!

Сашик поднял на неё глаза.

– Возьмите подстилку, развесьте её, как я, на кустах и переоденьтесь. Я тоже подсматривать не буду.

Он поднялся, и Мура тут же хрюкнула в кулачок, глядя на него сзади. Сашик оглянулся на неё, потом на себя и увидел, что его светлые брюки промокли на песке, и, наверное, сейчас он выглядит как какой-нибудь павиан на негативной карточке, весь светлый, а зад тёмный; он взял подстилку и поплёлся наверх, к кустам.

Кусты заканчивались на уровне его груди, он развесил на них подстилку и сразу пожалел о том, что хотя бы один раз не оглянулся, когда она переодевалась, а вместо этого сидел на мокром песке и о чём-то думал, непонятно о чём.

Сейчас Мура была перед ним всего лишь в нескольких шагах, она сидела по-детски на корточках и веткой чертила что-то на песке. На ней был антрацитово-чёрный купальный костюм с белым пояском и открытой спиной, солнце уже заходило, и спина казалась золотистой.

– А вы купайтесь, я сейчас приду, – крикнул из-за кустов Сашик.

Мура встала и забросила ветку в воду.

– А вы переодевайтесь, я никуда не тороплюсь!

Подстилка была тонкой, и Мура сложила её вчетверо. Свободного места на ней оказалось мало, и они сидели очень близко, почти вплотную, иногда касаясь друг друга то локтем, то плечом.

На левом берегу жара уже сошла, стало прохладно, а когда пролетал ветерок, даже зябко, тогда Мура дотрагивалась до Сашиного плеча, и им обоим становилось тепло. Он попытался накинуть на неё свою рубашку, но она отказалась.

Они молчали и глядели на воду в мягком свете заходящего справа над городом солнца; из-за деревьев и разной высоты домов город представлялся как неровный забор; он был притихшим и придавленным дневной жарой, а река отражала его в тихой, будто остановившейся глянцевой воде.

– Я пойду искупаюсь…

«Уже прохладно!» – мелькнуло в голове у Сашика.

– …а вы стерегите лодку и вещи. Вы же знаете, кругом хунхузы! – Она обернулась и помахала ему рукой.

Мура медленно шла по мелководью, иногда она наклонялась, зачерпывала воду рукой и плескала её на плечи, один раз обеими руками плеснула на грудь. Солнце собиралось заходить, и её фигура становилась контрастной на фоне светлой воды; когда вода достигла бедер, она присела, потом обернулась и крикнула:

– Как парное молоко! – и поплыла, над водой виднелись только её плечи и роскошная причёска.

Сашик сидел, и ему казалось, что он мог так сидеть вечно. Мура отплыла уже далеко, но течение между берегом и отмелями было совсем слабое, и её не относило.

Вдруг Сашик услышал сзади лёгкое шуршание, он хотел оглянуться, но не успел, потому что чья-то ладонь из-за спины плотно зажала ему рот, на него навалились, захватили руки и ноги и поволокли наверх, к кустам. Он попытался брыкнуться, но другая рука тоже из-за спины перехватила его локтем через горло, и стало нечем дышать.

От кустов, где он только что переодевался, его пронесли бегом метров пятнадцать и плюхнули на колючую траву, и он оказался перед сидевшим на корточках китайцем, который в знак молчания прижимал палец к губам.

– А то твой девушка… – Он провёл ребром ладони себе по горлу. – Твоя кто еси? Фамилия говори, – тихо сказал китаец непонятного возраста, одетый в светлый полосатый костюм и стильную бабочку. Под стильной соломенной шляпой Сашик разглядел идеальную набриолиненную прическу с косым пробором. Остальные стояли у Сашика за спиной, и он их не видел.

– Фамилия говори! – с нажимом, но так же тихо промолвил китаец.

– Адельберг!

– Адельберга?

Сашик кивнул.

– Твоя папа Александра Петровэйци Адельберга?

– Да! А…

– Твоя не спрасывай! Моя говори! Твоя хоросо, – я знай твоя папа! Хоросы целовек. Я твоя бери не буду и выкупа бери не буду! Папа сказы, сто моя Антошка! Он помни!

Китаец, назвавшийся Антошкой, вынул из внутреннего кармана пиджака небольшую записную книжку, вырвал из неё листок, достал вечное перо и написал прямо на коленях несколько слов.

– Твоя не цитай! Правда обессяй! Твоя папе передавай и забывай всё! И не посматривай! – И он снова провёл рукой себе по горлу, потом что-то цыкнул тем, кто был у Сашика за спиной, те его снова быстро скрутили, как несколько минут назад, за секунду протащили обратно через кусты, аккуратно посадили на подстилку, и Сашик только услышал их удаляющееся шуршание по песку.

Он снова сидел на подстилке, всё произошло так стремительно, как будто и не происходило вовсе, он сидел с ясной головой и только посматривал туда, где была Мура. Она ещё плыла от берега, потом повернулась, высоко помахала ему рукой и поплыла обратно.

Он продолжал сидеть в той же позе, на той же подстилке, чуть-чуть саднило передавленное горло, и в руке ощущалась бумажка, врученная ему таким неожиданным способом. В том, это был китаец, Сашик не сомневался, потому что китайцев, говоривших по-русски, ни с кем перепутать было нельзя. Он их слышал всю свою жизнь: так в Харбине и по всей КВЖД говорили рикши, разносчики и торговцы, так говорил бой Ли в его доме и повар Чжао. Так же, «твоя-моя», говорил и этот, который так странно назвался Антошкой.

Надо было спрятать бумажку, Сашику очень хотелось её раскрыть и посмотреть, но он подумал, что вдруг китайцы за ним ещё наблюдают. Он глянул на воду, Мура уже выходила; она только что говорила что-то про хунхузов, и они тут же появились и исчезли.

Она бежала по песку, после тёплой воды ей стало зябко, она села рядом с Сашиком, обхватила колени руками и сказала сквозь зубы, не разжимая холодных губ:

– Теперь ваша рубашка пригодилась бы как раз.

Сашик схватил рубашку и накрыл ей спину.

Они сидели молча. Через секунду Мура начала мелко выстукивать зубками, но через минуту уже согрелась.

Для Сашика эта минута оказалась очень кстати. Рассказать о том, что только что произошло, не было никакой возможности, без того, чтобы не прослыть сумасшедшим; он попался, как простак, и не надо было грести на этот берег.

Сашик запрятал мысли про Антошку и папу поглубже, тем более что записка странного китайца в полосатом костюме и бабочке в ближайшее время должна будет сама по себе что-то прояснить. Но это потом.

– А почему мы поплыли сюда? – спросил он.

– Не люблю, когда много народу и, чтобы переодеться, надо стоять в очереди и заходить в общую раздевалку. И вообще, люблю быть одна.

Солнце подплывало к горизонту, небо синело, а город на другом берегу светлел, и река текла светлая и стеклянная.

– Вы меня проводите?

– Конечно!

Обсохнув, Мура столкнула Сашика с подстилки, сбросила на песок его промокшую рубашку, крикнула «Не подсматривайте!», и не успел он её как-то предостеречь, как она убежала наверх, за кусты.

Через несколько минут она спустилась, одетая, только босая, выжала купальник и бросила его на корму.

– Высохнуть не успеет, но хоть немножко. Вы только не очень торопитесь, вам же завтра не к восьми?

Сашик запрыгал на одной ноге, не успев продеть другую в брючину.

– Не удивляйтесь, я же работаю на телефонной станции.

«А Лапищев не дурак!» – подумал Сашик.

Она снова сидела на корме, склонив колени немного набок, и держала пальцы обеих рук в воде, и от них лучами расходились волны, как от плавников маленьких рыбок.

Сашик грёб молча, он уже понял, что сейчас от него ничего не требуется, ни стихов, ни умных речей. Наверное, Муре хотелось, чтобы рядом с нею просто кто-то был.

– А всё-таки, Сашик, могу я вам задать вопрос?

Он кивнул.

– Откуда вы про меня узнали?

Отвечать надо было быстро и не задумываясь. Сашику это было бы легко, если рассказать правду, хотя и не всю. Зимой, когда Лапищев поставил ему задачу познакомиться с Мурой, он дал ему вырезку из газеты «Заря», из новогоднего номера. Там была короткая заметка про девушек-телефонисток с городской станции. Они в ней были очень ласково описаны, и последней упоминалась Мура, про которую было сказано, что «в последнее время она ходит грустная». Сашик сохранил эту вырезку, а потом в газетных залежах Кузьмы Ильича нашёл нужный номер и сейчас рассказал Муре только об этом.

– И вы полгода ходили меня поджидать?

Это был трудный вопрос, надо было сказать что-то интригующее, но ничего в голову не приходило, не объяснять же, что полгода под дверями станции он её не поджидал, «потому что был занят». Надо было что-нибудь соврать, но он не успел.

– Всё понятно, вы были заняты работой, а все полгода до позавчера на дворе стояли трескучие морозы, а у вас нету зимнего пальто.

Мура сделала вид, что капризничает, и даже отвернулась, потом брызнула на него водой и засмеялась. Сашик чувствовал себя странно, всё время, пока они общались, он хотел что-то сказать или рассказать, чем-то поделиться, но она всегда его опережала, вот и сейчас:

– А знаете, почему я тогда была грустная? – спросила Мура и тут же стрельнула глазами: – А у вас есть девушка?

Она с ним играла, как с котёнком, а не наоборот, и в этом было что-то притягательное. Сашик не успел ничего ответить, но в голове снова возник Лапищев с его «свободен в личном плане».

– Всё понятно, вы сейчас скажете, что у вас нет девушки!

Весло в его правой руке неловко скользнуло по воде, и брызги плеснулись Муре на платье. Она стряхнула с подола свернувшиеся на материи шарики и серьёзно посмотрела на Александра:

– Александр! Я вам не давала повода!

Сашику опять было нечего сказать, кроме как: «Извините! Я случайно! Я не хотел!»

– Знаю, знаю! Вы случайно, и вы не хотели. Ладно, на этот раз я вас прощаю. Смотрите, какая река красивая.

Он оторвал от неё взгляд и посмотрел на реку, город был у него за спиной. Он перегребал стремнину, не было ни ветерка, и вода была такая гладкая, как полированный английский шоколад. Над кромкой кустов и редких деревьев на левом берегу, откуда они недавно отчалили, на синем мягком небе неподвижно висели кусочками щиплёной ваты подсвеченные розовые облака. Солнце заходило за горизонт и освещало их снизу.

«Шоколад, синий плащ небес и розовая пастила!»

– Вам нравится?

– Да!

– Ну вот, наконец-то вы что-то сказали.

Она вытащила руки из воды, стряхнула с кончиков пальцев капли и вынула из сумочки носовой платок.

– У нас работает одна девушка, молодая женщина, Лиза. Про неё в статье почему-то не написали. Она старше нас и несколько лет назад была знакома с одним нашим поэтом, русским. Его звали Георгий…

Сашик уже понял, о ком она хотела сказать.

– Гранин! Тот, который вместе с Сергеем Сергиным застрелился в гостинице!

– А вы знаете?

Тут Сашику было что ответить.

– Об этом знал весь Харбин, а мне об этом рассказывал Константин Родзаевский.

Мура вскинула на него серьёзные глаза:

– Вы знакомы с Константином?

– Был!

– Хм! – промолвила Мура и надолго замолчала.

Сашик тоже молчал, но через несколько минут спросил:

– Вы с ним тоже знакомы?

Мура посмотрела на воду, чиркнула по ней пальцами и спокойно ответила:

– Была! – И добавила, как будто подвела итог: – Не люблю истеричек, особенно мужчин!

Сашик уже подгребал к берегу, оставалось ещё несколько десятков метров.

– Саша, если вы не устали, давайте ещё покатаемся!

Предложение было кстати, Сашику не хотелось домой, он забрал ещё немного к берегу и по спокойной воде стал медленно грести против течения.

– Так вот! – сказала Мурочка, и её лицо осветила улыбка. – Лиза была знакома с Георгием Граниным. Он писал стихи и давал ей переписывать – у неё каллиграфический почерк; а зимой этой, прошедшей, она мне дала что-то прочитать из альбома. Хотите, я вам прочитаю то, что мне понравилось?

– Конечно! – Сашик стал грести медленнее.

– Стихотворение называется «Дантон». Вы послушаете, а потом скажете, на кого это похоже, ладно?

Сашик кивнул.

– Ну тогда слушайте.

Мура выпрямила спину и долго не знала, куда деть руки, потом сложила их под грудью, глубоко вздохнула:

Жизнь швырять
В сумасшедшем азарте.
Гильотинным заревом
Заливать крыши
Раздираемого на тысячи партий
Революционного Парижа.
Воскрешать легенды
О диких гуннах.
Создавать свои
Вековые легенды.
Потрясать
Оборванцев
На старых трибунах.
Потрясать
Меднолобых
Членов Конвента.
Напоминать циклопических великанов.
Возвышать на бульварах
Заросшее темя
И
Однажды
Разом
Сорваться,
Канув
Прямо в какую-то
Тихую темень.
Прямо туда,
Где мечтают пяльцы,
Где думают предки на старых картонах.
Где будут холёные,
Нежные
Пальцы
Распутывать космы
Бродяги Дантона.
И думать:
Ничего без тебя
Не стронется.
Никто такого рыка
Толпе
Не сможет дать.
Потому что —
Раз Дантон
Идёт к любовнице,
Революция может
Подождать.
И однажды,
Проснувшись,
Увидеть,
Что серо
Парижское утро
И не на что
Больше надеяться.
Потому что
В дверях
С приказом Робеспьера
Стоят
Национальные гвардейцы.
И однажды
Взглянуть
На знакомую площадь
С загудевшим
И сразу
Затихнувшим шумом,
И подумать, что
Жизнь —
Это, в сущности,
Проще, чем об этом принято думать,
И,
Увидевши смерть
Неприкрашенной,
Голой,
Бросить глоткой
В века
Несравненно простое:
– Робеспьер,
Покажи народу
Мою голову.
Клянусь!
Она!
Этого!
Стоит!

Сашик почти перестал грести, и лодку сносило течением, Мура, громко закончив последние слова, сидела молча и смотрела на него.

«Маяковский! Понятно – ритм, шаг, пафос! Революция! А может, даже Блок – «Двенадцать». Тоже очень похоже!» Сашик снова взялся за вёсла и тихо произнёс:

– Ветер, ветер!..

Мура подхватила:

– Белый снег! На ногах не стоит человек! Сашик, вы умница! Это вам не «лиловые негры». – Она засмеялась и последние слова про негров произнесла елейным голосом, картавя и подражая Вертинскому. – Ну ведь никакого сравнения! Ведь правда?

Ответить было нечего, это действительно была правда, как их можно было сравнивать – Маяковского и Вертинского, они такие разные, хотя и у Блока было…

Сашик сложил вёсла, положил локти на колени и тихо почти пропел:

Признак истинного чуда
В час полночной темноты —
Мглистый мрак и камней груда,
В них горишь алмазом ты.
А сама – за мглой речною
Направляешь горный бег,
Ты, лазурью золотою
Просиявшая навек!

Мура слушала, потом тряхнула локонами и упрямо сказала:

– А про революцию лучше! И Гранин, и Маяковский, и Блок – «Двенадцать»!

Потом она разгладила платье, обхватила руками колени и легла на них подбородком.

– Жалко, что всё это было без нас и мы сейчас не там! А вообще-то нам пора. Причаливайте. И скажите этому противному лодочнику всё, что вы о нём думаете.

На набережной было пусто, они прошли её быстро, и только по площади, от которой начиналась Китайская, шли две русские девушки. Они шли в том же направлении, что и Сашик с Мурой, но намного медленнее, и они их быстро догнали. Одна девушка была полненькая и одетая очень просто, а другая… Сашик даже не разглядел, как была одета другая, его поразила её точеная фигура и огненно-рыжая коса ниже талии. Он постарался скрыть от Муры свой взгляд, и Мура вроде ничего не заметила. Только, когда они уже прощались, она вдруг сказала:

– Сашик, а у вас нескромный взгляд, – немного помолчала и добавила: – Хотела бы я посмотреть на мир и на себя вашими глазами.

Он проводил её до маленького домика в Мацзягоу, ни о чём не договариваясь, она только сказала, что он знает, где её найти.

Когда он вернулся домой, все уже сидели за столом и заканчивали пить чай. Почему-то он подумал, что не стоит говорить отцу про записку китайца Антошки при всех, он дождался, когда Тельнов ушёл к себе в комнату, а мама начала помогать бою убирать посуду, и положил перед отцом сложенный листок. Александр Петрович удивлённо глянул, надел очки и развернул записку. Сашик разобрал перевёрнутые слова: «Булоцная Аспецяна, Китайская. В 7 п. п. Антошка. Завтра».

– Ты читал? – спросил Александр Петрович.

Врать не было смысла.

– Только то, что смог разобрать сейчас, кверху ногами.

– Хорошо! Не говори никому!

После ужина Сашик вышел в сад и уселся под яблоней. Земля дышала теплом, жёсткая, подсохшая на жаре трава почему-то казалась ему шёлковой. В голове перемешались революция, Дантон, колени Муры и запах её духов из красной беретки, его взгляд на ту рыжеволосую девушку, который от неё всё же не ускользнул.

«Зачем она Лапищеву? Мура!»

Он уже понимал, зачем Лапищеву нужна девушка с городской телефонной станции, подсказку дала сама Мура, когда обронила фразу о том, что она знает, что завтра ему не к восьми.

«Они могут слушать все разговоры, поэтому она знает, что мне завтра не к восьми. Спасибо Корнеичу, что позвонил и сказал, что завтра можно прийти в девять, а телефонный справочник у них, конечно, есть».

Сашик уже понял, что всё, что он сегодня узнал о Муре, а особенно о том, что она говорила о революции, её настроения, очень на руку Лапищеву. Именно такой человек им нужен, и именно на телефонной станции.

«И что же? Я ему всё расскажу, а потом он попросит меня познакомить её с кем-то из своих людей, и я её больше не увижу?»

Эта мысль Сашику не понравилась. Он мысленно снова увидел Муру на берегу, только он как будто бы всё же обернулся, когда она переодевалась. Нет, он не обернулся, из-за накрытых подстилкой кустов всё равно было ничего не разобрать. Он увидел её с того места, где сидел с китайцем Антошкой. Он увидел её со спины, как она скрещенными руками, чуть подогнув колени, подхватила край платья и…

– Сашик, не помешаю?

Рядом стоял папа.

– Расскажи-ка…

Сашик увидел в его пальцах тонко скрученную бумажку и догадался, что это была записка китайца.

Сашик рассказал.

Отец долго молчал и курил, потом сказал:

– Постарайся об этом забыть. Когда-нибудь я тебе всё расскажу.

Когда он уходил, Сашик смотрел ему в спину и уже понимал, что с этого дня в жизни его семьи что-то должно перемениться.

«Да! А завтра понедельник, и надо ставить метку!»

Глава 9

Александр Петрович достал из портфеля небольшую китайскую лаковую коробочку и поставил её рядом с чернильным прибором и семейной фотографией.

«Вот и весь переезд!»

Зазвонил телефон, он снял трубку.

– Да, господин полковник! Конечно! Я уже приступил! Спасибо, хорошо, ваши добрые пожелания будут нелишними! – сказал Адельберг, положил трубку и перевернул листок календаря.

«Вот так! Вот и кончилась твоя свобода! – Он потёр виски и откинулся на спинку стула. – Однако и выбор был невелик, тут уж в воронку не заползёшь и голову в кустах не спрячешь! И сделано всё – вовсе даже не хитро!»

Два часа назад закончилась его работа в Беженском комитете.

Он встал, достал папиросу, переставил со стола на подоконник пепельницу и, глядя в окно, закурил. «Не хитро! Не хитро! Однако эффективно!»

Сквозь папиросный дым он смотрел, как под окном идут люди: они шли с портфелями и сумками, кто-то с авоськой, из которой торчали стрелки лука и тупой конус китайского зелёного салата; молодая женщина по противоположной стороне улицы вела за руку мальчика. Александр Петрович не слышал, но видел, что мальчик упирается, виснет на маминой руке, капризничает и плачет. Женщина остановилась, присела и стала ему что-то говорить. Мальчик стоял, слушал и размазывал кулачками слёзы; женщина достала платочек, промокнула их и поцеловала мальчика в щёку. Она была в лёгком, воздушном летнем платье, а мальчик в матроске и лакированных чёрных сандаликах.

«Похож на Сашика!»

Три дня назад, в прошлую пятницу вечером, ему домой позвонил полковник Асакуса и предложил встретиться; говорил коротко и закончил так:

– …Так что, Александр Петрович, в понедельник, 18 июля, к девяти часам утра я буду ждать вас в своём кабинете.

Сегодня утром, когда он уже собрался идти на Больничную и Анна увидела, как он одет, она запротестовала. До встречи с Асакусой оставалось не больше тридцати минут, она достала его новый летний бежевый костюм в тонкую синюю полоску, белую рубашку с мягким отложным воротничком, синее шёлковое кашне и такой же платок; он быстро переоделся, она на парижский манер повязала ему кашне и последним точным движением воткнула в нагрудный карман пиджака платок. Всё было ярко и даже весело и замечательно дополнилось лаковыми туфлями и белой итальянской шляпой с широкими полями. Александр Петрович посмотрел на себя в зеркало, Анна стояла рядом, и они отражались вместе, и он удивился.

– Пусть не думают, что тебе всё это важно, – ответила она на его взгляд.

После звонка он рассказал ей о своих встречах с Асакусой и разговорах с ним, сначала Анна встревожилась, а потом подумала и сказала:

– Без Сашика мы всё равно никуда не уедем, а раз он не хочет, – это даже на руку, что ты будешь работать у них, – больше будем знать.

Александр Петрович был обрадован такой её прозорливостью, он думал так же.

Он вышел на улицу, было ещё по-утреннему прохладно, но город уже наливался июльским солнцем, и чувствовалось, что через несколько часов будет жарко. Александр Петрович с благодарностью к жене окинул взглядом свой светлый летний костюм и подумал, что это даже хорошо, что он одет так вызывающе ярко и свободно.

На секунду, как обычно, он остановился на углу Разъезжей и Большого проспекта, надо было решать – обогнуть круглую Соборную площадь справа или обойти её слева.

Он задумался.

Если идти по левой стороне, то его путь пройдёт мимо Московских торговых рядов, и на противоположной стороне через площадь будет японская гостиница «Нью Харбин», а посередине, в центре – Свято-Николаевский собор. Если он пойдет по правой стороне, то он пройдет мимо гостиницы «Нью Харбин», и собор окажется слева – между ним и Московскими торговыми рядами. Что так, что эдак, что по расстоянию, что по времени – это было одинаково, и он решил, что пойдёт мимо Московских торговых рядов.

Александр Петрович перешёл на противоположную сторону проспекта и посмотрел на оставшуюся справа серую коробку пятиэтажного «Нью Харбин». Вид этого бетонного здания всегда вызывал в нём остановку дыхания и сильное раздражение, однако сейчас ему это было на руку – он знал, зачем его позвал полковник Асакуса.

Несколько лет тому назад он ездил с Николаем Аполлоновичем Байковым в Токио. Город отстраивался после землетрясения, которое в 1923 году стёрло его с лица земли. Его поразил стиль строящихся новых домов, они были, как гостиница «Нью Харбин», серобетонные, большие, тяжёлые, с вычурной отделкой под европейскую «красоту». Байков после того ужасного землетрясения уже там был и называл этот стиль имперским. Для сравнения он повёз Александра Петровича к Императорскому дворцу. Сравнение оказалось интересным. Перед дворцом лежала зелёная, лёгкая, насыщенная свободным воздухом лужайка; через пруд или широкую речную запруду к сложенной из дикого камня крепостной стене был перекинут красивый каменный мост с резными каменными перилами. На лужайке не часто росли небольшие, казавшиеся молодыми пушистые сосны. Байков на замечание Адельберга об их свежести и юности сделал хитрое лицо и сказал, что японцы – волшебники по части растений и неизвестно на самом деле, сколько лет или десятилетий этим деревьям. За лужайкой, запрудой и высокой стеной возвышался дворец. Над стеной были видны только его последние этажи под изящными, по-драконьи изогнутыми, покрытыми красной черепицей крышами. Всё то, что было дворцом и его окружением, можно было назвать одним словом – изящество, и это было совершенно не похоже на новый токийский стиль.

Александр Петрович вспомнил виденное им в Токио и посмотрел на «Нью Харбин». Ему на память тут же пришла ещё одна новая японская постройка, появившаяся не так давно на Пристани на углу Диагональной и Мостовой, – здание редакции японской газеты «Харбинское время», сухое, телескопическое, вытянутое вверх и подчеркнутое вертикальными ребрами пилястров. От этого воспоминания у него на секунду снова остановилось дыхание – оба построенных японцами здания никак не вписывались в тонкую и ювелирно-изящную архитектуру харбинского русского модерна. Было очевидно, что японское в Харбин не вписывается, и он был уверен, что не вписывается японское всё – вот сейчас, например, он идёт к полковнику японской разведки Асакусе и знает, что Асакуса будет вербовать его – полковника русской разведки.

Он шёл неспешным шагом человека не слишком занятого делами. На нём был яркий, весёлый костюм с ярким синим кашне и таким же платком в нагрудном кармане. Несколько раз он замечал, что на него смотрят спешащие в этот час на работу люди.

В этот солнечный день он шёл на трудную встречу и с благодарностью вспоминал Анну, так точно всё угадавшую. С раздражением он глянул на тяжёлую серую коробку «Нью Харбин» и понял – он идёт к Асакусе в правильном настроении.

Он пересёк Вокзальный проспект и подошёл к ограде особняка Скидельского. Это был дом, который до того, как японцы заняли его под миссию, они с Анной очень любили.

На улице с не слишком добрым названием Больничная стояли два дома – один Скидельского и один Ковальского. Они были разделены между собой оградой, за которой росли сады. В садах стояли по одну сторону светлый Скидельский и по другую – серый в лёгкую синеву – Ковальский. Адельберги были знакомы с их хозяевами, и теми и другими, бывали у них и, подходя, каждый раз останавливались на несколько минут полюбоваться их особняками.

«Жемчужины!» – повторил про себя Александр Петрович слово, которое единственное произносили они с Анной.

Совсем недалеко, на противоположной стороне Большого проспекта, стояла ещё одна «жемчужина» – дом инженера Джибелло-Сокко, и, если бы в Харбине были построены всего лишь эти три особняка, можно было бы считать, что Харбин как город состоялся. Но были ещё! Гостиница «Модерн» на Китайской, особняк Остроумова рядом с Соборной площадью, дом Мацууры на той же Китайской, оба Чуриных: на Пристани и в Новом городе. Даже Бюро по делам российских эмигрантов японские власти умудрились учредить в здании с такими красивыми окнами и плавной линией рококо по фасаду, что можно было подумать, что они в этом что-нибудь понимали.

«Однако здесь я, наверное, несправедлив, – улыбнулся Александр Петрович, остановившись в нескольких метрах от ворот особняка Скидельского и вспомнив плавные линии ярусов и крыш Императорского дворца в Токио. – Сейчас они завоеватели и поэтому – грубые, но ведь были и у них другие времена!»

Японский часовой пропустил Адельберга; дежурный по миссии, сидевший в нелепой встроенной деревянной коморке, старый хорунжий, которого Адельберг помнил ещё с каких-то времен, тоже ничего не спросил, сначала кивнул, потом приостановил жестом и позвонил по телефону. Через секунду он положил трубку и спросил, знает ли «их высокоблагородие», куда «им» идти. Александр Петрович отрицательно покачал головой, дежурный выскочил из каморки и как сидел на стуле, не разгибая старой спины, так и повёл Адельберга по красивой центральной лестнице на второй этаж. На площадке, где лестница разделялась, Александр Петрович дотронулся до поясницы согбенного хорунжего, и на его немой вопрос кивком спросил – направо? Дежурный понимающе улыбнулся и кивнул – направо.

Когда-то у входа не было деревянной каморки дежурного; рядом с лестницей стояли двое ливрейных; они ни о чём не спрашивали, забирали пальто, шляпы, трости и перчатки и кланялись. Они знали в лицо всех. Всего несколько лет назад, Адельберг это помнил, по этой же лестнице степенно поднимались дамы, правой рукой они скользили по буковым перилам, левой – придерживали край платья, и никто, пока они поднимались, не смел их обогнать.

По лестнице мимо, мелко семеня, наверное торопясь с дежурства, соскользнули два молодых японских офицера, один на ходу натягивал перчатку, другой придерживал эфес сабли, оба поклонились. Александр Петрович поклонился в ответ.

В нише на площадке стояла мраморная Наяда; разведёнными руками она вежливо разделяла лестницу на две. Она стояла и сейчас.

«Каморку дежурного влепили, а Наяду не убрали. И то хорошо!»

– Александр Петрович, вам – сюда!

Адельберг оглянулся наверх и увидел Асакусу, который склонился к нему с верхней балюстрады.

Кабинет, занятый теперь новым хозяином полковником Асакусой, почти не изменился: по левую руку высились под самый потолок книжные стеллажи, между ними было пространство, где на месте прежней картины висело что-то, занавешенное шёлковой занавеской. «Наверное, планшет с картой!» – подумал Адельберг. У дальней стены справа у окна стоял, как и был, большой письменный стол, над которым висели портреты микадо и императора Маньчжурии Генри Пу И. Между письменным столом и дальним стеллажом, вдоль всей задней стены была шестистворчатая, инкрустированная перламутром ширма. В ближнем углу под ближним окном Александр Петрович увидел столик с двумя креслами.

– Куда изволите? – спросил Асакуса и в полупоклоне, как Наяда, развёл руки.

Адельберг также развёл руки:

– Куда прикажете!

– Тогда к самовару! – заключил Асакуса и пригласил гостя в кресла. – Сельтерской, или «сапожок», или, может быть, кофе?

– «Сапожок»? Что это?

– Чай, Александр Петрович! Сейчас нам принесут настоящий самовар, раздутый сапожком, на щепочках! А? Я смотрю на вас, у вас сегодня настроение – праздничное! Варенье? Жимолость?

«Жимолость в мундире!» – глядя на Асакусу, откуда-то вспомнилось Адельбергу.

Асакуса позвонил по телефону, отдал распоряжение и вернулся к гостю:

– Большим временем не располагаю, поэтому, если вы не против, – сразу к делу. Не напомните, Александр Петрович, чем мы закончили нашу последнюю беседу?

– Признаться, я уже не очень хорошо помню! – слукавил Адельберг.

– Ну что ж! А я помню хорошо – мы говорили с вами о вашей молодежи, вспомнили? А закончили янычарами!

– Да, кажется, да! – согласился Адельберг.

– Так вот – о янычарах! Ваш сын слегка провинился перед маньчжурскими властями, хотя… если сказать правильно – перед нашими, японскими властями.

Адельберг удивлённо поднял брови.

– Не удивляйтесь, вина его невелика, но достаточна, чтобы посадить в тюрьму за антияпонские высказывания. – Он снова встал и, прихрамывая, подошёл к рабочему столу. В это время в кабинет постучали, он пригласил войти, и с подносом в руках, на котором стоял миниатюрный кипящий самовар и вазочка с вареньем, вошёл дежурный офицер. Асакуса кивком указал офицеру, куда поставить поднос, и тот быстро вышел.

Он взял со стола тонкую папку, сел в кресло и показал её лицевую сторону гостю. На папке Адельберг среди иероглифов разобрал «Фон Адельберг А.А.» и в скобках – «младший».

– А что? Есть и на «старшего»? – спросил он.

– Конечно! На всех русских эмигрантов имеются такие досье, они, как вам наверняка известно, составляются сотрудниками БРЭМ. Это же не секрет!

– Тогда позвольте мне спросить, в чём заключается вина моего сына?

– Вы знаете, Александр Петрович, это на самом деле никакого значения не имеет, однако при одном условии!

– Каком?

– Если мы с вами договоримся!

– О чём?

– Не будем торопиться! Давайте сначала отпробуем этого замечательного варенья из жимолости, я слышал, что в вашей семье оно одно из самых любимых, не так ли?

– Вы правы, жена действительно его очень любит и нас к нему приучила, с кислинкой и не очень приторное, однако – чай чаем, но всё же?

– «Всё же»? Да всё просто – нам удалось скомпрометировать вашего сына при свидетелях!

– Зачем?

– Чтобы вы были посговорчивее!

– Разве я вам в чём-нибудь отказал?

– Пока нет, но я вам и предложения прямого пока не делал.

– Так делайте, вы же меня за этим позвали?

– Позвал! Хорошо, Александр Петрович! Я делаю вам предложение возглавить специальный отдел агентурных разработок Бюро по делам русских эмигрантов.

– БРЭМ?

– Да, БРЭМ!

– 3-й?

– Видите, вы и сами всё знаете!

– А разве его не возглавляет Михаил Матковский?

– Возглавляет, однако он его возглавляет официально, и официально этот отдел никакими разработками не занимается, вы же понимаете! Официально там только учётные дела на всех живущих в Маньчжурии эмигрантов из России!

– Понимаю! Это означает, что я буду в подчинении у Матковского?

– Совсем наоборот! Мы вас скроем, спрячем за Матковским, на самом деле – он будет в подчинении у вас!

– Ну что ж, схема понятна…

– Да, ничего нового, нам нужен человек более опытный, чем все, кто сейчас там работает, кстати, вам же будет подчиняться и Родзаевский, я вас с ними со всеми позже познакомлю.

– Нет нужды, я их обоих знаю, хотя и не коротко.

– Да, я помню наш разговор в Яхт-клубе…

– Вы тогда при мне здорово отделали этого молодого человека, это не помешает нам в работе? Он, насколько я помню его реакцию, человек нервный…

– Ему некуда деваться, а, кстати, вы даже не спросили, как мы скомпрометировали вашего сына!

– Я спросил о его вине! Но, думаю, уже нет нужды, господин полковник! Если вы солгали, то я об этом не узнаю, а если нет…

– Нет, мы не солгали, ваш сын действительно очень неосторожно выразился при одном из наших офицеров о нашей политике на Дальнем Востоке… Но я заметил, что в последнее время он стал вести себя намного осторожнее…

– Взрослеет, да и, наверное, понимает, в каком окружении мы тут живём!

– Ну что ж, как отец, вы, конечно, правы! Однако и вы сейчас допустили оплошность…

– Ну, вам же меня сейчас не надо компрометировать?

– Нет, конечно, если мы договорились!

Адельберг немного помолчал, качнул белой лакированной туфлей и ответил:

– Будем считать, что – да! А кстати, наш разговор в Яхт-клубе! Вы тогда с Родзаевским готовили к заброске в СССР отряд! Получилось?

Асакуса поставил на столик стакан и задумался, потом встал, подошёл к стене между книжными стеллажами и отдёрнул занавеску, под занавеской действительно был планшет с картой Маньчжурии. Адельберг наблюдал за его действиями, не сходя с места. Асакуса немного постоял, потом задёрнул занавеску и сел на место.

– Помните мой разговор с Родзаевским?

– Думаю, что помню!

– Я ещё тогда сказал, что от его работы мало толку…

– Да!

– Так и оказалось: пока отряд добирался к месту высадки на советский берег – половина разбежалась, а другая половина была уничтожена советскими пограничниками, в Харбин вернулись всего несколько человек. Вас это интересовало?

– Наверное, да!

– Операция была очень неудачная, однако сейчас ситуация совсем другая, но детали мы с вами обсудим позже!

После разговора с Асакусой Адельберг возвращался домой.

Он вышел из миссии на Больничную, по Николаевскому переулку дошёл до Большого проспекта и на секунду остановился напротив особняка инженера Петра Ивановича Джибелло-Сокко.

Вдруг он услышал «Здравствуйте!», оглянулся и увидел перед собой Сонечку Ларсен, и от неожиданности задал ей нелепый вопрос:

– Здравствуйте, Сонечка, а что вы здесь делаете так рано?

На самом деле было уже совсем не рано, они с Асакусой проговорили почти три часа, и Соня немного смутилась:

– Хотела забежать в магазин и тут… на репетицию… недалеко…

– А почему к нам давно не заходите?

Соня смутилась ещё больше и замялась; Александр Петрович увидел это и понял, что, наверное, сказал что-то не то. «Жаль, нет Анны, она быстро нашла бы выход из положения!» – подумал он и сказал:

– Вы заходите, вы же знаете, как мы вас любим!

Он увидел, что Соня хотела что-то ответить, но замялась и вместо этого кашлянула, поблагодарила и попросила передать всем привет. Александр Петрович не стал её задерживать и раскланялся.

Через секунду Соня затерялась среди прохожих, он повернулся к особняку и подумал: «Она была смущена и даже побежала в обратную сторону! Неужели я сказал что-то не то? Надо поговорить с Анной, она наверняка всё знает. Действительно, этой красивой девушки уже давно у нас не видно; где-то несколько недель назад, что ли, она заходила, я же помню, они все трое с дедом сидели в саду… или Сашик что-то не так… если так, то – нехорошо!»

Он посмотрел на особняк, потом пересёк Большой проспект и пошёл в сторону гостиницы «Нью Харбин», миновал её, дошёл до Разъезжей, здесь у него был выбор – идти домой, где волновалась и ждала Анна, или дойти до отделения БРЭМ, располагавшегося чуть дальше, на углу следующей параллельной Разъезжей – Таможенной улицы. Он хотел посмотреть на своё новое место работы, однако по дороге отвлёкся, сначала на красивый особняк, а потом на разговор с Соней…

Александр Петрович догадывался, а точнее, знал, зачем его позвал полковник Асакуса. Он давно уже ждал этого разговора – две прежние беседы: в Яхт-клубе три года тому назад и здесь, в «Нью Харбин», этой зимой в феврале или январе – заканчивались так же неожиданно, как и были назначены; однако оба раза Асакуса успевал довольно прозрачно высказать, что ему было нужно. Александр Петрович лукавил и притворялся, что не понимает, но было очевидно, что дела с организацией разведывательной работы против СССР были не так хороши, как хотелось японцам. Наверное, они действительно не нашли прочной опоры у русских эмигрантов. Летом 1936 года город обеспокоился, когда после ходки «туда» возвратились Маслаков и Акулов – руководители злополучного отряда, отправленного разведывать и громить советский прикордон севернее китайского Мохе. Половина отряда разбежалась по дороге, а от второй половины уцелели только они. Потом, правда, в Харбин приплелись ещё несколько «отрядников», которые и рассказали, как всё было, конечно по секрету, но где же тут было утаить! Японцы их выловили, и те исчезли. Однако подробности их рассказов долго мутили умы харбинцев: отряд больше шестидесяти человек был посажен на мониторы, днём они шли вверх по Амуру и из соображений секретности причаливали только ночью, никому из отряда не позволялось выходить на палубу, и эта душегубка продолжалась несколько недель. Это было похоже на перевозку африканских рабов в трюмах английских или испанских кораблей.

Адельберг, который после той встречи в Яхт-клубе внимательно прислушивался ко всему, что касалось этой темы, понял, что задание отряд не выполнил. Это был серьёзный провал японской разведки, что сегодня и подтвердил Асакуса. Он, правда, постарался эту тему замять и в конце разговора обмолвился, что всё не так плохо, что «произошли события, которые позволяют надеяться на хорошие результаты в будущем». После этих слов Александру Петровичу стало скучно, он понял, что интрига разрешилась, поэтому по дороге домой пребывал в настроении несколько раздвоенном: с одной стороны, это правда, что спокойная жизнь его семьи закончилась, это тревожило и огорчало, хотя опять-таки как сказать – над Сашиком всегда висела угроза; а с другой, – и тут спасибо Анне, что она его поняла, – жизнь своей семьи он берёт под контроль, и появившаяся определённость настраивала на оптимизм.

Александр Петрович отвернулся от окна, оглядел свой новый кабинет и снова сел за стол.

После разговора с Асакусой он пришёл домой, всё рассказал Анне и почувствовал, как утреннее эйфорическое настроение вперемежку со злобой на японцев ушло; он переоделся и с ощущением некоторого опустошения ушёл в Беженский комитет заканчивать дела; подшил бумаги и сдал их в канцелярию, прощаться ни с кем не стал, он ведь никуда не уезжал и никому не стал ничего объяснять – придёт время, всё равно все всё узнают. Так часто бывало, что полковник такой-то или генерал такой-то вдруг оказывался сотрудником или даже руководителем БРЭМ. К этому привыкли. Он только забрал фотографию в бронзовой рамке, где они были сняты с Анной и маленьким Сашиком сразу после его возвращения в Харбин, и небольшую китайскую лаковую коробочку.

Александр Петрович посмотрел на неё и открыл, внутри лежала пуля, он её достал, поставил перед собой стоймя, глянул на стопки папок с документами, но до них не хотелось даже дотрагиваться. Он толкнул пулю, она упала и покатилась, он щёлкнул её по носу, и она закрутилась. Постепенно её вращение замедлялось, и он подщёлкивал её; пуля была длинная, хищная, остроносая, за много лет обтёртая его пальцами до медного полированного блеска. Она вращалась, замедляла вращение, он её подщелкивал, и вдруг ему стало казаться, что под ней не полированный, красного дерева письменный стол, а серые сырые доски, похожие на дно лодки, и на этих досках вращается не блестящая пуля, а тусклая ручная граната без кольца…

Он прихлопнул её ладонью, потом положил в коробочку и накрыл крышкой; вздохнул и, чтобы отвлечься, оглядел стол. Он вздрогнул от внезапного телефонного звонка и снял трубку.

– Алло, Александр Петрович, беспокоит Матковский!

– Да, Михаил Алексеевич!

– Я сейчас уеду в подразделение отряда Асано здесь, в пригороде, до конца дня. Сказать, чтобы вам принесли ещё досье? На какую букву?

– Да, понятно, но пока не надо, я ещё с «А» и «Б» не разобрался! Поезжайте, конечно!

– Хорошо, завтра утром увидимся!

Адельберг положил трубку.

«А уже – конец дня! Езжай, езжай! Главное, чтобы отряд Асано за это время никуда не делся!»

Он встал и с пепельницей снова подошёл к окну.

Большие часы с боем, стоявшие в его новом кабинете, ударили половину. Александр Петрович сверился со своим хронометром – действительно, было шесть часов тридцать минут пополудни. Он вернулся к столу, оглядел кабинет, собрал все папки без разбора на «А» и «Б», запер их в несгораемом сейфе и вышел. Сегодня у него была ещё одна встреча.

До булочной-кондитерской Аспецяна он добрался на такси. Ещё было пять минут, Антошка никогда не опаздывал, но вместо него пришёл Толстый Чжан. Он был одет в хороший костюм, и их разговор на улице или в любом ближайшем приличном кафе не вызвал бы подозрений, даже если бы за Адельбергом ходила наружка Асакусы или Номуры. Толстый Чжан никогда не был конспиратором, поэтому предложил поговорить в кондитерской. Он сказал, что японская жандармерия «стала совсем дикий зверь» и что Антошка уехал на юг, «где идёт настоясий война с японса», что оставшееся золото надо «харани», оно «исё пригадитса», но что Адельберг может им пользоваться. Из разговора было ясно, что он пользуется у Антошки полным доверием, только зачем ему это доверие?

«Теперь все мне доверяют!» – грустно пошутил он про себя.

По дороге домой он почему-то вспомнил о встрече с Соней. «Удивительная девушка! Неужели Сашик морочит ей голову? Надо поговорить с Анной!»

Глава 10

Соня увидела Александра Петровича неожиданно в нескольких шагах от себя – она почти наткнулась на него. Он стоял на тротуаре к ней спиной и смотрел на противоположную сторону улицы; у неё даже мелькнула мысль, что он рассматривает расположенный напротив особняк с устремлённой вверх красивой гранёной башней. Она могла бы сделать вид, что не заметила его, но побоялась, что вдруг Александр Петрович обернётся и увидит, что она прошла мимо, – это было бы неудобно.

Она остановилась и оказалась права, ей даже показалось, что Александр Петрович уже стал оборачиваться, и она успела сказать «Здравствуйте!». Она увидела, что он обрадовался, и у неё защемило сердце… «А, смотрите, какая красота! – сказал он и показал рукой на особняк, и тут же спохватился: – Здравствуйте, Сонечка! А что вы здесь делаете так рано?» От неожиданности он задал очевидно нелепый вопрос, потому что на часах уже было половина первого. Их разговор продолжался недолго, всего несколько секунд, но Александр Петрович простыми вопросами «из вежливости» задел все её больные струны, поэтому она сделала вид, что торопится. Он не стал её задерживать, пожелал «всего хорошего» и задел последнюю – пригласил не забывать их и заходить.

Уже несколько недель она не была в их доме, в последний раз заходила посидеть в саду и подготовиться к заседанию в поэтическом обществе. Она тогда ещё обиделась на Сашу за его невнимание и ушла; потом пожалела об этом и ждала, что он позвонит и что-то скажет, но он не позвонил, а буквально через несколько дней её маме пришло письмо из Шанхая о том, что в редакции одной из газет открывается вакансия секретаря-корректора и на это место Соня может претендовать. Для мамы и младшей сестры Веры это была хорошая новость – мама работала модисткой в шляпном салоне мадам Арцишевской, однако денег не хватало. Подрастала Вера, надо было платить за её учебу, надо было платить за жильё и многое другое, а всё то, чем занимались мама и сама Соня, достаточного дохода не приносило. Поэтому позавчера они решили, что она уедет из Харбина в Шанхай и будет готовить переезд туда мамы и сестры, и она подумала, что перед отъездом обязательно должна увидеть Сашу, а если не увидит, то через деда или ещё через кого-нибудь передаст для него свой дневник, вот он, в сумочке, жёлтый в клеёнчатой обложке, с надписью «Diary». И вот перед ней только что стоял его папа, а она ничего не смогла.

Она оглянулась и вдруг побежала. Хлынувшие слёзы застилали глаза; на бегу она попыталась вытащить из сумочки носовой платок и не могла его найти. Она замечала в расплывающемся от слёз городе, что на неё оглядываются. Ей это было всё равно, ей только не хотелось, чтобы повернулся Александр Петрович и увидел, что она бежит в обратную сторону от той, о которой сама ему сказала и даже показала рукой. Наконец она нашла платок, остановилась, промокнула глаза, вытерла нос, который, по её представлениям, должен был быть похож на спелую сливу, залилась при этой мысли краской и на одной ноте подумала: «Ах, Саша, Саша!»

Через тридцать минут она уже была дома. Где бегом, где быстрым шагом она прошла половину города, на виадуке попала каблуком в какую-то трещину в асфальте или ямку и больно подвернула ногу, и её поддержал под локоть какой-то мужчина. Дома она сбросила туфли и без сил упала на кровать.

Она лежала, опустошённая, рядом лежала её сумочка, она потянула её к себе, вынула дневник и наугад раскрыла:

«7 марта 38 г.

Мы долго не виделись. Он сказал, что его родители думают, что им из Харбина лучше переехать. Почему я так переполошилась? Почему мне грустно и я хандрю?»

Соня села и машинально перевернула страницу, там были стихи – те, что она написала, когда узнала об этом. Ей захотелось их пролистать, но она прочитала:

Стёрся остывший закат,
Поле спокойно и просто.
Канул в дымящийся воздух
Зябнущий крик кулика.
В небе – вороний полёт
Зыбкой, текучей дорогой…
Снова знакомой тревогой
Сохнущий рот опалён.
Чем напоите меня,
Небо пустое и поле?..
Гаснут глухие вопросы…
Страшно – горючие слёзы,
Слёзы неистовой боли
В мёртвые листья ронять.

Под стихами было написано:

Земля порыжела…
Вода холодна…
Мы выпили счастье и солнце до дна.

Дальше строчки были зачеркнуты, густо-густо, так что в некоторых местах перо разрыхлило и разорвало бумагу, и сохранилась только последняя строфа:

…Как бьётся о стены
Ивняк, трепеща.
И скажем друг другу: прощай…

Она закрыла дневник и положила его на колени. Подвёрнутая лодыжка болела, на глазах опять выступили слёзы, она размазала их и машинально погладила эту маленькую книжечку в жёлтой клеёнчатой обложке – её подарил Саша. Он подарил её в тот вечер, когда случайно попал на рождественское заседание их поэтического общества и прочитал свой экспромт о том, как «не телился и не мычал». Экспромт тогда рассмешил всех, Саша оказался в фаворе и был немного смущён. Стоял лютый декабрьский холод с ветром; из гимназии они вышли вместе; до Соборной площади им было по пути, а потом они даже не заметили, что не расстались, и Саша проводил её до самого дома. По дороге она рассказывала ему про «Молодую Чураевку», про харбинских поэтов, многих хвалила, а оказалось, что он знаком с членом общества Володей Слободчиковым и что у них дачи рядом, в Маоэршани. Он ей напевал по дороге что-то из модных джазовых песенок и композиций и объяснял, откуда началась и как разошлась по миру эта манера вольного импровизаторства.

И она не заметила, как сунула ему под локоть одетую в продуваемую вязаную варежку ладошку, а он её плотно прижал.

«Как мы тогда выдержали этот холодище?»

Уже перед самой калиткой её дома она стала отказываться, но Саша объяснил, что этот ежедневник ему вовсе не нужен и ему напрасно его подарили. Ему нужны нотные тетради, а стихов он больше сочинять не будет. Дома она села за письменный стол, взяла ручку, чернильницу-непроливайку и обмакнула перо, однако первая запись в новом ежедневнике появилась только через несколько дней.

Соня прижала дневник к груди, всё это она вспомнила мгновенно, одной картинкой.

«30 декабря 1935 г.

Новую тетрадь и начну по-новому. Хватит ерунды, хватит вздохов. Только факты и мысли. Села и перечитала свой старый дневник – бред.

Всё новое и Новый год! Рождество уже прошло! Так быстро! А Новый год! Что он мне принесёт?

Я люблю этот праздник! Но вот дилемма – куда пойти? Ольга к себе зовёт, но не очень хочется (из-за А. Ш.). Надоело! А Ольгу обидеть жаль. И Кирилл зовёт. Вот его-то я уж обидеть совсем не хочу. Как-то странно всё у нас, к чему придём? Кирилл меня обволакивает заботой, вниманием. Я вроде немножко с ним отошла после того, что было. В общем, я ему благодарна. Если бы не он, я бы головы не подняла. Кстати, видела А. Ш. неделю назад. Как ни в чём не бывало. Нет, вру, всё-таки что-то во мне передёрнулось.

Всё, ложусь спать.

Вера торопит».

Этой записью она начала свой новый дневник и закончила прошедший тридцать пятый год. Летом и осенью того года она пережила глубокое чувство, которое возникло у неё к мальчику из другой гимназии – А. Ш. Он пришёл с друзьями на весенний бал в гимназию Оксаковской, где она училась. Она увидела его, он стоял с другими мальчиками у противоположной стены; она заметила, что он смотрит на неё, а после бала получилось так, что они вместе шли в сторону её дома – он учился рядом в Коммерческой гимназии и жил неподалёку. Потом он уехал на лето в скаутский лагерь, но приезжал, по нескольку дней тайно от родителей жил у друзей; они встречались, ходили в городской парк и на Сунгари, он ей нравился, но, когда к началу учебного года он возвратился в Харбин, они ни разу не встретились, он её видел и она его, но он так и не подошёл. Она очень переживала, даже не спала и хотела написать стихи, однако из этого ничего не выходило, и это было странно. Позже она узнала, что его мама почему-то была категорически против их знакомства. Его звали… Нет! Не важно, как его звали, ведь он послушался свою маму, которая не разрешила…

А дальше оказалось, что он знаком с её подругой Ольгой, и, когда чувство Сони к нему начало остывать, он вдруг стал напоминать о себе и старался появиться у Ольги, когда узнавал, что Соня должна к ней прийти.

Соня вздохнула: «Боже мой! Какая я тогда была ещё маленькая! И какая в тот год стояла осень!»

Она долго помнила каждый день той осени! А может быть, и нет! Тогда ей казалось, что бесконечно длится лето и никак не кончается. Она ждала, что вот-вот зелень сменится золотом и деревья в городском саду начнут желтеть, а жаркие дни уступят место тихому прохладному безветрию, летящим паутинкам и синему-синему бездвижному небу с лёгкими прерывистыми облаками, как мазок сухой кисти белого маляра. Она переживала, что её забыл мальчик А. Ш., из Коммерческой гимназии, поэтому ждала осени. Ей казалось, что природа должна быть на её стороне и чувствовать всё как она. Она много думала о нём, переживала и злилась, и не сразу заметила, как на неё смотрит другой мальчик – из её танцевальной студии – Кирилл, Кира…

«31 декабря 1935 г.

Надо было всё же начать тетрадь 1 января. Решилась – иду встречать Новый год с Кириллом».

«1 января 36 г.

Он очень добрый, нежный… Как же я к нему отношусь? А раньше было (с.) совсем не так. Просто сейчас чувства мои намного собраннее, спокойнее.

Пришла домой, там мамины знакомые, потом приехала обиженная Ольга. Ладно, помирились. Гости принесли «клюковку», вот мы с Ольгой и «наклюкались».

Вечером звонил Кира».

А мама тогда заметила, как они тайно перелили немного «клюковки», совсем немного, и ушли в спальню. Верочка уже спала, и, пока были гости, они полночи шептались, а наутро мама ей строго выговорила, что «порядочные девушки так не поступают».

Соня машинально гладила лежащий у неё на коленях дневник и улыбалась сквозь застывшие на глазах слёзы: «А может быть, Вера тогда и не спала!»

«3 января 36 г.

Забегала к Кириллу. Я перестала себя понимать. Такое впечатление, что говорю и делаю что-то не то.

Он отдал письмо. Там грустные стихи».

«11 января 36 г.

Отчего-то устала. Силы придают только его письма. Мама злится. Вера со злою усмешкой каждый раз встречает меня. Надо к Кире повнимательней».

«17 января 36 г.

Какая-то у нас переписка странная. Какие-то недовольства, претензии. Ну чем я виновата, что мало времени, что вообще сама не люблю никому писать. Видела его маму, она сказала, что он очень изменился, чтобы я его поддержала. Он ей всё рассказал. Мои его обожают. Он действительно хороший мальчик. Ко мне никто никогда так не относился».

«22/1 – 36 г.

Пишу в постели. Ужасно хочу спать. Поссорилась с мамой (из-за моих похождений).

Сил больше нет. Мне хочется уехать. От чего я бегу?»

Они начали встречаться с Кирой осенью. Уже шла учёба, после классов они ходили в кинематограф, в городской сад, однако с Кирой происходило что-то странное: с каждой встречей, даже когда были очень смешные американские «чарлики», как они называли фильмы с Чарли Чаплиной и другими американскими комиками, Кира становился всё грустнее и грустнее. Соню это огорчало и даже задевало. Она видела, что этот красивый тихий мальчик в неё влюблён, это радовало её, и она очень хотела с ним дружить.

«25/1 – 36 г.

Здорово простудилась. Хриплю и кашляю.

Виделась с Кириллом. Что за настроение у него? Опять письмо передал. Мы теперь письмами общаемся. Сплошные недомолвки и междометия. Чего ему не хватает?»

Соня опять вздохнула и прочитала следующую запись:

«28/1 – 36 г.

У Киры день рождения. Пишу ночью. Недавно пришла.

Я не могу больше врать, когда он смотрит на меня своими преданными и полными печали глазами. Я умираю под тяжестью этого взгляда. Согласна быть какой угодно, но только больше не трепетать от этого взгляда. И что ведь странно, могу крутить им как хочу, чувствую какую-то необъятную власть над ним, но взгляда выдержать не могу. А взгляд у него как у умирающей газели. Глаза иссиня-чёрные, тёплые, белые с каким-то розовым налётом. Какие-то арабские глаза. Но это невыносимо! Сказал, что пишет мне письмо. Мне ему нечего теперь ответить».

«31/1 – 36 г. Встретилась с Кирой.

Надо же, как по-дурацки вышло. Он взял ключи от квартиры своей тётки (взял у брата). Мы были там целый вечер, он сидел на подоконнике и читал свои стихи, хорошие, а когда уходили, вышли без ключей и захлопнули дверь. Боже, что с ним было. Я всё могу понять, что придётся что-то объяснять, оправдываться, но так психовать…

Мне сразу стало так не по себе».

«12/11 – 36 г.

Ничего ему не говорила, сам всё понял. Как же это вынести.

Я очень виновата перед ним, но не каяться же, ещё больней сделаю. Да, он меня подобрал измученную, оживил, отогрел. Он меня любит. А я вот приняла своё возрождение за любовь. Наверное, когда-то я расплачусь за это».

«Я приняла своё возрождение за любовь…» Соня отложила дневник, и сейчас ей было нечего добавить к тому, что она тогда написала.

«14/11 – 36

Больше не буду про Кирилла. Этот Dairy подарил мне не он! На рождественской встрече познакомилась с Сашей!»

А в поэтическом обществе, где она состояла действительным членом, со сцены гимназии Христианского союза молодых людей ничего похожего ещё не звучало, когда там появился Саша Адельберг. Он произвёл неожиданное впечатление, его потом долго вспоминали, и Ачаир подходил к ней и интересовался.

Соня потёрла щипавшие глаза, полистала и нашла первую запись, которую сделала после того вечера: «…черты лица очень благородные, библейские глаза, очень интеллигентная внешность. Саша. А второй мальчик просто Лёва. Я уже видела его, он бывает на наших собраниях». Потом она Сашу не видела, он сдавал зимнюю сессию, и снова объявился Кирилл, но это было очень тягостно – он молчал, писал и отдавал ей стихи, грустные, нервные и поэтому не всегда умелые, и каждый раз при встрече глядел ей в глаза. Она мучилась.

А в конце февраля Саша позвонил соседям, они позволяли пользоваться своим телефоном, и пригласил на концерт Вертинского, и об этом звонке она записала:

«22/11 – 36 г.

Суббота. Пришла с репетиции. И вдруг звонок. Это Саша. А как представился: «сакраментальный Саша».

С чего это? Почему я испугалась? Он предложил увидеться».

Она вздохнула и, заложив пальцем на только что прочитанной странице, закрыла ежедневник. Она смотрела перед собой, и её взгляд бездумно блуждал по портретам, висевшим на противоположной стене: курчавый Пушкин работы Кипренского; гордый Толстой, гордый, наверное, своей бородой, почти закрывшей его «толстовку»; закутавшийся в плащ и глядящий из-под глубоко надвинутой на глаза широкополой шляпы лорд Байрон, нарисованный её одноклассником; маленькая, плотненькая, хорошенькая прима Мариинки Матильда Кшесинская; Ида Рубинштейн кисти Серова, полупрозрачная, угловатая и обнажённая, из-за неё с мамой были большие разногласия. Мама увидела репродукцию портрета знаменитой танцовщицы, руку которой единственно прикрывал газовый шарфик, возмутилась и сказала, что в комнате «приличной девушки» невозможно, чтобы висел портрет голой женщины, тем более что рядом с Соней есть ещё и маленькая Вера. Мама снимала портрет, а Соня, при молчаливом и смешливом согласии прыскающей в ладошку Веры, всякий раз вешала его на место. Потом мама смирилась.

К тому времени, когда Соня нашла эту репродукцию, папа уже умер. А когда он был жив, то часто приходил в их с Верой комнату, занимался с ними уроками и так же, как сейчас Соня, глядел на эти портреты. Тогда на стене ещё висели папины любимые Румянцев, Скобелев, Кутузов, Суворов и Наполеон. Ещё он хотел повесить портреты героев войны 1812 года, но Соня воспротивилась, потому что не хватило бы места для её любимых поэтов, писателей, балерин и танцовщиков. Той весной на Пасху Саша познакомил её со своей мамой, и, когда Анна Ксаверьевна узнала, что Соня занимается танцами, она подарила ей портрет волшебника балета Вацлава Нижинского. На фотографии он был в паре с Анной Павловой. Комната и стена с портретами немного плыли, и Соня вновь промокнула глаза: «Боже, боже, почему всё так нелепо!»

Перед концертом Вертинского Саша встретил её на Соборной площади. Они добежали до Желсоба. Сначала она испугалась его приглашения и чувствовала себя скованно, но, пока шли по Большому проспекту, у неё, как в тот первый вечер, возникло ощущение, что они давно знакомы и им не надо ничего придумывать – разговор льётся сам собой. Тогда даже один случай смешной произошел: в антракте они пошли в буфет, она напевала Вертинского; в тот вечер у всех пришедших на концерт настроение было как у неё, и было ощущение, что напевают все, то ли мычат, то ли мурлыкают себе под нос что-то, что только что прозвучало со сцены. В буфете ей на платье, единственное, которое у неё было, как говорила мама, «приличное», чуть не пролил фруктовую воду какой-то японец. А может быть, не фруктовую, но он очень извинялся и чувствовал себя неловко. Она, кстати, тоже чувствовала себя неловко, она ведь за спиной этого японца стала его передразнивать, а он неожиданно обернулся, и из его стакана выплеснулось… Положение спас Саша. Он вёл себя просто, но с достоинством, и ей это очень понравилось. Они даже познакомились с этим японцем. Оказался – вполне симпатичный, имя у него было, конечно, японское, поэтому она звала его просто Костя. После из них получилась замечательная троица, только Соне мешало то, что этот Костя в неё влюбился. Он старался это скрыть, но как скроешь? Будь ты даже дважды японцем. Потом была весна.

«Как было чудесно!»

Соня положила дневник, сползла с кровати, подошла к окну и открыла его. Из маленького садика на неё пахнуло жарой; она открыла дверь комнаты, сквозняк поднял и опустил лёгкую тюлевую занавеску. Дома никого не было, мама ещё была на работе; Вера, за это лето повзрослевшая и «отбившаяся от рук», вела себя «неприлично» и целыми днями пропадала с подружками на сунгарийской набережной или в городском саду. Мама переживала, но Соня успокаивала её, потому что знала, что Верочка гуляет с девочками из класса и с ней не будет ничего плохого. Её Верочка, её сестричка, несмотря на разницу в возрасте, была, в противоположность Соне, очень мудрая и серьёзная девочка и всегда рассуждала с насмешкой об увлечениях старшей сестры стихами и танцами.

«Когда это было?»

Соня вспомнила, как они вчетвером: она, Вера, Саша и японец Костя – оказались на набережной: «По-моему, это было в конце прошлой, – Соня задумалась, – или позапрошлой весны! Она заканчивала пятый класс или шестой, да, пятый, значит – позапрошлой весной, она ещё тогда была со старым портфелем!» Вера шла из гимназии, увидела их на площадке перед входом на набережную и увязалась.

Соня улыбнулась.

Они просто гуляли, и с Верой разговаривал Костя.

«Странно, как Вере удалось так легко запомнить его настоящее японское имя! – Соня взяла дневник и заглянула в самый конец. – Вот же написано – Коити Кэндзи! – прочитала она. – И ничего сложного – Коити Кэндзи, даже легче, чем всякие там китайские Чжаны-Ваны-Ляны, и красиво – Ко-и-ти Кэндзи!»

Тогда на набережной она шла рядом с Сашей, и они оглядывались на эту странную парочку – что-то объяснявшего японского преподавателя и русскую гимназистку; потом Вера усадила их на скамейку, так что Соня оказалась посередине между Сашей и Костей, сама встала перед Костей, раскрыла на коленке портфель, достала из него тетрадку, сунула портфель Косте в руки так, что тот еле успел его подхватить, и важно сказала:

– И ничего сложного – стихи сочинять! Я тоже сочинила!

День был жаркий, мимо скамейки, где они сидели, прогуливались люди, Вера, не обращая на них никакого внимания, кашлянула, вдохнула и…

«Какой смешной и грустный она прочитала стишок – про воробья, кошку и червячка, – подумала Соня, – и название интересное:

ПОСЛЕДНЯЯ СЛЕЗА!

На молодой березке сидел птенец.
Боялся он ехидной кошки,
И не выскакивал он на дорожку,
Чтобы прожорливая кошка не съела глупого птенца.
Но так ему хотелось извилистого червячка!
И вот невинная душа сдержаться больше не смогла
И прыгнула, чтоб в лапки ухватить всего лишь червячка.
Но тут судьба его была превратна —
Не смог взлететь на дерево обратно!
И понял наш птенец, что жизнь так коротка.
А искушенье так звучало и казалось сладко!
Последняя слеза скатилась.
И лапа демонская впилась,
Безжалостно терзая
Ни в чём не винного птенца.

Стихотворение было детским, до слёз наивным и поэтому в какой-то момент показалось ужасно смешным. Саша чуть не прыснул, Соня толкнула его локтем, он вовремя сдержался и сделал вид, что закашлялся. Вера стояла красная от напряжённого ожидания их реакции и, если бы увидела, что кто-то рассмеялся или даже улыбнулся, обиделась бы на всю жизнь. Соня никогда бы себе этого не простила. Неожиданно Костя очень серьёзным и тихим голосом попросил Веру прочитать его ещё раз. Вера растерялась, но кивнула, так что две её косички взлетели, как два кнутика, снова набрала воздуха и прочитала.

Закончив последнюю строку, она наклонила голову вперёд и широко открытыми глазами напряжённо глядела на Костю. Тот с важным видом, немного задумчиво, закинул ногу на ногу, выдержал паузу и сказал, что стихи ему очень понравились, что они похожи на японские, но в некоторых местах он изменил бы рифму и ритм. Вера слушала его так внимательно, что у неё даже открылся рот. Саша сидел с прижатым к губам кулаком и пытался ровно дышать, чтобы не прыснуть. Вера этого не видела, она прижала тетрадку к груди и, не переставая глядеть прямо в глаза Косте, боком присела рядом с ним. Однако Соня видела, что ситуация остаётся опасной и, если Саша засмеётся, это будет катастрофа. Она, не отвлекая его от Веры, шепнула Косте, что они с Сашей сходят в киоск и купят воды. Вера зло глянула на неё и махнула рукой. Они с Сашей поднялись и сначала тихим шагом, а потом бегом бросились в сторону киоска. Саша бежал и, полусогнувшись, давился смехом, потом они забежали за киоск и расхохотались в полный голос. Когда Соня пришла в себя, она спросила:

– А ты чего смеялся?

Саша, размазывая ладонями слёзы, изумлённо глянул на неё и закатился ещё громче. Соня, сама продолжая смеяться, вопросительно кивнула ему. Он немного отдышался и сказал:

– Я не над стихами смеялся! Ты видела, с каким видом она читала? И как разводила руками?

Соня живо вспомнила Веру, та действительно, особенно в самых чувствительных местах, так картинно разводила руки, выворачивала ладони и закатывала глаза, что она рассмеялась снова и зажала рот.

Через несколько минут, ещё разглаживая сведённые смехом скулы, а у Саши в руках были три мокрые бутылки с прохладной, вытащенной изо льда фруктовой водой и мороженое, и он тёрся скулой о плечо, они вернулись.

Вера сидела так же вполоборота и серьёзно слушала тихую речь Кости:

– Один древний японский поэт, его звали Басе, написал про то же, что и вы, только короче, вот послушайте:

В чашечке цветка
Дремлет шмель. Не тронь его,
Воробей-дружок!

Вера слушала, притихшая, потом вдруг вскочила, вырвала из его рук портфель, сунула туда тетрадку, посмотрела на Сашу, потом на Костю и сказала:

– Я писала вовсе не про шмелей, шмеля! А вы все, – она оглядела всех, – сумасшедшие и извращенцы!

Она плеснула рукой по правой косичке, так что та взлетела и обвилась вокруг левой косички и её тоненькой шейки, гордо закинула за плечо тяжёлый портфель, пошатнулась и повернулась так резко, что её юбочка всплеснулась и все увидели её коротенькие чулочки, и побежала.

Соне даже сейчас за это было неловко. «Вот поэтому я и еду в Шанхай! – Она сложила руки на груди с прижатым дневником. – А они так и не поняли, кого она обозвала «сумасшедшими и извращенцами», а оказалось – меня!» Когда она пришла домой, мама удивлённо развела руками и, ничего не говоря, кивнула головой на дверь их комнаты. После этой прогулки Вера не разговаривала с Соней недели две.

Соня наугад открыла какую-то страницу и оказалась на середине записи, потому что не было даты и первое слово в верхней строчке начиналось не с заглавной буквы: «наверное, он мне нравится. Какой-то необъяснимый трепет перед ним я испытываю…» Она поджала колени и накрыла их углом застилавшего кровать покрывала, будто на неё подуло холодом: «Мы гуляли… Я не знаю, что писать, я не могу обо всём об этом писать. Наверное, потому, что это то самое настоящее, для чего я жила раньше, для чего я вообще родилась. Его любимая песня про Дуню… Какое совпадение!»

Вот она – эта песня, Саша пел её, когда дурачился: «Дуня, сымай бляны с огня! Дуня, скарей цалуй меня. Твой пацалуй гарячь, как свежий блин. Твой пацалуй сымает с мене сплин…»

«15/III – 36

Опять была с ним. Я летаю, витаю. Больше сказать ничего не могу».

«10/IV – 36

Не писала почти месяц. Что произошло? Я всё равно не объясню это. Все воскресенья прогуливаю с ним.

Уже довольно тепло.

А в прошлое воскресенье нас занесло в «Модерн» на выставку какого-то художника. Да мне всё равно куда, лишь бы с ним.

Прихожу поздно. Мама сердится. Вера не разговаривает, я совсем перестала помогать ей с уроками.

Милые мои! Мне так хорошо! Я и ловлю эти минуточки рядом с ним».

«18/IV– 36

Заболела. Так, немножко прихватило горло».

«19/IV – 36

Вместо того чтобы лечиться, несусь под дождём к нему. Какое горло? Какой дождь? Никогда не было такой весны. Такой тёплой и ранней. Потом он меня провожал, и мы гуляли почти до самой Мацзягоу, потом обратно на Пристань».

«28/IV – 36

Меня хотят с кем-то познакомить. Даже не буду писать с кем. Для этого я должна поехать с мамой в гости. Случайно услышала это из маминого разговора. Она, по-моему, не догадывается, что я знаю. С ума сошла «старушка»!»

«9. V – 36

Только что приехала. Больная».

Соня читала записи двухлетней давности, она перестала ощущать и боль в лодыжке, и внутренний озноб, и жару из сада, продолжавшую дышать через открытое окно, она перестала видеть свою комнату: вот она встретилась с Сашей у его друзей, вот они катались на лодке на тот берег Сунгари, вот…

– Соня, что с тобой?

Соня вздрогнула и оторвалась от дневника – в дверях стояла Вера. Она почему-то на пороге комнаты сняла свои босоножки, босиком подошла к кровати, села рядом и крепко-крепко обняла её. Соня закрыла дневник, он сполз с колен, она приникла к сестре, тоже обхватила её руками и заревела.

– Ну что ты, Сонечка, что ты? Всё будет хорошо! Ты уже видела его?

Соня замерла, отстранилась и, шмыгая носом, снимая согнутым пальцем с нижних век набежавшие слёзы, посмотрела на Веру.

– А ты откуда знаешь? – спросила она прерывающимся голосом.

Вера мудро улыбнулась, отстранилась, погладила Соню по волосам и голосом старшей сказала:

– Этого, помнишь, как папа говорил, «только сверчок за печкой не знает – у него свои заботы!».

Она взяла дневник, Соня не протестовала, одним движением пролистала его, положила рядом с Сониными коленями и встала с кровати.

Соня смотрела на неё.

Вера обмахнулась от жары, стала что-то говорить, задрала подол платья и поставила ногу на табурет, зацепила большими пальцами резинку и сняла чулок. Резинка была старая, растянутая, и Соня увидела, что в одном месте она была подшита толстой ниткой, чтобы быть потуже, и на коже остался красный круговой след. Вера его не замечала, она подняла другую коленку и так же споро сняла второй чулок. Она продолжала говорить, только Соня ничего не слышала, она смотрела, как выросла её сестра. Из худой плоской «досточки», которой Вера была ещё совсем недавно, она превратилась в девушку с талией, бёдрами и красивыми ногами. У неё были широкие спортивные плечи и такие две уже не детских длинных и толстых косы. Соня забыла, когда она обрезала свои косы и начала завиваться, но Вере этого не разрешала мама и говорила, что ей это пока «неприлично!». Вера завела руки за спину и расстегнула длинный ряд мелких пуговичек на платье, выскользнула из него, потом подошла к платяному шкафу, достала халатик и бросила его на спинку своей кровати. Соня, когда была дома, каждый раз видела это, они жили в одной комнате с рождения Веры, и не обращала внимания.

Вера вышла из-за дверцы шкафа, задернула колыхавшуюся занавеску на окне, потом снова завела руки к лопаткам, её локти растопырились, как крылья, и стала расстёгивать пуговицы на лифчике. Белые бельевые пуговицы были старые, шершавые и не хотели просовываться сквозь петли; Вера поджала губы, и казалось, что, если она сейчас сведёт плечи, петли лопнут, оторванные пуговицы рассыплются по комнате, однако она справилась, опустила плечи и скинула лифчик, лихо крутанула его на пальце и бросила на кровать. Лифчик был, как резинки от чулок, тесный, его ещё в прошлом году сшила мама. Соня вспомнила, как она несколько лет назад в библиотеке листала американскую «Нью-Йорк тайме» и любовалась рисунками новой моды: платьями, туфельками и, в особенности, бельём. Тогда японцы только-только пришли, и в киосках ещё продавались газеты и журналы любой страны. Ещё в памяти Сони мелькнули американские фильмы с их умопомрачительными белокурыми красавицами с тонкими талиями, в широких развевающихся юбках… Вера в это время в одних трусах, которые доходили ей до самого пупка, скользнула к окну и завернулась в свободно колыхавшийся на сквозняке тюль, она подхватила его и обернула вокруг талии; её правая грудь, как у амазонки, осталась открытой, а левую прикрывала прозрачная ткань.

Соня смотрела на сестру широко открытыми глазами.

«Боже мой! Как она выросла! Совсем взрослая. Ей уже нельзя носить такое бельё! Надо что-то!..»

В такой смелой позе Вера постояла секунду, потом покраснела, Соня тоже почувствовала, как у неё загорелись щёки; Вера в смущении от собственной смелости вышла из-за занавески и накинула пёстрый халатик. Она проделала всё это за несколько секунд, с улыбкой, которая то появлялась, то исчезала, а Соня была поражена, какой красавицей стала её сестра.

«Нужно ехать! Нужно ехать в Шанхай! Она не должна ходить в старом лифчике и мучиться со старыми резинками!»

Тем временем Вера, надев халат, застегнула одну пуговицу на талии. Халатик тоже уже был маловат и лёг по талии круговой складкой. Она уселась на скрипнувшую кровать рядом с Соней, снова обняла её и прошептала:

– Он очень хороший, и красивый, и добрый, но ты… ты не обижайся… он, по-моему, относится к тебе как к сестре… он тебя любит… как сестру… как я…

Соня сидела, обняв её, она всё услышала, и в её сознании всё сошлось. Она обмякла, у неё опустились плечи, защекотало в носу, и снова навернулись слёзы. Вера крепко обняла её и уткнулась лбом в щёку. Сегодня была очередь готовить Сони, но Вера поцеловала её и сказала, что пойдёт на кухню, скоро с работы должна прийти мама. Соня молча кивнула и погладила её слабой рукой.

Когда Вера вышла, Соня снова взяла Diary и не глядя открыла его.

«17. V.37

Ну и денёк!

У Веры день рождения!

А я с утра всё-таки урвала минуточку, чтобы увидеться с Сашей».

«24. V.37

Всё опять хорошо! Мне что-то почудилось. Были с друзьями и пр.

Прочь всё надуманное, все дурацкие мысли. Я глупенькая. Всё будет хорошо».

«25. V.37

Очень холодный день. Ездили с его друзьями в гости. Хозяйкой оказалась девочка Наташа, студентка юридического факультета. Приватно учит хинди, демонстрировала нам индийские танцы. А на обратном пути все дурачились, и я даже хотела на Сашу обидеться.

А Наташа мне говорит: «Не обижайся. Он тебя любит». Так больно стало. Ведь от него я этого никогда не слышала. Мне кажется, он даже не хочет говорить на эту тему. Я даже толком не могу понять, как он ко мне относится».

«8. VI.37

Только что вернулась из «Марса». Меня мило поздравили, мы чудно посидели вшестером.

А мне хотелось по-другому: вдвоём, не знаю где, но только вдвоём. Может, когда-нибудь так удастся. Да, у него ведь тоже скоро день рождения. Нам даже можно отмечать их вместе.

Но вдвоём!

Чего захотела?!»

«21. VI. 37

Всю ночь не спала. Злилась, ревела, ворочалась. Ладно, всё по порядку.

Вчера у Саши был день рождения. Я очень ждала этого дня.

И вот еду. Ему – подарок, Анне Ксаверьевне – розы.

Когда приехала, Анна Ксаверьевна была ещё одна. Поздравила её, она хлопотала с их чудным поваром Чжао, я помогала. Потом приехали… его друзья. А после только пришёл он. В суматохе чмокнула только на бегу его в щёку, за это ужасно корю себя. Пришли гости, родители нас оставили. Среди прочих была некая Татьяна. Знала, вернее, видела её раньше, на пляже, на Сунгари. Я так и не поняла, почему он её пригласил.

А меня будто вообще нет. Потом только, когда уже надо было идти домой, он всё-таки вызвался меня провожать.

Всю дорогу молчал. Ни слова не проронил, будто не хотел первым нарушать правила какой-то игры. Я действительно ничего не могу понять. Может, я его обидела, может, я ему надоела или он влюбился действительно в эту Татьяну».

«А я думала, что, когда его мама станет старенькой, я буду с ней гулять, когда ей одной будет тяжело, а ему на каждый день рождения буду печь его любимый наполеон. Глупая!» Соня немыми пальцами перевернула страницу.

«25. VI. 37

Я ничего не хочу!

Мне ничего не надо!

Если бы мне хотя бы что-то объяснили, я порыдала бы и всё приняла. Но я ничего не могу понять. Я, как загнанный зверёк, мечусь целыми днями по дому, никуда не хожу, не причёсываюсь. Вера то злится, то усмехается. Жду целый день маму, а вечером мы с ней идём гулять часа на 2–3. Вообще, я ей изменила. Раньше мы всегда с ней гуляли, а теперь она одна. И вдруг меня так к ней потянуло. Она всё поймёт. Я ей всё попытаюсь объяснить. Вспоминаю какие-то детали, прошлые встречи.

Я её спрашиваю: «Мам, что случилось?» А она говорит, что только я должна знать, что произошло.

Я здорово её напугала. Дурра!

Она этого не заслужила».

«6. VII. 37

Ходили в кинематограф. Плевать мне на фильм. Это моя соломинка. Но я чувствую, что я её теряю.

Я зашла за ним. Родители его были дома. Мама очень (как никогда) приветливо со мной говорила. Может, хотела сгладить ситуацию или компенсировать недостаток внимания ко мне со стороны сына. Я, как послушная Золушка, ждала безропотно, пока он оденется».

«24. VII.37

Я уезжаю на дачу в Барим. Пригласили мамины друзья. Оставляю все свои дела на уровне разбитого корыта. Сказала об этом ему – очень спокойно отнёсся. Он едет отдыхать в Маоэршань.

Поживём…

Сейчас прокручиваю всё назад. Вчера прочитала все свои записи. Почему не писала всё, почему на бумаге не остался каждый денёчек? Вот и всё, что мне осталось, – вспоминаю, вспоминаю. Как перед смертью прокручиваю всё.

Недавно ходили в городской сад. Нет, это было давно, потому что тогда всё было здорово, тогда была я… Ну в общем, там мы сидели на скамейке, вернее, я сидела, а он лежал, положив голову мне на колени. Цвела сирень. Всё, казалось, было очень мило и мирно. И вдруг я испугалась этого покоя, этой безмятежности. Где-то внутри вздрогнуло, не сердце – душа трепыхалась. И я, не сумев сдержать это в себе, сказала: «Саш, мне кажется, что я скоро умру». А он мне: «Не говори глупостей», очень спокойно.

Вот я и умерла.

Хожу, дышу, ем. Во мне лишь тлеют биологические процессы, а меня самой нет».

«1. VIII.37

Завтра уезжаю. А сегодня хожу и прощаюсь со всем и всеми. И с тобой. Как ты меня научил жить! Я теперь словно на 20 лет старше сделалась.

Ладно, хватит. Всё будет хорошо.

Маленькая старушка…»

«5. IX. 37

Сегодня был вечер в «Марсе» – встречались всей баримской компанией. Почему-то Саша появился там, хотя я его там совсем не ждала».

– Да! Я тебя тогда уже не ждала! – тихо прошептала Соня.

Diary был заполнен только наполовину, дальше она открыла его наугад: «Я опять хандрю. Но для этого есть причины. А ведь он может скоро уехать. Я даже стихотворение написала. И ещё одно просится».

Это была та страница, на которой она открыла дневник полтора часа назад:

«7 марта 1938

Мы долго не виделись. Он сказал, что его родители думают, что им из Харбина лучше переехать. Почему я так переполошилась? Почему мне грустно и я хандрю?.. А сейчас пытаюсь разобраться, что же так подтачивает моё настроение».

Дальше шло стихотворение, то – первое:

Стёрся оставший закат,
Поел спокойно и просто.

Соня пропустила его и вспомнила строчки из следующего, которое сама вымарала.

Они как будто бы вспыхнули в её памяти:

Земля порыжела…
Вода холодна…
Мы выпили счастье и солнце до дна.
И ветер тревожен,
И зябка заря,
О чём-то, о чем-то они говорят?
О чём-то покорном,
О чём-то простом,
О чём-то, что мы неизбежно поймём…
О том непреложном,
Что близит свой срок,
Что каждый из нас – одинок…
Одинок.
Что скоро мы станем
У тёмной реки,
Посмотрим, как стали огни далеки.
Как бьётся о стены
Ивняк, трепеща.
И скажем друг дуруг: прощай…
Прощай.

«15.3.38

Всего одну страничку перелистнула…

Вчера ещё хотела всё выложить на бумагу, но не удалось, а сейчас сестра уже спит, и я улучила минутку…»

Соня закрыла дневник с ощущением, что больше она его никогда не откроет.

Да, от её первой записи и до последней прошло два года…

В феврале семья Адельберг решила, что они уедут из Харбина, и с тех пор Саша очень переменился. Она вернулась из Шанхая. Они встретились в кафе, она рассказала о своих впечатлениях, но тогда ей показалось, что Саша расстроился и погрустнел. Сначала она радовалась, что они снова могут оказаться в одном городе, однако у них с отъездом стало затягиваться, и тогда она захандрила – как же так, она уедет, а он нет… Но зимой у мамы с её шанхайскими друзьями что-то не заладилось. Тогда старик Тельнов успокоил её, что нет, они тоже никуда не уедут, пока, он так чувствовал. Как она была ему благодарна.

Две недели назад, когда, огорчённая Сашиным невниманием, она ушла из их сада, она слышала – ей сначала показалось, что она ослышалась, но потом внутренний слух подтвердил, что нет, – дед сказал внуку обидное слово по поводу того, что Саша отнёсся к ней без внимания.

«Какой он всё-таки чудесный, Кузьма Ильич!»

Вообще, с прошлого лета, когда она вернулась из Варима и Саша пришёл на их встречу в кафе «Марс», она его не узнала. Куда-то подевалось его спокойствие, его обычное тактичное, выдержанное поведение. Несмотря на жару, он был одет во всё чёрное – и рубашка и брюки; через плечо на нём была белая кожаная портупея, которая крепилась к такому же белому кожаному ремню, широкому, с тяжёлой пряжкой. У него горели глаза и речь была с «захлёбом», он говорил, что нашёл себе «достойное дело», что он «влюблён» в фашистов и их вождя Константина Родзаевского, что только они знают, что делать и как «освободить Россию от большевиков и жидов». Она не узнавала в нём Сашу, она даже подумала, что с ним произошло что-то нехорошее. Саша стал приглашать её вступить в общество «молодых фашисток»; рассказал о том, как фашисты заботятся о подрастающем поколении, что они создали детское общество «фашистских малюток»; сказал, что теперь они будут видеться чаще, потому что клуб фашистской партии находится совсем рядом с её домом, и предложил почитать их газету «Наш путь». Он рассказал, что впервые услышал Константина очень давно, ещё в детстве, где-то ночью, при каких-то таинственных обстоятельствах, его слова уже тогда произвели на него сильное впечатление, а этим летом его друзья пригласили его на их собрание. Соня ничего не понимала в том политическом, что происходило в их городе. Оно происходило столько, сколько она себя помнила, и папа ходил на какие-то собрания. Харбин был наполнен политикой с преизбытком, только многие люди и даже семьи старались держаться от этого подальше, к их числу принадлежали Сонина мама и сама Соня. Как-то с лихорадочно блестящими глазами домой пришла Вера и сказала, что «с этими большевиками надо что-то делать», но встретила гробовое молчание и больше на эту тему не заговаривала.

Саша болел этим почти полгода.

Потом с ним случилось что-то ещё, этой зимой. После возвращения из Шанхая она рассказывала ему о том, что видела, и спросила о его делах в фашистской партии, он помолчал и сказал, что «расстаётся с ними, что хорошее дело не делается грязными руками…» и что-то ещё, что он уже давно знаком с другими людьми – честными. Он был задумчивый и выражался односложно, сказал только, что скоро его жизнь может «круто измениться».

К удивлению Сони, всё прояснил Кузьма Ильич, под большим секретом он рассказал, что у Саши и Константина Родзаевского произошла серьёзная и принципиальная размолвка.

«Откуда всё это знал Кузьма Ильич?.. Хороший он!»

С середины весны их встречи стали редкими и скупыми. Соня его ни о чём не спрашивала и, когда он не расслышал, о чём она хотела поговорить с ним в их саду, обиделась, по-настоящему. Несколько дней она ждала, что он позвонит, но через неделю поняла, что «её катастрофа», которой она так боялась, произошла. Тогда она написала стихотворение. Соня открыла страницу там, где её записи заканчивались:

Через горы, земли, океаны,
Тихий, дальний, словно свет звезды,
В песне ли серебряных буранов,
В золотом ли шёпоте пустынь,
В плаче ль ветра, в гуле водопадов —
Голос мой повсюду долетит.
Ничего, что друг без друга надо
Уставать и падать на пути…
Кто б у нас ни взял на счастье право,
Это люди, или это Рок,
Но тебя я встречу у заставы
Где-нибудь скрестившихся дорог.
Ты шагнешь навстречу, и во взоре
Помутятся счастье, боль и страх…
Всю тоску, всё сдержанное горе
Обнажу в протянутых руках.
И когда из тьмы и пыли
На порог мой ты вернёшься вновь —
Я заплачу…
Столько пересилив
И любовью выстрадав любовь…

Вот и всё, а теперь уезжает она… это решено.

Она закрыла дневник.

Из кухни слышалась Верина возня, Соня потёрла высохшие глаза, с немым чувством встала с кровати, вышла из комнаты в коридор, открыла дверцу в печке и положила туда дневник. Если бы по дороге ей не попался Сашин папа, если бы она не вернулась домой, так и не встретившись с тем, с кем хотела, если бы не пришла Вера и не открыла так случайно – нет, не случайно, Вера стала взрослой – ей глаза, она продолжала бы думать, даже не думать, а мечтать… а это было бы ещё хуже.

Вера стояла у стола и большим китайским ножом нарезала овощи для борща, она уже оплакала лук, который обжаривался на сковороде, и на дольки резала свеклу; она обернулась, увидела Соню и улыбнулась:

– Вот послушай!

Хозяйка с базара домой принесла
И ножиком мелко крошить начала:
Картошку, морковку, капусту, горох!
И суп овощной получился – неплох!

Соня услышала эту стихотворную шутку или детский стишок и готова была рассмеяться, но сдержалась и только спросила:

– Откуда это?

Вера тоже улыбнулась, не выпуская из рук ножа, кулаком потёрла под носом, оставила там свекольный след и сказала:

– На базаре! Представляешь, как смешно это получается у китайцев, ну тех – что продают овощи!

Тут Соня не удержалась, рассмеялась и только смогла сказать, что пойдёт к маме, что та должна была выправить ей у японских властей разрешение на выезд и купить билет.

Вера махнула рукой, прислушалась, когда хлопнула входная дверь, бросила нож, вытерла о передник руки и подошла к печке. Она открыла дверцу, достала Сонин дневник, который от прошлогоднего пепла из жёлтого превратился в серый, и протёрла его передником.

«Женщина – хранительница жизни и любви. Поэтому это не должно ни пропасть, ни сгореть!»

Глава 11

Кэндзи наконец прибыл на станцию Хойрен.

Он спрыгнул на дощатый настил перрона и огляделся; его удивило множество находившихся там военных: на земле повзводно сидели солдаты, рядом с ними стояли офицеры и переговаривались между собой. Кэндзи не стал слушать их разговоров, он только спросил, где находится комендатура.

Здание комендатуры вплотную примыкало к станции, собственно, оно являлось его продолжением; он вошёл туда и быстро сориентировался по висевшим на дверях длинным деревянным табличкам. В узком коридоре у двери коменданта вплотную стояли три младших офицера, он встал за ними и достал из саквояжа конверт с предписанием.

Комендант, на удивление молодой майор, бегло посмотрел бумагу, сверился по списку, взял чистый листок, написал на нём несколько иероглифов, сложил, сунул в руки Кэндзи и посмотрел в сторону следующего офицера. Кэндзи понял, что аудиенция закончена, вышел из комендатуры, развернул листок и, к своему удивлению, увидел там только цифры. Он осмотрелся. На его глазах стоявший недалеко офицер подал команду, сидевший на корточках взвод солдат встал, построился в колонну и втянулся на узкую дорожку, которая вела от перрона за станционное здание. По тому, как солдаты навесили на себя винтовки и ранцы, он понял, что взвод идёт к месту посадки по своим машинам. Тут до Кэндзи дошёл смысл написанного – это был номер машины, в которую и он должен был сесть и следовать к месту назначения.

Он последний раз оглянулся на перрон и пристроился в хвост взводной колонны. Лейтенант, командовавший взводом, посмотрел на него, увидел в его руках точно такой же листок, который держал сам, и ничего не сказал.

Позади станции была большая площадка, на которой стояло с десяток грузовиков с накрытыми брезентом кузовами; лейтенант скомандовал «Стой!», глянул в свой листок и пошёл искать грузовик. Кэндзи посмотрел на свой и пошёл за лейтенантом.

Солнце село за сопки, на площадке потемнело, однако фонари на столбах не зажглись, горело только несколько окон в здании станции; водители грузовиков включили фары автомобилей, закрытые маскировочными щитками, те светили плоскими и широкими, как лезвия мечей, горизонтальными лучами. Кэндзи потерял из виду лейтенанта, но тот, видимо, нашёл свой грузовик, потому что раздалась команда знакомым голосом, и Кэндзи краем глаза увидел, как взвод, стоявший в ожидании, дрогнул, приподнял винтовки, тряхнул ранцами и побежал трусцой к заднему борту машины, у которой водитель пытался закинуть на крышу брезентовый полог.

– Кого ищете, господин?.. – услышал Кэндзи из-за спины. Он обернулся, перед ним стоял подпрапорщик с белой повязкой на рукаве.

– Старший машины подпрапорщик Куроки!

Кэндзи протянул ему записку, подпрапорщик пристроил её под луч фары стоявшего поблизости грузовика и указал на него:

– Этот! Можете садиться.

Коити поблагодарил и, сопровождаемый подпрапорщиком, пошел к грузовику; только сейчас он понял, что, наверное, своим внешним видом он производил некоторое удивление. И действительно, он вспомнил, что когда сошел на перрон, то не увидел ни одного, как он, гражданского лица, то есть ни одного человека, одетого не в военное платье. И только сейчас, подойдя к тихо урчащему мотором автомобилю, он услышал тишину, которая стояла на станции, несмотря на то что на ней находились десятки людей, которые закидывали за плечи железные винтовки и топали по привокзальной брусчатке ботинками, подбитыми железными гвоздями. Он оглянулся – на площадь выходил следующий взвод; солдаты тихо топали башмаками; когда остановились, тихо положили винтовки на камень брусчатки; раздалась негромкая команда офицера, почти бесшумно откинулся борт грузовика; перед посадкой солдатам было разрешено покурить, они засветились огоньками, и от них стали подниматься дымки, прорезаемые узкими лучами фар. Куря сигареты, они должны были заговорить и, наверное, заговорили, но Кэндзи их не услышал. Через несколько минут раздалась такая же тихая команда, солдаты бросили недокуренные сигареты, залезли в кузов, отбросили брезентовый полог, и машина стала тихо выезжать из ряда других машин.

– Вы садитесь, господин?..

– Лейтенант! А что, уже можно ехать?

– Можно, у нас в машине ящик с документами, несколько мешков с обмундированием и комендантских четыре человека. Ждали вас!

– Все уже на месте?

– Так точно! Вы где сядете? В кабине?

Глядя на подпрапорщика, Кэндзи на секунду задумался.

– Сколько ехать?

Подпрапорщик посмотрел на часы:

– К утру должны быть!

В этот момент Кэндзи почувствовал, что день прошёл и он устал.

– А в кузове будет место лечь? – не очень уверенно спросил он.

– В кузове можно лечь, там есть несколько мешков с обмундированием, мягкие, но ваш костюм…

– А может, есть во что переодеться?

Старший машины, подпрапорщик Куроки пошёл к заднему борту и тихо выкрикнул:

– Вакадзуки, подай мне вон тот мешок с обмундированием!

– Этот? – В кузове зашевелились, машина закачалась и заскрипела рессорами, подпрапорщик подхватил поданный ему из кузова большой раздутый мешок и понёс его к кабине, открыл дверцу, устроил мешок на сиденье, вытащил из кармана маленький, обмотанный кожаным ремешком айкути и подрезал им суровую нитку, которой мешок был зашит через край. – Вот френч, господин лейтенант… вот брюки! – Он поднёс их к поясу Кэндзи. – Немного длинны, но зато можете надеть прямо на свои. Ваши новенькие не испачкаются, а потом их можно будет отутюжить! А френч я достал вам самый большой, завернётесь в него и не замёрзнете, ночи в горах холодные!

Кэндзи взял френч, надел его в рукава, подумал снять туфли, но тогда пришлось бы вставать ногами на брусчатку…

– А почему бы вам всё же не сесть в кабину? – спросил подпрапорщик.

– Спать сидя… завтра утром будут болеть и голова и шея.

– Понимаю, мне тоже надо её уложить; да и шея оборвётся, так будет мотать по дороге.

– Плохие дороги?

– Откуда же им тут взяться хорошим? Корея!

Кэндзи усмехнулся, видимо, подпрапорщик был большим патриотом Японии, плохо отзываясь о корейских дорогах: от порта Цинампо Коити проехал на поезде половину страны и из окна вагона видел только хорошие дороги.

Однако говорить больше было не о чем, Кэндзи понял, что уже завтра его, скорее всего, ждёт какая-то новая жизнь, о которой он мечтал… и сейчас он пожалел, что не прихватил с собой хотя бы маленькую бутылочку сакэ…

Он запрыгнул в кузов, за ним закрылся борт, опустился брезентовый полог, и в полной темноте он услышал, как напротив задвигались люди на боковой скамейке, освобождая место. Он вспомнил, как зовут того, к кому обращался подпрапорщик.

– Господин Вакадзуки, вы особенно не беспокойтесь, я сяду здесь и постараюсь вас не очень стеснить. Нам долго ехать? – спросил Кэндзи без особой надежды.

– Нам, господин…

– Лейтенант!

– …нам, господин лейтенант, доехать можно было бы и быстро, однако есть две трудности…

Кэндзи ждал продолжения.

– Если бы не две трудности! – повторил тот, который отозвался на фамилию Вакадзуки и замолчал, видимо ожидая вопроса, но Кэндзи молчал, и комендантский – как сказал подпрапорщик Куроки про других пассажиров в кузове – солдат сказал: – Первая, господин лейтенант, – ночь, а дороги здесь не ахти какие, а вторая… Вы ещё не спите, господин лейтенант?

– Нет, господин Вакадзуки, не сплю, какая вторая трудность?

Вакадзуки ответил, понизив голос почти до шёпота:

– Нам не велено их говорить, этих слов, но если вы настаиваете…

– Говорите, Вакадзуки…

– Партизаны!

– А почему не велено говорить?

– Начальство так приказало, и потом, говорить об этом на ночь глядя – дело нехорошее!

Около получаса, пока Кэндзи в темноте устраивался то так, то эдак, – он никогда не спал в кузове грузовика, да ещё на ходу, – машина шла по хорошей, ровной дороге, и ему было странно, о какой плохой говорили Куроки и этот солдат, его сосед по кузову. Кэндзи по его севшему, дребезжащему голосу подумал, что Вакадзуки, скорее всего, старый солдат. «А это хорошо, если он старый! – подумал Кэндзи. – Раз старый, значит, опытный, с таким можно всё преодолеть!» Потом машина стала всё чаще замедлять ход и то проваливалась в яму и клонилась на бок так, что становилось страшно, то, ревя мотором, кренилась на другой бок и как будто бы сама себя вытягивала за передний бампер куда-то наверх.

«Хорошо, что не успел заснуть, – подумал Кэндзи. – Если бы заснул и сейчас проснулся, уже бы не заснул всю ночь!»

Постепенно он привык к болтанке на рытвинах, всё-таки это было не так неприятно, как морская качка хотя и на быстроходном, но всё же на утлом катеришке, который, как бумажный фонарь на ветру, принимал на свой борт каждую волну, и большую и малую.

Между двумя очередными ямами машина какое-то время шла по относительно ровной дороге, и Кэндзи вдруг почувствовал запах. Он принюхался, запах был очень знакомый; он то появлялся, то исчезал. «Что это такое? – подумал он; он был уверен, что помнит этот запах с детства, но сейчас вспомнить не мог… – В детстве или уже позже?» И вспомнил – это был запах обыкновенной японской квашеной редьки. Он сразу напомнил ему его сэнсэя, старого ронина, потерявшего своего сегуна и после этого искавшего себе смерти по всей Японии и так и не нашедшего её. Когда отец приютил оборванного старика с двумя мечами за поясом, первое, что тот попросил, была квашеная редька; и когда отец нанял его учителем к маленькому Кэндзи, с первого дня и до переезда в город в школу запах квашеной редьки опережал появление сэнсэя и выветривался только после его ухода.

Кэндзи заворочался среди мешков с обмундированием, они давно разъехались под ним, он стал их собирать, но они разъезжались, он уже лежал на дощатом полу, рискуя оказаться под скамейкой справа или уткнуться носом в деревянный ящик слева, и вдруг сверху, прямо над собой услышал голос Вакадзуки:

– Господин лейтенант, вам не спится, не хотите разделить с нами компанию?

Лежать просто так на полу между разъехавшимися мешками было нелепо. Было, конечно, неправильно принимать приглашение подчинённых, но тереться задом о шершавые доски кузова было глупо.

– Спасибо, господин Вакадзуки, за приглашение! – сказал Кэндзи, в этот момент вспыхнул огонёк зажигалки, и он увидел, что сверху, откуда только что прозвучал голос Вакадзуки, на него смотрят глаза четырёх солдат, которые сидели согнувшись над снарядным ящиком, накрытым аккуратно оторванным от рулона куском обёрточной бумаги. Кэндзи пересел на лавку. На бумаге были выровнены четыре или пять – Кэндзи пересчитал, солдат было четверо – четыре металлические коробочки с едой. Сидевший в середине, как разглядел Кэндзи, рядовой первого разряда Вакадзуки на вид самый старший из всех, над ним ещё витал звук его голоса, копался у себя под ногами и вытащил пятую. Потом он толкнул локтем соседа слева, тоже старого солдата, рядового первого разряда, но несколько моложе, тот с пониманием глянул на него и, теснясь, снял с пояса и положил рядом с коробочками металлическую флягу. После этого Вакадзуки бросил взгляд на молодого, сидевшего с самого края солдата, тот на полусогнутых ногах стал растаскивать мешки, на которых только что мучился Кэндзи; солдаты сдвинули ящик чуть вперёд на середину кузова, и Вакадзуки пригласил Кэндзи к их импровизированному походному столу.

– Суль! – с сожалением произнёс Вакадзуки, отвинтил у фляги крышку и понюхал. – Корейская! Очень крепкая!

От плеснутой на дно эмалированных кружек водки пахло резко и сильно, совсем не так, как от мягкой, слабенькой японской сакэ. Солдаты глядели в свои кружки, и было видно, как они внутренне готовятся выпить крепкий напиток. В кузове периодически наступала темнота, точнее, иногда появлялся свет. Если надо было сделать что-то ответственное, например налить водки и не расплескать её, – солдаты, то один, то другой, зажигали спичку или зажигалку. Всё остальное время было до черноты темно, хотя даже к этой темноте глаза привыкали и различали фигуры, белые руки, белые шейные платки, которые солдаты, ещё вчера – крестьяне, по привычке скрутили в жгуты и повязали себе на лбы. В этой темноте что-то новое появилось на бумаге, было открыто, и по кузову потёк резкий кислый запах квашеной капусты. В это время один из солдат зажёг зажигалку, и к запаху капусты с острым перцем добавился едкий запах горящего в зажигалке бензина.

– Мы тут, господин лейтенант, – успел сказать Вакадзуки, пока горела зажигалка, – поняли, что если пить корейскую водку, то её нужно закусывать корейской капустой, и получается так: если пьём суль – то закусываем кимчи.

Огонёк погас.

После таких вспышек темнота становилась ещё чернее, и Вакадзуки сказал:

– Держите ваши кружки, сейчас опять начнет мотать!

Кэндзи нащупал свою, поднял её и несколько секунд ждал, когда прозвучит тост или его, как старшего по званию, попросят произнести традиционный тост за императора, однако он услышал, как засипели обожжённые крепкой водкой глотки и засопели носы. Ещё он услышал, как деревянные палочки начали шаркать по дну коробочек с едой. Он выпил, нащупал, куда поставить свою кружку, и тут вновь чиркнула зажигалка и осветились лица солдат с Вакадзуки в середине – он протягивал Кэндзи пару палочек.

– Вот возьмите! А вот это, – он подвинул одну из коробочек, – ваша еда, а вот кимчи. – И он поддержал локоть светившего зажигалкой солдата, чтобы тот не гасил. – Пробуйте, оно непривычное и очень острое, но если об этом не думать, то есть можно.

Свет погас в тот момент, когда Вакадзуки снова разлил и предложил всем взять свои кружки, это было очень вовремя, потому что машина накренилась набок и поползла куда-то глубоко вниз. Кэндзи успел поднести кружку к губам, водка боком вылилась ему на щёку, но он успел отпить больше половины, в это время машина притормозила, потом взвыла мотором и дернулась вперёд и наверх.

– Коматта-на! – чертыхнулись солдаты одновременно.

– К-со! – в подтверждение выматерился Вакадзуки.

Боковым зрением Кэндзи увидел, как колыхнулся полог кузова и мелькнула полная луна, она на мгновение осветила всех сидящих.

– Может быть, полог? – спросил он. – Будет светлее!

– Светлее будет, господин лейтенант, но задохнёмся от пыли! Вот если бы полил дождь!

– Если польёт дождь, тогда и вовсе не доедем, только-только просохло, – сказал старый солдат, который сидел рядом с Вакадзуки.

– И так может быть! А вы, господин лейтенант, к темноте ещё не привыкли?

Вопрос был резонный, Кэндзи действительно уже привык к темноте и различал, где стоит его кружка, где коробочка с едой, где корейская капуста.

– Ну вот! – подытожил Вакадзуки. – Ещё пара ям, и дорога будет ровнее!

– Часто приходится ездить? – поинтересовался Кэндзи.

– Практически каждый день или через день!

– И давно?

– Две? Или три недели? – спросил Вакадзуки у попутчиков.

– Две с половиной, почти двадцать дней.

У Кэндзи были ещё вопросы, но он сдержался и не стал их задавать, понимая, что хотя каждый солдат знает много, но не всегда может ответить, потому что должен соблюдать секретность, а с другой стороны, солдат не может не ответить, когда его спрашивает старший по званию, тем более офицер.

Кэндзи поскрёб палочками, потом наугад подхватил кусочек капустного листа, и тот капнул ему на подбородок. Только сейчас, съев корейской капусты без водки, он почувствовал, какая она перченая. Что-то вдруг коснулось его руки, это было холодное дно фляги, которую, судя по всему, ему протягивал Вакадзуки, и он услышал его голос:

– Господин лейтенант, здесь холодный чай, выпейте, их капуста – это не наша редька, – к сожалению, уже кончилась, – ужас какая перченая.

Кэндзи с благодарностью взял флягу, она была уже открыта, и с удовольствием освежил рот, в это время грузовик снова дёрнулся, и Кэндзи пролил чай. Он вытер подбородок рукавом и подумал, что кому-нибудь достанется этот френч, пропахший водкой и квашеной капустой и залитый чаем.

Машина пошла ровнее, Кэндзи почувствовал, что хочет спать, он подумал, что надо было бы снова собрать в кучу мешки и попытаться улечься, в этот момент мимо него, держась за гнутые рёбра кузова, пролез молодой солдат и что-то стал перекладывать.

– Аккуратно всё положи и свяжи шнурками, они пришиты к углам мешков, понял меня, мидзуноми яро?

– Так точно! – ответил солдат, которого Вакадзуки обозвал «мидзуноми яро».

«Почему «мидзуноми яро»? – подумал Кэндзи. – Он так беден? Надо будет с ним поговорить». Когда загорались огоньки спичек и зажигалок, Кэндзи приметил очень молодого сидевшего справа от Вакадзуки солдата, ещё он заметил, что тот всё время вздыхает и перхает, как бывает, когда человек простыл или когда в основание языка вонзится маленькая рыбья косточка и её невозможно ни достать, ни проглотить.

– Спасибо! – поблагодарил Кэндзи и стал устраиваться на ставших мягкими аккуратно уложенных и связанных между собой мешках с обмундированием.

– Ну что ты там возишься, мидзуноми яро! – грубо окликнул солдата Вакадзуки. – Не надоедай господину лейтенанту!

– Как вас зовут? – тихо спросил Кэндзи.

– Коскэ! – так же тихо ответил солдат.

– Да, да, господин лейтенант! Этого мидзуноми яро почему-то зовут именно Коскэ!

Кэндзи никак не отреагировал на слова Вакадзуки, он только подумал: «А что же в этом удивительного, ну Коскэ и Коскэ, так же как меня зовут Кэндзи!»

– Эй, мидзуноми яро, давай садись! Не мешай господину лейтенанту! Или, может, ты пожаловаться хочешь? Ты смотри у меня!

Кэндзи услышал, как тот, которого Вакадзуки так упорно называл этой обидной кличкой бедняка, у которого нет денег на чай и он пьёт только сырую воду, уселся на самый край скамейки у полога и затолкал под лавку свою арисаки.

«Надо выяснить, почему Вакадзуки так грубо обходится с ним?» – подумал он. Он мог сделать это прямо сейчас, но после ужина и ощущения ровности и мягкости под спиной на правильно разложенных Коскэ мешках ему уже не хотелось никаких выяснений, тем более что было очевидно, что Вакадзуки уже пьян и разговор с ним, скорее всего, будет бесполезным.

– Так вот! – Он снова услышал скрипучий голос Вакадзуки. – Я продолжу эту историю!

«Когда он успел? – подумал Кэндзи. – Хотя фляжка с водкой у него в руках… здесь темно, и сам себе он мог плеснуть и побольше!»

– …Я, господа солдаты, когда впервые услышал эту историю, так даже не поверил, а, судя по всему, это было где-то в наших местах, я из префектуры Когосйма, что на острове Кюсю, самый юг. У нас, как и в этой истории, слива цветёт тоже в феврале. Может, она ещё в каких местах цветёт в феврале, этого я не знаю, но у нас она точно цветёт в феврале!..

– Тут она вообще не цветёт, или если цветёт, так уже где-нибудь в июле… – произнёс голос, как показалось Кэндзи, другого старого солдата.

Это была удачная шутка, и все рассмеялись, Кэндзи только не услышал смеха из того угла, где сидел молодой солдат Коскэ.

– Да-а! Эта Корея… это совсем не то, что у нас… – сказал ещё один голос, совсем незнакомый Кэндзи.

– А ты откуда? – спросил Вакадзуки.

– Я? Я из Саппоро.

– Откуда-откуда?

– Из Саппоро! Остров Хоккайдо! Недалеко от Саппоро, день езды…

На сей раз в кузове громко смеялись все, Кэндзи даже показалось, что и из угла, где сидел Коскэ, тоже послышалось какое-то всхлипывание, похожее на смех.

– Ну ты – деревенщина! Где же это видано, чтобы на Хоккайдо что-то цвело, у вас там даже рис не растёт! – Голос Вакадзуки становился громче и скрипучее.

Уроженец Хоккайдо промолчал; смех затих, в кузов снова прорвался шум мотора, и машина стала задирать нос так высоко, что Кэндзи чуть было не поехал на своих мешках вниз к откидному борту и даже ухватился рукой за стойку скамейки.

– Хватит смеяться, расхохотались! Сейчас самые опасные места проезжаем! Господин лейтенант, вы не спите?

Кэндзи не спал, но не признался в этом, ему не хотелось вступать в разговор, наверняка его стали бы спрашивать о том, чего он не знал, а отнекиваться было бы неудобно, солдаты бы ему всё равно не поверили, они бы подумали, что сначала он пил их водку, а потом задрал нос. Ему, наоборот, было интересно послушать, о чём будут говорить эти простые люди, которые попали в необычную для себя обстановку, не только в армию, но и в другую страну, а японцы трудно переносят разлуку с родиной – это было хорошо известно.

Кэндзи лежал на спине головой к кабине и иногда видел, когда полог кузова сильно болтало, что солдат Коскэ, сидевший отдельно от всех в дальнем углу, вдруг освещался мелькавшей луной. Он выглядел странно – то широко открытыми глазами он глядел в одну точку, то его глаза были закрыты, и, если бы не болтанка на дорожных ухабах, его можно было бы принять за человека, спящего глубоким сном.

После ужина в темноте, уборки оставшейся еды и заворачивания её в заменившую скатерть бумагу солдаты и даже Вакадзуки какое-то время молчали; Кэндзи показалось, что кто-то из них захрапел, машину дёрнуло, и храп прекратился, и тут послышался шёпот Вакадзуки:

– Ну что, братцы, продолжу-ка я свою историю, вот только… – Он не договорил, и Кэндзи услышал, как он стал глотать из горлышка, потом шумно выдохнул и сиплым голосом пожелал, чтобы завтра богиня Аматэрасу пронесла мимо него подпрапорщика Куроки. Потом Кэндзи услышал, как глотал и так же шумно со свистом выдыхал другой старый солдат, его сосед, потом два маленьких глоточка досталось их третьему компаньону, совсем молодому солдату с Хоккайдо, имя которого ни разу и никем не было произнесено; потом сильно запахло корейской капустой, и Вакадзуки заговорил, сначала шёпотом, потом громче, а потом в полный голос: – Так вот, братцы! Может быть, ещё где-то слива цветёт в феврале, я этого знать не могу, но только в наших местах, в префектуре Когосима, что на острове Кюсю, это именно так!

Его речь была нетверда, может быть, сильно мотало машину, может быть, уже была глубокая ночь, а может быть, оказалась слишком крепкой корейская водка, только рассказ его, несмотря на всё это, уже почти не прерывался. Кэндзи слушал; иногда слова Вакадзуки сливались с гулом мотора и другими шумами, иногда он говорил в полной тишине. Кэндзи глянул в сторону Коскэ, и, хотя было темно, ему показалось, что тот сидит с широко раскрытыми глазами и тоже слушает Вакадзуки.

– …Мне её рассказал дед, я ещё был маленький, но помню хорошо! Эта история про верность! Нашу японскую верность! Она рассказывает про верность дзоритори своему господину, самураю, а на самом деле она про верность японского народа своему императору. Эй, мидзуноми яро, ты слышишь меня?

– Тише ты, Вакадзуки, разбудишь лейтенанта…

– Нет, лейтенанта беспокоить не надо, он ещё птенец, городской и желторотый, его даже жалко, пусть спит…

– И Коскэ тоже не трогай, если он уже дрыхнет. Ты его за целый день замордовал, даром что сын учителя, культурный, не в пример тебе! Рассказывай давай!

Кэндзи с удивлением слушал речь второго старого солдата, такого же рядового первого разряда, как Вакадзуки; у Кэндзи даже появилась мысль, а кто в кузове из них старший? И тут он поймал себя на том, что никто ни разу не назвал этого солдата по имени. «Надо будет завтра поинтересоваться! Хотя зачем? Увижу ли я их когда-нибудь после этой поездки?»

– Ну что там у тебя застряло?

– Ничего у меня не застряло! А что там осталось во фляжке? Эй, Хоккайдо-Саппоро, что там осталось?

– Ничего, господин рядовой первого разряда, ничего не осталось…

– Да? Обидно! А как тебя зовут, Хоккайдо-Саппоро?

– Меня? Рядовой второго разря…

В это время мотор грузовика взревел на очередном подъёме, и Кэндзи не разобрал имени солдата с острова Хоккайдо.

– Вот ещё одна фляжка, тут ещё половина осталась, но ты особо не усердствуй… – услышал Кэндзи слова второго старого солдата, видимо обращенные к Вакадзуки, – что-то ты никак не разгонишься со своей историей или уже спишь?

– Нет! Как можно? – сказал Вакадзуки и забулькал. – Сейчас… – просипел он.

Кэндзи слушал их разговор, напоминавший ему слышанное в детстве ленивое ночное перебрёхивание деревенских собак, и вспомнил:

Крестьяне отказались от сакэ!
А от чего они откажутся ещё,
Когда им будет хуже!

Когда он впервые, давным-давно, в начальных классах услышал это классическое хокку, оно было ему непонятно. Он видел крестьян, которые в праздники с удовольствием пили сакэ, и не представлял себе, что такое может произойти, чтобы они могли от этого отказаться; однако вот же – Вакадзуки пьёт, а другие – нет.

– Короче говоря, эта история о том, как дзоритори Коскэ устроился слугой к знатному самураю Иидзиме и не знал, что Иидзима двадцать лет тому назад зарубил только что купленным мечом работы мастера Тосиро Ёсимицу его отца, тоже знатного самурая, только пьяницу и дебошира. Это было в пригороде, где жила семья этого самурая – отца Коскэ, а Иидзима был там проездом, и его никто не знал.

– А почему Иидзима убил его отца? – ленивым голосом спросил второй старый солдат.

– Пьяный тот был и стал бить слугу Иидзимы, а это так у самураев не полагается…

– А как полагается?

– А полагается, чтобы сам самурай наказывал своего слугу-дзоритори, понял? Так вот я и говорю, что нанялся Коскэ к убийце своего отца…

– Он хотел его убить?.. – не удержался молодой солдат, к которому прочно пристала кличка Хоккайдо-Саппоро.

– Не перебивай, Хоккайдо-Саппоро! Что ты, невежа, всё время выпрыгиваешь, как лягушка, которая хочет из колодца увидеть весь мир! Имей терпение! Он не знал, что Иидзима является убийцей его отца! – повторил Вакадзуки.

– А зачем же он тогда к нему нанимался? – не удержался от вопроса старый солдат.

«Затем, что Иидзима был мастером фехтования на мечах!» – за Вакадзуки договорил про себя Кэндзи, он сразу вспомнил эту ставшую классической пьесу театра кабуки в Токио, ей уже насчитывалось почти двести лет.

– …А затем, что Иидзима был знатнейший в округе фехтовальщик на мечах школы синкогэ рю. Но самое интересное тут другое: когда Коскэ рассказал, зачем он хочет наняться к нему слугой, тот сразу вспомнил, что это он убил его отца, и…

– Убил Коскэ!!! – Кэндзи услышал в голосе второго старого солдата нотку проснувшегося азарта.

– Ну и вовсе нет! Он, наоборот, стал его обучать искусству фехтования! Но вы все время перебиваете меня! Что там ещё во фляжке, осталось что-нибудь?

– Осталось, но ты успеешь раньше напиться, чем расскажешь! – На сей раз Кэндзи услышал в голосе второго старого солдата издёвку.

– Больно ты строг, господин рядовой первого разряда!

– Хоккайдо-Саппоро, дай ему глоток!

Кэндзи услышал сипение и глотки, как будто бы Вакадзуки глотал не жидкую водку, а свой собственный кадык.

– Хэ-э-э-э! – выдохнул Вакадзуки. – Ну вот, так-то лучше! А потом было самое интересное, потом Коскэ узнал, что служанка этого самого господина Иидзимы спуталась с родственником его соседа, тоже самурая…

– А куда смотрела жена Иидзимы?

Вакадзуки помолчал и с трудом выдавил из себя, видимо, крепкая водка основательно перехватила ему горло:

– Она умерла. Она незадолго до своей смерти привела в дом эту самую служанку, а после её смерти Иидзима стал жить с этой служанкой как с женой, и она стала в его доме хозяйкой… подлая баба!

– А Иидзима этого не знал?

– Вы всё время забегаете вперёд, ну вас совсем!

– Так ты не рассказываешь, а плаваешь, как священный карп в небесной воде!

– Тоже мне нашёл сравнение! Священный карп – он и есть священный карп, а я кто?

– А ты, Вакадзуки, хреновый рассказчик! Вот ты кто!

В кузове повисла тишина, и Кэндзи осторожно прокашлялся.

– Ну вот! Раз будили-таки лейтенанта! Господин лейтенант, вы спите? – Это был голос Вакадзуки.

Кэндзи промолчал.

– Так рассказывать или нет? – с обидой шёпотом спросил он.

– Валяй, нам ехать ещё до утра, а спать нельзя!

– Тогда не подначивай!

– Ладно, не буду!

– Так вот, нанялся Коскэ к Иидзиме слугой, и тот стал обучать его искусству меча! Коскэ был очень честный слуга и со всем рвением служил своему господину. Однажды, когда он ночью обходил с дозором ограду вокруг дома своего господина, а тот в это время был старшим на дежурстве у князя, то увидел, что садовая калитка открыта и рядом с ней стоят чужие гэта. Он стал тихо обыскивать дом и обнаружил, что в покоях служанки кто-то есть. Он прислушался к разговору и узнал, что они – это служанка и её любовник, который к ней тайно пришёл, – задумали убить господина…

Кэндзи слушал знакомую с детства историю, он смотрел её в театре кабуки, пьеса называлась «Пионовый фонарь», он помнил сцену, когда дзоритори Коскэ обнаружил около задней калитки дома своего господина чужую обувь и подслушал служанку и её любовника, и очень переживал, потому что любовник и служанка в свою очередь обнаружили Коскэ и стали его шельмовать перед господином, и даже подстроили так, что обвинили Коскэ в краже у господина ста золотых монет; им очень нужно было, чтобы господин уволил Коскэ или, лучше всего, зарубил его, тогда никто не помешал бы им тайно расправиться с самим господином. Кэндзи слушал, иногда на короткое время он забывался сном, а когда просыпался, то снова слышал рассказ Вакадзуки и тишину, в которой его слушали солдаты.

– Короче говоря, Коскэ понял, что он не сможет доказать правды и своей невиновности и решил, что убьёт неверную служанку и прелюбодея любовника и совершит сэппуку, и тогда он снял со стены старую пику с ржавым наконечником и стал его точить…

– Молодец! – шёпотом сказал старый солдат. – Ты слышал, Хоккайдо-Саппоро, как надо обращаться с оружием, а ты чистишь свою винтовку?

– Снова ты перебиваешь меня! – обиделся Вакадзуки.

– Извини, Вакадзуки, больше не буду, продолжай!

– Так вот, за этим занятием, когда Коскэ натачивал ржавый наконечник, его застал его господин и спросил, мол, что ты делаешь? Коскэ сказал, что точит наконечник пики, на тот случай, если в дом ворвутся разбойники. Это он так соврал господину! А тот ухмыльнулся и говорит: «На что же ты будешь годен, если не сможешь убить человека ржавой пикой? Тем более что ненавистного тебе человека лучше убить именно ржавой пикой – ему больнее, а тебе приятнее…» Так сказал знатный самурай Иидзима, он знал, что Коскэ его кровник и должен его убить, потому что он убил его отца, но об этом не знал сам Коскэ…

Кэндзи вспомнил, что в своё время он тоже удивился такому совету самурая, тем более когда узнал, что за этим последовало.

– Какой мудрый этот господин Иидзима, убить врага ржавой пикой, – снова перебил Вакадзуки старый солдат, – поверженный враг должен мучиться перед смертью…

– Ну вот! Ты снова меня перебил и испортил всё настроение, отдай фляжку, Аидзава!

– Сумимасэн, Вакадзуки-сан! – извинился Аидзава, оказывается, так звали второго старого солдата. – Возьми фляжку, выпей, ты хороший рассказчик, я больше не буду!

– То-то! – сказал Вакадзуки, и Кэндзи услышал, как забулькала водка. – Вот теперь хорошо, теперь я закончу!

– А ты не торопись, нам ещё ехать и ехать. Правильно, Хоккайдо-Саппоро?

Кэндзи не расслышал ответа молодого солдата, но открыл глаза, в этот момент заполоскало полог кузова, и в свете луны он увидел глаза солдата Коскэ, который продолжал сидеть в самом конце скамейки. Он сидел в той же позе и расширенными глазами смотрел куда-то в середину кузова. В его взгляде было столько боли, что Кэндзи стало неудобно оттого, что он подсматривает.

– Господин Иидзима был настоящий самурай, никто не знал, что он замыслил.

– Ну-у!!! – не удержался Аидзава.

– Вот тебе и «ну-у!». Вечером, когда все легли спать, Коскэ спрятался и вдруг увидел, как к покоям служанки приближается какая-то мужская фигура; он выскочил, ударил её пикой и с ужасом обнаружил, что это был его господин!

– Вот это да!!! – выдохнул Аидзава.

– Слушай дальше! А у служанки её любовник уже был, поэтому Коскэ ждал его зря. А господин про них всё знал, он знал, что задумал Коскэ, и ему надо было дать Коскэ, своему кровнику, убить себя, но сделать это так, чтобы потом самого Коскэ не казнили за убийство его же господина. Тогда Иидзима и прикинулся любовником служанки! Коскэ на него напал и смертельно ранил, но у господина уже было написано завещание, по которому Коскэ становился его наследником! Наследником дома Иидзимы! Но только в том случае, если он отомстит прелюбодеям! И раненый Иидзима отослал Коскэ из дома, сам вошёл в покои служанки, этой сволочной бабы, и дал себя убить её любовнику, но прежде сильно ранил его. Хотя и смертельно раненный сам, он, будучи мастером меча школы синкогэ рю, ранил врага.

Вакадзуки замолчал.

Все, кто его слушал, а его слушали все, кто находился в кузове, ждали, что он продолжит, но он молчал. И снова не выдержал Аидзава:

– А зачем всё это?

– Эх, ты, крестьянская твоя башка! Это у нас всё просто, а у них, у самураев, всё по закону…

– Ну?

– Что «ну»? У Иидзимы не было наследника, и он хотел назначить наследником своего преданного слугу Коскэ, он же тоже был из самурайского рода, но тот был его кровником, хотя об этом никто и не знал, но сам-то он знал! Теперь понял?

– Нет! – честно признался Аидзава.

– Я и вижу, что нет! Он дал Коскэ возможность себя ранить и этим совершить кровную месть, но одновременно он отомстил прелюбодеям, хотя раненый прелюбодей со служанкой потом убежали. Все подумали, что Иидзиму на самом деле убил любовник, а такое убийство самурая в его доме – это позор, если оно не будет отомщено, так мне объяснил мой дед, поэтому Коскэ должен был им отомстить и на его могилу принести их отрубленные головы. Тогда он по завещанию Иидзимы и становился законным наследником дома. А отомщённый дом снова восстанавливается в своих правах. Так в конце концов и получилось, и верный Коскэ настиг прелюбодеев, убил их, стал самураем и хозяином дома Иидзимы! Вот так надо служить своему господину, а нам, простым солдатам, – своему императору. Я так думаю! А не то что эти, которым запретили носить по два меча, и они, сопляки, два года назад решили, что император – это их собственность! Слышишь, мидзуноми яро! Эй, Коскэ!..

С каким удовольствием Кэндзи слушал пересказ Вакадзуки старой любимой пьесы, с таким же неудовольствием он услышал его последние слова, это его сильно покоробило, и он не выдержал:

– Господин Вакадзуки, я не слышал, о чём вы только что говорили, но сейчас уже слишком поздно. Если вам не положено спать – назначьте дежурного и определите смены, и не стоит так кричать. Вы меня поняли?

Вакадзуки, ошарашенный неожиданными словами лейтенанта, вскочил, ударился головой о ребро кузова и сказал: «Слушаюсь!»

После этого в машине надолго повисла тишина; было слышно, как на плохой дороге ревёт мотор, а на хорошей – шуршат шины их грузовика. Кэндзи лежал, он не мог заснуть и уже не хотел, потом он привстал на локтях, привыкшими к темноте глазами оглядел попутчиков и увидел, что Вакадзуки спит, уткнувшись головой в сложенные на коленях руки; молодой Хоккайдо-Саппоро повесил голову и держится за стоящую колом «арисаку»; не спал только старый солдат Аидзава, он тоже держался за свою «арисаку», с которой предусмотрительно снял штык.

И Коскэ.

«Ничего, завтра разберёмся, кто в машине старший и что это за привычка пить так много водки! – подумал Кэндзи. – Но Вакадзуки всё-таки молодец, так понимать долг перед императором и так удачно подобрать для этого историю! Только он рассказал её не всю и не до конца».

Машина уже долго шла по относительно ровной дороге, Кэндзи лежал на уютных мягких мешках, вспоминал подробности из пьесы «Пионовый фонарь», очень красивой полусказки-полубыли с привидениями и злодеями, о которых не рассказал Вакадзуки, романтической любовью и преданными своим благородным господам честными слугами.

Иногда он поворачивался с одного бока на другой, поглядывал и на Коскэ, но не мог понять – спит тот или нет.

Глава 12

Кэндзи проснулся от тишины.

Машина стояла пустая, в ней уже никого не было, и он сел; воздух в кузове был сгущенный, перегретый, почти горячий и пропахший кислым. Он почувствовал, что состояние его ничем не лучше, чем воздух, с сожалением оглядел мятую рубашку, и в голову пришла ужасная мысль о том, в каком состоянии его брюки.

«Да! – подумал он. – Чем же я сейчас лучше Сорокина?»

Сквозь щели между пологом и бортами кузова лучился тонкий свет, он растворялся внутри и создавал в углах сумерки, вдруг полог робко отодвинулся, и простреливший внутренность кузова яркий луч заставил Кэндзи сощуриться и отгородиться ладонью.

– Господин лейтенант! Вы уже проснулись?

Между бортом и пологом появилась чёрная в контрастном свете голова в каскетке.

– Кто это? – наклоняя голову то в одну сторону, то в другую и стараясь уклониться от слепящего луча, спросил Кэндзи.

– Это я, господин лейтенант, рядовой второго разряда…

– Коскэ! – угадал по голосу Кэндзи.

– Так точно! Вас ждут в штабе, а меня назначили вашим ординарцем!

Кэндзи показалось, что в голосе молодого солдата звучат радостные нотки, его эта новость тоже обрадовала, но на всякий случай он спросил:

– А кто назначил?

– Подпрапорщик Куроки, господин лейтенант…

– А где сам подпрапорщик и остальные… – Он хотел сказать «из нашей машины», но запнулся и сказал: – Солдаты?

– Остальных погнали… – Коскэ тоже запнулся, – остальным приказали идти на склад и взять лопаты и кирки…

– Земляные работы? А почему вас не отправили с ними? – Кэндзи разговаривал полулёжа, привстав на локтях, ему очень хотелось всласть потянуться, но Коскэ уже загремел замками борта, и Кэндзи стал подниматься – было неудобно разговаривать с солдатом лёжа. Он нагнулся вперёд, уцепился за стойку скамейки и почувствовал, как ноют спина и шея. «Всё-таки отлежал!» – подумал он. В это время Коскэ уже забрался в кузов, держа в руках стопку аккуратно сложенной формы.

– Почему не отправили? А я, господин лейтенант, наверное, произвожу впечатление больного и слабого, но я им не противоречу, пусть думают что хотят!

– Вас когда призвали? – спросил Кэндзи.

– В марте этого года!

«В марте этого года!» – с удивлением подумал он. О всеобщей мобилизации, которая была объявлена в марте 1938 года, было известно; в штабы было сообщено о подготовке больших учений, но, видимо, в какой-то момент он не услышал или не прочитал, что мобилизованных направляют в части и подразделения, расквартированные за границами Японии, поэтому он удивился, но не подал виду.

– Так что? Зачем им раздали лопаты и кирки? Укреплять пограничные сооружения?

– Не знаю точно, я краем уха слышал, что помогать артиллеристам…

«Вот как? – подумал Кэндзи. – Интересно, что на границе делает артиллерия, которой требуется помощь пехоты?» – но он опять не стал ничего уточнять.

– Я, господин лейтенант, если честно сказать, очень обрадовался, когда подпрапорщик Куроки сказал, чтобы я помогал вам и был у вас ординарцем.

– Почему? Вы не хотели идти на тяжёлые работы? – Кэндзи уже поднялся и разминал спину и шею, хотя это было непросто потому, что кузов оказался необыкновенно низким, чего ночью он даже не заметил. Он спросил это нарочито строго, Коскэ на секунду замер и удивлённо посмотрел на него.

– Никак нет, господин лейтенант! – Он ответил чётким и звонким голосом, каким обычно солдаты отвечают на вопросы старших по званию. – Мне было всё равно, куда идти, мне привычно, – и неожиданно, совсем как гражданский, пожал плечами, – просто этот Вакадзуки… извините, рядовой первого разряда Вакадзуки, – он смолк и, стоя, так же как Кэндзи, пригнув голову из-за низкого тента, переступал с ноги на ногу, – он какой-то… он всё время тиранил меня из-за моего имени… а сегодня Куроки, извините, подпрапорщик Куроки, застал его пьяным…

«Тиранил»! – мысленно повторил за ним Кэндзи. – Странный этот Коскэ. – Он слушал солдата и думал: – Судя по всему – грамотный!»

– Я просто рад, что меня отправили не с ними, а вы, господин лейтенант, сразу видно, что из старинного самурайского рода, я буду рад вам служить, как настоящий асугйру! Вот ваше обмундирование! Вы переодевайтесь, а я подожду там, – сказал он, махнул рукой в сторону полога, отодвинул его и спрыгнул.

Перед тем как спрыгнуть, Коскэ вытащил из-под мышки сложенный лист обёрточной бумаги, расстелил его на скамейке и положил комплект выглаженного обмундирования; сделав это, он, пригибаясь под тентом, не совсем ловко повернулся и по инерции не то что спрыгнул с борта кузова, а скорее вывалился наружу. Кэндзи увидел это, усмехнулся и вспомнил поговорку «Исогэба маварэ!». Он стал снимать надетые на нём брюки и подумал: «Как хорошо это звучит по-японски – «Исогэба маварэ!», и как странно звучал бы русский перевод – «Торопишься – обойди!».

– Господин лейтенант, вот ваши сапоги! – послышался голос Коскэ, и в щель просунулась рука с парой новых блестящих, начищенных сапог.

– Спасибо! – испытывая неловкость перед такой услужливостью, промолвил Кэндзи. – А как вы узнали…

– А вот ваши туфли. – Из-за полога снова протянулась рука и поставила на дощатый настил туфли. – Подмерял прямо под них. Вы мне отдайте всё ваше, в чём вы ехали, и я всё это отнесу в вашу комнату…

– Каку… – От неожиданности успел выговорить только часть слова Кэндзи, но замолчал и подумал: «А чего я спрашиваю? Он лучше меня всё знает, хотя и молодой совсем!»

– Давайте, давайте, господин лейтенант, не стесняйтесь, если я ваш асугиру! Я и буду вашим настоящим асугиру!

«Асугйру – это хорошо! Только асугиру не полагались штаны, – а ты в штанах, – а только набедренная повязка и короткое кимоно; хакама полагались только самураям, хотя где это видано, чтобы рядом с самураем не было асугиру?» Кэндзи понравилась игра, в которую играл Коскэ.

Он надел чистое, пахнущее свежей глажкой тонкое нижнее бельё, натянул галифе, сел на скамейку и почувствовал, как толстое сукно непривычно, но приятно натянулось на коленях. Он взялся за правый сапог и стал его натягивать, пятка застряла в узком бутылочном горле голенища и не просовывалась. От сапог остро пахло складом, скипидаром и новой кожей.

– А вы встаньте и топните ногой, пятка и проскочит! – крикнул из-за полога Коскэ.

Кэндзи, не разгибая спины, встал, выпрямил ноги, потянул пальцами за широкие матерчатые петли внутри голенища и надавил. Пятка, одетая в чистый шелковый носок, проскочила и уютно вставилась на своё место; он облегчённо вздохнул и распрямил спину.

– Ну как? Получилось? У меня тоже это плохо получалось, когда я в первый раз надевал эти грубые башмаки, а потом ничего, привык.

– А как вы оказались в армии, Коскэ? – Покряхтывая, Кэндзи начал примериваться ко второму сапогу.

– А случайно, господин лейтенант! Я не должен был оказаться в армии – я единственный сын у матери. Но староста нашей деревни обиделся на моего отца за то, что он сделал себе сэппуку в тридцать шестом, когда у них не получилось с путчем. Хотя мой отец не был самураем, а всего лишь школьным учителем, а староста сказал, что мой отец и вся наша семья – враги нашего императора, и отдал меня в армию вместо сына своего старшего брата…

– Вот как, а как же мать?

– А она всё поняла! Она у меня ещё молодая и очень умная, она поняла, что мне в нашей деревне так и так не жить, и не стала возражать… Я, когда вернусь домой, заберу её, и мы переедем жить к её двоюродной сестре – моей тётке в бсаке… А может, она и сама переедет, как только продаст дом… Я давно не получал от неё писем… Уже месяц!

Вторая пятка проскользнула мягко. Кэндзи потопал ногами и взялся за принесённый Коскэ френч. В новых галифе, новых сапогах, которые оказались ему точно по ноге, он чувствовал себя обновлённо, неуютные ощущения потной и тряской ночи прошли, всё, во что он сейчас оделся, было прочное, отглаженное, чистое и впору. Тугие петли новой формы даже потрескивали, когда он продавливал через них пуговицы; он надел френч и почувствовал плотные, упругие плечи, вправо и влево скосил глаза и увидел короткие поперечные красные погончики с золотыми полосками и с одной золотой звёздочкой на каждом. Кэндзи застегнул крючки на стойке воротника и почувствовал, как у него развернулись плечи и выпрямилась бы спина, если бы не низкий потолок кузова. Он снова с облегчением вздохнул, потопал сапогами, Коскэ что-то продолжал говорить снаружи, и в это время он услышал ритмичный звук, как будто бы одновременно стучат много барабанов. Он прислушался и понял, что это бежит много людей в ногу. Тут же раздался свисток, потом ещё один, и топот прекратился. Старший колонны, а это, Кэндзи догадался, была колонна солдат, прокричал несколько команд, и колонна снова побежала.

– Меняют людей на работах! Скоро придёт моя рота…

«Нет, Коскэ, в роту я тебя уже не отдам! Какой же ты тогда мне асугиру, хотя и солдат пехоты? Ты настоящий дзоритори, как тот, сказочный Коскэ, у хатамото Иидзимы, знатного самурая. Хотя я не Иидзима!»

– А за оружием вам, господин лейтенант, придётся пройти в штаб, и командир полка господин Танака вас уже ждет! У начальника штаба для вас есть какие-то бумаги, и вам, кроме всего, надо ещё позавтракать!

Кэндзи слушал Коскэ с удовольствием: оказалось правдой – он слышал об этом раньше и не очень верил, – что солдаты всегда в курсе всех дел и всё узнают раньше офицеров.

Он оглядел себя, одёрнул портупеи, подтянул ремень, расправил под ним складки френча и отодвинул полог кузова. Солнечный свет снова ударил в глаза.

Внизу стоял Коскэ и держал в руках каскетку.

– Я, господин лейтенант, не имел с чем сравнить и в темноте вас почти не видел, поэтому взял, что мне показалось подходящим.

Кэндзи спрыгнул на землю, взял из рук Коскэ мягкую каскетку с твёрдым козырьком, надел её и почувствовал, что и здесь его асугиру, нет – дзоритори, не ошибся – каскетка была как раз.

– Одну минуту, господин лейтенант, я только заберу ваши вещи из кузова и покажу вам, где находится штаб полка…

Кэндзи видел, что Коскэ смотрит на него с восхищением.

«Неужели наконец-то я похож на настоящего офицера?» – с гордостью подумал Кэндзи.

Через несколько минут он уже стоял в канцелярии начальника штаба.

– Командир вас не сможет принять, он уехал на рекогносцировку с артиллеристами и погранжандармерией, вот ваш пакет, прочитайте и идите в третью казарму, там находятся эти… кого вы должны опросить. Хотя… – начальник штаба говорил не поднимая головы, было видно, что он устал, скорее всего, после нескольких ночей без сна, – всё это вы успеете! Идите завтракайте, осмотритесь, время для опроса выберете сами и хорошенько отоспитесь, ночь у вас была весёлая! Вы свободны!

Кэндзи развернулся к двери.

– Стойте!

Кэндзи повернулся.

– Забыл спросить! Как себя чувствует полковник Асакуса? Как его нога? И присядьте на минуту, вон табурет!

Через полчаса Кэндзи вышел из штаба.

Он только что закончил рассказывать хотя и уставшему, но оказавшемуся общительным и даже весёлым начальнику штаба о его близком приятеле полковнике Асакусе, с которым они вместе начинали службу в 1-й гвардейской дивизии; о жизни в столичном, как считал начальник штаба, Харбине, куда в феврале 1932 года он вступил с передовыми отрядами наступавшей японской армии; вспоминал знакомые улицы и «заведения», которых Кэндзи не знал или мимо которых проходил, не замечая…

– Однако, – подытожил в конце беседы начальник штаба, – Харбин никуда от нас не уйдет. Асакуса-сан охарактеризовал вас очень достойно, но вы немного не успели… ваша задача себя почти исчерпала, вам поручается опросить людей, которые ходили на ту сторону, и сделать доклад, командиру полка и мне это очень поможет… короче говоря, скучать вам не дадим, скоро здесь начнётся! Советы уже подтянули с той стороны несколько своих стрелковых подразделений, так что, как говорили мои друзья французы, «на войне как на войне»…

Начальник штаба говорил, и по мере того, как он разворачивал картину, к горлу Кэндзи подкатывал набухавший комок радости. «Как на войне? На какой войне? Неужели?..»

– …Вечером, когда командир полка господин Танака вернётся с позиций, мы соберём совещание, тогда всё узнаете! Вас не оповестили раньше, я имею в виду полковника Асакусу, у вас была сложная и длинная дорога, могло всё случиться, поэтому он не стал вам ничего говорить. Не удивляйтесь! Мы уничтожаем партизан, странные они люди, мы их и расстреливаем, и вешаем, и сжигаем огнемётами, а они всё время откуда-то берутся, некоторые успевают уйти в СССР, а на их месте появляются новые… Эти корейцы как разлетевшаяся саранча! Здесь раздавишь, там появляются… так что вы вполне могли попасть в какую-нибудь неприятную историю…

Кэндзи шёл за Коскэ в третью казарму. От услышанного от начальника штаба он был, как будто бы в его ноги вставили пружины. Ему хотелось скакать вприпрыжку, хотелось затащить куда-нибудь за угол Коскэ и выпотрошить, вытрясти из него всё, что только тот слышал и видел, но он не мог этого сделать. Оставалось терпеть!

Третья казарма оказалась длинным новым, крытым черепицей одноэтажным зданием с узкими горизонтальными окнами под самой крышей, очень похожим на скотный сарай. Когда он вошёл внутрь, в узком проходе между двухэтажными кроватями стояла шеренга солдат, с которыми проводил беседу унтер-офицер карликового роста, но с длиннющей саблей на боку. Кэндзи даже подумал, что если саблю поставить рядом с унтер-офицером, то, скорее всего, они окажутся вровень.

Унтер-офицер увидел Коити, повернулся и пошёл к нему бодрым строевым шагом:

– Унтер-офицер Конои! Провожу…

– Хорошо, хорошо, господин унтер-офицер! – остановил его Коити. – Есть тут помещение, где можно было бы…

– Да, господин лейтенант… – в свою очередь перебил его унтер-офицер, – в самом конце казармы мы для вас выгородили что-то вроде комнаты, вы можете…

Кэндзи кивнул:

– Проводите меня и дайте список тех, кто ходил на ту сторону!

– Будет исполнено! – Унтер-офицер сделал шаг назад и встал в шеренгу, давая Коити возможность пройти.

Проходя мимо солдат, Кэндзи обратил внимание, что некоторые из них были одеты в форму без знаков различия либо в обычную гражданскую одежду. Кэндзи кивком поздоровался с ними и зашёл в отгороженное помещение, комнату размером три на три метра с письменным столом, двумя стульями, железной, заправленной солдатским одеялом кроватью и узким длинным окном под самым потолком. Он отстегнул меч, положил его поперёк на стол и, когда сел, понял, что всё сделал так, как делал его начальник полковник Асакуса.

«Ну что ж! Есть с кого брать пример!»

Пока унтер-офицер составлял список, Кэндзи прочитал письмо. Это было одно из писем, которые переодетые солдаты передавали советскому пограничному начальнику.

В письме было написано:

«Начальник японского отряда, квартирующегося в Хунчуне, – начальнику погранохранотряда СССР.

Ваши пограничные охранники переходят на территорию Маньчжоу-Го у озера Хасан. Они не только строят укрепления, но и расстреливают японцев. Мы не можем не возмущаться этим.

Мы, призванные охранять спокойствие на вверенном нам участке, не имеем права умалчивать об этих противозаконных действиях и требуем отступить на прежнее место немедленно. Если вы не исполните нашего требования, мы примем необходимые меры для наведения должного порядка. Вы должны понимать, что полная ответственность за возможные последствия ложится на вас.

Икая

18 июля 1938 года

Деревня Кейко…»

В дверь постучали, Кэндзи был уверен, что это унтер-офицер, и разрешил войти. Однако в дверях стоял Коскэ, в одной руке он держал отутюженную одежду, в другой – несколько уложенных друг на друга коробочек с едой. Из-под его локтя выглядывал карлик унтер-офицер.

«Когда он всё успевает? – с благодарностью подумал Коити. – Настоящий асугиру, хотя нет, всё-таки он настоящий дзоритори!»

– Коскэ, поставьте это и дайте пройти унтер-офицеру!

Коскэ, не оборачиваясь, шагнул к кровати, уложил одежду и, не уступая дороги унтер-офицеру, подошёл к столу и устроил на краю коробочки с едой. Только после этого он сделал шаг в сторону, развернулся и вышел из комнаты. Унтер-офицер проводил его презрительной и в то же время понимающей улыбкой и молча положил на стол состоящий из нескольких десятков написанных крупными иероглифами список фамилий. Коити попросил пригласить первого по списку.

День перевалил за середину, Кэндзи закончил опрос и составил доклад. Теперь ему было понятно, что он попал, наверное, в самое интересное место в мире. Он мечтательно откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и стал думать, где в это время, во вторник 21 июля 1938 года, происходит что-то более интересное. Оказалось, что нигде. Только его страна находится в эти дни в героическом напряжении войны. Нет, конечно, где-нибудь какие-нибудь стычки происходят, но это всё мелочи. Конечно, такие же, как и он, японские солдаты и офицеры сейчас воюют на юге Китая, но Китай – это что за противник! Китайцы – не солдаты, китайцы – крестьяне, это да, а солдаты – нет! Это нет! Сколько раз он слышал истории, когда рота японцев легко била китайцев числом до дивизии. И русские рассказывали, что даже небольшой их отряд мог сдерживать массу этой саранчи. А вот сейчас перед ними был серьёзный противник – СССР! Как он оказался прав, когда рассуждал в кабинете полковника Асакусы по поводу провокации! Конечно, то, что начнётся сегодня, а может быть, завтра, не может перерасти во что-то серьёзное, так – стычки на границе, их было много, и ещё будут. Однако эта стычка… Столько рот солдат каждые два часа гоняют на земляные работы, это значит, что артиллерия закапывается глубоко, а раз закапывается глубоко, значит, стрелять будет долго, и это вам не мелкий калибр, лёгкие полевые пушки, их и закапывать не надо, для них сейчас готовят плоты и баржи. Значит!..

Кэндзи хлопнул в ладоши и стал тереть ими, пока не стало горячо. Тут его взгляд упал на коробочки, которые стояли на краю стола, он почувствовал, что очень голоден, посмотрел на часы, было три часа семнадцать минут пополудни, значит, если он минут за пятнадцать поест, то можно будет, как и сказал начальник штаба, до вечера, по крайней мере до ужина, поспать.

Совещание у командира полка прошло. Полковник Танака, грузный, небольшого роста, кривоногий, что особенно подчеркивали галифе и сапоги, и начальник штаба, в котором Кэндзи уже не увидел и намека на улыбку, на карте, расстеленной на большом – специальном столе, объяснили задачи всем подразделениям, в том числе командирам артиллерийских дивизионов. Оказывается, дата начала событий зависела от того, когда артдивизионы смогут закопаться в землю. К вечеру в расположение полка должен приехать сам командир дивизии. Главный приказ отдавать ему. Пограничные подразделения по приказу полковника оставались на своих позициях.

Среди такого количества офицеров, которые присутствовали на совещании, Кэндзи чувствовал себя немного странно. Совещание было большое, были все командиры, вплоть до командиров рот, он был назначен на должность заместителя командира по разведке 1-й роты 2-го батальона. После оглашения приказа они все по очереди подходили к карте, и начальник штаба объяснял задачи.

Кэндзи, как и все, был одет в форму, но у других офицеров она была уже не новая, а его – совсем новенькая, и он чувствовал себя как новичок в старом классе, куда его только-только перевели. Многие офицеры, даже молодые, выглядели уставшими, со следами забот на лице, и Кэндзи за свою беззаботность, свежесть и выспанность было неловко.

После совещания у командира полка офицеров разведки собрал заместитель начальника штаба по разведке, молодой щеголеватый капитан, у которого был старинный меч, и он его носил в руке, и это очень понравилось Кэндзи.

Вообще он чувствовал себя практически счастливым человеком. С самого утра он только и делал, что получал одно за другим всё новые и новые удовольствия: от запаха формы и от того, как она сидела; от новенького, ещё скользкого, только что оттёртого от масла «намбу» в кобуре из такой толстой кожи, что она с трудом отгибалась и не хотела впускать в себя длинный и тонкий ствол пистолета. Когда он смотрел вбок – вправо или влево, то краем глаза видел новенькие погоны с золотыми звёздочками. Пока на каждом погоне было по одной звёздочке, но, оказывается, он приехал на войну, и кто скажет, сколько звёздочек он увезёт отсюда? Его радовал его дзоритори, так удачно совпавший с тем Коскэ, из старой сказки. Кэндзи даже казалось, что этот Коскэ очень похож на того, которого он видел на сцене театра кабуки.

Кэндзи огорчал только меч. И переводчик.

Меч, когда он наконец получил возможность его рассмотреть, был заводской работы. Оно и не могло быть по-другому, конечно, такое количество мечей, которое было нужно армии микадо сегодня, не могло быть сделано мастерами вручную, даже если бы у каждого мастера было по сто или по тысяче подмастерьев. В общем, меч был хороший, однако цуба была закреплена не очень надежно и в случае рукопашной схватки вряд ли смогла бы защитить кисть; ножны чуть-чуть, почти совсем незаметно, но всё же болтались; витой шнур, которым была обмотана рукоятка, был новый и жёсткий, и ладонь и пальцы чувствовали это. Он был практически тупой, и не было хамона, а без узора закалки какой же это меч. Он был хороший, даже симпатичный, но совсем новый и заводской и поэтому лишённый души: души мастера и души хозяина. Кэндзи вспомнил свой меч, оставшийся дома, вспомнил восхищённый взгляд старого сэнсэя, когда тот брал его в руки; казалось, что в такие моменты от него даже переставало разить кислятиной квашеной редьки; сэнсэй крайне редко принимал фуро, потому что все женщины в их деревне отказывались помогать ему мыться, так он на них кричал и ругался. Кэндзи вспомнил меч полковника Асакусы и почему-то маленький айкути подпрапорщика Куроки. Было сразу видно, что тот ножичек тоже старинной работы.

А по поводу переводчика?

Это был переводчик пограничной жандармерии, кореец; как у всех корейцев, у него была фамилия Ким, он говорил по-русски почти без акцента. Кэндзи заметил, что русский язык давался корейцам намного лучше, чем китайцам, а особенно японцам. Однако Ким ужасно писал, с огромным количеством ошибок, у Кэндзи даже сложилось впечатление, что он их делал намеренно. Но почему?

На совещании у заместителя начальника штаба по разведке Кэндзи передали советские пограничные карты, очень мелкого масштаба и очень подробные, которыми пограничники сопредельных сторон обычно обмениваются на погранпредставительских встречах – так объяснил Ким. Кэндзи попросил его помочь разобраться с советскими обозначениями и линией прохождения границы, она здесь была очень сложная, потому что в одной точке северо-западнее озера Хасан, так оно называлось на русской карте, сходились сразу три границы: Кореи, Маньчжоу-Го и СССР. Кэндзи попросил Кима показать, где находятся проблемные участки, говорил с ним на японском языке, которым Ким владел так же блестяще, как и разговорным русским. Тот как-то боком подошёл к столу, на котором были разложены карты, и, почти не глядя, ткнул карандашом в какую-то точку. Кэндзи сразу даже не разобрал, что это была за точка, но карандаш оставил жирный красный «чирк», похожий на запятую. Кэндзи удивлённо снизу вверх посмотрел на Кима, но тот уже отошёл, как будто бы его никто ни о чём не просил.

«Странно! – подумал Кэндзи. – Может быть, они все такие, корейцы!» Тогда Кэндзи взял японские карты и стал сравнивать их с русскими. Оказалось, что граница с Советским Союзом проходила с северо-запада на юго-восток по гряде двух узких и длинных высот, располагавшихся вдоль западного берега длинного, вытянутого в этом же направлении озера Хасан. На западе от этих сопок, которые русские называли Заозёрная и Безымянная, лежала плоская равнина, до самого берега реки Туманган, там были ещё сопки, одна из них на русской карте называлась Богомольная. Она своим восточным подножием вплотную подходила к западному подножию Заозёрной.

75-й полк располагался на обоих берегах реки, на хорошем плацдарме для развёртывания войск, у русских такого плацдарма не было.

«Ну что ж! Значит, туго придётся Советам в этом месте!» – решил Коити.

Когда он по картам усвоил всё, что казалось ему необходимым, то решил, что обращаться к Киму за помощью больше не будет. «Пусть себе, индюк надутый!» – подумал он без всякой злобы. Ещё начальник разведки сказал, что даёт ему десять человек «добровольных охотников», самых лучших в роте, и их задача будет брать в плен советских офицеров, а Кэндзи будет их опрашивать. На подготовку «охотников» была отведена неделя, то есть 28 июля – не позже 29-го его группа должна быть готова. Капитан так и сказал – «ваша группа».

«Одиннадцать! – подумал Кэндзи. – Коскэ я тоже возьму с собой!»

На самом деле он этого не хотел. Коскэ был простой, хотя и грамотный деревенский парень, который ничего не умел, кроме как махать заступом. Так думал Кэндзи, однако оказалось, что Коскэ недурно стреляет, умеет перевязывать раны, что-то ещё, о чём он просверлил все уши. Под конец он пробормотал, что, если «господин лейтенант не возьмет его в дело, он попросится обратно в роту, потому что слышал, что многие рядовые возвращаются домой фельдфебелями». А это значило, и это он тоже объяснил, что, когда он появится в деревне в полной форме: в фуражке с красным околышем, кителе, застёгнутом на все пять пуговиц, галифе, обмотках и ботинках, а ещё и с погонами фельдфебеля, – староста деревни, старший брат старосты и его сын, вместо которого Коскэ пошёл в армию, будут посрамлены. Так он отомстит им за своего отца.

«Ну прямо настоящий Коскэ!» – подумал после этого Кэндзи.

Начальник разведки возражать не стал.

Последующие дни он проводил занятия с группой. Для этого довольно далеко в тылу полка был отведен специальный полигон; его «охотники» стреляли, окапывались, ночью устраивали засады, разминировали проходы, бесшумно резали колючую проволоку, с висящими на ней банками и склянками, вязали пленных. Коскэ и вправду себя проявил: он хорошо ориентировался ночью на незнакомой местности, у него оказались чувствительные пальцы, которыми он очень осторожно вывинчивал детонаторы из учебных противопехотных мин. Он оказался весёлым, неунывающим и выносливым парнем и всем хвастался подаренной ему отцом ладанкой из хвоста ската.

Глядя на него, Кэндзи никак не мог для себя решить, он всё-таки асугиру или дзоритори? Когда после занятий Коскэ готовил для него еду, убирался в палатке или приводил в порядок его одежду, он был слугой-дзоритори, а когда показывал сноровку на занятиях, то, несомненно, солдатом-асугиру. Кэндзи решил, что, когда его стажировка в войсках закончится, он обязательно напишет ему представление на фельдфебеля, пусть даже в обход других промежуточных солдатских званий. Только один раз он спросил Коскэ:

– А не боитесь, Коскэ, что вместо сына-фельдфебеля ваша мать получит вашу фотографию – сына, павшего на поле боя героя?

Коскэ улыбнулся, молча вынул из-за пазухи и показал ладанку из хвоста ската.

В среду утром, 28 июля, на полигон приехал заместитель начальника штаба по разведке. Он выглядел уставшим, у него были запавшие глаза и слегка подрагивали руки. Он попросил показать, как он сам сказал, «самое главное – как они умеют маскироваться», сам выбрал для этого очень неудобное каменистое ровное место у подножия сопки и засёк время. Когда «охотники» окопались, обложились камнями и накрылись ветками, он с удовлетворением глянул на часы и сказал:

– Только не надо шуметь, бить лопатами по камням и высекать из них искры; камни надо вытаскивать руками, складывать перед собой и засыпать землёй, чтобы получилось что-то наподобие бруствера.

Потом он отозвал Кэндзи в сторону:

– Заканчивайте учения, отводите личный состав в казармы, и отдых… – он снова посмотрел на часы, – до двадцати трех часов. Вам в 22:00 прибыть в штаб полка.

Кэндзи тоже был доволен своей командой. Вначале, когда он получил приказ целую неделю заниматься боевой подготовкой и жить вне расположения полка, он расстроился; он боялся, что всё начнется без него. Но когда начались боевые стрельбы, обсуждение с «охотниками» тактики проведения засад, захват пленных, то увлёкся и почувствовал азарт. Он с удовольствием стрелял и учился этому у своих более опытных солдат, сидел в засадах, иной раз сам изображал пленных русских и что было мочи матерился, чтобы те привыкали к русской речи, чтобы могли различить «Я сдаюсь!» от «Ё… я не сдаюсь!»; махал лопатой, хотя окопавшийся раньше его Коскэ каждый раз предлагал ему свой окопчик, всегда чистый, утоптанный и с красивым бруствером.

Когда учения закончились и он с группой возвращался в расположение, он сказал, что русские называют японцев макаками. Это была правда, он узнал об этом от опытных старших офицеров, которые воевали с русскими ещё в начале двадцатых, а те ещё раньше от других старших офицеров, которые воевали против русских в Порт-Артуре и под Мукденом. Солдаты сначала не поверили! Почему? Разве они похожи на макак? Потом их измученные, а потому похожие на злые лица заострились, и они не стали больше обсуждать этого. Кэндзи только увидел, как сжались и побелели их кулаки, и понял, что выполнил ещё одну задачу – поднял их боевой дух.

В штабе полка были зачитаны результаты произошедшего сегодня днём боевого столкновения; командир полка показал указкой на высоту хребта, проходящего вдоль западного берега озера Хасан, Коити отвлёкся на советскую карту и быстро нашёл это место – высота Безымянная.

– С обеих сторон есть потери убитыми и ранеными, но хочу обратить ваше внимание, господа офицеры, – считать высоту занятой пока не могу, там ведут оборонительный бой ещё шестеро их солдат! И, господин переводчик, посмотрите документы убитого лейтенанта, не помню– как его фамилия, по-моему, Махарин… короче говоря, разберитесь!

«Скорее всего – Махалин!» – подумал Кэндзи, а при слове «переводчик» оторвался от карты, посмотрел на полковника и случайно перехватил взгляд переводчика Кима. Тот встал, поклонился полковнику, высокомерно буквально на одну секунду глянул на Коити и, держа спину прямее школьной линейки, вышел из канцелярии, при этом заместитель начальника штаба по разведке поджал губы и сделал движение руками, как делают, когда о чём-нибудь сожалеют, но ничего не могут поделать.

В конце совещания был зачитан приказ на следующие сутки, и офицеры разошлись по своим службам для уточнения задач. Группа Коити должна была от расположенной у подошвы сопки Богомольная корейской деревни Хомоку скрытно подойти к подошве сопки Заозёрная, по крутому склону подняться к её вершине туда, где проходила линия границы и где – это было зафиксировано – в свежеотрытых окопах сидели советские пограничные наряды, постараться оттуда кого-нибудь выманить, захватить и вернуться обратно. Это надо было сделать до утра и к рассвету вернуться. Задача показалась Кэндзи слишком простой и даже скучной: идти, ползти, потом назад ползти и снова идти, и он ещё подумал: «За что же я буду писать на Коскэ представление? Если так, то ничего героического он и сделать не успеет!»

Рядом с берегом оказалось довольно оживлённо – не только его группа готовилась к десантированию. На южном склоне большой сопки, на правом берегу реки Туманган, относительно замаскировавшись, по кустам сидело – Коити оценил на глаз – не меньше трёх рот пехоты.

Перед посадкой в лодки он осмотрел солдат: в казармах они оставили всё лишнее, при них было только оружие, притороченные к ремням сапёрные лопатки, фляги с водой и санитарные пакеты. Впервые за несколько дней Кэндзи осмотрелся сам, он глянул на свою форму и обнаружил, что она сильно изменилась: френч посерел и смялся на локтях, галифе, наоборот, посветлели, особенно на коленях, где они попросту вытерлись; на носках сапог появились царапины от острых камней; а кожаные портупеи и ремень пропитались потом, почернели и уже не были так похожи на только что полученные со склада. Поэтому на последнем совещании он уже не чувствовал себя чужим и новичком.

Ему и его солдатам были выданы железные шлемы, очень громоздкие, неудобные и звонкие, когда они ударялись о железо винтовок или фляг. Между собой они договорились, что оставят их у подножия сопки Заозёрная.

На тот берег уходило сразу несколько разведывательных групп.

Столкнули лодку ровно в 24:00, на вёслах за двадцать минут дошли до противоположного берега и быстрым шагом стали продвигаться к подножию ближайшей сопки Богомольная. Была пасмурная ночь, в воздухе висел мелкий дождь, он же хлюпал под ногами, и было темно так же, как неделю назад в кузове грузовика. Только сейчас Кэндзи снова обратил внимание, что Коскэ подкашливает и перхает. Он вспомнил, что то же самое слышал в кузове, и ещё хотел спросить, не болен ли он, потом забыл, потому что больше не слышал.

– Что это с вами, Коскэ? – тихо спросил он, когда, отойдя от берега, они остановились, чтобы вылить из обуви воду и поправить амуницию.

– Это со мной всегда так, когда я переживаю… за товарищей! – ответил Коскэ.

Кэндзи удивился, но не успел переспросить.

– Вы не волнуйтесь, господин лейтенант, я сейчас начну тихо петь, и всё пройдет!

Кэндзи снова не успел ничего ни спросить, ни сказать, а Коскэ тихо запел:

Сабля подобная белому инею,
Пули похожи на град.
Если солдаты топнут ногами,
Движутся горы и реки дрожат…

Это была известная военная песня, довольно бодрая, она распевалась на манер строевой, однако Коскэ пел очень медленно, буквально тянул и действительно перестал кашлять. Песня закончилась, и он, пристроившись слева от Кэндзи, хотя все остальные солдаты шли гуськом – буквально след в след, стал снова объяснять, что когда он говорит или поёт, если очень тихо, то уже не кашляет и у него не перехватывает горло. Кэндзи хотел ему запретить, но потом подумал, что, пока они идут по своей территории, пусть говорит, если ему так лучше, или поет.

– Ветер оттуда, – тихо сказал Коскэ, – с востока, с сопок, от них! Ночью нагретый воздух опускается к реке… А хорошая песня, правда? А вы, господин лейтенант, видели кино про лейтенанта Гаяси, оно так и называлось «Хитрость лейтенанта Гаяси»?..

Коскэ уже шёл чуть впереди, местность от реки и до сопки Богомольная была болотистая, поросшая низким кустарником, по карте их маршрут, если идти напрямую от берега до подножия, мог занять не больше получаса, но было очень темно. Иногда Коскэ неожиданно придерживал Кэндзи рукой, и они проходили по самому краю жидкого болота или залитого водой поля, и все солдаты следовали за ними, и при этом он не переставал что-то шёпотом рассказывать, как будто они шли не по незнакомой местности, а по улице в родной деревне Коскэ. Кэндзи снова и снова убеждался, что Коскэ видит ночью как кошка, а Коскэ продолжал:

– Уже вот-вот! Прямо и чуть восточнее будет деревня…

– Хомоку. – Кэндзи вспомнил обозначения на карте.

– …а за ней озерко, видите туман? И сразу можно будет идти правее, вдоль подножия… А когда мы с отцом и матерью приехали в Осаку, к её сестре, к моей тётке, мама сначала не разрешала мне ходить в кино. Один раз её напугал этот глупый кацубэн в такой смешной плоской шляпе, как носят эти, бака гайдзин. Он стоял перед плакатом, на котором на коне был изображен лейтенант Гаяси, и кричал: «Подвиг лейтенанта Гая-я-си! Японский офицер в лагере красных казако-о-ов! Секреты русских гаре-е-емов!» Честное слово, мама, когда это услышала, она строго-настрого запретила мне, только папа её уговорил, мол, пусть сходит и посмотрит на настоящих японских героев. Это ведь знаменитый фильм про мужественного лейтенанта! А как он отбивал Ханаэ? Помните – дочку маньчжурского советника, которую во время прогулки украли красные казаки?.. Вон деревня и озеро, господин лейтенант, слева, а впереди сопка…

Кэндзи ничего не видел.

– Много, помните, их было много, они ещё были такие толстые, бородатые и наступали с пиками на Гаяси и саблями. Они были так свирепы и так неуклюжи, а лейтенант неуловим. Его сабля аж слепила противника. Правильно говорил кацубэн, да? «Он был как молния! А русский как дуб! Он знал, что за дверями его ждет Ханаэ!» А Ханаэ с такими крупными слезами на белых нежных щеках? Она играла на сямисэне, а возле неё с бутылкой в руках плясал этот смешной русский. А потом? Помните, весь экран заполнился несметными толпами бородатых русских, у них в руках ружья были как палки. И их было так много, что командир лейтенанта испугался за его роту. Какие у русских были толстые ноги и разинутые рты, когда они бежали в атаку! А Гаяси вернулся с войны майором…

Его болтовня отвлекала Кэндзи, иногда мешала, он попросил Коскэ показать ему на карте, где они находятся, и дал команду всем сесть. Коскэ не стал садиться, показал рукой прямо и сказал, что всё: через несколько минут они будут у подножия. Услышав это, Кэндзи решил, что, если Коскэ ошибся, он его там и оставит и больше с собой не возьмёт. Однако они прошли ещё сотню шагов, услышали слева в тумане кваканье лягушек, и Коскэ потянул Кэндзи за рукав:

– Уходим направо!

Прямо у подножия под южным склоном были поля. Всю неделю, сколько Кэндзи находился в расположении полка, лили холодные дожди, и до этого, как ему рассказали солдаты, тоже были дожди. Оказалось, что солнце было только в тот день, когда он приехал. Дожди пропитали землю, и вода хлюпала, поэтому Коскэ повёл группу по самой кромке южного склона, по границе полей. Сопка Богомольная была лысая, безлесная, сквозь крупный камень и щебёнку пробивалась трава, идти нормальным шагом было невозможно: что по склону, что по полям; все согнулись, и Кэндзи боялся, что сейчас у кого-нибудь с плеча соскользнёт ремень и чья-нибудь винтовка загрохочет по камням.

«Какая тут к чертям разведка, ночью высадить сюда весь полк, а с утра ринуться в атаку, а лучше часа за два перед рассветом, когда эти «бородатые» русские, – он усмехнулся, – будут спать! И вся задача!» – подумал он и посмотрел в спину Коскэ, тот и шёл как кошка – тихо.

Конечно, он видел фильм про лейтенанта Гаяси.

В то время, когда он вышел на экраны по всей Японии, Кэндзи было уже лет двенадцать, а может быть, и больше. Он видел и другие фильмы, которых мог не видеть Коскэ. Коскэ был года на три младше Кэндзи, а может, и на четыре. В школу, после младших классов, Кэндзи переехал к дядьке в Токио, и они с мальчишками бегали в кино в такие районы, где на любой фильм пускали каждого, который заплатит за билет. Он помнил толпы слоняющихся молодцов в европейских клетчатых куцых пиджачках и зазывал-кацубэнов, кричавших на всю улицу – про что кино. Они и впрямь все были в канотье, или, как их назвал Коскэ, смешных плоских шляпах. Тогда было модно подражать иностранцам, которых японцы, ещё уважавшие старые традиции, называли «бака гайджен», «дурак-иностранец», – далеко не всем японцам были к лицу клетчатые или фиолетовые узкие и короткие пиджачки.

Вдруг Коскэ остановился и прошептал:

– Господин лейтенант, надо двигаться строго на восток и идти поближе к полям, там трава гуще и нас будет не так слышно.

«Он прав!» – подумал Кэндзи.

– Ведите, Коскэ!

Он перестал думать о кино и почему-то вспомнил про путч, из-за которого отец Коскэ, простой сельский учитель, как он услышал об этом в кузове грузовика, сделал себе харакири. «А отец дал Коскэ хорошее воспитание, и зря этот Вакадзуки нападал на него!» Рано утром 26 февраля 1936 года полторы тысячи солдат 1-го и 3-го полков 1-й дивизии и 3-й полк 1-й гвардейской дивизии, поднятые по тревоге, напали на резиденции премьер-министра, министра финансов, внутренних дел, двора и генерал-инспектора военного обучения. Мятежники убили хранителя императорской печати, министра финансов, генерал-инспектора военного обучения, тяжело ранили главного камергера двора. Премьер-министр Окада, предупреждённый о нападении начальником своей канцелярии полковником Кобаяси Мацуо, сумел спрятаться и избежал смерти. Мятежники заняли полицейское управление, редакцию газеты «Асахи» и попытались проникнуть в военное министерство и Генеральный штаб. К концу дня под их контролем оказались центр Токио, резиденция премьера и здание парламента. И никто не поверил в то, что утром император, получив сообщение о бунте, сказал своему адъютанту: «Они убили моих советников и сейчас пытаются надеть шёлковую удавку на мою шею. Я никогда им этого не прощу. И не имеет значения, какими мотивами они руководствуются». После этого император отдал распоряжение своему военному министру «подавить путч немедленно». Однако, несмотря на это распоряжение, против мятежников не было предпринято никаких действий. Они укрепились в центре Токио и послали петицию «О немедленном роспуске парламента, назначении премьером генерала Миядзаки и сформировании нового правительства». Позже их притязания смягчились и свелись к требованию назначить Миядзаки командующим Квантунской армией. 27 февраля император вызвал командующего императорской гвардией Хондзё Сигэру и заявил ему, что, если не будут начаты активные действия против путчистов, он примет на себя командование императорской гвардией и подавит их. Высшее армейское руководство в это время продолжало вести переговоры с восставшими через того же генерала Миядзаки Дзиндзабуро, увещевало их и старалось склонить к прекращению мятежа. В Токийский залив вошла 1 – я эскадра военно-морских сил, и в столицу были доставлены наземные части ВМС.

Утром 29 февраля были перекрыты все дороги, ведущие в Токио, а населению центральных районов было предложено эвакуироваться. После обращения военного министра к мятежникам по радио солдаты и унтер-офицеры стали постепенно возвращаться в казармы, а мятежные офицеры – приходить в резиденцию военного министра, там их разоружали и арестовывали. Перед судом военного трибунала предстали семнадцать офицеров и двое гражданских. Все были приговорены к смерти и повешены на площади Ёёги в Токио. Все японские офицеры, независимо от того, поддерживали они путч или были против, сожалели, что он произошёл или что кончился так. Все понимали, что время тех, «кто носил за поясом два меча», закончилось без возврата. Конечно, Кэндзи об этом знал, хотя был обычным студентом и не думал о военной карьере, но старый дух, дух старой Японии, олицетворённый аристократической самурайской традицией «двух мечей», был близок ему, его отцу, и деду, и его старому сэнсэю, который, слава богам, не дожил до этого позора.

– Господин лейтенант, посмотрите – такой туман!

Кэндзи так резко был отвлечён от своих мыслей, что даже не успел сообразить.

– Что?.. Что вы предлагаете?

– Я думаю, что мы дошли до седла между сопками, давайте оставим здесь эти дурацкие горшки, – он тихо постучал указательным пальцем по притороченной к поясу каске, – оставим прямо здесь, вот большой валун, я его запомнил…

Кэндзи увидел большой торчащий из земли валун.

– А на обратном пути мы их обязательно заберём…

– А дальше?

– А дальше? – В голосе Коскэ было удивление. – Выполним поставленную задачу!..

– Хорошо, ведите!

В седловине между сопками Богомольная и Заозёрная был очень густой туман. Коскэ опустился в траву и пополз вперёд.

Как он ориентировался в этом слепом мареве, Кэндзи не понимал, ему только оставалось доверять своему асугиру. Он почувствовал, как сильно-сильно стали чесаться запястья там, где кончались манжеты; захотелось остановиться, передохнуть и чесать их и чесать. Он знал, что спасения от мошки нет. Комар надоедал и день и ночь, а мошка с заходом солнца падала в траву, и если её не беспокоить, то её как будто бы и не было. А здесь она была, и её было много. Кэндзи почувствовал, что она лезет не только в рукава: она лезла в глаза, в уши, в рот, да так, что впору было вскочить, заорать, разодрать на себе лицо и руки и упасть куда-нибудь в воду и долго плыть по течению, а потом доплыть до сухого и горячего берега и долго лежать.

Почти сразу в густом тумане, который делал черноту ночи мутной, они почувствовали начало подъёма – это была Заозёрная.

– Отсюда можно ползти прямо вверх, – сказал Коскэ.

Кэндзи посмотрел на часы и прикинул, что они двигаются уже около трёх часов: от берега реки они шли на восток, дошли до Богомольной, потом огибали её подошву и сейчас находятся у подножия Заозёрной.

– Хорошо!

Впереди себя Кэндзи различал мотающиеся подмётки Коскэ; другие солдаты по его приказу ползли не за ним, а расползлись по бокам, и получилась ползущая шеренга. Кэндзи приподнялся на локтях – вершина оказалась всего в нескольких метрах перед ним. Они доползли до неё, и тумана не стало, он остался за спиной. Он снова поднялся на локтях, глянул через вершину и через чистый воздух далеко впереди увидел горизонт, а над ним тонкую рассветную полоску и подсвеченный снизу розовый низ облаков. На часах было без пяти четыре. «Вот это да! – подумал он. – Почти четыре часа, скоро рассветёт, а когда же мы поползём обратно?» Коскэ лежал рядом и тоже смотрел вперёд. Оказалось, что темно было только с их стороны – с западной, а восток уже светился. Впереди был крутой склон, а под ним лежало озеро. Цвет воды был серебряный, удивительный – слева в озеро острым языком врезался тёмно-зелёный мыс, а само озеро узким клином врезалось в тёмно-зелёный берег. Поверхность воды от соседства с тёмно-зелёным цветом не очнувшихся после ночи лесных зарослей приобрела оттенок голубоватой стали. Это было красиво, Кэндзи замер и подумал, что вот так, наверное, достигается душевное просветление и равновесие: «Как это трудно – поймать священного карпа голыми руками в небесной воде!»

Краем глаза он увидел, как Коскэ поднял руку, чтобы на что-то ему показать, и тут же над ним выскочила чёрная тень. Кэндзи услышал рычание, как будто бы собаки, которая на кого-то бросилась с цепи. Тень набросилась на Коскэ слева, а тот смотрел направо, и они закрутились волчком – рядом с Кэндзи барахтались два грызущих друг друга тела. Он ничего не успел понять, как на него сверху навалился кто-то тяжёлый, и он что-то почувствовал в боку; он рванулся, собрался в комок, доцарапался до кобуры, вытащил «намбу», как пружина развернулся на спину и выстрелил снизу вверх. Тело напавшего на него советского пограничника дрогнуло и обмякло, с его головы упала зелёная фуражка. Кэндзи свалил его с себя, стал подниматься, но в этот момент рядом вздрогнула и огненным пучком поднялась земля, чем-то горячим его резануло в плечо, и он упал. Через минуту те, кто смог, поднялись с земли, они хотели обыскать убитых японских разведчиков и столкнуть их на советскую сторону и двух своих забрать с собой. Они подошли к Кэндзи и стали расстёгивать ворот его френча. Он этого уже не слышал, и не слышал, как от реки Туманган раздались два следующих пушечных выстрела, а из-под Богомольной, откуда они только что приползли, – частая ружейная и пулемётная стрельба. Советские пограничники это и услышали и увидели, они бросили японцев, зацепились руками за тянущуюся форму своих сослуживцев и ошейник служебной собаки, из бока которой торчал штык Коскэ, и скатились под прикрытие своего склона. А двумя минутами раньше Кэндзи не видел, как Коскэ схватился за порванное горло, несколько раз всем телом перевернулся и затих, а из кармана его застёгнутого на пять пуговиц кителя выпал маленький, выточенный из слоновой кости священный карп, каких мамы дарят своим сыновьям в праздник мальчиков.